Каролина Роннефельдт

Квендель

Книга 1

Сумрачный лес

Моей маме и Айрис,

первым читателям.

Caroline Ronnefeldt

QUENDEL

© Ueberreuter Verlag GmbH, Berlin, 2018

© Вера Гордиенко, перевод на русский язык, 2024

© Вера Соломахина, стихотворения, перевод на русский язык, 2024

© Agniy ART, рамка на суперобложке и в блоке, 2024

© Екатерина Кравченко (Catherine Moirah), иллюстрация на переплете, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Представьте, кем бы вы были сегодня, если бы в детстве вас не кормили рассказами и сказками, а пичкали географией и природоведением?

Чарльз Лэмб – Сэмюэлу Кольриджу

В лесах и в болотистых пустошах, в темных уголках и в подземных норах на зеленом мху живут лесные человечки, сами все окутанные мхом. Это настолько известный образ, что мастера-ремесленники вырезают статуэтки моховиков и предлагают на продажу. Лесных моховиков неотступно преследует Дикий Охотник, который то и дело бродит по окрестностям, и нередко можно услышать, как жители говорят друг другу: «Ну вот, Дикий Охотник снова взял след, вчера ночью стоял жуткий треск и скрип».

Братья Гримм

В горных долинах, куда редко проникало много света, тени вдруг стали гуще, как будто солнце совсем перестало согревать эти места, и даже луна сочла напрасным тратить серебристый блеск на то, чтобы освещать такую мрачную пустошь. Впрочем, тени уже давно перестали довольствоваться тем, чтобы оставаться просто тенями.

Здесь появилось что-то иное, непознаваемое, давно забытое и еще не осязаемое, но занимающее все больше места, будто жар невидимого костра. В угасающем свете крутые скалы сближались, а долины исчезали во тьме, в которой не было ничего и в то же время было что-то.

Глава первая

Картограф из Зеленого Лога

Ступай дорогой правой,

Крадись, напрягши слух.

Беги ведомым жатвой,

Чтоб вышел смелым дух! [1]

Йозеф фон Эйхендорф

Стояли последние дни лета. Свет стал золотистым, а тени немного длиннее. Теплый ветер уносил паучков на блестящих нитях паутинок.

В маленькой зеленой гостиной у открытого окна сидел Бульрих Шаттенбарт. В косых лучах солнца плясали мелкие пылинки, а с опушки леса по соседству доносился крик кукушки.

В то утро Бульрих встал позже обычного и теперь коротал время за обильным завтраком. Пока над пузатой чашкой с чаем поднимался ароматный пар, Бульрих просматривал ворох топографических карт, которые нарисовал сам, без чьей-либо помощи, стараясь не оставлять на хрупких листах жирные пятна. С наслаждением впившись зубами в третью булочку с медом, он удовлетворенно подумал, что уже нанес на карту почти все окрестности. По крайней мере, все к северу от Зеленого Лога, его родной деревни, до самых берегов Холодной реки, а на юго-западе – до Болиголовья и Звездчатки, деревень у пограничных земель Эндлунда, а на востоке – через речушку Сверлянку и городок Баумельбург до изгибающегося дугой водного потока.

Запивая булочку чаем, квендель рассматривал карту, лежавшую на самом верху стопки. Бульрих всегда очень тщательно вырисовывал все подробности. Сначала, во время прогулок, делал наброски на бересте, а вечерами скрупулезно копировал их при свете лампы. Близоруко щурясь, он всматривался в загогулины, разбирал пометки и рисовал, напряженно прикусив кончик языка. Перед ним на карте раскинулось Холмогорье, родина квенделей с начала времен. Ну, или с тех пор, как квендели начали рассказывать истории, а это, судя по всему, случилось очень давно, потому что в Зеленом Логе издавна приговаривают: «Квендели болтают без умолку с того часа, как поселились среди корней», – хоть никто уже и не помнит, что это значит.

Бульрих отставил чашку с чаем, не отрывая взгляда от драгоценной карты. Черными чернилами он очертил полукруг, указывая русло реки, огибавшей Холмогорье. Картограф с удовольствием проследил взглядом за линией, которая непрерывно тянулась от Болиголовья до задворок Запрутья. Рисуя реку, он ни разу не оторвал перо от бумаги.

– Здесь я все знаю, сам исходил, шаг за шагом, – пробормотал Бульрих, хваля себя за приложенные усилия.

Как спокойно лежит страна холмов в излучине могучей Холодной реки! Внезапно квендель нахмурился. А что там, за бурным потоком?

Бульрих не раз откладывал исследование другого берега. Там, на северо-западе, страну оберегали Восемь Воронов – высокие холмы, у подножия которых, на одинокой скале над рекой, темнели мрачные руины Вороньей твердыни. От этого места квендели предпочитали держаться подальше. Никому и в голову не приходило поселиться у развалин, хоть земли там и плодородные, а луга вдоль берега зеленеют на солнце и сверкают бесчисленными звездочками ромашек. Однако стоило немного отойти от реки, и земля вспучивалась, а из травы поднимались обветренные валуны, как будто из глубин лезло каменное чудовище, пробивая луга гранитными лапами. На вершинах открытых всем ветрам холмов среди стеблей желтой, сухой травы возвышались, словно заколдованные крепости, огромные камни. Точь-в-точь как причудливые короны, они венчали каждого из Восьми Воронов, и ветер свистел и пел в трещинах, проникая в закоулки зубчатых нагромождений.

На самом западном холме среди камней стояла серая башня, высокая и стройная, – одинокая свеча на фоне алого вечернего неба. Если квенделей что и влекло к Восьми Воронам, то лишь стремление увидеть легендарные закаты за серой башней. Внутри она давно была полая, как старый гриб-дождевик; лестницы и залы исчезли. Никто в Холмогорье не знал, кто ее воздвиг. Ни одному квенделю не удалось бы взгромоздить друг на друга такие огромные гранитные плиты. Поговаривали, что башню построил другой народ, более высокого роста, что их мастера возвели и Воронью твердыню, от которой остались лишь руины, и мост через Холодную реку. Мост был на редкость необычным сооружением – высокая узкая арка с каменным парапетом по обе стороны ровным изгибом поднималась над стремительно бегущими водами. Кое-где на обтесанных камнях остались неровные выемки, в которых проросли мох и лишайники, так что в некоторых местах стены словно были покрыты непонятными зеленоватыми письменами.

Бульрих потянулся за пятой булочкой и опять поставил на огонь чайник. Он вспомнил, как рисовал русло бурлящей Холодной реки: провел полоску над Мельницей, но за этой линией на карте так почти ничего и не появилось. Восемь маленьких дуг обозначали Воронов, а прямоугольник – серую башню. Крючок, изгибающийся над рекой, указывал на каменный мост. За ним не слишком четко прорисованный крест отмечал местоположение руин Вороньей твердыни. Бульрих кивнул сам себе, сравнив окончательный вариант рисунка с эскизом, и с удовольствием взялся за чашку, которую налил уже из заново вскипевшего чайника в это безмятежное утро. Он смотрел на замысловатый росчерк пера под скоплением домиков с низкими покатыми крышами. Самым изысканным почерком, ярко-красными чернилами, которыми он всегда выводил названия, там было написано: «Квенделин».

Квенделин, единственное поселение квенделей на северном берегу Холодной реки, издавна принадлежало роду Рыжих Райцкеров. Местоположение деревни до сих пор осуждалось, а семьи, проживающие там, считались на редкость дерзкими. Когда они появлялись в Баумельбурге по случаю ежегодного карнавала, некоторые их странности и необычные черты характера бросались в глаза. Нынешний глава клана Райцкеров, Бозо, немолодой квендель внушительного вида, жил в большом доме, возвышавшемся над террасными садами. Довольный собой и миром, Бозо никогда не упускал случая добродушно подшутить над трусишками, обитавшими за рекой.

Бульрих вспомнил последний день рождения, на который Бозо пригласил всех квенделей, украсив сады фонарями. Может, обитатели на том берегу и были странными, слишком молчаливыми и высокомерными, но веселиться они, несомненно, умели. Праздник в честь дня рождения Бозо длился четыре дня и три ночи и закончился весьма внезапно – только когда в вечерних сумерках сильный ливень погнал гостей вверх по склону на широкую крытую веранду. Оттуда они видели, как под дождем гаснут фонари, превращаясь в уныло висящие сорняки.

Бозо достал из своих почти неисчерпаемых запасов продовольствия пряный пунш и пироги с ореховой начинкой. Изумрудная, цвета мха, гостиная с окнами в сад была переполнена болтающими гостями.

Табачный дым смешивался с ароматом пунша и запахом горящих в камине поленьев и теплыми струйками поднимался к потемневшему потолку. Когда допили последний кувшин, жена Бозо, Валли Риттерлинг-Райцкер, одна из самых радушных хозяек среди квенделей, признанная мастерица устраивать праздники, предложила взять зонты и фонари и прогуляться напоследок к каменному мосту у Вороньей твердыни. Все гости, кроме самих квенделинцев, явились с другого берега, и перебраться обратно через реку теперь можно было только по мосту. Ясно, что переходить в темноте и сырости бурный поток по большим камням, разложенным на мелководье у Квенделина, – дело гиблое.

Скрестив сухие ноги под столом, Бульрих позволил себе невесело усмехнуться. Он всей душой не любил воду, особенно если она неслась бурным потоком. Задумавшись, он припомнил, как однажды весенним днем, когда кое-где еще лежал снег, но солнце уже ярко сияло, он развеселил собравшихся на пикнике у реки квенделинцев: после искусного пируэта на третьем камне, считая от побережья у Колокольчикового леса, он с размаху плюхнулся в ледяную воду. Все эскизы – их после напряженной работы тем утром накопилась целая стопка – были безнадежно испорчены, а его любимая старая фетровая шляпа уплыла навсегда. Но самым ужасным для Бульриха стало другое: веселый смех Гортензии и прочих дам ее кружка, которые – ну как же иначе? – именно в тот день приняли приглашение Валли и явились на пикник. Собрались все, даже Бéдда и ее невыносимая кузина Афра из Звездчатки с тремя подругами. Пришла и Хульда Халлимаш из Зеленого Лога, которая нравилась Бульриху и перед которой ему вовсе не хотелось предстать в таком неприглядном виде. Рядом сидели и сестры Кремплинг – Иза и Камилла из Баумельбурга, достопочтенная Валли и сама Гортензия, как раз набившая рот сладкой лепешкой. И все они залились радостным смехом, прерывая как всегда оживленную, но весьма однообразную беседу. К огорчению Бульриха, дамы бросились перемывать ему косточки, особенно усердствовали Гортензия и Бедда.

На широких коленях Бедды Шаттенбарт, в накрахмаленных складках маминого фартука, уютно устроился Карлман, любимый племянник Бульриха, наблюдая за происходящим с дядей. Бульрих на мгновение с головой исчез в потоке, раздувшемся от тающего снега, и появился вновь, барахтаясь и шлепая руками по воде. Рядом с ним всплыл маленький сверток, крутнулся на месте и стремительно уплыл по течению. Карлман не сдержал веселого смеха и тут же погнался за переливчатой голубой бабочкой вместе с Эппелином Райцкером, младшим отпрыском Бозо и Валли, которые, как и другие квендели, вышли погреться под весенними лучами солнышка.

Бульрих отвернулся, чтобы не слышать звеневшего над рекой смеха, и, с шумом разгребая воду, побрел к берегу, мокрый до нитки, будто после майского дождя. К счастью, оставшиеся три камня-ступеньки он миновал без приключений и исчез в кустах на опушке леса, стремясь скрыться от насмешливых взглядов. Спустя двадцать шагов, которые, как он надеялся, выглядели вполне достойным отступлением, Бульрих задрожал от холода.

Добравшись в сумерках до Зеленого Лога и петляя по закоулкам, Бульрих подошел к своему дому с обратной стороны, через сад, и вдруг обнаружил, что ключ от входной двери тоже потерян.

– Ох ты ж, гнилой трюфель! – вырвалось у Бульриха, и он громко чихнул.

Ладонь, которой он взялся за ручку двери, дернулась вниз. Судьба, похоже, решила сжалиться над ним: дверь оказалась не заперта.

Теперь же, удобно устроившись в кресле за обеденным столом, Бульрих потянулся и достал жестянку с табаком и трубку. После сытной еды клонило в сон. Стоило выкурить трубочку – развлечься. Размеренно, не торопясь, он принялся набивать любимую трубку и задумчиво улыбнулся, перебирая в памяти события последних дней.

В списке потерь после того злосчастного купания в холодной воде значились: стопка отличных топографических эскизов, любимая шляпа, пачка розового табака марки «Привесок перистолистный» (совершенно испорченная) и моховая трубка, полная воды, – а единственным приобретением стала прегадкая простуда. Больше недели Бульрих лежал в постели, потея и сопя. Гортензия поила его отвратительным чаем, осыпала упреками и замучила своей заботой. Вдобавок ко всему она запретила ему курить.

Зато всю эту крайне неприятную неделю его навещал племянник – милый малыш Карлман. Он тогда был еще совсем маленьким и сбежал от гостившей у Гортензии матери, чтобы присматривать за больным дядей. Бульрих восхищался племянником. Малыш был умным, задумчивым и одиноким – в нем Бульрих с тоской узнавал себя в юные годы. Виделись они редко, ведь от Зеленого Лога до Звездчатки не ближний свет. При каждой встрече Карлман неизменно просил рассказать ему историю – ничего необычного для квенделя, даже типично для такого смышленого квенделенка.

Однако поскольку Бульрих был одинок и не завел семьи, их беседы у потрескивающего камина были ему очень дороги. Длинные истории Бульриха сильно отличались от коротких рассказиков Бедды или громких анекдотов у липы, куда Карлман иногда ходил с матерью. И когда Бульрих рассказывал о Холмогорье, малышу казалось, что даже деревья в светлом Колокольчиковом лесу намного старше, чем он думал, – сгорбленные, покрытые лишайником, с бородами из мха.

– Бульрих, сколько лет лесу? – мог спросить он невнятно, держа за щекой карамельку из кленового сахара, сделанную Гортензией лично для дорогого соседа.

– Лес гораздо древнее, чем многие квендели могут себе представить, – отвечал Бульрих. – По нему в незапамятные времена разгуливали очень странные существа. Если бы деревья умели говорить, то каждое из них поведало бы историю куда интересней, чем самые прекрасные наши саги.

Теперь же уютные часы у камина, к сожалению, ушли в прошлое. Карлман достиг того возраста, когда квендели обретают самостоятельность и начинают испытывать себя на прочность: изучают окрестности, устраивают глупые засады на девчонок или ведут показательные бои со сверстниками из соседних деревень. Что поделать, у молодежи полно забот, им некогда навещать старых дядюшек.

Бульрих поднялся с трубкой в углу рта и сгреб разложенные карты, чтобы убрать их в большой дубовый сундук, стоявший у каминной скамьи. Тут же на стене висел в рамке особенно удачный рисунок, изображающий его родную деревню Зеленый Лог в окружении Колокольчикового и Сумрачного лесов. Бульрих задумчиво пососал трубку.

Перед висящей картой заклубился пряный, ароматный туман. Но вот облачко рассеялось, и Бульрих, прищурившись, принялся искать определенную точку. Там, на юго-восточной границе владений Краппа, начиналась живая изгородь, пересекавшая у сторожки речку Сверлянку. Огибая Зеленый Лог, она уходила к западной окраине Колокольчикового леса и, наконец, достигала Вороньей деревни, раскинувшейся между посевными полями.

Рукой Бульриха, крючковатыми красными буквами, на обширном участке, начинавшемся на холме у Зеленого Лога в нескольких сотнях шагов за живой изгородью, было написано «Сумрачный лес». Небольшие завитушки, похожие на облака, обозначали деревья. Бульрих снова уставился на надпись и деревца, окутывая себя все более плотной завесой дыма. Из густого табачного тумана Бульрих всегда выныривал внезапно, и в эту минуту ему в голову приходило нечто особенное.

За открытым окном шмель лениво прожужжал над кустами розмарина, порылся в желтой пыльце ромашки, затем, остановившись ненадолго на ярком лютике, перелетел на пышную, поражающую великолепием настурцию и, наконец, исчез в огненно-красном цветочном бутоне. Цветок неуверенно накренился под тяжестью гостя, и из его прохладного нутра послышалось приглушенное гудение. Розовый дым из трубки Бульриха выходил из гостиной сквозь открытое окно, смешивался с легким ветерком, который нес ароматы ежевики и дикого меда, и улетал через садовую ограду в сторону деревенской улицы.

– Восточный ветер, – заметил Бульрих, разгоняя табачный туман. С громким жужжанием шмель покинул яркий цветок и деловито направился к следующему. Квендель высунул голову из окна и втянул ароматы позднего лета.

– Дым из норы, – пробормотал он себе под нос. – Елки-поганки! Потом разберемся!

С этими словами он оставил на столе посуду с остатками завтрака, сунул в карманы штанов несколько свертков бересты и кусок угля и вышел из дома, полный сил.

В день, когда планируется нечто необычное и значительное, лучше отложить ответы на загадочные вопросы до той минуты, когда все уже сделано и можно сидеть в кресле, дерзко подмигивая, в окружении ожидающих слушателей.

Был уже почти полдень, и квендель не сомневался, что встретит на улице знакомых. Скрывать что бы то ни было он совсем не умел, поэтому решил выйти с другой стороны и перелезть через стену собственного сада. Взмахнув левой ногой, Бульрих тихо застонал, почувствовав, как шипы дикого плюща зацепились за отворот брюк. После сильного рывка колючки отцепились, ткань сухо треснула, и Бульрих уселся на стене.

– Елки-поганки, – проворчал он про себя, хмуро глядя на расползающиеся нитки. – И что теперь?

Как и всякий квендель, он внимательнейшим образом относился к предзнаменованиям, не позволяя себе, однако – что отличало его от сверстников, – отказаться от задуманного.

Более тонкому по натуре квенделю достаточно было услышать поутру тревожный крик сойки, чтобы весь день пошел наперекосяк. И хорошие, и плохие приметы найдутся всегда и везде, но, если тщательно их растолковать, можно предотвратить беду и призвать удачу.

Грозный мельник по имени Уилфрид фон ден Штайнен, весьма замкнутый квендель, обладавший глубоким умом, возвел толкования примет в настоящую науку, как и свое ремесло. Многие квендели, увидевшие, скажем, жука-оленя на чайном столе или поганки в своем саду, а также те, на кого непременно чихали встреченные на улице дальние родственники (что предвещало свадьбу), и прочие жертвы зловещих сил судьбы тут же мчались на шаровую мельницу. Уилфрид обычно сидел на поросшей мхом каменной скамейке у мельничного пруда, выдыхал синие облачка табачного дыма и спокойно смотрел на гостей. Он многое понимал по одному их виду: если кто-то еле плетется по лугу, засунув руки в карманы и опустив голову, значит, бедняга ожидает неприятностей. Все они надеялись услышать от Уилфрида такое толкование приметы, в котором утешающе было бы сказано: жареные грибы не едят тотчас со сковороды.

Однако с прорехой в штанах или без нее, Бульрих не ждал ничего, кроме серьезных неприятностей. Любой простак пришел бы к такому же выводу, нашепчи ему летний ветерок дерзкий план, который старик Шаттенбарт составил за три затяжки трубкой. Тут и к Уилфриду не ходи.

В пышных клубах табачного дыма у Бульриха созрела мысль, которую любой во всем Холмогорье, от Звездчатки до Баумельбурга, назвал бы откровенным безумием. Бульрих решил отправиться в Сумрачный лес.

В самом сердце холмов, всего в пятистах шагах от одной из старейших деревень квенделей, творилось нечто неслыханное для их маленького уютного мирка. Сразу за живописным Зеленым Логом с его поросшими мхом домами, что дремали в колыбелях уютных цветников, лежал, будто бесплодный остров в зеленом море, кусок мертвой земли – негостеприимная, неизведанная территория, куда квендели боялись и нос сунуть. Это был тот самый лес, который Бульрих обозначил на своей любовно составленной карте крючковатыми буквами. Взглянув на них в это летнее утро, полное сонного жужжания и цветочных ароматов, он угрюмо нахмурился.

Сумрачный лес уже давно доставлял головную боль картографу из Зеленого Лога. Лес этот был поистине белым пятном на карте, да и на всех картах, которые когда-либо составлялись в Холмогорье. О нем все знали, и все обходили стороной. Глядя издали с робким трепетом на Восемь Воронов со старой башней и развалинами, Бульрих чувствовал тяжесть на душе. Мрачные мысли навевали на него позабытый было страх – наследие далеких предков, чья жизнь среди корней и валунов напоминала скорее непредсказуемое существование беззащитных зверьков, чем мирные дни их живущих в покое потомков. Нельзя сказать, что ни один квендель никогда не ступал по этим сумеречным землям. Но редко кто являлся сюда по своей воле, памятуя о трагическом конце знаменитых искателей приключений в этом мрачном месте. Сумрачный лес предпочитали обходить стороной, не обращать на него внимания, как не смотрят на темно-серые зловонные поганки при сборе грибов. Дремучую чащу огибали по тропе, проложенной под защитой живой изгороди.

Даже при обычных обстоятельствах любой квендель предпочитал прогуливаться по дорогам, обнесенным защитными стенами. Именно поэтому почти все пути-тропинки за пределами деревень были обнесены хотя бы живыми изгородями. Мало-мальски защищенная от ветров сельской местности, иногда уютно затененная, а чаще песчаная и сухая, такая тропинка служила идеальным местом для прогулки после сытного обеда.

Живая изгородь, к которой сейчас приближался Бульрих, несомненно, могла считаться в своем роде образцовой: несколько лет назад она была обнесена с обеих сторон стенами высотой по плечо квенделю среднего роста, сложенными из камней хоть и неплотно, но так искусно, что ни ветер, ни непогода не могли ее разрушить. В швах неровной кладки поселились всевозможные растения – их нежные корни цеплялись за крупицы земли, которые ветер заносил в трещины.

Но как бы ни были слабы отдельные корешки и травинки, постепенно они сплетались в тонкий и прочный ковер. Появлялись новые растения, стена обрастала мхом и лишайником. Серые ее камни медленно светлели на ветру, а со временем исчезали без следа, скрытые зеленым, бледно-желтым, иногда рыжеватым покровом.

Когда шел дождь, моховые наросты впитывали воду, будто губка. Вода струилась сквозь все поры и трещины, и прохладная влага надолго задерживалась в углублениях, отчего трава росла еще быстрей. Из мшистых щелей протянулись длинные побеги плюща, свесились до земли и теперь развевались на легком ветру, будто праздничные гирлянды у свадебного стола. Бесчисленные улитки облюбовали мшистые валы и оставляли на камнях блестящие следы. По верху стен прижились кустарники и даже небольшие деревца: невысокие дубы с причудливо закрученными стволами, а между ними рябина, кусты орешника, изящные березки и плакучие буки с шелковистыми листьями. Даже те деревья, что тянулись из земли-колыбели за стеной, устремляли сплетения корней на мшистые приступки или прямо в стены. Там, где ветви сходились над головой, дорожка за живой изгородью превращалась в накрытую зелеными листьями аллею, и жаркими летними деньками не найти было более живописного места для отдыха, чем под этим уютным навесом.

Бульрих дошел до тропинки, по краю которой пышно разрослась ежевика. Прищурившись, он посмотрел сначала налево, потом направо. Щебетал крапивник, а пара стрекоз пролетела так близко от правого уха Бульриха, что он ощутил шелест их крыльев. В сонной полуденной жаре царила тишина. Встав, будто на ступеньку лестницы, на разветвленный корень, квендель ловко вскарабкался на первую стену. Он старательно избегал колючих побегов плюща, которые так и норовили опять вцепиться в его порванные брюки. Едва Бульрих собрался спрыгнуть вниз, на светлую песчаную землю, до его ушей донесся шорох: кто-то шел по тропинке вдоль живой изгороди со стороны Колокольчикового леса.

– Вот незадача! – проворчал Бульрих, замерев на стене. – Выходит, дело откладывается…

Прятаться за стеной показалось ему глупой затеей, ведь по неторопливой шаркающей походке он узнал своего двоюродного брата по материнской линии, Звентибольда Биттерлинга из Звездчатки.

Когда Звентибольд появился из-за поворота, пряча руки в карманах брюк и весело отдуваясь, он несказанно удивился встрече с дорогим родственником в таком странном месте. Его кузен Бульрих сидел на живой изгороди, между рябиной и ежевикой, с трубкой во рту и свесив ноги.

– Бульрих, старина, – любезно поприветствовал его Звентибольд, вынимая трубку из уголка рта.

– Мой дорогой Биттерлинг, – улыбнулся в ответ Бульрих.

Звентибольд посмотрел на него с любопытством.

– Неплохое местечко, чтобы перевести дух… – В этих словах скорее звучал вопрос, чем утверждение. – У тебя здесь какое-то дело?

– О, собираю белые грибы, видишь? – неопределенно пробормотал Бульрих, опустив взгляд и болтая ногами.

– Здесь? – с искренним удивлением спросил Звентибольд, оглядываясь по сторонам. – Никогда не слышал, что они здесь бывают.

– Иногда бывают, – уклончиво ответил Бульрих и сменил тему: – Во сколько, елки-поганки, ты сегодня встал с постели, чтобы в полдень незаметно миновать Зеленый Лог?

Он приглашающе подвинулся в сторону. Звентибольд с трудом вскарабкался на стену и, сопя, сел рядом с Бульрихом.

– Я ночевал в Вороньей деревне, у Лорхеля и Ламеллы, – пояснил он. – Теперь собираюсь заглянуть к Моттифордам в Крапп. Настало время: ты же знаешь, я иду в Баумельбург.

Бульрих растерянно посмотрел на него, и Звентибольд почти снисходительно добавил:

– Неужели забыл? Скоро Желудевая Луна. В Баумельбурге будет карнавал. Я, как и каждый год, вхожу в совет устроителей.

Бульрих показал трубкой за спину, на луг, мерцающий в полуденном зное.

– Жара, июнь на дворе! А ты хочешь, чтобы я вспомнил о каком-то карнавале, который будет на пороге зимы?

– Ну что ты, Бульрих! Называть Праздник Масок в Баумельбурге каким-то карнавалом довольно странно. Разве есть во всем Холмогорье хоть что-то удивительней?

– Зимнее солнцестояние, – серьезно и твердо заявил Бульрих.

– Зимнее солнцестояние! – фыркнул Звентибольд. – Согласен, знаменательное событие, но, как по мне, оно больше подходит для стариковских посиделок у камина! И еще, мой дорогой Бульрих, это же немного страшный день. Никогда не знаешь, кто там стучится в дверь, – то есть, конечно, не узнаешь, пока гости не запрыгнут к тебе в дом с громким воем и снежным шквалом. – Он покачал головой и зажал трубку в углу рта. – В прошлом году один из этих неуклюжих гоблинов скинул с каминной полки мой лучший чайник, когда широко размахнулся своей метлой.

– Зато костры – это красиво, – мечтательно проговорил Бульрих, вспомнив посреди летней жары о пылающих огнях, вокруг которых топчутся на снегу квендели, потягивая пунш со специями.

– Согласен, – кивнул Звентибольд и потянулся за ежевикой. – Полуночные костры – это неплохо, но остальная чехарда… Я предпочитаю мир и покой в родных четырех стенах. – Он прожевал одну ягоду и сорвал вторую. – Карнавал в Баумельбурге – куда лучше, чем вся эта суматоха до самого рассвета! – вернулся он к любимой теме.

Звентибольд очень гордился тем, что его пригласили в совет устроителей празднества. Из каждой деревни присылали от одного до трех представителей. Все они съезжались в Баумельбург, где раз в год благотворители Холмогорья обсуждали необходимые приготовления. Двоюродный брат Бульриха занимал ответственный пост уже много лет, но, похоже, до сих пор получал от этого удовольствие и не уставал рассказывать любому встречному-поперечному все, что знал о Празднике Масок. Вот и сейчас он завел длинную речь, и Бульрих беспокойно заерзал.

Солнце медленно клонилось к западу, и кромка леса лежала в уютном сиянии. «Самое время, чтобы погрузиться в лесной мрак», – подумал Бульрих.

Однако Звентибольд все говорил и говорил. Он переходил от одного праздника к другому, хотя, конечно, речь его крутилась вокруг большого события в конце осени. Бульрих попыхивал трубкой короткими, недовольными затяжками. Время шло. Кузен Биттерлинг как раз начал рассказывать о диковинных масках изобретательного семейства Моттифордов, когда Бульриху пришла, как ему сначала показалось, блестящая идея.

– Как глава семьи, добряк Гизил мог бы и в самом деле уделять чуть больше внимания форме, – как раз говорил Звентибольд. – Моттифорды уже по меньшей мере пять маскарадов напяливают на свои толстые холеные физиономии эту новую дрянь! Как будто старые фамильные маски не годятся для этих чванливых серых поганок! Но ты знаешь: фальшивая шляпа не бывает хорошей! Это относится и к Моттифордам, которые теперь и в самом деле…

– Именно так всегда говорит наша добрая Гортензия, – поспешно вмешался Бульрих, слегка покраснев от очевидной лжи. Гортензия восхищалась Моттифордами и Краппом, их грандиозным поместьем с большим парком на дальнем берегу Сверлянки. Гортензия, разумеется, не стала бы уничижительно отзываться о столь уважаемом старинном семействе, ведь Самтфус-Кремплинги, как известно, держатся за положение и родословную.

Однако Звентибольд, похоже, об этом не знал, поскольку и в самом деле прервал словесный поток, наконец-то отдышался и с любопытством взглянул в лицо Бульриха, который покраснел еще сильнее оттого, что в этой щекотливой ситуации ему пришлось к первой лжи добавить вторую. Возможно, идея была не такой уж блестящей. Но ничего не поделаешь, если он хочет сегодня попасть в Сумрачный лес, поэтому он продолжил:

– О да, Гортензия уже давно подумывает о том, чтобы войти в совет карнавала. То есть, если бы ее пригласили, я думаю, она бы не отказалась. По крайней мере, так говорит моя невестка Бедда, а уж она-то знает…

Бульрих вспотел, понимая, что несет ерунду. Вряд ли его слова прозвучали убедительно. Однако Звентибольд, похоже, ничего не заподозрил; во всяком случае, не стал прерывать кузена. Бульрих торопился, мучительно стараясь добраться до самого главного – приманки, на которую собеседник мог бы клюнуть.

– Гортензия происходит из прекрасной семьи. Она очень любит традиции и старинные обычаи. Только на днях я слышал, как она говорила Бедде: «Клянусь всеми трюфелями леса, эти Моттифорды превращают наш прекрасный праздник-карнавал в настоящий фарс! Пора вернуться к прежним традициям маскарада. Нужно обратиться в совет!»

Бульрих закрыл рот и замолчал. Трубка его погасла.

– Ну надо же… – искренне удивился Звентибольд. – А я думал, что наша милая Гортензия посещает только элегантные дамские приемы. Моя Тильда уже несколько лет надеется на приглашение… Но она, несомненно, обогатила бы совет устроителей. Я имею в виду Гортензию… С ее вкусом, прекрасными манерами и прочим… И она, конечно, внесла бы большой вклад. Знаешь, – он доверительно подмигнул кузену, – Самтфус-Кремплинги весьма неохотно жертвуют угощение из своих легендарных кладовых.

Внезапно он повернулся и перекинул ноги через стену, после чего с легким «шлеп!» плюхнулся на лужайку.

– Бульрих, старина, я очень обязан тебе за подсказку. Пожалуй, сделаю небольшой крюк через Зеленый Лог. Заскочу на чашку чая к одной весьма почтенной даме. От помощи отказываться никогда нельзя.

Бульрих чувствовал себя крайне неловко, но, по крайней мере, мог наконец уйти. Он очень надеялся, что Гортензии не будет дома, когда у ворот ее сада появится пышущий энтузиазмом Звентибольд. Между тем Биттерлинг затянулся трубкой и на прощание похлопал Бульриха по правому колену.

– Прощай, кузен, – сказал он и отвернулся, собираясь уходить. – Я передам от тебя привет Гортензии и расскажу, какой у нее внимательный сосед.

– Н-н-н-нет!!! – Бульрих чуть не упал со стены. – Я хотел сказать, – поспешно объяснил он, увидев перекошенное от изумления лицо кузена, – я хотел сказать, что ей не нужно знать, от кого ты обо всем услышал. Гортензия такая гордая, будет все отрицать, вот увидишь. – Он откашлялся и беспомощно взмахнул рукой. – Я просто хотел сделать ей приятное, вот и все. Ведь она так хочет внести посильный вклад…

– Понятно, – сказал Звентибольд, задумчиво почесывая за левым ухом черенком своей трубки. – Вижу, Бульрих, старина, все вижу… – И весело подмигнул.

Бульрих подумал, что это глупо, потому что не знал, как еще расценить озорную улыбку Звентибольда.

– Елки-поганки, – едва слышно пробормотал он и потянулся к холодной трубке.

Звентибольд шутливо погрозил ему указательным пальцем и рассмеялся. Бульрих угрюмо задумался, что же могло на него так подействовать. Вся эта история была крайне раздражающей и неприятной.

– Клянусь белым грибом, – сказал наконец на прощание кузен, являя собой образец понимания, – ты можешь рассчитывать на меня, лучший из Шаттенбартов. Я последую твоему совету. Ни слова Гортензии об одиноком старом барсуке. Ни слова! Прощай!

И прежде чем Бульрих успел что-то сказать в ответ, он стремительно зашагал по лугу в сторону Зеленого Лога. У подножия холма Звентибольд обернулся и помахал кузену. Бульрих помахал в ответ. Немного растерянный, он остался сидеть на том месте, где его только что оставил Биттерлинг.

Он правильно расслышал? Одинокий старый барсук? Бульрих презрительно фыркнул. Он уже меньше сожалел о том, что отправил своего дорогого кузена к Гортензии. Понятно, что барсуком кузен назвал именно его, Бульриха. Что ж, пусть поболтает с Гортензией, пусть перемоют ему косточки, раз уж сплетни о нем дошли до Звентибольда. И пусть! Лишь бы ему позволили осуществить дерзкие планы ради всеобщего блага… О да, в один прекрасный день об одиноком старом барсуке действительно будет что рассказать! Нечто неслыханное, удивительное, что заставит все женские сердца в Холмогорье трепетать в немом благоговении! Но ради этих золотых дней картографу из Зеленого Лога еще нужно поработать.

– Елки-поганки, – еще раз решительно сказал себе Бульрих и наконец приготовился спрыгнуть на тропинку за живой изгородью.

Казалось, прошла целая вечность с той минуты, когда он первый раз хотел спрыгнуть со стены. К счастью, ничто не возвещало о новых задержках, и Бульрих мягко приземлился на песчаник. Сделав несколько шагов, он подошел к противоположной стене и даже не стал искать удобно расположенных корней, на которые было бы удобно опереться. Состояние брюк его уже не волновало. Пыхтя, он подтянулся, вцепился в первый же согнутый корень орешника и вскарабкался на стену.

Оттуда, между стволами орешника, ясенем и ежевикой – вторая защитная стена ничем не отличалась от первой, – открывался вид на луг до самого горизонта. Черная кромка леса вырисовывалась темной, густой тенью приблизительно в четырех сотнях шагов от Бульриха. Он не стал задерживаться, а сразу же спустился по ту сторону живой изгороди и пристально огляделся. Ему показалось, что он пересек невидимую границу.

Из Зеленого Лога донеслись далекие детские крики, очень тонкие, но отчетливые в застывшем воздухе. Бульрих на мгновение вспомнил свой сад и прохладный уголок на скамейке под бузиной. Голоса квенделят смолкли, и Бульрих встряхнулся, словно очнувшись от сна. Затем он бодро зашагал вперед. В этот день картограф был полон решимости – отныне никто и ничто его не остановит!

Глава вторая

Сумрачный лес

Вам наверняка знаком темный, часто мрачный лес, где в беспорядке смешиваются лиственные и хвойные деревья, обломки камней и поваленные стволы, ковер из мха и колючей травы, которая скрывает валуны, цепляет одежду, царапает кожу и не дает двигаться вперед.

Пауль Герман

Луг поло0го спускался к опушке леса. Бульриху показалось, что здесь распустилось меньше цветов, чем за прогулочной дорожкой у Зеленого Лога. Насекомые тоже куда-то исчезли. Во всяком случае, ни голубоватых бабочек, сопровождавших его раньше, ни стрекоз, ни шмелей он больше не видел.

– Чушь, просто совпадение, – подбадривал себя Бульрих.

Солнце по-прежнему светило на безоблачном небе, но опушка леса, которая с каждым шагом становилась все ближе, не казалась светлее. Темная стена деревьев будто поглощала свет яркого дня. Бульрих вспомнил то немногое, что знал о лесе, и понял: ничего хорошего на ум не приходит. Нечто безымянное накрывало дремучую чащу непроницаемым пологом страха и трепета.

Бульрих стиснул зубы. Шагая смело и решительно, он все же чувствовал, как ужас сжимает его сердце. Когда до леса оставалось около пятидесяти шагов, он остановился и потер нос указательным пальцем. Попытался было со своего места хоть что-нибудь рассмотреть, но это ему не удалось – исполинские деревья на опушке казались неотделимыми от лесной чащи. Заросли подлеска и кустов еще сильнее закрывали обзор.

– Клянусь сморчками, непростое дело ты затеял, старина Бульрих Шаттенбарт, – сказал он вслух, замечая, что его голос звучит грубо и хрипло.

Едва эти слова прорезали зловещую тишину, квендель вздрогнул и настороженно огляделся. На мгновение у Бульриха возникло неприятное ощущение, будто из чащи на него кто-то смотрит. Может быть, смотрел сам проклятый лес, такой враждебный и неприветливый, что Бульриху внезапно расхотелось ступать под его мрачные своды, мимо поросших мхом гигантских стволов. Но если кто-то и наблюдал за ним, то он не выдал себя ни единым звуком. Ни хруста сухой ветки, ни шороха листьев не доносилось до навостренных ушей Бульриха. Было очень, очень тихо.

Квендель запретил себе думать о «мертвой тишине», но все равно в голове его мелькнуло: «В лесу, который настроен по-доброму, было бы больше звуков».

Он уже соскучился по ободряющему пению птиц и по всему привычному шуму, который обычно можно услышать вблизи леса. Шелест ветра в верхушках деревьев, шорох множества листьев и веток или тихое потрескивание в подлеске, когда по нему пробирается какой-нибудь зверь. Лихорадочно блуждающий взгляд Бульриха задержался на огромной ели с потрескавшейся корой и покрытыми мхом ветвями. Она была неизмеримо высокой. Казалось, если исхитриться и окинуть взглядом ствол от земли до самой верхушки, закружится голова. Все деревья: будь то ель, пихта, бук или дуб – все были огромными, грозными и древними.

– Ага, смешанный лес, – пробурчал квендель, решивший шепотом разговаривать сам с собой. Трезвое это замечание осталось без ответа, и Бульрих нашел в себе силы успокоиться. Он пошарил в карманах в поиске березовых свитков и древесного угля.

– Начать, конечно, можно и отсюда. Не спеши, старина Шаттенбарт, – пробормотал он про себя и сделал несколько пометок на первой бересте.

Однако тут же он поспешно поднял голову и еще раз осмотрел опушку леса, приглядываясь, не шевельнется ли там что-нибудь угрожающее, пока он, беззащитный, склонился над своими записями. Все осталось по-прежнему, но Бульриха не покидала тревога. Ужас поднялся в нем от онемевших коленей почти до корней волос. Его обычно твердая рука нервно чертила тонкие линии на безупречной серебристой поверхности коры, и Бульрих с удивлением обнаружил, что дрожит.

Страшно было стоять в одиночестве посреди освещенного солнцем луга, открытого всем взглядам, когда совсем рядом таится нечто неизвестное. Там, впереди, среди теней, возможно, пряталась бестелесная тварь, что не решилась бы с чистой совестью выйти на дневной свет. Или это всего лишь игра воображения, порождение беспокойства и тревоги? Однако бежать в лес, навстречу неведомым опасностям, Бульриху что-то не хотелось…

Время ползло густыми, вязкими каплями. Было так тихо, будто все звуки угасли навсегда. На что похожа песня птицы? А жужжание пчелы в чашечке цветка? За спиной квенделя весь знакомый ему мир исчез, оставив его наедине с угрюмым лесом. Закончив чертить, он аккуратно засунул бересту и уголь обратно в карман. Ему ничего не оставалось, как смотреть прямо перед собой.

У подножия могучих деревьев образовалась непроходимая стена из переплетенных чахлых кустов, наполовину скрытых валежником. Нигде не было ни просвета, ни даже намека на тропинку. Перед ним, всего в нескольких шагах, лежала враждебная пустошь, о которой никто ничего не знал наверняка, кроме того, что она существует. Как могли его никчемные каракули заполнить эту зияющую дыру в вековых знаниях?

Бульриху все меньше хотелось совершать подвиги, его охватило глубокое уныние. Это вам не крутая вершина, на которую невозможно взобраться, не глубокое озеро с коварными водоворотами, которое нельзя переплыть. Попасть в Сумрачный лес ничего не стоило, коли приложишь капельку усилий. И вряд ли там обитают дикие звери, ведь за столько лет хоть кто-то попался бы на глаза. Но ни один голодный волк не забредал темными зимними ночами в Двенадцать Дубов или Зеленый Лог. Ни один дракон не поднимался над верхушками деревьев, чтобы дыхнуть на Воронью деревню огнем и дымом. В окрестностях не замечали ни одного следа страшных диких тварей: ни волосатой землеройки, ни бледной кобылы с горящими глазами и тощими ногами.

Говорили только, что по ночам над Черными камышами близ Звездчатки танцуют гадюки. Только и всего. Даже легенда об Эстигене Трутовике теперь казалась ерундой. Бульрих сжал кулаки.

– Пещерные создания, – фыркнул он, с горечью вспоминая себя и всех ныне живущих и ушедших квенделей Холмогорья. Потом он вспомнил пятерых отважных братьев из Звездчатки, которые однажды осмелились сунуться в Сумрачный лес. Когда опустился туман, они добрались до черных дыр в земле и обнаружили его источник. Да уж, туман… Он поглотил тех бедолаг, да так и не выпустил обратно.

Звентибольд не любил страшные маски, сделанные в память о той старой истории. Наверное, в детстве он слышал ее бесчисленное множество раз.

Несмотря на неудачный исход этого предприятия, Биттерлинги гордились своими храбрыми предками и чтили память о погибших героях в сагах и песнях. Те несчастные братья погибли, когда дед Бульриха, Эрдман Шаттенбарт, был еще молодым квенделем. С тех пор не находилось никого, кто попытался бы повторить тот подвиг.

Вот еще мгновение, и тьма оживет, бросится, чтобы схватить его, или, может, даже неведомая тварь выпрыгнет из-под деревьев, стоит ему развернуться, чтобы пойти домой.

Он, Бульрих Шаттенбарт, самозваный картограф из Зеленого Лога, не осмеливался сделать то, что сотни квенделей до него даже и не попытались.

Квендель, голова зелена,

Любопытна и смышлена.

Ухнула в лесу сова —

Враз под юбкой голова!

Квендель – это вам не гномы:

Не трудяги-камнеломы.

Смелость обрети сперва![2]

Старая насмешливая песенка невольно пришла Бульриху на ум, и он впервые с горечью осознал, что в этих словах слишком много правды. И даже удивился, как можно чувствовать себя несчастным, когда утром того же дня так уверенно вышел из дома.

– Кое-что следует оставить другим, – пробормотал он, не совсем понимая, о ком говорит.

Пытаясь вернуть самоуважение, он достал трубку и табак и повернулся, чтобы уйти.

– Прощай, Сумрачный лес, – негромко бросил квендель через плечо.

В это мгновение что-то произошло. Что-то очень знакомое, но совершенно неожиданное для Бульриха. Всего в двух шагах от того места, где он стоял, задрожала земля.

Конечно, это было небольшое сотрясение, случившееся только в одном месте, но там трава неожиданно вспучилась, и из темной трещины через равные промежутки времени забил фонтан рассыпчатой черной земли. Если бы Бульрих оказался дома, в своем саду, то ему в мгновение ока стало бы ясно, что происходит. Здесь же, в двух шагах от лесного мрака, ему потребовалось чуть больше времени, чтобы осознать происходящее, и за эти несколько секунд в неопределенности бедняга так перепугался, что у него едва не остановилось сердце.

Несомненно, здесь рылся крот. Хорошо знакомый, безобидный зверек, время от времени появлявшийся в саду, который, с одной стороны, радовал Бульриха, поскольку кроты казались ему симпатичными. Ему нравился их острый хитрый нос, бархатистый мех и аккуратное маленькое тело. С другой стороны, он с некоторым беспокойством смотрел на черные курганы, расползающиеся по его ухоженному газону.

Но здесь? На огромном, пустом лугу, где ни единая кочка в лохматой траве не выдавала присутствия кротов, Бульрих с ликованием отмечал каждый следующий сноп рассыпающейся земляной пыли. Это был ободряющий знак, призыв не отчаиваться, дружеский привет из обычной жизни.

Словно луч солнца, внезапно проникший в темную комнату после сильной грозы, вид кипучей деятельности у его ног высветлил мысли Бульриха. Раз уж малыш-крот отважился зайти так далеко, то и взрослый квендель в расцвете сил наверняка справится, рассудил Бульрих.

Тем временем подземный копатель насыпал вполне приличный по меркам кротов курган. Бульрих наклонился и втянул густой запах влажной земли.

– Покажись-ка, малыш, – ободряюще проговорил он, внимательно наблюдая за вершиной небольшого холмика. – Мне не повредит компания в этом негостеприимном месте, особенно рядом с пустотелыми трюфелями и вонючими сморчками мрачного леса!

Не отрывая глаз от кротовой горки, немного нервничая, он пошарил в карманах жилета в поисках кисета с табаком и куда более решительно принялся набивать трубку. Подземные работы явно затихли: фонтаны земли больше не устремлялись ввысь, только несколько крупинок упало с вершины холмика на траву, а потом все стихло.

– Ну, вылезай, – попросил Бульрих и раскурил трубку, в любую минуту ожидая увидеть розовый острый нос и лапы, разгребающие рыхлую землю. Он опустился на колени, впившись взглядом в кротовую горку, и простоял так довольно долго, тихонько пыхтя.

Но больше ничего не происходило. Похоже, крот, столь решительный поначалу, вдруг развернулся и занялся подземными делами. Возможно, ему вдруг захотелось создать там, в глубине, еще один проход, стать отважным исследователем, подобно квенделю, только в своем животном царстве.

Ожидание Бульриха осталось тщетным. Кроме всего прочего, он заметил, что у него начинает болеть спина. Тогда он выпрямился.

– Ничего, малыш, – с сожалением вздохнул он, – наверное, тебе лучше и правда остаться там, внизу.

Внезапно он понял, что уже довольно давно не обращал внимания на опушку леса. Так и стоял на коленях, один посреди луга, залитого солнечными лучами, перед такой простой штукой, как кротовый холмик. Возможно, виной тому был особенно хороший сорт табака или аромат свежевскопанной земли. Как бы то ни было, Бульрих посчитал кротовую горку, по примеру всех квенделей, благоприятным знаком, напомнившим ему обо всем светлом и дружелюбном в мире.

Как если бы прозорливый мельник ободряюще похлопал его по спине и призвал смело отправиться в путь от имени всего Холмогорья, Бульрих сделал последний решительный шаг, окончательно перейдя из солнечного света в лесную тень.

Теперь он заставил себя думать о повседневных вещах. Об идиллическом Зеленом Логе, о летних садах в сонном полуденном покое, о тихом уютном доме… Нет, этого было недостаточно, чтобы отвлечься. Нужно было унять беспокойные мысли чем-то посложнее. И он попытался представить себе, как Звентибольд, чистый и опрятный, подходит к воротам сада Гортензии, а Гортензия, скептически приподняв брови, встает со своего места в розовой беседке, чтобы с достоинством встретить нежданного гостя, и направляется к нему через лужайку. Бульрих изо всех сил сосредоточился, чтобы представить, как именно она идет. Каждый шаг воображаемой Гортензии по бархатистой траве сада он делал сам уже в реальном мире, на пороге лесного мрака.

Вот только под подошвами ботинок он не чувствовал мягкого травяного ковра. Даже колючие стебли становились тем реже, чем ближе он подходил к деревьям. Еще четыре шага, три, два, и вот последний…

Дрожь пробрала его, но он решительно поднял руки, уперся в колючие, хотя и податливые ветви темного остролиста справа и в лохматую бороду покалеченной ели слева и попытался пролезть между ними. Вышло куда легче, чем он ожидал. Ему даже показалось, что лес намеренно дал ему пройти, чтобы вновь бесшумно закрыть за ним проход. Сумеречный лес поглотил его, не оставив ни малейшего следа.

Немного растерявшись от случившегося так быстро и собственной смелости, Бульрих остановился.

– Святые трюфели и двулистный клевер, пребудьте со мной, – пробормотал он, невольно пригибаясь.

Сумерки в лесу были такими густыми, что уже через несколько мгновений квендель неуверенно оглянулся на луг и открытое небо. Не наползло ли облако на солнце? Нет, среди стволов и спутанных ветвей он отчетливо различал на голубом своде сияющий шар. А если наклониться немного влево, можно было увидеть кротовую горку, за которой проглядывал небольшой, скрытый среди зелени пень сломанной рябины.

Бульрих любил в жаркий день окунуться в лесную прохладу. Как приятно прогуливаться в зеленом приглушенном свете под высокими деревьями, когда от лесной травы и прошлогодней листвы исходит пряный запах, обещающий грибы осенью!.. Но совсем не то ощущал он, войдя под сень Сумрачного леса, – как будто погода в одночасье сменилась с хорошей на плохую. Мрачный лес казался Бульриху чуждым во всем, в его влажной прохладе не было ничего приятного, она прилипала, как пропитанная потом рубашка в жару. Сероватые сумерки не успокаивали глаз, а портили и без того тусклые краски однообразного пейзажа. Даже зимний лес, застывший на сильном морозе, не угнетал столь полным оцепенением.

Сделав несколько неуверенных шагов, Бульрих остановился. Сердце его колотилось. Ему чудилось, что из лесной глуши ушли все добрые силы животворящей природы. Остались лишь плесень и гниль, да разросшиеся, всепоглощающие сорняки, да мертвая древесина и потрескавшаяся кора. Поднимая взгляд по мшистым стволам к головокружительной высоты кронам, он видел не яркую игру светло-зеленых тонов, а плотный, мрачный полог листвы, поглощающий небесный свет. Все в этом лесу превращалось в свою тоскливую противоположность, и Бульрих подумал, что название «Сумрачный лес» очень подходит этому месту. Пожалуй, само слово «сумрак» коротко и точно описывало всю глубину разрушительного его воздействия.

Погрузившись в эти размышления, Бульрих решил подумать вот о чем. Он хотел, насколько это было возможно на пересеченной местности, продвигаться по прямой линии от исходной точки в глубь леса. Впервые очутившись здесь, он не собирался заходить слишком далеко. Одно он знал точно: дожидаться тут сумерек или даже малейшего признака наступающей темноты ему не хотелось, хотя он немного сомневался, что успеет в этом царстве теней вовремя заметить закат. Час или больше – столько времени среди угрюмого мрака показалось Бульриху вполне достаточным для первого знакомства и стало настоящим испытанием для его неровно бьющегося сердца.

– Топор мне бы сейчас пригодился! – заявил Бульрих вслух. Громко сопя, он попытался высвободить левую ногу из пут плюща, который коварной сетью оплетал лесную почву.

Уже довольно долго квендель продирался сквозь кусты, густо росшие между деревьями. Одежда то и дело цеплялась за ветки, а ноги тонули в густых лианах, которые, будто щупальца, прятались под жухлой листвой. Воздух давил свинцовой тяжестью, пахло поганками, на которых он, не заметив их, поскользнулся. Стоило квенделю выбраться из-под путаницы ветвей, как листья полезли в волосы, прилипли к куртке. Он так упорно боролся за каждый шаг, что почти забыл о страхе. Не успел Бульрих толком оглядеться, как уже угодил в очередную подлую ловушку – казалось, темный лес приготовил для незваных гостей целые их тысячи.

Окружающая тишина зловеще и будто укоризненно давила на плечи. Похоже, звуки в этом лесу издавал только Бульрих. Точно в кошмарном сне, не зная, куда еще идти, он просто шел вперед, едва переставляя свинцовые ноги. Он шел все дальше и дальше, надеясь добраться до середины леса. Он поставил себе эту неясную цель, потому что уже слышал об этом месте. О нем рассказывала легенда об Эстигене Трутовике, а в истории о злополучной экспедиции братьев из Звездчатки встречались кое-какие упоминания. Примерно там, в самом сердце Сумрачного леса, должны были находиться три черных лесных озера, для которых единственный видевший их собственными глазами квендель не придумал более благозвучного названия, чем «дыры». Так было написано в Анналах Баумельбурга, которые Бульрих подробно изучил. Однако теперь он не думал, что в такой поздний час сможет добраться в этакую даль. Он даже не был уверен, что хочет этого.

А лес точно насмехался над задуманным им приключением. В сотый раз отцепляя рукав от колючей ветки, Бульрих чувствовал, что его одолевают сомнения. Какой смысл составителю карт продираться сквозь местность, будто новичок-путешественник, не глядя ни влево, ни вправо и не пытаясь запомнить отличительные особенности? Ведь если он заблудится, это будет просто немыслимо! Левая нога снова запуталась в траве, и Бульрих скомандовал себе остановиться.

Он задыхался. Только сейчас квендель понял, как сильно разгорячился. Пот струйками стекал по его спине. Бульрих вытер влажный лоб тыльной стороной ладони и внимательно осмотрелся.

Он стоял на краю небольшой впадины, дно которой настолько заросло высокими папоротниками, что земли под ними совсем не было видно. Деревьев тоже не было. Лес образовал здесь небольшую поляну, но огромные стволы раздвинулись совсем немного, и их кроны так густо ветвились высоко над головой Бульриха, что внизу, несмотря на прогалок, было не особенно светло.

«А ведь здесь можно и порисовать», – подумал он, но внутренний голос грозно возразил: «Эх, сморчки и мшистые камни! Не смей стоять на месте да беззаботно рисовать. В этом жутком лесу нельзя останавливаться!»

Бульрих попытался подавить нарастающий ужас, зашарив по карманам в поисках коры и угля. Его трясло, и черный кусок выскользнул из рук.

– Елки-поганки всего Холмогорья! – выругался он и нагнулся. В ту секунду, когда его пальцы схватили уголь, в папоротниках перед ним что-то шевельнулось.

В действительности это дрожали листья папоротника слева, в глубине лощины, – вряд ли двигались сами растения. Листья их то выгибались дугой, то снова опускались, будто что-то ползло под ними или будто кто-то приподнял и сразу опустил навес, бросив взгляд из укрытия.

У квенделя от страха волосы встали дыбом, и он едва не закричал. Затаив дыхание, он смотрел на опасное место и ждал чего-то донельзя ужасного. Папоротник снова замер, точно в этом безветренном, бездыханном лесу ничего не двигалось. И все же…

Быть может, там что-то едва слышно зашуршало? Может быть, неведомая тварь пытается спрятаться там, переждать, как и Бульрих?

Если бы он стоял не в темноте, а в рассеянных солнечных лучах Колокольчикового леса, он бы лишь мельком глянул вниз и решил, что под папоротниками прошмыгнул дрозд или заяц. Но здесь, где не виднелось и следа живого существа, внезапное движение было не к добру. Бульрих не двигался с места, сердце его колотилось в горле, и он напряженно вслушивался в тишину.

– Посчитаю до десяти, – уговаривая самого себя, прошептал Бульрих. – До самого конца досчитаю, и, клянусь всеми священными грибными кольцами Квенделина, если ничего не сдвинется с места, я нарисую на коре эту поляну! Нельзя сдаваться, Шаттенбарт, дрожащая ты поганка!

Он начал медленно считать: на цифре «пять» все по-прежнему было тихо, на цифре «семь» папоротник оставался недвижим. Он досчитал до восьми и, сделав глубокий вдох, сказал «девять» и «десять».

Ничего не произошло. Бульрих облизал пересохшие губы и смело взялся за кору и уголь. От кривой линии, которой он ранее обозначил край леса, он провел прямую черту. Она привела к кругу, рядом с которым Бульрих изобразил несколько неровных символов – это была папоротниковая полоса. Стараясь не поднимать взгляд, он заставил себя коротко подписать знаковые места. Он отметил «Опушку» и «Кротовый холм», поскольку тот был здесь единственным и, скорее всего, надолго. Наконец, место, где он сейчас находился, он окрестил «Папоротниковой поляной». Несмотря на все страхи, Бульриху здесь так понравилось, что он заново уверился в своей смелой затее. Ему хватило лишь маленькой ободряющей приметы посреди, казалось бы, безнадежной ситуации, чтобы с новым пылом взяться за дело.

Он, Бульрих Шаттенбарт, стал первым квенделем Холмогорья, рискнувшим дать имена проклятым землям. И, словно в этом таилась сила, способная держать зло в узде, он наконец обрел уверенность и поднял голову.

Папоротниковая поляна лежала у его ног в прекрасной тишине. Что бы там ни шевелилось, оно либо бесшумно уползло, либо оставалось неподвижным, наблюдая за происходящим светящимися глазами. Бульрих предпочел всеми силами придерживаться первой догадки. Может быть, во мраке все-таки водились кролики или у корней жили птицы, которые никогда не чирикали. Наверняка это что-то совсем обычное, и квендель очень надеялся, что так оно и есть.

Аккуратно убрав кору и уголь в карман, он задумался о дальнейших действиях. Конечно, лучше всего было бы придерживаться выбранного направления и пойти от Папоротниковой поляны по прямой, чтобы сделать еще несколько открытий. Всего в нескольких шагах, в глубине чащи, находилось другое поразительное место, которое, возможно, уже давно ждет своего первооткрывателя.

Любовь и преданность, с которыми Бульрих отдавался составлению карт, вытеснили остальные тревоги и страстно потребовали провести плодотворное исследование Сумрачного леса. Мыслями Бульрих унесся в золотое будущее, полное славы и почета. Вот он, Бульрих Шаттенбарт, который сорвет сумрачные покровы безликого прошлого с этого неведомого леса и откроет для современников угрюмую ничейную землю, где нет ничего, кроме угля и бересты. Он подумал о лесных квенделях седых доисторических времен, которые, возможно, боялись Колокольчикового леса так же, как он боялся Сумрачного. Однако там, где раньше царили неразбериха и хаос, теперь стояли уютные деревеньки. Настал черед Бульриха совершить подвиг первопроходца.

Он с ликованием представил себе изумленные лица собравшихся квенделей, когда он раскроет свой великий секрет и наконец-то развернет первую полную карту темного леса перед голубыми глазами соплеменников. По такому торжественному случаю его наверняка пригласят в Баумельбургский магистрат. Он буквально чувствовал, как драгоценный пергамент медленно разворачивается на старой столешнице большого дубового стола перед камином, открывая великолепную кропотливую работу.

Какой будет триумф, когда Гортензия с единственным безмолвным вопросом в изумленных глазах ошеломленно прильнет к его губам! Вопрос, на который он небрежно и твердо ответит: «Да, дорогая, я был там… Елки-поганки, это Сумрачный лес, и я нанес его на карту!»

Старый Райцкер из Квенделина благодарно похлопает его по спине, а у всех Биттерлингов из Звездчатки на глаза навернутся слезы умиления в память о храбрых предках, дело которых он сейчас завершит. Карлман, дорогой мальчик, несомненно, станет гордиться своим храбрым дядей, а Звентибольд…

Шлеп!

В трех шагах от того места, где стоял Бульрих, что-то мокрое звучно плюхнулось на нежный куст папоротника, оставив небольшое круглое пятно. Лист слегка вздрогнул и снова замер, но это мгновенно вывело Бульриха из задумчивости. Он вздрогнул и огляделся, пытаясь понять, откуда могла упасть капля.

Любое шевеление было здесь подозрительным… По шее Бульриха пробежало горячее покалывание, но вскоре он облегченно рассмеялся. По его лбу стекла бисеринка пота, нахально спрыгнув на кончик носа и вниз. Хотя к этой минуте он уже немного оправился от утомления после трудного пути сквозь чащу, ему все еще было очень жарко. Воздух между огромными деревьями был густым, как сироп, а тусклая влажность земли дополняла картину.

Бульрих вытер лоб и вздохнул. Он с тоской подумал о своих смелых мечтах и о прохладном ветерке, дующем в окно. О том самом свежем летнем ветерке, ласкающем щеку, когда квендели, полные надежд, с корзинами для пикника в руках выезжали на симпатичные холмы у реки за Колокольчиковым лесом.

– Паутина в мозгу и мухоморы! – мрачно пробормотал он. – Что за глупости приходят тебе в голову, косолапый тупица! Прежде чем тащить сюда корзины для пикника, надо изрядно потрудиться, Шаттенбарт, старый ты болтунишка!

И он направился в обход Папоротниковой поляны, чтобы отвоевать у Сумрачного леса еще двадцать-тридцать шагов неосвоенной дотоле территории.

Легче, чем раньше, не стало, но, по крайней мере, Бульрих привык к цепляющимся за ноги веткам и траве. Он решил больше не принимать это близко к сердцу и приказал себе оставаться спокойным и осмотрительным.

Прежде чем погрузиться в полумрак лохматой еловой рощи, он еще раз оглянулся, чтобы убедиться, что Папоротниковая поляна у него за спиной мирно спит. Судя по всему, его никто не преследовал. Ели упрямо не пропускали его, царапали лицо и руки. Бульрих свернул влево, чтобы попытать счастья с невысокими тисовыми деревьями, окружавшими три могучие ели. Он не мог понять, были ли эти тисы молодняком или же древними, сварливыми созданиями, которым мешали еловые ветви. Длинные лишайники свисали с елей, будто бледные бороды, и Бульрих замер в изумлении, когда один из них погладил его по голове.

– Воистину, это к добру, Шаттенбарт, – пробормотал он, подняв голову и поспешно проведя рукой по волосам, проверяя, не осталось ли там чего-нибудь отвратительного.

Теперь он решил держаться правее, чуть дальше от елей, которые загородили путь. Больше делать было нечего. Как раз в том месте, куда он направлялся, лежал огромный поваленный ствол. Бульрих не сразу разглядел, что это за дерево, настолько оно заросло мхом. Там, где покоился остов нависающей кроны, во все стороны разросся плющ, вплетая лозы в мертвые ветви.

На другом конце ствола огромная корневая пластина поднималась из лесной подстилки, как стена. По ней вился дикий виноград, а в яме, которую оставило в земле выкорчеванное дерево, росла крапива высотой по колено вперемешку с незнакомой Бульриху травой с мелкими продолговатыми листьями. Он догадался, что за дерево перед ним, увидев, что из пня прорастали свежие побеги – удивительное зрелище в полутьме Сумрачного леса. По молодым листьям Бульрих понял, что это был дуб, и задумался, что заставило его рухнуть. Возможно, под огромным весом почва тут постепенно просела, и корни перестали удерживать ствол.

Бульрих снова достал бересту и древесный уголь. Вот еще одно место, которое можно безошибочно найти на карте. Опустив взгляд на зарисовки, он сделал шаг вперед и так сильно споткнулся, что упал ничком. Береста и уголь улетели куда-то за дубовый пень.

– Вьюнки дубовые и жухлая трава! – задыхаясь, выкрикнул проклятие Бульрих.

Он терпеть не мог падать. Это всегда было унизительно, даже в такой глуши, как эта. Ворча про себя, он поднялся и отряхнул одежду, а потом мягко осел на липкий мох.

«Как мокрая перина», – подумал он, глядя на свои влажные колени.

Посмотрев вперед, он обнаружил среди вывернутых из земли корней бересту с наброском Папоротниковой поляны. Бульрих сунул кусок коры в карман и отправился на поиски угля. У него не было с собой лишнего кусочка, и потеря его огорчила.

Ползать по земле было совсем не весело. Обломанная большая ветвь с тянущимися в пустоту мертвыми сучьями выглядела весьма зловеще и напоминала Бульриху огромную ястребиную лапу, мимо изогнутых когтей которой он пробирался в глубь застывшего кулака.

Обнаружив-таки кусок угля, он понял, что случилось чудо. Уголь лежал прямо перед ним, там, где густой плющ покрывал темно-зелеными гирляндами всю поверхность древесного среза. Не желая страдать от неуклюжести, Бульрих нагнулся, уперся левой рукой в стену плюща – и чуть не рухнул в пустоту.

В мгновение ока он отдернул руку и зажал левую ладонь правой, словно опасаясь, что коварный дуб ее проглотит. Поваленное дерево было полым, а лианы плюща закрывали круглые ворота в его недра таким плотным занавесом, что за ним ничего нельзя было рассмотреть.

Поскольку с рукой ничего не произошло, Бульрих снова сурово призвал себя успокоиться. Ему пришлось приложить немало усилий, чтобы взять себя в руки. В первую очередь он аккуратно положил уголь в карман брюк, не прикоснувшись ни к одному листочку плюща. Чтобы приободриться, он снова вызвал в памяти благородный образ знаменитого картографа из Зеленого Лога в магистрате: вот Звентибольд удивленно раскрывает рот, вот Гортензия бросает на героя взгляд без всякой насмешки, вот звучат звон бокалов и аплодисменты…

Собравшись с силами, Бульрих вцепился обеими руками в лианы плюща, чуть раздвинул их и напряженно вгляделся в темноту. Сначала он увидел только глубокую черноту, но отчетливо ощутил прохладу, исходящую из полого дубового брюха. Он ожидал ощутить затхлый запах гниющей древесины, склизких грибочков и лишайников. Однако здесь пахло сухостью и чем-то странным – этот запах квендель попытался вспомнить, как только уловил его. Когда-то и где-то он его уже вдыхал. Пахло сладко, пряно и немного землисто, будто свежий мох, но не обычный, а какой-то странный.

– Гриб или трава? Может, табак из дальних стран?

Бульрих вспомнил, как в магистрате до его ноздрей иногда долетали ароматы табака неизвестных сортов, когда иноземец переступал порог и уютно устраивался у камина, с любопытством разглядывая завсегдатаев.

Он содрогнулся от одной безумной мысли, что в дубе еще недавно курило трубку какое-нибудь существо. Тем временем его глаза приспособились к темноте, и он разглядел округлую гладкость деревянных стен. Однако бледный свет, проникающий снаружи, не достигал конца тоннеля, где ствол разделялся на крупные ветви. Когда за спиной любопытного исследователя опустилась плотная завеса лиан, внутри дерева воцарился мрак. Бульрих, при всей своей смелости, не испытывал ни малейшего желания залезать в эту мрачную трубу, но ее вид все равно поразил его. Если бы старый дуб находился в Колокольчиковом лесу, сюда можно было бы поставить скамейки и столик, а позади устроить небольшой чуланчик с шерстяными одеялами и фонарями. Под одной из скамеек обязательно стояла бы пара кувшинов с можжевеловой настойкой – на случай, если кто-то попадет в сильную бурю и ему понадобится кров. Если подумать, настойка – отличный повод для создания такого убежища.

Бульрих решил завершить сегодняшнюю разведку беглым осмотром дуплистого дерева, пусть и не целиком, поскольку он не захватил с собой ни фонаря, ни факела. Но зажечь спичку он мог, а это позволило бы бросить взгляд-другой. Он пошарил в карманах и нашел деревяшки, хорошо сохранившиеся в табачном кисете. Чиркнув спичкой, он поднял горящую щепку над головой. Мерцающий свет заплясал по круглым стенам, показывая их безупречную гладкость. Бульрих вспомнил деревянные миски, которые Либвин Эгерлинг, плотник из Зеленого Лога, выдолбил для замешивания теста. Гортензия посадила в одну из этих искусно выполненных посудин фуксии, а мельник Уилфрид использовал остальные как кормушки для овец. Дубовое нутро перед глазами Бульриха действительно было выскоблено так же гладко, как чаши для теста.

Он опустил руку со спичкой и осветил дно. К его полному изумлению, оно было густо усыпано сосновыми иголками. В голове Бульриха мелькнуло: «Как аккуратно…» Ему не верилось, что порыв ветра может сдуть иголки прямо в дупло, да еще так ровненько. Здесь была только хвоя – ни веточек, ни листочков, ни чего другого, – коричневые, сухие, равномерно разбросанные иголочки. Этот ковер тянулся так далеко, как только можно было разглядеть в отблесках маленького пламени.

– Там должно быть… – Бульрих невольно сделал еще один шаг вперед. Занавес плюща колыхнулся за его спиной, пламя замерцало на сквозняке, вспыхнуло на прощание и угасло.

– Клянусь черными мухоморами! – в ужасе прошептал Бульрих.

Окутанный кромешной тьмой, квендель дрожащими руками нащупывал спички. Ему с трудом после нескольких неудачных попыток, которые продлевали его мучительную слепоту, удалось зажечь еще одну.

Слегка склонившись, он осветил ею то, что лежало впереди, и сделал пару нерешительных шагов, отчего послышался треск и хруст сухих иголок. Под ноги его попалось и несколько шишек.

– Гоблинский мох и дрожащие поганки, – растерянно пробормотал Бульрих. – Кто-то навел здесь порядок.

Осторожно приподняв огонек, он осветил глубину дупла. Рассыпанная хвоя терялась в темноте, как развернувшаяся ковровая дорожка. Бульрих с трудом верил своим глазам. Ни одно известное ему животное не разбрасывало так тщательно хвою, сухие веточки и стебельки, да еще на такое большое расстояние. Значит, в темноте все-таки притаился кто-то живой. Неизвестное существо, которое устилает дуплистые деревья ковром из иголок.

Бульрих встревожился: кто живет здесь в полной тайне? Но, пожалуй, хозяин этого места производил впечатление скорее благоразумного существа, чем опасного. Костей или чего похуже тут не было. Но что, если это просто следы квенделей? Неужели он нашел покинутое жилище Эстигена Трутовика? Или неизвестное убежище братьев из Звездчатки? Может, это последнее пристанище отважных предков Звентибольда перед тем, как они встретили свою судьбу?

Но что, если дело обстоит куда хуже и лес населяют не просто дикие животные, а злобные чужаки, о соседстве с которыми в Холмогорье ранее никто не догадывался? Надолго ли останется тайной мысль, что Сумрачный лес обитаем?

Рука Бульриха дрогнула, а вместе с ней дрогнуло и угасающее пламя. Он снова огляделся. И вдруг различил нечто, мерцающее во тьме, два влажно поблескивающих пятна, плывущих совсем рядом, а под ними – еще что-то, блеск, словно от зубов.

Увидев это, он замер еще прежде, чем все понял. Последний проблеск света мелькнул над созданием, не успевшим отпрянуть, скрыться от изумленного взгляда Бульриха, а потом призрачный образ вновь поглотила тьма.

Спичка догорела и обожгла пальцы Бульриха. Это испугало его, как и непроглядная чернота, в которой он внезапно оказался не один. Ужас объял его храброе сердце, и с громким криком квендель развернулся, вслепую пытаясь выбраться наружу. Страх настолько затуманил его чувства, что он растерялся и потерял выход. И вот он уже чувствует ледяное дыхание на своей шее, вот он слышит, как по его следам ступают чьи-то ноги, медленно и тихонько приближаясь по ковру из хвои…

Бульрих кинулся влево и больно ударился плечом о стену. Дико размахивая руками, он еле ухватился за лианы плюща. Раздался громкий шелест, но Бульрих не понял, откуда он доносится – спереди или сзади. Он из последних сил бросился наружу, срывая растения. Зеленый занавес сомкнулся за его спиной, но теперь между лианами зияла дыра.

Наконец, он вылез из согнутого, будто когти, корня и даже по воле благоволящей ему судьбы не свалился головой в крапиву. Вместо этого он угодил в куст остролиста, который сильно расцарапал ему лицо и руки, однако боли квендель не почувствовал. Кровь смешалась с потом и слезами, стекавшими по его щекам. Он присвистнул, заметив, какой шум произвел, продираясь сквозь заросли, и как сильно удлинились тени. Больше Бульрих не смотрел ни влево, ни вправо, ни тем более назад. Он бросился вперед и уже не искал преследователей и не слышал собственного тихого поскуливания между лихорадочными вдохами. Не раз он спотыкался, падал и почему-то оказывался на том же самом месте.

В один миг он все же попытался взять себя в руки, но безуспешно. Его одежда, в которую то и дело вцеплялись ветки и колючки, превратилась в лохмотья, но он ничего не замечал. Бульрих не хотел и не мог остановиться и потому все полз и полз сквозь заросли, которые расступались крайне неохотно. Он двигался, будто загнанный олень, не разбирая дороги, лишь бы подальше от неведомого ужаса за спиной. В конце концов поймавшая его ноги мертвая ветка остановила этот дикий бег, и Бульрих грохнулся в кучу жухлых листьев.

Ему было очень страшно. Он лежал неподвижно и с опаской вслушивался в тишину. Сумрачный лес, как и прежде, молчал. Бульрих неожиданно понял, что в чаще заметно стемнело. Сколько времени прошло с минуты его панического бегства от проклятого дуба?

Медленно, не выпрямляясь до конца, он бросил неуверенный взгляд туда, откуда пришел. Все было по-прежнему тихо. Бульрих надеялся лишь, что за ним никто не следит. Он решительно отбросил всякую мысль о том, кому могли принадлежать блестящие глаза. Не сейчас, не здесь – он обязательно разберется с этим, он еще встретит ужас лицом к лицу… но сперва надо как можно быстрее найти выход из коварного леса.

Квендель подозревал, что это будет непросто, поскольку не имел ни малейшего представления о том, куда его занесло. Все вокруг выглядело одинаково и становилось совсем неразличимым в наступающей темноте. Он оглядел окрестности в поисках хоть какой-нибудь зацепки, которая могла бы указать ему направление, но ничего примечательного не обнаружил. Деревья одно за другим тянулись вдоль тропинки, а между ними вставали стены дикого подлеска, которые мешали обзору и не позволяли ступить и шагу.

Бульрих заставил себя подняться, несмотря на охватившее его отчаяние. И все же сидеть сложа руки он не мог. Если продолжить путь, то останется хотя бы крошечная надежда на то, что он по счастливой случайности выберется отсюда. Одной кукушке известно, где он выйдет из Сумрачного леса – около Двенадцати Дубов или, может, у Звездчатки.

Кто знает, вдруг он ходит по кругу и вскоре окажется у кротовой норы? Холмик, на который он так пристально смотрел днем, теперь казался чем-то удивительным, из другого мира и времени. Бульрих мучительно тосковал по открытым полям и бархатистой синеве вечернего неба над головой, когда над сумрачными садами веет жасминовый ветерок, а в бузине поет черный дрозд…

Внезапный прилив сил побудил его идти вперед. Раздвигая сопротивляющиеся ветки, он все шел и шел, порой вздрагивая от хруста и треска очередной ветки, попавшейся под ногу. То и дело ему казалось, что из-за ствола следующего дерева вот-вот покажется мохнатая рука. Но жуткий лесной хозяин больше не появлялся, и ни один подозрительный след не выдавал ни его, ни чьего-либо другого присутствия. И все же опасения Бульриха, что он не сможет выбраться до темноты, еще больше усилились.

Он пробирался вперед уже довольно долго – иногда полз, иногда брел спотыкаясь, – как вдруг кусты расступились. Ошеломленно замерев, квендель обнаружил, что стоит на краю большой поляны. Он отступил на шаг и, тяжело переводя дух, остановился между стволов. Картограф никак не ожидал встретить среди мрака пустую, не заросшую деревьями землю. Высоко над ним раскинулся долгожданный небосвод, и, сам толком не понимая, чувствует ли он тревогу или спокойствие, Бульрих увидел, как вверху нежно блеснула первая звезда, возвестив о приближении ночи. Стало быть, солнце уже зашло.

Земля впереди немного просела и превратилась в скудный луг. То тут, то там лежали большие валуны. Между ними Бульрих различил мохнатые заросли, но деревья тут не росли. Посередине тянулся длинный ряд разных по величине камней, и Бульрих подумал, не наткнулся ли он на высохшее русло реки. Он нерешительно вышел из лесной тени на открытое пространство и, пройдя несколько шагов, вздохнул с облегчением. Под открытым небом дышалось куда легче.

– Клянусь черными мухоморами, – пробормотал он себе в бороду. – Хоть бы не пришлось возвращаться в тот ужасный лес… Нет, только не туда!

Ему ничего не оставалось, кроме как попытать счастья на дальней стороне просеки в надежде, что уже очень скоро он увидит родные холмы.

Бульрих дошел до камней, разбросанных посреди поляны, и снова замер: перед ним зияла в земле глубокая трещина, кое-где узкая, как борозда, а кое-где расширяющаяся так, что и не перепрыгнешь. По краям, словно выброшенные из глубины, покоились камни, и Бульриху невольно вспомнился кротовый курган.

Между отвесными стенами царил глубокий мрак, еще более затененный тщедушными кустиками, цеплявшимися за них корнями. Из глубины поднимался прохладный ветерок, от которого Бульрих задрожал. Сейчас, в быстро угасающем свете, незачем было доставать бересту, но в любом случае такое заметное место картограф не мог не запомнить.

Вздохнув, Бульрих опустился на ближайший валун. Он страшно устал: колени его дрожали, ноги изнывали от боли сверху донизу. Он нащупал кисет с табаком и сам удивился, что ему захотелось курить. Хотя трубка могла бы и успокоить, кто знает?

Вскоре над квенделем поднялись душистые облака, которые он задумчиво выдувал одно за другим. Пряный аромат рассеялся в прохладном вечернем воздухе. Вдоль расселины на дальней от лесной опушки стороне потянулись вихри. Там, где они спускались вниз, к поднимающимся от земли испарениям примешивались нотки сухих лепестков роз и дикого тимьяна. Завитки мяты и розмарина, проникая через тощие стебли, касались поверхности камней, а некоторые из них, полные невинной нежности, уплывали в бездну и, минуя корневища и голые камни, терялись в глубине.

Сидя на валуне посреди поляны, Бульрих в последний раз затянулся остывающей трубкой. Пора было собраться с оставшимися силами, чтобы навсегда покинуть Сумрачный лес. С трубкой в руке квендель заторопился вдоль трещины. Потом повернул направо, раздумывая, стоит ли переходить на другую сторону в узком месте или нет. По большому счету, это было неважно. Ему вдруг пришло в голову, что Уилфрид фон ден Штайнен знает звезды и умеет определять направление по ночному небу.

Бульрих не мог вспомнить, где взошла вечерняя звезда: на западе, где яркая точка горела над верхушками хвойных деревьев, или это совсем другая звезда? Может быть, вон та, лучистая звезда справа? Точно он не знал, и ему пришлось положиться на удачу, хотя он не был уверен, что она, и так донельзя снисходительная, улыбнется ему еще раз.

Приближаясь к особенно широкому участку расселины, Бульрих вдруг заметил в воздухе перед собой мерцание и тут же остановился. Он протер глаза и снова открыл их. Несомненно, над пропастью что-то сверкало. Воздух там не был прозрачным, словно на том месте рассыпали мельчайшую светлую пудру. Мягко, волнообразно покачиваясь, необъяснимая пелена начала расползаться над трещиной.

Странное это сияние не могли испускать обычные светлячки или другие насекомые, ведь тогда их потребовались бы мириады, чтобы светить столь ярко. Квендель с трепетом спрятался за очередной каменной глыбой.

Воздух продолжал мерцать и переливаться, но сквозь него по-прежнему проглядывали темные очертания леса. Не так ли поднимается с росистых лугов бледный утренний туман, чтобы рассеяться с первыми лучами солнца?

Однако здесь все было по-другому, и Бульрих это понимал, как знал и то, что следует остерегаться всего незнакомого в лесу, который не таит в себе ничего, кроме бед.

Оглянувшись, он увидел, что теперь мерцание хаотично блуждает по всей поляне. Сияющая линия, изломанная то тут, то там, повторяла в воздухе очертания глубокого разлома в земле.

Бульрих не верил своим глазам. Он никогда не видел ничего подобного. Быть может, на самом деле он дома, лежит в теплой постели и ему снится жуткий, но очень увлекательный сон, навеянный слишком большим куском орехового торта на десерт? Происходящее было таким диковинным, что Бульрих почти позабыл о страхе.

Сияющая завеса манила невероятной красотой. Могло ли с ней сравниться прекрасное вечернее светило, уходящее за серую башню? Найдется ли на свете более тонкое плетение, чем паутина этой волшебной дымки?

Неодолимая сила вытолкнула Бульриха из укрытия. Он вышел из-за камня и подошел к краю обрыва так близко, что кончики его пальцев нависли над краем. Крупицы земли осыпались и полетели в пропасть, когда он подался вперед, вытянув перед собой руку.

Он хотел, он должен был прикоснуться к мерцающей дымке. Но чем ближе оказывалась его рука, тем больше съеживался свет неведомого тумана. «Какой упрямый свет, сияет только для себя», – сердито подумал Квендель. Мерцание вдруг показалось ему холодным и голубоватым, а не золотисто-теплым, как совсем недавно.

Наконец, Бульрих дотянулся рукой до завесы. Время остановилось, и мир, каким он его знал, задрожал и затаил дыхание. Ничего вроде бы не изменилось, и в то же время все стало другим, когда маленькая коричневатая рука квенделя прорезала облако света и погрузилась в черноту за завесой. Там было холодно: он будто коснулся гладкой серебряной пластины, или густого ночного воздуха, или ледяной воды, и этот холод скользнул под кожу и пронизал его до самой глубины души.

К чему он тянется, Бульрих сказать не мог, но догадывался, что за призрачной дымкой скрывается отнюдь не Сумрачный лес. Возможно, когда-то давно это нечто поглотило братьев из Звездчатки и Эстигена Трутовика, а теперь сожрет и его самого, картографа из Зеленого Лога, так глупо отправившегося искушать судьбу. Ведь это, безошибочно понял Бульрих, была граница – граница света и тени, что вела к некой тайне, похитрее, чем все чащобы и ловушки, вместе взятые, а сам Сумрачный лес – не что иное, как безмолвный страж этой тайны.

Бульрих отдернул руку и ошеломленно посмотрел на пальцы. Изменений он не заметил, но в темноте толком было не разглядеть. Рука постепенно немела от кончиков пальцев к плечу, голова кружилась. Должно быть, это просто усталость одолела его после невероятных усилий, приложенных ради сегодняшнего величайшего открытия… Или же его уже давно и прочно обхватила странная мерцающая лента? Колени его подкосились, и он забыл обо всем.

– Звентибольд… Зеленый Лог… Гортензия! – услышал он вдруг бессвязные имена, которые сам же и бормотал чужим пустым голосом. – Елки-поганки… Карлман, мой дорогой мальчик… – Последние слова прозвучали едва слышно.

Бульрих упал ничком и лишился чувств. Его левая рука соскользнула через край пропасти и повисла, точно маленькое перышко, в блестящей воздушной мгле. Квендель уже не слышал, как нечто стало приближаться к нему из глубины разлома, как неспешно и вдумчиво, но вместе с тем ловко и неотвратимо ползло оно вперед.

Воистину, ночное небо всего лишь отражает свет солнца, однако Млечный Путь величественно озарил поляну, лиственный мрак и холмы, дремлющие в глубоком покое. Тысячи и тысячи звезд мерцали там, в вышине, далекие и холодные.

Наступила ночь.

Глава третья

Неожиданный визит

Теплынь и тишь; луг словно спит

В лучах полдневного светила,

И отблеск розовый летит

Вокруг надгробий на могилах,

Да разнотравья аромат

Небесный наполняет сад [3].

Теодор Шторм

Шагнув на главную улицу Зеленого Лога, Звентибольд принялся насвистывать бойкую песенку. Он прошел мимо деревенского магазина, перед которым две симпатичные дамы остановились потолковать после прогулки. Звентибольд тепло поприветствовал их, и они дружно прощебетали что-то о прекрасной погоде в конце лета.

Ему показалось, что они смотрят на него благосклонно. На нем всегда была лучшая одежда, и встречные обращали повышенное внимание, когда он делился новостями, доходившими до его ушей во время поездок по Холмогорью.

На деревенской площади на скамейке в тени огромной липы дремал старый Одилий Пфиффер. Рядом с ним в корзине свернулся его рыжий кот, лишь приоткрывший янтарные глаза, когда мимо прошагал Биттерлинг, чтобы свернуть на Бузинную улицу. На холме, с которого открывался прекрасный вид на деревню, стоял аккуратный домик Гортензии в окружении прекрасного сада. Вдоль белой ограды, увитой виноградными лозами, росли настурции, чуть дальше пышные клумбы украшали бархатистый газон, из которого не смел высунуть нос ни один крот (непостижимая загадка для соседей, которую пока никто не разгадал).

Звентибольд смотрел на все это великолепие с тихим ликованием. Над входной дверью красовался фамильный герб Самтфус-Кремплингов – пожалуй, несколько самонадеянно для самого обычного дома, как заметил кто-то из деревенских. Однако Звентибольд посчитал, что это обязательное условие симметрии, учитывая величественный фасад с двумя большими эркерами слева и справа (кузен Бульрих втайне называл их глазами). После доверительной беседы с кузеном Звентибольду уже не хотелось в чем-либо упрекать Гортензию.

Славный Бульрих, этот старый мечтатель, похоже, оказал ему добрую услугу. А сам между тем рылся вдоль изгородей в поисках белых грибов! Что ему опять взбрело в голову? Ему крупно повезет, если он обнаружит под корнем хотя бы дурацкий подосиновик!

Звентибольд благожелательно улыбнулся: «Грибной милостью разговор с хозяйкой окажется полезен, чтобы помочь старому барсуку». Звентибольд высоко ценил своего кузена, но считал его несколько рассеянным. Конечно, это во многом объяснялось скрытным характером. Бульрих так долго жил один в своем маленьком домике на окраине Бузинной улицы, которая тут превращалась в тропинку и вела среди кустов черники и бузины в Колокольчиковый лес! Иногда, как признавался кузен, он выходил из дома тайком и пробирался через сад, чтобы скрыться от пристального взгляда Гортензии.

Звентибольд задумчиво посмотрел на высокие эркеры с остроконечными арками. Как бы то ни было, скорее всего, старина Бульрих был просто застенчив. Чаще всего он старался держаться подальше от любых симпатий. Но если благодаря подсказке Бульриха совету по устроению великолепного маскарада и впрямь удастся заручиться энергичной поддержкой столь благородной дамы, как Гортензия Самтфус-Кремплинг, то он, Звентибольд Биттерлинг, ни в коем случае не откажется посодействовать медлительному кузену в делах сердечных. Конечно, насколько это будет в его силах, ведь Гортензия, при всем ее благородстве, считалась натурой гордой и неуступчивой. Поэтому он тщательно разгладил бархатный жилет, поправил воротничок и дважды откашлялся. И лишь после этого отворил засов садовой калитки и вошел во владения Гортензии.

В тот день Гортензия работала в дальней части сада. Она собирала валежник, обрезая сухие ветви из разросшейся живой изгороди из диких роз, как вдруг послышался стук: калитка открылась и закрылась. Гортензия недовольно опустила садовые ножницы. Она не ожидала гостей и со вздохом посмотрела на кучу веток, сложенных у ног. Оставалось проредить изгородь с другой стороны.

– Не дадут закончить… – угрюмо пробормотала она, когда на лужайке послышались шаги.

Гортензия положила ножницы и перчатки в плоскую плетеную корзинку и привычным бодрым шагом свернула за угол дома. Там она столкнулась с удивленным Звентибольдом, который резво искал хозяйку дома.

– Палки-мочалки! – охнул Звентибольд. Оба отступили на шаг.

– Ну и дела, – фыркнула Гортензия и поправила лямки садового фартука.

– Клянусь всеми лесными трюфелями, я умоляю о прощении! – горько вздохнул гость. – Надеюсь, вы не ушиблись?

Он заметно струхнул и мигом растерял достойный вид, с которым собирался приветствовать хозяйку.

– Спасибо, ничего страшного, – бросила Гортензия и мельком оглядела себя.

Звентибольд неуверенно посмотрел на ее хмурое лицо и поспешил разыграть изначально задуманное приветствие. Он приподнял фуражку, которая после произошедшего между ними казуса съехала набекрень.

– Достойнейшая Гортензия, мое почтение! Какое счастье встретить вас сегодня, хотя и немного на бегу! – Он с улыбкой подмигнул ей. – Я вас, случайно, не отвлекаю?

– Не очень, – последовал сухой ответ, от которого Биттерлингу легче не стало. Он представлял, что все будет несколько проще.

– Должен сказать, – попытался он завязать непринужденный разговор, – ваш сад выглядит просто великолепно!

Вы прирожденная садовница! Именно это я и сказал на днях Тильде… Она так мучается со своими магнолиями, а они все никак не зацветут.

– Тильда была бы рада это услышать, – заметила его собеседница.

Неужели? С чего бы Тильде радоваться тому, что ее магнолии не расцветают?

– Да, и правда… – запнулся он.

Гортензия смотрела на Биттерлинга, и ее суровый взгляд постепенно смягчался.

– Так-так, кузен Бульриха начал ежегодное странствие! Значит, моего соседа вы дома не застали?

Это прозвучало так, как будто она уже знала ответ. Звентибольд покачал головой.

– Нет, не застал. Встретил его, нашего добряка, но не дома, а по дороге. Мы немного поболтали, и это натолкнуло меня на мысль заглянуть к вам.

Биттерлинг понадеялся, что не выдал слишком многое.

– То есть вы хотите сказать, что Бульрих послал вас сюда? И что же он сказал?

– Ну, не совсем, – замялся Звентибольд.

Гортензия же продолжила, не обращая внимания на его ответ:

– Я видела, как он сегодня довольно поздно выскользнул из дома. Уверена, он опять ползает по каким-нибудь зарослям!

Кузен из Звездчатки промолчал.

– Вот чудак, – насмешливо добавила Гортензия, – ему все хуже и хуже! Кажется, он уже и не ходит по главной улице. Как это нелепо – скрывать что бы то ни было в его-то годы!

Теперь Звентибольд почувствовал, как в нем поднимается легкое негодование. Во-первых, Гортензия была всего на два года моложе Бульриха, а во-вторых, она, несомненно, сама многое скрывала, например, богатое содержимое своих погребов.

– Он пошел собирать грибы, – произнес он твердым голосом. – Я встретил его на тропинке у живой изгороди. Судя по всему, там особенно много белых грибов.

– Пф-ф, – фыркнула Гортензия, но тут наконец-то вспомнила, как следует вести себя радушной хозяйке. – Не хотите ли чашку чая? Вы, полагаю, пришли издалека…

Биттерлинг одарил ее лучезарной улыбкой.

– Буду счастлив! Примите мою искреннюю благодарность! Конечно же, я с радостью откликаюсь на ваше приглашение! Могу ли я помочь вам чем-нибудь?

Взгляд Гортензии скользнул по его бархатному жилету и безупречно белому воротничку. Она злорадно улыбнулась.

– Раз уж вы так любезны, не составит ли вам труда взглянуть на вьющуюся гортензию по левой стороне дома? Ее необходимо подвязать, а мне никак не добраться до стеблей, даже с лестницей.

– Будет сделано, – заверил ее Звентибольд с непроницаемым выражением лица.

– Великолепно, – отозвалась Гортензия, – а я пока заварю чай. Лестницу и шнур вы найдете вон там, в сарае. Жду вас через четверть часа в розовой беседке, я все принесу туда!

Она стремительно пронеслась мимо него, снимая на ходу садовый фартук. Звентибольд, сдавшись, вздохнул и поспешил к сараю. Чего только не сделаешь для успешного проведения карнавала в Холмогорье! Шагая к дому с лестницей и веревкой, он очень остро ощущал тяжесть этой ноши.

Звентибольд все еще был занят тем, что просовывал боковые побеги гортензии под веревку, привязанную к нескольким крючкам, когда услышал деловитый стук за приоткрытой входной дверью. Через минуту на крыльце появилась Гортензия с полным подносом и недоверчиво уставилась на квенделя.

– Очень хорошо! – похвалила она его работу, критически оглядев сделанное. – Пожалуй, этого достаточно.

Большое спасибо. Если хотите помыть руки, за сараем есть умывальник, там же на крючке висит полотенце.

«Святые пустотелые трюфели, – подумал про себя Звентибольд, – на редкость решительная дама! Уж она-то точно заставит совет потрудиться!»

Он послушно спустился на землю и отнес лестницу и остаток веревки обратно в сарай. Освежившись у умывальника, он последовал за Гортензией в ее легендарную розовую беседку, где она уже накрывала на стол.

Эта беседка изящно возвышалась посреди лужайки перед домом. Несколько деревянных арок переплетались на кирпичном фундаменте, образуя небольшой навес в форме колокола, над которым цвели белые и чайные розы. Внутри можно было отдохнуть в уютной тени, вдыхая нежный аромат. «Чуть пахнет абрикосом и немного медом», – подумал Звентибольд, принюхиваясь.

Возле круглого стола, покрытого изысканной скатертью с цветочками, были расставлены плетеные кресла.

Ловкими движениями Гортензия сняла с большого подноса чайный сервиз. Перед Звентибольдом звякнула прелестная чашка на блюдце. Опустив серебряный заварочный чайник на подогреватель, хозяйка выставила изящное блюдо с нежнейшей выпечкой.

Звентибольд с восторгом узнал пирожные с кремом, кусочки орехового торта с глазурью, пирожки с бузиной и пироги с красной смородиной, увенчанные золотистой меренгой. У него потекли слюнки. Гортензия окинула взглядом стол и с удовлетворением отставила пустой поднос.

– Устраивайтесь поудобнее, – пригласила она Биттерлинга и, усадив нежданного гостя в кресло, села напротив и принялась разливать чай.

– Все просто восхитительно! – заверил ее Звентибольд. Даже после двух пирожных с кремом и кусочка орехового торта он не отказался от предложенной тарталетки с ежевикой.

Тем временем Гортензия благородно покусывала пирожок с бузиной и пила четвертую чашку чая. Ей было интересно узнать, зачем Бульрих, именно он, прислал к ней своего вечно занятого кузена.

Наконец, Биттерлинг смахнул салфеткой крошки из уголков рта.

– Закурить позволите? – осведомился он.

Гортензия милостиво разрешила, и Звентибольд достал кисет с табаком. Он принялся набивать трубку так медленно и осторожно, что терпение хозяйки едва не лопнуло.

– Знаете ли, дорогая, – начал он после первых двух затяжек, – я вовсе не случайно пустился в путь. Уверен, вы уже догадались о причине… До нашего замечательного Праздника Масок осталось совсем немного! Как всегда, дел невпроворот…

Гортензия промолчала, и Звентибольд продолжил:

– Да, невпроворот! Я хотел бы особенно это подчеркнуть, ведь можно подумать, что, раз мы устраиваем праздники из года в год вот уже много лет, у нас все идет как по маслу и подготовка главного маскарада происходит сама собой…

По другую сторону чайного стола по-прежнему царила тишина. Гортензия слушала очень внимательно.

– К счастью, у нас много помощников, но их силы нужно распределять с умом. Когда за деревьями не видно леса, все дело в недостаточном продумывании, не так ли?

Гортензия только кивнула и сделала глоток чая.

Звентибольд затянулся трубкой.

– Вы ведь знаете, кто входит в совет устроителей? – спросил он. – Это квенделинцы, которых, конечно же, представляют Бозо и Валли. Затем Лорхель и Ламелла из Вороньей деревни, Моттенштоки из Болиголовья, еще Грифо и Ада Изенбарт из Звездчатки, а также ваш покорный слуга…

– Ада Изенбарт? – повторила Гортензия, подняв брови. – Я искренне не понимаю, какой вклад может внести Ада в успех маскарада!

Довольный тем, что наконец-то вызвал интерес Гортензии, Звентибольд решил подтолкнуть переговоры к положительному исходу за счет дамы Изенбарт. Квендель надеялся, что она об этом не узнает, да и, в конце концов, речь шла о приобретении важного соратника. В таких случаях излишняя щепетильность совершенно неуместна.

– Как и каждый год, Ада ведет списки масок, которые будут участвовать в параде. Она сообщила, что ожидаются сплошь новые образы.

Гортензия презрительно фыркнула.

– Ничего такого не хочу сказать, но Ада Изенбарт не обладает талантом вести дела и находить подходящие решения. Вы, наверное, бывали в ее доме… Хозяйство тролля, вот как это называется! Оценят лишь дуболомы да лишайные увальни! Я и не знала, что именно Ада занимается масками, но теперь, пожалуй, не удивлена! Достаточно вспомнить остроносые уродства, что нацепили те юные поганки в прошлом году. А черные мантии! Что они должны изображать? Стаю ворон в капюшонах посреди широкого поля на пороге зимы?

– Вы полагаете, что это было неуместно? – перебил ее Звентибольд с невинно-вопросительным выражением лица.

– Вовсе нет! – ответила Гортензия. – Жаль, конечно, но что поделаешь, если в совет устроителей входит пещерный тролль!

– О, я вижу, как прав был мой дорогой кузен! – с энтузиазмом воскликнул Звентибольд. – Без его совета я бы и не сунулся в Зеленый Лог…

– В чем же господин Шаттенбарт был прав? – Гортензия нахмурилась. – Не понимаю…

– Ну как же! В том, что вы, многоуважаемая Гортензия, действительно хотите помочь устроителям праздника советом и делом! Только врожденная скромность сдерживала вас до сих пор, я прав? Молодец Бульрих, все верно подметил. Образцовый сосед, надо сказать!

– Простите? Что же он подметил? – Гортензия была совершенно ошеломлена. – Он обнаружил что-то у меня дома? Или он видит сквозь стены? Можно ли доверять его мнению?

– Разумеется! – радостно заверил ее Звентибольд. – Мы будем счастливы видеть вас на встрече совета в Баумельбурге, и, будьте уверены, потомок Самтфус-Кремплингов благородного происхождения, ведущий изысканный образ жизни, – настоящее украшение любых собраний!

Биттерлинг встал и торжественно протянул ей правую руку для пожатия – он любил величественные жесты. Гортензия уставилась на него, переживая одну из тех редких минут, когда она не знала, что сказать.

С Бузинной улицы донеслись голоса. Ворота стукнули во второй раз за день, пропуская Хульду Халлимаш и Бедду, лучшую подругу Гортензии. Обе гостьи находились в прекрасном расположении духа. Следом неторопливо шагал с большой корзиной в руках Карлман, сын Бедды.

Все трое замерли на месте, так как перед ними открылась очень странная картина. В тени роз перед явно растерянной Гортензией стоял Звентибольд Биттерлинг. Он торжественно протягивал к ней руку, будто призывая принять важное решение. Что между ними произошло?

Карлман, рассеянно крутивший головой, столкнулся с попятившейся матерью.

Гортензия, заметив движение в саду, подняла голову. Этот день был полон коварных сюрпризов. Она мгновенно осознала, какое странное впечатление произвели они с Звентибольдом на ее подруг. Поспешно поднявшись с кресла, чтобы поприветствовать гостей, она будто бы не обратила внимания на протянутую руку Биттерлинга.

– Бедда, Хульда и малыш Карлман! – обратилась она к ним, заметно повеселев. – Какой приятный сюрприз! Сегодня я получаю только приятные сюрпризы, верно, Звентибольд?

Биттерлинг опустил руку и с легким раздражением принялся попыхивать трубкой. Как жаль, что нежданные гости появляются в самый ответственный момент! От разочарования он чуть не забыл, что и сам явился без приглашения.

– Ты здесь? – воскликнула Бедда и, легонько пожав руку Гортензии, решительно направилась мимо подруги к Биттерлингу.

– А где Тильда? – спросила она с подозрением в голосе. – Мне показалось, что сегодня утром я видела ее в саду.

Их дома в Звездчатке стояли напротив друг друга.

– Вполне возможно, – ответил Звентибольд, – но я совсем не оттуда.

– Неужели? – сказала она. – Тогда ты, должно быть, заходил к Бульриху?

– Позавчера я был в Квенделине у Райцкеров, а сейчас направляюсь в Крапп.

– К Моттифордам, разумеется. Однако сейчас ты здесь, с Гортензией, – заметила Бедда, – а это несколько необычно, не находишь? Что у вас тут происходит?

Звентибольд решил использовать вопиющее любопытство соседки в своих целях.

– Я только что предложил ей войти в совет устроителей празднеств в Баумельбурге. Прямо-таки непростительно, что мы так долго обходились без ее помощи, – добавил он, бросив быстрый взгляд на Гортензию. – Чрезвычайно нелепое упущение!

Гортензия открыла рот. Но прежде чем она успела что-нибудь сказать, Бедда бросилась вперед и взволнованно сжала руку подруги.

– Ох, Гортензия, какая новость! Великолепная мысль! Я уверена, что благодаря тебе у совета появятся новые блестящие идеи, а мы все будем вам помогать!

– Непременно, – согласилась Хульда, – отличное решение, а ты ни словом не обмолвилась нам, твоим лучшим подругам! Вижу, ты умеешь хранить секреты! – Однако в ее голосе не было упрека.

– Может быть, вы наконец запретите сопливым Моттифордам носить уродливые личины призраков? – довольно дерзко вмешался в разговор Карлман, который до сих пор молча стоял рядом со своей корзиной и слушал. – Они на редкость отвратительны!

– Боже мой! – всплеснув руками, воскликнула Гортензия. – Можно подумать, сегодня зимнее солнцестояние, сколько волнений в тихий день! Но я не могу обещать…

– В этом нет необходимости, – поспешно прервал ее Биттерлинг и повернулся к племяннику Бульриха. – Не торопите события, юный Карлман! Мы не хотим обременять добрую Гортензию такими пустяками. Я уверен, что она совершит нечто куда более значительное, чем поставить на место парочку желторотиков!

Последнее замечание намекало на то, что Моттифорды были юной ветвью одной из старинных семей Холмогорья.

– Прошу прощения, мой дорогой Биттерлинг, – обратилась Гортензия к удивившемуся Звентибольду. – Вы можете смело доверить мне то, о чем мы говорили. Вряд ли кто рискнет отрицать, что в последнее время из дома Краппа выходят весьма сомнительные личности. Возможно, бразды правления клана дерзких квенделей выскользнули из рук дорогого Гизила Моттифорда. Разумеется, на торжественном мероприятии необходимо соблюдать правила приличия! К чему мы придем, если все станут брать пример с Ады Изенбарт? Я наследница Самтфус-Кремплингов и намерена весьма внимательно изучить новые грандиозные идеи для Праздника Масок, можете не сомневаться!

Она замолчала и посмотрела на восхищенных слушателей. Звентибольд одобрительно улыбнулся.

– Браво! – выдохнула Бедда. – Я уже слышу, как ты произносишь пламенные речи под липой. Не могу поверить, что ты не решалась войти в совет раньше!

– Раньше меня никто не приглашал, – коротко ответила Гортензия.

Она была очень зла на себя за то, что ненароком увлеклась. После подобной речи пути назад уже не было, и один взгляд на счастливое лицо Звентибольда подтверждал, что он тоже так думает. Ведь потомки Самтфус-Кремплингов всегда стояли на своем, а она по глупости не поскупилась на слова.

Пустотелые трюфели и елки-поганки!

После дружных поздравлений с таким замечательным событием гости заняли свои места в розовой беседке, и Гортензия радушно предложила заварить еще чаю. Немного отойдя от волнений, она взяла пустой чайник и направилась в дом. Остальные продолжили веселую болтовню.

Звентибольд был весьма доволен собой. В конце концов, он добился задуманного и надеялся, что Гортензия сдержит обещание. Сервированный к чаю стол был великолепен, и Биттерлинг увидел в этом доброе предзнаменование. Приятное зрелище вернувшейся с кухни Гортензии со свежим чайником, казалось, с лихвой подтверждало его правоту.

Карлман превзошел самого себя, умудрившись съесть девять пирожков с бузиной вместо обычных семи. Когда, наконец, все сошлись на том, что в ближайшие три дня едва ли смогут проглотить хотя бы одно ореховое печенье, Бедда откинула ткань с большой корзины, которую Карлман преданно носил за матерью и теперь поставил подле нее.

– Как раз сегодня утром я напекла пироги, – пояснила она.

Все громко ахнули.

– Самые разные, – продолжала Бедда, – с начинкой из фундука, грецкого ореха, ежевики, а еще с лесными травами, сыром и фруктами. Прошерстила все бабушкины рецепты вдоль и поперек, и вот тогда-то у меня и возникла мысль нанести визит моим дорогим друзьям в Зеленом Логе. Захватив ужин, разумеется! – Она указала на корзину.

Гортензия в притворном отчаянии схватилась за голову.

– Клянусь лесными грибами! А я-то боялась, что этот кусок пирога был последним на сегодня!

Карлман захихикал, а Звентибольд подумал, что день выдался на редкость приятным.

– Пожалуй, Гортензия, я останусь на ночь в Зеленом Логе, – произнес он с доброй усмешкой. – Сегодня мы еще немного попируем, а завтра я расскажу вам о последних задумках совета. Моттифорды потерпят до завтра! Думаю, я переночую у Бульриха. Где он вообще, наш старый добрый Шаттенбарт?

Звентибольд глянул в просвет между ветвями розовых кустов. Тени стали заметно длиннее, солнце садилось. Он снова с благодарностью вспомнил кузена-грибника и понадеялся, что хотя бы сегодня Бульрих решит вернуться домой по главной улице, на виду у всех. Это, несомненно, произведет великолепное впечатление.

– Вы все сегодня мои гости! – объявила Гортензия. – Бедда, ты с Карлманом переночуешь у меня. Ночью до Звездчатки вам не добраться. К счастью, Хульда живет совсем рядом. Звентибольд, неужели ваш дорогой родственник до сих пор не вернулся? Вам следует знать, мои хорошие, что новыми почестями я обязана моему странному соседу!

Ее подруги, да и Карлман с интересом прислушались.

– О да, у меня на редкость странный сосед, – повторила Гортензия. – В тихом омуте много что прячется! Наш дорогой Бульрих Шаттенбарт был сегодня необычайно разговорчив, верно? – Она подмигнула Звентибольду. – Мы непременно попросим его присоединиться к нам позже. Я хочу поблагодарить его лично!

У Биттерлинга слегка закружилась голова от этого поддразнивания, а Бедда, устав сдерживать любопытство, воскликнула:

– Елки-иголки и звездчатка с бахромой! Что все это значит?

– Что надо, то и значит, – успокоила ее Гортензия. – Выпьем лучше по кружечке настойки после всех этих пирожных и тортов. А если хотите, найдется и что-нибудь покрепче. – Она поднялась и собрала на поднос пустые тарелки и чашки. – Карлман, помоги мне, пожалуйста. Поставь корзину, и давай отнесем все в кухню! – приказала она и вытолкала его из беседки в сторону дома.

– Что она имела в виду? – обратилась Хульда к Звентибольду, как только за Гортензией и Карлманом закрылась входная дверь. – Какое отношение вдруг имеет Бульрих Шаттенбарт к Празднику Масок в Баумельбурге? Я и не знала, что он этим интересуется, а уж тем более участвует в подготовке.

– Нет, конечно, – вмешалась Бедда. – Вряд ли его интересует что-то, кроме рисования карт. Хотя какой квендель не заметит болиголов у ельника на повороте и не найдет дорогу домой! Гортензия говорит, что он к тому же пробирается садами, как лис, вместо того чтобы ходить по главной улице. Если не знать, какой он в глубине души добродушный квендель, можно подумать, он что-то скрывает.

Биттерлинг громко втянул воздух.

– Елки-поганки! Ты преувеличиваешь, Бедда! – возмутился он. – Бульрих вовсе не скрытный! Разве что немного замкнутый…

– Не скажи, – возразила Бедда. – Любая мелочь важна, особенно если повод для беспокойства внушает близкий родственник. У Гортензии с ним не все гладко, это точно! Стоит завести с ним безобидную беседу через забор, как он впадает в такое беспокойство, будто у него в штанах муравьи.

Звентибольд живо представил себе такую безобидную беседу.

– По крайней мере, эти муравьи не помешали ему всерьез задуматься о благополучии Гортензии, – парировал он. – Ведь не кто иной, как Бульрих, открыл мне, что она уже давно тайком мечтала войти в наш совет устроителей.

– И не говори! – фыркнула Бедда. – Интересно, как он сумел догадаться о ее скрытых желаниях, если едва способен обменяться с ней парой слов, не шмыгнув в кусты? И как это именно Бульрих узнал о тайных желаниях Гортензии, а не мы, ее самые лучшие, самые преданные друзья?

– Да, в самом деле, немного странно, – согласилась с ней Хульда. – Почему Гортензия не посвятила нас в свои мысли? – Она задумалась. – И все же, если Бульрих действительно разгадал ее тайну, то это очень мило с его стороны!

Звентибольд приветливо ей улыбнулся. Однако его соседку из Звездчатки так просто было не угомонить.

– Когда он тебе об этом рассказал? – поинтересовалась Бедда.

– Сегодня, – ответил Звентибольд. – И я сразу же отправился в Зеленый Лог.

– Понятно, а где же вы разговаривали, если потом пришлось идти сюда?

– На стене у живой изгороди. Бульрих присел немного там отдохнуть.

– О, так вы встретились по чистой случайности? – уточнила Бедда. – Или он направлялся к тебе, чтобы посвятить в свои тонкие наблюдения?

– Не совсем, – честно ответил Звентибольд. – Скорее, все вышло само собой. Поначалу он и не собирался об этом говорить. Он скромный квендель, никогда не лезет вперед.

– Оу-у! – протянула Бедда. – Как все загадочно…

– Почему же? – запротестовал Звентибольд.

Допрос, хоть и дружеский, начинал его утомлять.

– Потому что я не верю, что Бульрих Шаттенбарт всерьез озабочен бедами и несчастьями Гортензии, – сказала Бедда. – До этого дня его все устраивало и он не вмешивался в ее дела.

– Мне кажется, ты могла бы отзываться о родственнике и поласковее, – укоризненно заметил Звентибольд. – Что подумает Карлман, когда услышит, что ты так говоришь о его дяде?

– Верно, – подтвердила Бедда, ничуть не смутившись, – он брат моего покойного мужа! Так что я знаю, о чем говорю! И скажу тебе, что эта история очень уж подозрительна, как склизкие сморчки в сосновом лесу. Есть тут что-то еще, это точно… Скорее бы он вернулся. А может быть, уже сидит в гостиной с трубкой и не зажигает лампы, прикидываясь, что его нет дома!

– Это вряд ли, – твердо произнес Карлман, неожиданно выныривая из кустов.

– А ты откуда взялся? – спросила его мать. – Я думала, ты в доме, с Гортензией.

– Она сразу же отправила меня на улицу, и я прокрался через сады к дому Бульриха. В его зеленой гостиной окно открыто. Я позвал его, но там тишина, а Бульрих вряд ли стал бы от меня прятаться.

– Он ни от кого никогда не прятался, – покачал головой Звентибольд.

– Я совсем не это имел в виду, – пробормотал Карлман и покраснел, – во всяком случае, его нет дома.

– Ну, похоже, он нашел много белых грибов! – Звентибольд старался сохранить легкомысленный тон, хотя мысленно задавался вопросом, взял ли Бульрих с собой фонарь. Кажется, не взял. А сумерки между тем сгустились настолько, что Гортензия, едва вернувшись из дома с подносом, уставленным бокалами и бутылками, попросила зажечь лампы, висевшие среди роз над их головами.

– Прекрасно! – похвалила она, когда Карлман и Звентибольд, выполнив ее просьбу, снова уселись за стол, а розовая беседка засияла теплым светом. – Не желаете ли глоток чего-нибудь? – Гортензия указала на два хрустальных графина, янтарное и рубиновое содержимое которых соблазнительно мерцало в свете свечей. – Здесь у нас медовуха, а тут настойка, на ягодах из моего сада, разумеется.

Звентибольд, как и она сама, выбрал крепкую медовуху. Гортензия принялась разливать, и Бедда позволила сыну выпить немного настойки. Биттерлинг поднял бокал и торжествующе оглядел полные ожидания лица собравшихся.

– Дорогая Гортензия, – начал он, – позвольте мне прежде всего поблагодарить вас за щедрое гостеприимство!

Пусть воспоминания о нем останутся с нами надолго. От имени устроителей Праздника Масок я сердечно приветствую вас в нашем совете! Не сомневаюсь, что с вашим врожденным вкусом и благородством вы достойно представите свой великий род. Да здравствует маскарад и все квендели в Холмогорье и за его пределами!

– Что он имеет в виду, говоря «за его пределами»? – прошептала Бедда, прикрываясь рукой.

– Неважно, – прошептала в ответ Хульда. – Просто это хорошо звучит!

– И за его пределами! – величественно повторил Звентибольд. – Пусть ее идеи будут плодотворны, как урожай ягод в саду, а слова весомы, как содержимое погребов по осени!

Гортензия бросила на него острый взгляд, но Биттерлинг притворился, что ничего не заметил.

– Эх, белый гриб, шляпка зонтиком, давайте выпьем! – воскликнул он, поднимая бокал.

Розовую беседку наполнил веселый звон. Все выпили друг за друга, и Гортензия благосклонно улыбнулась.

– Спасибо, Звентибольд, для меня это большая честь, – сказала она. – Пусть наши праздники будут веселыми, а маски добрыми! За Баумельбург и Зеленый Лог! Ура счастливому союзу!

– Прекрасно сказано, – искренне растрогалась Хульда, вытирая слезинку из уголка глаза.

Они подняли бокалы во второй раз и вскоре наполнили их снова. Карлман, однако, получил выговор от матери, когда протянул опустевший бокал Гортензии.

– Да брось, – рассмеялся Звентибольд, – настойка еще никому не вредила, коли есть где преклонить голову. Пусть мальчик выпьет еще глоток!

И тогда Бедда милостиво разрешила выпить второй бокал.

– Какой добрый кузен, – не удержалась она от замечания в адрес Биттерлинга, потом повернулась в кресле и окинула оценивающим взглядом забор.

В окружавшей беседку темноте светились окна соседних домов. То тут, то там в кустах мелькали огоньки, зажженные в других садах дружескими компаниями, собравшимися насладиться теплом летней ночи.

Не успела Бедда договорить, как Гортензия вдруг резко поставила бокал и спросила:

– Во имя пустотелых трюфелей! Куда же запропастился Бульрих?

Взглянув на Звентибольда, Гортензия поняла, что тревожится не она одна.

Глава четвертая

Крик совы

Переклички стай совиных

Отзываются в долинах.

Слышен, далью повторенный,

Хохот филина бессонный.

Месяц осветил тропинку,

Блещет ящерицы спинка.

По-гадючьи, змей проворней,

Расползлись под нами корни,

А над нами, пальцы скрючив,

Виснет путаница сучьев [4].

Иоганн Вольфганг Гете

– Я совершенно уверена, что он давно дома, уютно расположился у камина и перебирает свои карты, – сказала Хульда в наступившей тишине.

Несмотря на решительный тон, она неуверенно переводила взгляд с одного собеседника на другого. Вечерний покой был безвозвратно утрачен.

– Действительно, он наверняка уже вернулся домой, – поддержала подругу Бедда. Она сказала это без обычной ехидной интонации, с которой почти всегда отзывалась о своем зяте. – Думаю, Хульда права. Мы его не слышали и не видели, а он тайком проскочил мимо нас, старый мошенник!

– Я могу прямо сейчас пойти и посмотреть, – предложил Карлман и встал. – Возьму фонарь и сбегаю к нему еще раз.

– Пожалуй, мы сходим все вместе, – решил Звентибольд, отцепив от вьющейся розы светильник, висевший у него над головой.

Гортензия и остальные последовали его примеру, и вскоре небольшая процессия покинула розовую беседку. За пределами ярких кругов, которые их фонари отбрасывали на землю, было совсем темно. Они миновали садовые ворота и вышли на Бузинную улицу. Слева и справа виднелись освещенные гостиные квенделей, где ужинали или уютно посиживали у камина. В конце улицы дома попадались все реже, а тропинка за ними и вовсе тонула в кромешной тьме.

– Может быть, он уже спит, – предположил Карлман.

Никто не ответил, и только сверчок застрекотал в высокой траве.

– Или зашел к соседу, – добавил молодой квендель.

– Он редко приходит так поздно, – ответил Звентибольд.

– А вдруг именно сегодня это взбрело ему в голову! – настаивал Карлман.

– Но это совсем на него не похоже, – возразил Звентибольд. – Кроме того, внутренний голос подсказывает мне, что это не так.

– Неужели? – прошептала Хульда и, вздрогнув, уставилась в окружающую черноту, где в нескольких шагах стоял притихший дом Бульриха.

Ветра не было. Луна еще не взошла, и на небе виднелись первые звезды.

– Тс-с! – неожиданно прошипел Звентибольд и резко остановился. Хульда с трудом подавила крик, а Бедда, шедшая следом за ней, с такой силой врезалась в подругу, что оба фонаря в их руках погасли.

– Святые грибницы! – выдохнула Гортензия. – Звентибольд, что случилось?

– Тс-с! – снова зашипел Звентибольд. – Тише, кажется, я что-то услышал.

Они прислушались, крепче сжимая разгоняющие тьму фонари.

– Это просто ручеек, – спокойно сказал Карлман, – который протекает у самой стены сада, за домом Бульриха. Слушайте!

Теперь все услышали нежное журчание между кустами бузины.

– Родник выходит тут из-под земли и сразу же исчезает, – пояснил Карлман. – Бульрих говорит, что этот ручей течет под землей куда-то далеко-далеко и, может, впадает потом в большую реку. А еще из-за этого у него всегда сыро в подвале…

– Чудесно! Еще одна история от Шаттенбарта! – раздраженно перебила его мать. – Подземная река! Ты, поди, сможешь отчалить от картофельных запасов Бульриха и, если повезет, когда-нибудь выплывешь к морю. Может, он уже и лодку строит?

– Ну, мама, неужели ты не можешь хоть раз отозваться о дяде без насмешки? – возмутился Карлман. – Чем плохи истории, которые рассказывает Бульрих? Это же так здорово – говорить о необычных вещах! Вот я готов слушать его часами! – Он с легкими угрызениями совести вспомнил, что в последний раз навещал дядю еще тогда, когда с холмов сходил снег. – Он часто рассказывает о таком, чего не знает, кажется, ни один квендель. И почему бы в Холмогорье не течь подземной реке?

– Пожалуй, сейчас не лучшее время для подобных обсуждений, – заметил Биттерлинг. – Давайте для начала поищем Бульриха на поверхности. Спуститься под землю мы еще успеем.

– Мне не нравятся разговоры о подземных реках, – с тревогой в голосе произнесла Хульда, – даже в шутку, а уж тем более в такой темнотище да перед пустым домом!

– Если он, конечно, пустует, – сказала Гортензия. – Сейчас войдем и посмотрим, а если разбудим при этом хозяина, тем лучше – значит, он мирно спит в своей постели.

Она пошла впереди, а остальные – за ней. Тропинка напоследок резко вильнула и вывела их к густым зарослям бузины перед домом Бульриха. Деревянные ворота открывались в небольшой палисадник, где пышно цвела камнеломка, наполняя воздух густым медовым ароматом. Справа от калитки блестела вода. Казалось, что родник бьет прямо из стены, но на самом деле вода вытекала из-под большого треснувшего камня, выступавшего над землей. Ручеек с легким плеском тек по узкому руслу, проложенному в песчаном грунте, ладони на три, не больше. Затем он снова исчезал между папоротниками и зверобоем, под вторым мшистым камнем, который в темноте напоминал приземистую фигуру. Карлман осветил это место фонарем.

– Бульрих называет ее прачкой, – шаловливо сообщил он. – Говорит, что это окаменевшая водяная женщина и что никельщик превратил ее в камень, потому что его рубашки не отстирывались. Но она ничего не могла с этим поделать, ведь у нее недоставало воды, чтобы выполоскать щелок!

– Карлман, хватит болтать глупости! – оборвала его мать. – Оставь эти сказки для встреч с Эппелином и прочими бездельниками! Разве ты не видишь, что Хульда боится?

Ее подруга уставилась на камень так, словно ждала, что «прачка» вот-вот выпрямится и направится к ним, разминая затекшие руки.

– Мозги паутиной перепутаются! – проворчала Бедда, увлекая за собой Хульду. – Надеюсь, ради самого Бульриха, что его нет дома, а то я найду что ему сказать насчет этой мнимой стирки и подземных рек в его погребе!

Все собрались перед закрытой калиткой в стене сада. Темный дом стоял перед ними в полной тишине, ничто не выдавало присутствия хозяина. Биттерлинг отпер калитку и пересек палисадник, затем так громко и решительно постучал в дверь, что даже Гортензия слегка вздрогнула.

– Бульрих! – закричал Звентибольд, снова и снова ударяя молотком по толстым дубовым доскам. – Бульрих, открой! Это я, твой кузен Звентибольд, а еще Бедда с Карлманом, Гортензия и Хульда! Мы хотим пригласить тебя на ужин. Ты, наверное, устал, собирая грибы, но ужин стоит того, чтобы выйти! Будут пироги, ягодная настойка и вино из бузины. Мы хотим устроить небольшой праздник и тебя приглашаем!

Его голос и речь так не вязались с ночными страхами, что Гортензия была уверена: еще мгновение – и дверь наконец-то откроется. Иначе и быть не могло, не в такую теплую летнюю ночь, когда весело стрекочут сверчки и воздух полон ароматом цветов!

Но мгновение прошло, а ничего не случилось.

– Бульрих! – снова закричал Звентибольд с наигранным весельем. – Кузен, не прикидывайся глухим, подсохший ты опенок! Мы все равно не уйдем!

Однако в доме ничего не шевельнулось – ни за входной дверью, ни за черными окнами, едва выделявшимися в темноте на фоне стены.

У Биттерлинга от стука заболели костяшки пальцев. С недоуменным выражением лица он повернулся к остальным.

– Его и в самом деле здесь нет, – сказал он. – А ведь уже так поздно! Не знаю, что и думать. Если бы у него были планы на ночь, то, уж конечно, он сообщил бы мне об этом сегодня днем!

– Разве можно быть хоть в чем-то уверенным, когда имеешь дело со старым шельмецом? – воскликнула Бедда.

– Вряд ли он спит так крепко, что не слышит нас, – добавила Гортензия. – И он не настолько глуп, чтобы ждать в темноте, пока мы уйдем.

– Давайте пройдемся вдоль дома, – предложил Карлман и поднял свой фонарь. – Посмотрю, не открыто ли где окно.

Он свернул за угол, остальные зашагали следом. Сад позади дома выходил на заросшую кустарником лужайку, которая заканчивалась глухой стеной. За ней, совсем близко, начинался Колокольчиковый лес. Карлман молча указал фонарем налево. Отблеск пробежался по стене дома, и все увидели, что окно зеленой гостиной стоит нараспашку.

– Клянусь перезрелым грибом-дождевиком! – проворчал про себя Звентибольд. – Что ж это такое? Довольно глупостей, поганок и дрожащей бороды! – Он подошел ближе и поставил фонарь на низкий карниз, а затем окинул комнату пытливым взглядом. – Стол до сих пор накрыт для завтрака, – с удивлением отметил он. – Можно подумать, утром Бульрих вышел из дома второпях!

– Или просто по-тролличьи насвинячил, – заявила Гортензия, заглядывая через плечо Звентибольда.

В мерцающем свете фонаря небольшой натюрморт на столе отбрасывал причудливые тени на белую скатерть. Рядом с чайником стояли грязные тарелка и чашка, а также большой горшок с медом, в котором наполовину утонула деревянная ложка. В хлебной корзинке одиноко сохла половинка булочки с маком. На другом конце стола высилась гора бумажных свитков, сложенных так неаккуратно, что филигранная конструкция могла рассыпаться от малейшего дуновения ветерка. Один из листов был расправлен – его концы придавливали пепельница и чернильница, не давая свернуться в рулон.

– Одно можно сказать наверняка, – заметил Звентибольд, пока остальные как завороженные разглядывали пустую комнату, – и это так же бесспорно, как то, что в Колокольчиковом лесу повсюду растут лисички!

Звентибольд имел в виду нечто очевидное, не подлежащее сомнению.

– И что можно сказать? – нетерпеливо переспросила Гортензия. – Что дома никого нет? Мы это прекрасно видим, несмотря на плохое освещение!

В ее семействе было заведено в щекотливых ситуациях прикрывать сухими замечаниями любой намек на иронию. Однако Биттерлинг услышал то, что подразумевалось.

– Его не просто нет дома. Он вообще сюда не возвращался с тех пор, как я встретил его на тропинке у изгороди. Вы только посмотрите вокруг! Может, он не захотел сегодня убирать со стола? Но ведь и самый беспутный Траушлинг[5]вечером возвращается домой и закрывает окно, пока не налетели комары.

Квендели погрузились в тревожное молчание. Вечер принял совсем иной оборот, чем предполагало прекрасное чаепитие. «Похоже, сюрпризы еще не закончились, – подумала Гортензия. – Бульрих исчез, а скоро наступит глубокая ночь!»

В эту минуту луна поднялась над кустами бузины на краю лужайки. Почти полная, она залила сад серебряным светом. По крайней мере, ночь теперь будет светлой.

В такую ночь хорошо прогуляться по росистым лугам, понюхать цветы и дикие травы, чей аромат мог показаться более пряным и сильным, чем днем. В такую ночь приятно пройтись по тихой деревне, заглядывая в окна немногих освещенных гостиных. В такую ночь ощущаешь себя смелым, сильным и особенным, ведь в конце пути ждет милый тихий дом с привычной обстановкой, незажженными лампами и камином, у которого можно согреться. И, наконец, радостно закрываешь дверь, оставляя за порогом ночь, которая выпустила тебя из своих теней в светлый домашний уют.

Возможно, Бульрих отправился в путь так поздно, чтобы насладиться ночной прогулкой под луной и звездами?

Гортензия могла бы его понять. Она вспомнила полуночные посиделки времен своей юности в парке Краппа: как жутко было заблудиться между высокими изгородями лабиринта и как пугались до смерти, когда из черной дыры в земле вдруг с громким воплем выпрыгивал один из отважных Моттифордов.

«Если Бульрих, старый тролль-мухомор, вернется целым и невредимым, я отправлюсь с ним на такую ночную прогулку», – пообещала она себе. В то же время Гортензия впервые четко поняла: с ним действительно что-то могло случиться.

– На столе, если не ошибаюсь, лежат несколько его карт! – прервал тягостную тишину звенящий голос Карлмана. Он указал на свитки и листы, лежащие рядом с остатками завтрака. – Может быть, там мы найдем какую-нибудь подсказку и поймем, где он может быть!

– Умный мальчик! – Звентибольд благодарно похлопал его по плечу. – Мы могли бы сразу додуматься до этого, а не топтаться здесь без толку. Идемте в дом! Если дверь заперта, залезем через окно, ничего страшного.

Луна светила уже так ярко, что Звентибольд оставил свой фонарь на подоконнике и повел остальных обратно ко входу. Гортензия была благодарна ему за то, что он проявил вежливость и ради удобства дам не стал лезть в комнату через довольно-таки высокий подоконник. Поскольку явной угрозы пока не ощущалось, можно было не торопиться.

Входная дверь, как и ожидалось, была не заперта. С тех пор как Бульрих упал в Холодную реку, у него вошло в привычку оставлять ключ на гвозде снаружи. Никто из жителей деревни не мог припомнить, чтобы в Зеленом Логе или его окрестностях хоть когда-нибудь слышали о краже со взломом.

Звентибольд осторожно нажал на ручку и потихоньку открыл дверь. Она громко заскрипела на несмазанных петлях, как и добрых два месяца назад, когда Биттерлинг навещал кузена. Поэтому он не испугался резкого звука, в отличие от Хульды, которая в страхе прижалась к Бедде так, точно они стояли перед входом в курган на дикой пустоши, а не на окраине родной деревни.

Дом встретил робких гостей томительной тишиной и легкой прохладой. Приветливо пахло деревом, табаком и пылью, а еще засушенными лепестками в небольших фарфоровых чашах, которые были расставлены на комодах и сервантах. В узкий коридор свет падал с другой стороны, через окно, и лунное сияние, проходя сквозь решетчатые ставни, отбрасывало на пол призрачную сеть. Каждый из ночных гостей уже бывал здесь раньше и не раз видел милый домик Бульриха изнутри, все его комнаты и мебель.

«Однако сегодня дом кажется таким странным и чужим, – подумал про себя Звентибольд. – Впрочем, это неудивительно, все дело в необъяснимом исчезновении».

И все же страх никак не рассеивался.

В гардеробе отсутствовал старый коричневый пиджак Бульриха. Дверь в зеленую гостиную была полуоткрыта.

– Прежде всего, давайте зажжем свет! – скомандовал Звентибольд, стараясь придать голосу бодрость. – Достаньте все лампы, какие только есть, а потом мы станем искать Бульриха до тех пор, пока не обнаружим этого самого сумасбродного квенделя из всех сумасбродов Холмогорья!

Они вошли в гостиную. На подоконнике в нише мигал фонарь Звентибольда. Биттерлинг зажег два светильника на каминной полке и еще один над столом. Наконец, когда были зажжены свечи в настенных лампах по обе стороны от большой карты в рамке, все вздохнули с облегчением.

Они оглядели комнату, надеясь обнаружить какие-нибудь указания на то, куда подевался Бульрих. Но, кроме неубранного стола, ничего примечательного не нашлось. Тогда они заглянули под стол и стулья, открыли буфет слева от двери, где хранились посуда, несколько бутылок бузинного вина, скатерти и салфетки, коробка древесного угля и несколько пачек табака. В сундуке под рамой они обнаружили другие свернутые карты и письменные принадлежности.

Хульда со вздохом опустилась в одно из двух кресел перед камином, а остальные склонились над столом, чтобы внимательно рассмотреть карту, разложенную между пепельницей и чернильницей. Они смотрели на запутанную паутину волнистых и кривых линий, кое-как нарисованных углем.

– Елки-поганки! Что все это такое? – воскликнула Бед-да. – Я ничего не понимаю. Вы уверены, что это Холмогорье?

– Ну да, что же еще? – ответил Карлман. – Это просто набросок карты. Я часто наблюдал за дядей. Сначала он рисует все в общих чертах, а уже потом аккуратно переносит эскиз пером и тушью на плотный лист. И получается самая настоящая карта. Как, например, вот эта. – Он указал за спину на большую раму между настенными лампами.

– Похоже, что утром, за долгим завтраком, Бульрих копался в своих картах, – заметил Звентибольд.

– Но потом ему вдруг пришлось срочно уйти за грибами, а так как было уже поздно, он не убрал со стола, – с легким раздражением продолжила Бедда. – Все очень просто!

– Вообще-то на него это совсем не похоже, – задумчиво протянула Гортензия.

– Ты о чем? – спросила Бедда. – Об оставленной посуде?

– При чем здесь посуда! Я имею в виду карты, конечно же… Не похоже на него оставлять свои драгоценные карты лежать на столе вот так, перед открытым окном, рядом с горшочками с медом и прочим.

– Она права! – кивнул Карлман. – Бульрих очень бережно относится к своим картам, что неудивительно, учитывая, сколько сил и времени он на них тратит. Очень странно, что он не спрятал их перед уходом из дома.

– Что ж, из этого можно сделать некоторые выводы, – с важным видом сообщил Биттерлинг. – Видимо, ему что-то помешало. Либо кто-то зашел и потревожил его, либо он сам задумался о чем-то настолько важном, что вышел из дома, позабыв обо всем на свете.

– Например, о белых грибах на тропинке у живой изгороди?! Не смеши меня! – фыркнула Бедда.

– Но ведь ничего страшного не произошло? – подала голос Хульда из глубины кресла.

– Каменная прачка еще стоит на своем месте у родника, если ты это имеешь в виду, дорогая Хульда, – резковато ответила Гортензия. – Неужели ты забыла, что в полдень Звентибольд встретил Бульриха в полном здравии у живой изгороди?

– Если к Бульриху и заходил гость, то, похоже, нежеланный. Здесь только одна чашка. Может быть, они сразу же ушли вместе, – предположила Бедда.

– Тут не вяжется одно с другим! – нетерпеливо вмешался Биттерлинг. – Вся эта сплошная путаница нам ничем не поможет. Только собьет с толку еще больше! Когда мы встретились, он ни словом не обмолвился о случившемся утром, равно как и о своих планах на вечер. Он нисколько не был взволнован и в полном одиночестве, совершенно спокойно сидел на стене изгороди.

– И собирался искать там грибы? Белые, не так ли? – уточнила Гортензия, слегка нахмурившись. – А сколько их у него уже было в корзине?

– А ведь у него не было с собой корзины, – с некоторым удивлением проговорил Звентибольд. Как он раньше этого не заметил!

– Вы уверены? Значит, он пошел за грибами без корзины?

Биттерлинг растерянно кивнул: Бульрих просто сидел и курил трубку, вот и все.

– Довольно необычное место для любых грибов, а тем более для белых, – продолжила Гортензия. – Мой дорогой Звентибольд, возможно ли, что ваш дорогой кузен был занят чем-то другим, а вы застали его врасплох, и поэтому ему пришлось выдумать на ходу дурацкую историю про грибы?

– Застал его врасплох? – изумленно повторил Звентибольд. – Он курил трубку… Может, сел отдохнуть под кустами ежевики?

– Что же его так утомило – вот в чем вопрос! Ведь он не сказал, что вышел прогуляться, а это было бы самым естественным объяснением. Я знаю Бульриха. К странным отговоркам он прибегает только тогда, когда ему есть что скрывать и когда он не хочет делиться тем, что у него на самом деле на уме. Он всегда так делает, а я всегда вижу его насквозь, – сказала Гортензия.

Звентибольд еще раз прокрутил в памяти дневной разговор. Внезапно ему показалось, что Гортензия попала в самую точку. Сам он был настолько занят мыслями о делах в Баумельбурге, что не заметил в поведении Бульриха ничего странного. Однако теперь он мог с уверенностью сказать, что при встрече тот вел себя весьма подозрительно. Биттерлинг обмер и медленно покачал головой.

– Но что он там делал? Чем занимался? Не рисовал же просто так на бересте… Нет, на самом деле он вообще ничего не делал, – вздохнул Звентибольд.

– Постарайтесь вспомнить, не было ли чего-то необычного? Может, он говорил что-нибудь странное? – не отступала Гортензия.

Звентибольд еще раз хорошенько подумал. Остальные смотрели на него с таким выражением, словно от его ответа зависело немедленное возвращение Бульриха.

– Нет, насколько могу судить, – с сожалением ответил он. – Мы говорили о Празднике Масок в Баумельбурге, и самым необычным было лишь то, что он знал о тайном желании Гортензии войти в совет устроителей.

Гортензия выслушала последние его слова, приподняв брови. Звентибольд ответил ей раздосадованным взглядом и слегка покраснел. Его вдруг осенило: должно быть, кузен решил отправить его в Зеленый Лог под любым предлогом, только чтобы избавиться от него. Не может быть! Биттерлинг и не думал, что Бульрих настолько хитер. Кроме того, он упорно отказывался верить в то, что интерес Гортензии к маскараду в Баумельбурге не был искренним. Она же так убедительно об этом говорила!

Только Карлман, казалось, понял суть безмолвного обмена взглядами между Гортензией и Звентибольдом. Он снова посмотрел на развернутый эскиз на столе и, не найдя там ничего полезного, обратился к карте в рамке. Отыскав Зеленый Лог, он задумчиво проследил путь вдоль живой изгороди.

– Мама, а у Бульриха есть друзья возле Жабьего Моста? – спросил Караман.

– Вроде бы нет, – слегка удивилась Бедда. – Хотя, может, он знаком с Альбином и Куно или с пасечником Камиллусом. Почему ты спрашиваешь?

– Потому что если он был на тропинке у живой изгороди, то мог направляться туда.

– Но, елки-поганки, с какой стати ему скрывать это от меня? – возразил Биттерлинг.

– Не знаю, – ответил Карлман. – А если наоборот? Может, он шел в Воронью деревню?

– Вот уж нет, – твердо ответил Звентибольд. – Я шел как раз оттуда и упомянул о Лорхеле и Ламелле, но он и слова не сказал, что сам туда собирается…

– Не сходится! – перебила его Гортензия. – Бульрих, как всем известно, путешествует по ближним и дальним окрестностям по одной-единственной причине – чтобы составлять свои карты.

– Это правда, – подтвердила Бедда. – Ничто другое не заставит его выйти за дверь даже в распрекрасную погоду.

– Зачем же ему скрывать это от меня? – спросил Звентибольд. – Ведь он так гордится своими рисунками! Я совершенно уверен, что, если бы он и впрямь собирался набросать там карту, он бы сразу мне об этом сообщил.

Все это время Карлман изучал карту в рамке так внимательно, словно видел ее впервые.

– Судя по всему, у него была только одна причина так поступить, – начал он, лихорадочно дыша, как будто сам не верил своим словам. – Я боюсь, что поэтому он и исчез…

– Что ты хочешь сказать? – спросила Бедда. – Обнаружил на карте давно забытый тайник, о котором знали только вы с Бульрихом?

– Я действительно кое-что обнаружил… Жаль, что это совсем не уютное и приятное местечко.

– Елки-поганки, все-таки Бульрих в опасности! – воскликнула Хульда и поспешно поднялась с кресла.

Она присоединилась к остальным, которые с величайшим любопытством столпились вокруг юного квенделя, застывшего перед картой в рамке. Под мерцание свечей в настенных лампах Карлман указал на точку под Зеленым Логом.

– Примерно здесь вы с ним встретились, верно, Звентибольд?

– Да, именно здесь, – ответил Биттерлинг, и Гортензия пронзительно вскрикнула. Все удивленно уставились на нее.

– Святейший пустотелый трюфель мирного леса, не оставь его! – пробормотала она, в ужасе прикрыв рот рукой.

– Гортензия, о чем ты? – испуганным голосом обратилась к ней Хульда. – Что такое?

– Да разве ты сама не понимаешь? – вздрогнув, прошептала Гортензия. – Разве вы все не понимаете, что Карл-ман имеет в виду? Я боюсь, что он совершенно прав в своих ужасных подозрениях. О, какой кошмар! Я никогда бы не поверила, что он так серьезно относится к этим несчастным картам! Что он, наконец, осмелится…

– На что он, наконец, осмелится? – переспросил Звентибольд, глядя попеременно то на изумленную Гортензию, то на обеспокоенного Карлмана, то на большую карту.

И тут он тоже понял.

– Клянусь братьями из Звездчатки! – вскричал он в ужасе. – Бульрих ушел в Сумрачный лес!

– Ох, нет! – всхлипнула Хульда и попятилась, сбив со стола стопку карт.

Один за другим рулоны глухо ударились об пол и закатились под стол и стулья. Никто не обратил на них внимания. Точно окаменевшие, они в безмолвии пытались постичь последствия ужасной догадки. Хульда разрыдалась. Рядом с ней на стул опустилась Гортензия, лицо ее было белее накрахмаленной простыни.

– Он то и дело сетовал, что Сумрачный лес – белое пятно, – тихо проговорила она. – Проклятие Холмогорья, ничейная земля, пустошь. Но я и подумать не могла, что он осмелится пойти туда на разведку. Святые трюфели, этого не может быть…

– Боюсь, что может, – горестно ответил Звентибольд. – Итак, все сходится. Встреча у живой изгороди, его необычное поведение, на которое я, к сожалению, не обратил внимания. А сейчас уже ночь, и он до сих пор не вернулся.

– О нет, нет, – простонала Хульда. – Нельзя бродить по темноте в такой час!

Она поднесла руки к лицу, утирая слезы, и Бедда молча протянула ей салфетку со стола Бульриха. Хульда взяла ее и громко высморкалась.

– Да уж, это на него похоже. – Бедда печально покачала головой. – Мой благословенный Берольд, по крайней мере, оставил этот мир, лежа в своей постели. А его брат пошел по стопам бедняги Трутовика и неудачливых воронов из Звездчатки. Ох, Шаттенбарт, я всегда подозревала… а беда уже на пороге…

– Но, мама! – возмущенно вскричал Карлман. – Неужели ты думаешь, что его уже нет в живых? Сейчас не время для злых шуток!

– А тебе не кажется, что отправиться в Сумрачный лес – это и есть злая шутка? Как он мог поступить так с нами, его ближайшими родственниками? О, Бульрих забывает обо всем под властью глупого заблуждения, будто бы необходимо исследовать все неизвестное, до чего нет дела ни одному здравомыслящему квенделю! – закричала Бедда и в отчаянии разразилась бурными рыданиями.

Карлман подошел к ней и обнял, пытаясь утешить.

– Надо идти его искать! – возвысил голос Звентибольд, перекрывая поднявшийся гам. Чем дольше он смотрел на крючковатые знаки, которыми его кузен обозначил Сумеречный лес на карте, тем более зловещей казалась ему доселе неопределенная судьба Бульриха.

– Искать его? – переспросила Бедда срывающимся голосом. – Ты что, с ума сошел и хочешь заблудиться в темноте, как этот безумец?

– Мы можем поискать его на опушке леса, давайте хотя бы пройдемся с факелами по тропинке вдоль живой изгороди.

– Выходит, мы должны разбудить всю деревню, чтобы всем вместе отправиться в Сумрачный лес, но кто на такое согласится?

Вопрос Бедды, похоже, относился не только к Биттерлингу.

– То есть мы будем ходить около полуночи из дома в дом с вестью, что Бульрих Шаттенбарт затерялся во тьме, как Эстиген Трутовик? Неужели вы всерьез полагаете, что жители Зеленого Лога не найдут ничего лучшего, чем беспрекословно последовать за нами в ночных рубашках и колпаках и ввязаться в самую чудовищную авантюру со времен злополучного похода братьев?!

Все молчали.

– Звучит, конечно, очень странно, – признала Гортензия. – Но дело все-таки срочное. Вдруг произошел несчастный случай?

– Увы, в этом я уверена! – сказала ее подруга, вытирая глаза уголком фартука. – Да и как можно сомневаться, ведь мы так хорошо знаем Бульриха и его безрассудства: этот мошенник пропал, и мы по нему плачем! Но представьте себе ночные крики и столпотворение под липой в деревне, когда мы всех перебудим и попросим пойти с нами к Сумрачному лесу…

– Ох, гремучая змея и драный заяц! Она права, – подтвердила Гортензия. – Получится неописуемый бардак. Так что придется действовать самим!

– И что ты предлагаешь? – спросила Бедда. – Идти в темноту, вооружившись пятью фонарями?

– Давайте послушаем Звентибольда и сперва осмотрим тропинку у живой изгороди. А там, возможно, и в самом деле рискнем дойти до края леса. Вы со мной?

– Конечно! – тут же ответил Звентибольд, и Карлман кивнул с мрачной решимостью.

– Я не отпущу вас одних, тем более с Карлманом, – поспешно сказала Бедда. – Но разве не следует оставить кого-то здесь на случай неожиданного возвращения Бульриха? Вдруг ему понадобится помощь!

– Я ни за что не останусь! – воскликнула Хульда, прежде чем кто-либо успел раскрыть рот. – Не останусь одна в этом доме на краю деревни, пока мои лучшие друзья уходят в ночную тьму. Кто знает, какие ужасы ждут вас там!

И тут она получила неожиданный ответ. Через открытое окно гостиной из темного сада донесся пронзительный зов. Всех охватил ужас, и они едва осмелились выглянуть на улицу. В ночной мгле ничего было не разобрать, но жуткий крик раздавался снова и снова. Высокий, пронзительный и жалобный, он отдаленно напоминал призыв: «И-ди! И-ди!», и Хульда с тихим плачем спряталась за высокую спинку кресла Гортензии.

– У-у-у-у-и-и-ит! У-у-у-у-и-ит! Иди! Иди!

Вовсе не квендель взывал к ним с опушки леса, но от этого плач не становился менее жутким.

– У-у-у-у-и-и-ит! У-у-у-у! Иди! Иди!

– Это Серая Ведьма! Она идет, – прошептала Хульда, и от ее слов даже Гортензию охватил озноб.

– Это кричит сова, – пояснил Биттерлинг. – Всего лишь сова.

Но голос его звучал неуверенно.

– Вы знаете, что это значит! – Хульда выглянула из-за спинки кресла. – Это не просто крик совы. Это знак! Злое, ужасное предзнаменование! О, вы знаете это не хуже меня… Любой здравомыслящий квендель со мной согласится! Вспомните старую песню.

– Песня Урсель-совы. Песня Ведьмы! – еле слышно произнес Карлман.

– Да, песня Ведьмы, – подтвердила побледневшая Хульда и шагнула из своего укрытия. Дрожа с головы до ног, она нараспев заговорила.

Остальные с трепетом слушали, не в силах оторваться, зачарованные силой слов.

– У-ух! – кричит

Ведьма в темной ночи.

Урсель меж тем

Над холмами под лунным светом

Порхает на крыльях с советом:

Внимание всем!

– Будь осторожен! – кричит

Ведьма-сова в ночи.

В перьях серых брюшко,

Зовет она в мертвый мир

Бледных, бескровных на пир.

Завтрашний день далеко.

– У-ух! – кричит

Ведьма уже не в ночи.

После долгой ночи

Спать Невермор не хочет,

Гаснет очаг, и вновь

Холодеет теплая кровь.

– У-ух! – кричит

Ведьма в темной ночи.

Огонь погас, и в ночь

Душа из дома прочь

На крыльях улетела,

За звуком просвистела.

– У-ух! – и снова кричит

Ведьма в темной ночи[6].

Читая стихи, Хульда плавно покачивалась взад-вперед. Она произносила каждое слово, будто ясновидящая или, как говорят в Холмогорье, будто квендель, «распробовавший поганку».

Когда она замолчала, снова раздался крик совы. Видимо, птица покинула окрестности дома и улетела вглубь Колокольчикового леса, потому что ее «У-ху! У-ху!» доносилось теперь еле-еле. В кустах и кронах деревьев зашелестел легкий ветерок, словно листья отвечали на птичий крик, доносившийся из глубины леса.

Никто не шелохнулся. Никогда еще знакомые слова старой песенки не смешивались так многозначительно и угрожающе с действительностью, как показалось слушателям.

– Улетает на крыльях, спешит на страшный зов! – наконец, умоляюще повторила Хульда. – Вы слышали? Сейчас произойдет что-то ужасное, если уже не произошло! Так велит Урсель, и мы должны следовать за ней.

– Темными ночами она приходит в разных обличьях, – прошептала Бедда. – Поначалу в облике совы, но едва заглянет через окно в комнату, где лежит больной, как превращается в серую старуху с паутиной и перьями в волосах. Но глаза у нее совиные, и на кого ни падет ее желтый взгляд, тот оказывается на смертном одре.

Биттерлинг передернул плечами, а Карлман снова настороженно оглядел сад. За окном никого не было видно, только ветер тихонько перебирал ветви сирени. Всем было бы лучше, если бы кое-кто не забыл закрыть окно.

– Паутина в мозгу и мухоморы! Хватит! – Гортензия первой вышла из ступора. – Нам пора идти, чтобы искать Бульриха, а не слушать тут крики совы!

Ее семья издавна придавала приметам куда меньше значения, чем прочие квендели. Самтфус-Кремплинги все как один считались бесстрашными и отважными с тех самых пор, как возвели Старую стену.

– Скажите мне, – громко и решительно продолжила Гортензия, – что такого особенного в ночном вскрике совы? Не страшнее кукушки в летний день. Хватит тратить время на старые сказки, может, у Бульриха дела совсем плохи! Мы выступаем немедленно!

С этими словами она схватила Хульду за руку и быстрым шагом пересекла гостиную, увлекая за собой подругу.

– Немедленно! – повторила она повелительно, и это прозвучало почти как боевой клич. – Не имеет значения, кто там что кричит и чем угрожает.

Биттерлинг посмотрел на нее, не скрывая восхищения.

– Нам нужны другие лампы, получше, чем эти садовые фонари, – сказал он, размахивая фонарем, который взял с подоконника.

Гортензия остановилась у двери, не выпуская руки покорно идущей за ней Хульды.

– Разумеется, и в моем садовом сарае найдутся походные фонари, факелы и все остальное, что может понадобиться, – с достоинством ответила она Биттерлингу.

– Конечно, простите меня, – пробормотал Звентибольд, немного смутившись, а потом бросился закрывать окно и гасить свет.

Карлман помог Звентибольду потушить все свечи и лампы, кроме той, что висела над столом. Если, пока его будут искать, судьба позволит пропавшему хозяину дома благополучно вернуться, то его встретит приветливое сияние. Затем квендели молча вышли из дома, и Биттерлинг запер садовую калитку.

Гортензия решительно встала между каменной «прачкой» и дрожащей подругой. Она неодобрительно фыркнула, когда та попыталась недоверчиво повернуть голову, и Хульда перевела взгляд на тропинку впереди. Но при мысли о том, что жуткий камень находится так близко, волосы на затылке Хульды зашевелились, а журчание ручейка показалось зловещим шепотом. Она была благодарна Гортензии за то, что та продолжала неумолимо тащить ее за собой, не обращая внимания на заплетающиеся ноги. Вот уже и заросли бузины остались позади.

– С чего начнем? – спросила Бедда, возбужденно размахивая фонарем, свечу в котором она оставила незажженной.

– Сперва возьмем в сарае у Гортензии несколько надежных фонарей и тогда отправимся в путь, – ответил Карлман матери, как будто она спрашивала его одного.

Он надеялся, что его голос имеет теперь такой же вес, как и голоса остальных, потому что он первым догадался, где, возможно, скрывается его дядя. Бедда хотела что-то сказать в ответ, но Звентибольд, стремившийся не отставать от стремительно шагавшей Гортензии, ее опередил:

– Кто из нас будет сторожить в Зеленом Логе? Нужно оставить кого-нибудь на случай, если Бульрих вдруг вернется раненым. Кроме того, я не уверен, хочет ли Хульда бродить по темноте вместе с остальными! – Это должно было прозвучать смело, но в то же время Звентибольд сомневался, сможет ли сам храбро прогуливаться посреди ночи по тропинке вдоль живой изгороди.

– Не сердитесь на меня, – сказала Хульда, – но или мы пойдем все вместе, или пусть кто-то останется со мной по соседству, в доме Гортензии.

– С тобой останется Карлман, – решила Бедда, не обращая внимания на тяжкий вздох сына. – Я не хочу, чтобы он и близко подходил к Сумрачному лесу.

– Я не собираюсь сидеть у камина, пока вы будете искать дядю! Ни за что! – возмущенно крикнул Карлман, едва мать договорила. – Елки-поганки, я иду с вами, и точка!

Его мать сердито остановилась.

– Если я велю тебе оставаться в Зеленом Логе, ты остаешься. Мы не на воскресный пикник отправляемся!

Карлман тоже остановился и демонстративно сложил руки на груди.

– Это я узнал, где сейчас Бульрих! – возбужденно воскликнул он. – Значит, имею полное право пойти с вами!

– Ничего подобного, мой дорогой, ничего подобного! – Голос Бедды зазвучал так же громко, как голос ее сына. – Мы не грибы идем искать, так что выкинь это из головы! Ты остаешься с Хульдой!

Карлман не успел ничего ответить, как Хульда пришла ему на помощь. Она уже немного успокоилась и отпустила руку Гортензии.

– Тише! Вы перебудите всю деревню! Бедда, пусть он идет с тобой. Я не хочу, чтобы мальчик отправился за тобой тайком, сам по себе, а я бы осталась одна в доме Гортензии, не зная, куда бежать. Знаете что, вы все отправляйтесь на поиски, а остаться со мной попросим соседа, старика Пфиффера. Он наверняка еще не спит, в его возрасте вообще спят мало, и он очень умный.

– Но с причудами, – возразила было Гортензия, однако больше ничего не добавила. Ее совсем не радовала мысль, что Одилий Пфиффер, конечно же, явится в ее дом со своим любимцем, рыжим котом. Что ж, придется ей потом вычистить обивку и ковры. Тем не менее совет Хульды был неплох, поскольку старик хорошо разбирался в целительстве, и когда доходило до дела, на него можно было положиться.

– Я совершенно против… – снова попыталась возразить Бедда, но теперь ее перебила Гортензия:

– Я тоже считаю, что Карлман должен участвовать в поисках. Конечно, он еще очень юн для такого дела, но непременно нам пригодится. Он это заслужил.

Карлман зажмурился от неожиданной похвалы из уст наследницы рода смельчаков и с надеждой взглянул на мать, рассчитывая, что она передумает.

– Бедда, – продолжила Гортензия, – я обещаю позаботиться о Карлмане. Даю тебе слово. А ты, – добавила она, строго посмотрев на молодого квенделя, – пожалуйста, не воображай, что не обязан меня слушаться.

Карлман молча кивнул. Все что угодно, лишь бы не оставаться в деревне. Он ведь с ума сойдет, ожидая развязки драматических событий в уютной гостиной Гортензии. Бедда ничего не сказала в ответ, но Карлман понял, что мать сдалась.

Обратно они шли в полной тишине, так как жители окрестных домов давно разошлись по своим спальням. Если не считать редкого света лампы в комнате одного припозднившегося читателя, Зеленый Лог, залитый лунным светом, мирно дремал. Было очень тихо, даже сверчки перестали стрекотать.

Когда маленький отряд добрался до ворот сада Гортензии, Биттерлинг предложил позвать старика Пфиффера. Пока остальные отправились в дом, чтобы взять все необходимое, Звентибольд пересек деревенскую площадь и прошел мимо большой липы, днем в тени которой отдыхал старик. Как мирно начинался его визит в Зеленый Лог!

«Обманчивое затишье, клянусь всеми сморчками, будь оно неладно!» – подумал Звентибольд, проходя мимо. Он не заметил, как над пустой деревянной скамейкой что-то блеснуло – под нижними ветвями липы будто бы мерцали светлячки.

Свернув на улицу Радости, Звентибольд прошел мимо дома Хульды, где над садовой оградой буйно разросся жасмин. Квендель с облегчением заметил, что окна соседнего домика ярко освещены. Узкая кирпичная дорожка вела к крыльцу между грядками с мальвой и волчьей ягодой. Не успел Биттерлинг поднять руку, чтобы тихонько постучать, как дверь открылась, словно старик его ждал.

Звентибольд неожиданно оказался лицом к лицу с обитателем дома. Одилий Пфиффер стоял в дверях, сна ни в одном глазу, и без тени удивления попыхивал трубкой. У него за спиной в камине горел аккуратно разведенный огонь, а над карнизом, заваленным книгами и газетами, Звентибольд различил фамильную маску Пфиффера – мрачное рыло отдаленно напоминало кабана. Мерцающий свет пламени играл в прорезях глаз, вытянутая деревянная морда отбрасывала на стену огромную тень. Возникший откуда-то рыжий кот потерся о ноги Одилия и окинул ночного гостя суровым взглядом.

– Звентибольд Биттерлинг, – тепло улыбнулся старик, и вокруг глаз на его приветливом лице разбежались тысячи мелких морщинок. – Ты придумал что-то столь поразительное для празднества в этом году, что не утерпел выйти на улицу посреди ночи?

Звентибольд невесело усмехнулся этой невинной шутке.

– Добрый вечер, Одилий, или, скорее, доброй ночи. Хотел бы я в столь поздний час оказаться у ваших дверей по такому веселому поводу, как ежегодный маскарад.

Брови старого квенделя сошлись на переносице.

– Заходи, – сказал он и закрыл за гостем дверь. – Что случилось?

Видя, как Биттерлинг неуверенно ступил в комнату, будто заглянул буквально на минутку, Одилий переспросил:

– Что-то ведь случилось?

Он легонько подтолкнул гостя к камину.

Несмотря на срочность, Биттерлинг опустился в кресло и даже принял бокал с моховым вином, который протянул ему Одилий, ведь никогда не помешает перевести дух. Старик Пфиффер облокотился на каминную полку напротив и задумчиво уставился на него сверху вниз. Звентибольд отпил глоток вина и вздохнул.

– Я пришел, потому что нам нужна помощь в одном очень важном деле, – начал он.

– Кто-нибудь заболел? – спросил Одилий, привыкший, что иногда поздним вечером соседи заходили к нему за лекарством от боли в животе или успокоительным при кошмарах. Тогда он доставал целебные травы и заваривал особый чай, а иногда хватало просто добрых слов, чтобы разогнать ночные страхи. По мрачному лицу Звентибольда Одилий понял, что на этот раз слов будет недостаточно.

– Болен ли кто или нет – это пока неизвестно, – сказал Биттерлинг, вскакивая, хотя только-только присел. – Мы были бы вам очень признательны, если бы вы как можно скорее отправились со мной к Гортензии Самтфус-Кремплинг. Я постараюсь все объяснить по дороге, но прошу вас, пойдемте со мной! Прошло уже непростительно много времени с тех пор, как мы узнали о случившемся.

К чести старого квенделя, он без единого вопроса снял с крючка свою старую куртку, затем махнул Звентибольду, привлекая внимание, и указал на потрескивающий камин.

– Займись-ка пока огнем, а я соберу кое-что в дорогу. Там в углу ведро с холодной золой, засыпь им пламя, чтобы погасить угли.

Пока Звентибольд занимался камином, Одилий достал из сундука у стены небольшой льняной мешочек с лекарственными травами. Затем он позвал кота, который сидел в кресле в глубине комнаты и удивленно наблюдал за происходящим.

– Райцкер! – мягко протянул он. – Райцкер, мой маленький лисенок, пойдем, дружочек! Придется еще разок прогуляться в ночи.

Звентибольд так удивился, что кочерга, которой он разгребал тлеющие угли, чуть не выскользнула у него из рук.

– Райцкер? Вы назвали его Райцкером? Но почему? Другого имени не нашлось? Знают ли квенделинцы, что вашего кота зовут Райцкером?

– Знают! О, Бозо Райцкер весьма польщен… Не правда ли, мой повелитель мышей с бархатными лапками? Кот Рыжий Райцкер, из древнего рода зеленологских Рыжиков, один из самых благородных и безмолвных хранителей Холмогорья. К тому же у него есть знатные родственники на том берегу великой реки!

Он снова поманил кота, и Рыжий Райцкер грациозно поднялся, зевнул и потянулся. Звентибольду показалось, что он уснул и что ему снится безумный сон, в котором он гасит огонь в камине Одилия Пфиффера и выясняет, что рыжий хозяйский кот – благородных кровей и как-то странно связан с семьей Бозо. Вот сейчас он проснется в теплой постели в Вороньей деревне и с облегчением поймет, что в действительности не встречался с Бульрихом на тропинке вдоль живой изгороди, куда тот отправился за грибами…

Из задумчивости его вывело плавное движение. Рыжий Райцкер наконец-то откликнулся на призыв и теперь терся о ноги Одилия, собираясь отправиться в ночь.

– Мы готовы, дорогой Биттерлинг.

Звентибольд со вздохом опустил кочергу и уставился на странную пару. Значит, он не спит и, соответственно, не может проснуться и забыть эту странную историю. А может, он все еще видит сон, потому что злой дух или другой какой-нибудь мучитель околдовал его. Да уж, один вариант хуже другого…

Собираясь покинуть дом вместе с Одилием, Звентибольд снова остановил взгляд на деревянной маске над каминной полкой. Может быть, из-за излишних волнений она, как никогда раньше, напомнила ему морду дикого кабана. Огромного злобного зверя из глубин темного леса, чьи красные светящиеся глаза опасно сверкали в ночной мгле. В темноте самой дремучей чащи. В лесной тьме.

– Мозг в паутине да кривое веретено! – Он не смог даже толком выругаться и поспешно вышел из комнаты.

Втроем они покинули дом и сад. Очаровательный Рыжик держался поближе к хозяину, как, по мнению Звентибольда, вели себя только собаки. На улице Биттерлинг рассказал старому Пфифферу о встрече с Бульрихом на тропинке у живой изгороди, о последующем визите к Гортензии и о том, как они все заметили, что сумерки сгущаются, а Бульриха все нет. Потом рассказал о поисках в пустом доме кузена, об открытом окне в гостиной, о картах, разложенных на явно наспех покинутом столе, накрытом к завтраку. Наконец, он дошел до того момента, когда Карлман высказал свои опасные подозрения.

Без крайней необходимости жители Холмогорья избегали даже упоминать о Сумрачном лесе. Утверждать, что там погиб кто-то из квенделей, было таким же дурным тоном, как говорить, что вражеская армия стоит на восточных границах страны, готовая пройти по мосту в Запрутье. Такие слова выставили бы говорящего непроходимым тупицей или, еще хуже, тем, кто умышленно шутит о запрещенном. Поэтому Биттерлинг замялся.

Они снова миновали деревенскую липу, и Звентибольд все еще раздумывал, не ограничиться ли ему пока осторожными намеками, но какой смысл? Ведь старик все равно узнает от остальных, где, по их мнению, находится Бульрих.

– Значит, ты думаешь, что Бульрих заблудился во время последней своей вылазки, – подытожил Одилий. – А вы, случайно, не нашли в его доме какой-нибудь подсказки, куда он мог отправиться?

Не успел Звентибольд ответить, как Райцкер, остановившийся в нескольких шагах от них, вдруг выгнул спину и угрожающе зашипел. Его рыжая шерсть встала дыбом, а хвост распушился, как у белки. Вытаращив глаза, кот уставился на деревянную скамейку под липой.

Звентибольд с тревогой посмотрел в ту же сторону. Не возникло ли там снова то мерцание в воздухе, какое он видел по дороге к Одилию, или ему это только показалось, потому что Райцкер повел себя так странно? Вряд ли его поразила мышь или еще какая интересная добыча, ведь кот не пытался уйти от хозяина. Скорее казалось, что животное боится чего-то, прячущегося в темноте.

– Там что-нибудь есть? – неуверенно спросил Звентибольд.

Одилий покачал головой, но, как и кот, взглянул на липу, туда, где совсем недавно они дремали под лучами яркого солнца. Потом наклонился и левой рукой погладил кота, успокаивающе что-то приговаривая. Вставшая дыбом шерсть Рыжика немного разгладилась, но кот не отрывал глаз от места под деревом. Старик Пфиффер тоже не спешил идти дальше. Очевидно, он всерьез воспринял необычное поведение четвероногого спутника. Тогда Биттерлинг решил выказать смелость и отважно сделал два шага к липе.

– Назад! – прошипел старый квендель так сурово, что Звентибольд сперва подумал, что с ним заговорил кот.

Он остановился как вкопанный.

– Что такое? – хрипло спросил он.

– Тихо, – прошептал Одилий ему в правое ухо. – Стойте здесь с Райцкером и ждите.

Голос старика звучал так энергично, как будто он за минуту помолодел по меньшей мере лет на двадцать. Звентибольд смотрел ему вслед, пока тот осторожно приближался к липе. Кот не двигался с места.

Одилий остановился у самой скамейки. Казалось, он что-то рассматривает вблизи. Ничего не происходило. В усталом мозгу Звентибольда мелькнула шальная мысль: а вдруг под скамейкой прячется Бульрих?

Затем Одилий развернулся и подошел к ним. В лунном свете Звентибольд с растущей тревогой увидел, что выражение лица старого свистуна совершенно изменилось. Даже при таком неясном освещении он заметно побледнел, а его губы сжались в жесткую тонкую линию.

– К чему все эти загадки! – вскричал Звентибольд, забыв об осторожности. – Что там, в углу? Что это за блеск в воздухе? Что все это значит?

– Ты что-то видел там, Звентибольд? Когда проходил мимо в первый раз? Говори! – приказал старик, схватив его за плечо с такой силой, что удивленный Биттерлинг попятился. Одилий тут же ослабил хватку. – Прошу, прости меня, – снова заговорил он своим обычным голосом. – Но это очень важно. Что ты там видел? Блеск в воздухе, говоришь?

– Что-то вроде того, – ответил Звентибольд. – Но я не уверен, возможно, просто померещилось после всех треволнений. Во всяком случае, на мгновение мне показалось, что там что-то мерцает. Прямо над скамейкой, где вы дремали сегодня днем. Может, это всего лишь рой светлячков.

– И ты просто прошел мимо? – спросил Одилий.

– Разумеется, – смутился Звентибольд. – Там не было ничего особенного. Что я должен был заметить? Вам с котом, похоже, это совсем не нравится!

– М-да, – сказал Одилий скорее самому себе. – Сейчас еще слишком рано для такого.

– Для светлячков? – непонимающе переспросил Звентибольд. – Я бы сказал, слишком поздно. Они обычно порхают по вечерам в начале лета, а уже почти осень.

– Бедный мой Биттерлинг, – вздохнул Одилий и с жалостью посмотрел на него. – Позволь тебя просветить. Иногда к старинным легендам следует относиться очень серьезно, и не только в те дни, когда маскарад гуляет по Холмогорью. В легендах почти всегда скрыт глубокий, забытый смысл. К сожалению, не всегда это к добру.

Биттерлинг вспомнил совиный крик Серой Ведьмы и почувствовал себя очень неуютно, хотя в действительности не совсем понял, на что намекает Одилий. Гортензия, наверное, была права, считая старика капризным, а его кота сумасшедшим.

– Может быть, я просто ошибся, – уныло пробормотал он. – Во всяком случае, когда я посмотрел еще раз, там уже ничего не блестело. Так ли важно, есть что-нибудь под липой или нет?

– Пока не знаю, – ответил Одилий. – По крайней мере, этой ночью все пошло не так. Во-первых, пропал Бульрих.

А во-вторых, ты сам видел, как ощетинился Райцкер. Коты распознают то, что остается невидимым для нас, двуногих.

– Но мне показалось, – настаивал Биттерлинг, – что вы тоже что-то видели. Не скажете ли вы мне, что это было? Может быть, это как-то связано с исчезновением Бульриха?

Они пошли дальше, и старый квендель, похоже, успокоился, как и его кот, потому что ни один из них больше не оглядывался.

– Итак, Бульрих Шаттенбарт не появлялся с тех пор, как ты разговаривал с ним у живой изгороди, – отрывисто произнес Одилий. – И, очевидно, ты считаешь, что его нет ни в Вороньей деревне, ни у Жабьего Моста.

Звентибольд ошеломленно понял, что так и не довел свой рассказ до конца. Теперь ему предстояло сообщить, где, по их мнению, стоит искать Бульриха. Они как раз подошли к воротам сада Гортензии. Перед домом царил полумрак, и большие окна тускло темнели на фоне залитого луной фасада.

– Ну да, – нерешительно начал Звентибольд. – Мы думаем… то есть нам кажется, что наш дорогой Бульрих, учитывая карты, разложенные в его доме, и странную привычку постоянно плутать по лесам, путая тропинку и пешеходный тракт… Учитывая все это и тот факт, что в последний раз его видели у живой изгороди и с тех пор он не возвращался…

– Святые пустотелые трюфели! – прервал его Одилий. – Пока мы не вошли в эти садовые ворота, ты должен был, наконец, сказать мне, что Бульрих Шаттенбарт отправился в Сумрачный лес!

Биттерлинг громко задышал. Он уставился на старого квенделя и почувствовал себя очень глупо. Его собеседник будто бы снова сбросил несколько десятков лет, судя по юношеской речи и порывистости.

– Молчи уж, Звентибольд, – невозмутимо приказал Одилий и открыл ворота. – Неужто ты ожидал, что я решу, будто бы меня вытаскивают из дома посреди ночи, потому что Бульрих слишком много выпил в трактире и не может найти дорогу домой? Вряд ли. Кроме того, я знаю нашего добряка картографа. Он не раз показывал мне свои рисунки, потому что знает, что я вижу в них не всякие глупости, а понимаю их пользу и художественную ценность. Он не раз упоминал, как его раздражает то, что Сумрачный лес – белое пятно на его картах.

– Простите, – сказал Звентибольд, – мог бы и сообразить, что вы догадаетесь. Хульда предупреждала, что вы умны, как старый филин.

Одилий довольно хмыкнул, и как раз в ту минуту, когда они проходили по росистой лужайке мимо розовой беседки, слева от дома в темноте засиял свет и навстречу им вышли Гортензия и остальные с ярко горящими фонарями в руках.

Глава пятая

На ночных дорожках

Когда ветер шелестел листвой, ему казалось, что он слышит за спиной шаги; когда вдоль тропинки колыхались и расступались кусты, ему чудилось, будто он видит лица, скрывающиеся за ветвями.

Вильгельм Гауф

В ту самую минуту, когда Биттерлинг и Одилий подошли к воротам сада Гортензии, в родной деревне Звентибольда в который раз открылась дверь трактира «Туманы Звездчатки», и Дрого Шнеклинг, хозяин заведения, выпроводил последнего гостя. Теперь ему оставалось только убрать со стола пустую кружку запоздавшего выпивохи и погасить свет. Тогда он и сам наконец сможет подняться к себе, на второй этаж, где уже давно спали его жена Мета и дети. Один местный пьяница завел привычку приходить далеко за полночь, видимо, полагая, что осчастливит трактир своим сомнительным присутствием. Дрого постоял на пороге, неодобрительно покачивая головой. Он видел, как темный силуэт нетвердой походкой пересек деревенскую площадь и свернул в узкую улочку, ведущую между домами к реке. Потом трактирщик со вздохом закрыл входную дверь и задвинул засов.

Последним гостем «Туманов» был Фендель Эйхаз, квендель с весьма сомнительной репутацией. Кое-кто в Звездчатке даже называл его ложным опенком и склизлой поганкой, мол, ему нельзя доверять. Те, кто подобрее, считали его просто безобидным бездельником, ведущим уединенный образ жизни в развалюхе на берегу реки Лисички.

Фендель обитал в покосившейся деревянной хижине, низкая крыша которой настолько заросла луговым бурьяном, что издалека ее можно было принять за небольшой холмик, а не за дом, построенный квенделем. Поэтому его жилище чаще именовали лисьей норой или болотной ямой.

Неподалеку возвышался каменный мост, по которому проходила дорога от Двенадцати Дубов до Звездчатки. Чем дальше текла река от этого места в темноту, тем болотистее становились луга по ее берегам. После того как Лисичка звонко проносилась под каменным мостом, ее русло становилось все более илистым, а берега теряли четкие очертания, обрастая камышом и спутанными кустами. Недалеко от опушки леса река окончательно превращалась в темное обширное болото, прозванное Черными камышами.

Хотя Фендель Эйхаз обитал слишком далеко от деревни и очень близко к Сумрачному лесу, он все же оставался на правильном берегу – от леса его отделяла вода. Гости к нему не наведывались, разве что деревенские ребятишки пытались выманить отшельника из хижины, громко выкрикивая его имя в отдалении, но им это почти никогда не удавалось.

Только в такие погожие ночи, когда луна, как большой бледный фонарь, сияла над Лисичкой, Фендель выходил из дома и неторопливо шел к трактиру. Когда он переступал порог, оживленные разговоры посетителей ненадолго смолкали, гости переглядывались и перешептывались. Отшельник пробирался в угол между прилавком и камином и заказывал мохового или бузинного вина. Поскольку вел он себя тихо и платил сразу, как ему подавали новую порцию, трактирщик мирился с его присутствием.

В конце концов, Шнеклинг неплохо зарабатывал на молчаливом госте, который почти никогда ни с кем не разговаривал. Только когда беседа заходила об Эстигене Трутовике, он изредка вставлял слово и, многозначительно бормоча и откашливаясь, заявлял, что квендель, исчезнувший в Сумрачном лесу более двухсот лет назад, является основателем его рода. Он говорил: «Эйхазы восходят к Трутовикам и даже к самому Эстигену, а вот другие Трутовики, те из рода Грифолы. Вот так, и никак иначе!» И с этими словами Фендель выпивал еще бокал вина и снова надолго умолкал.

Случалось, что гость из Баумельбурга или Запрутья хотел побольше узнать обо всех этих родословных и норовил подсесть к отшельнику, глядевшему в огонь. Но поскольку даже на самый вежливый вопрос о семье тот отвечал лишь неприветливым ворчанием, любопытный незнакомец вскоре возвращался к своему столу, где местный житель недвусмысленным жестом сообщал ему, что «вон у того парня возле камина не все дома».

Трактирщик обычно присоединялся к ним, выпивал сам и бормотал под нос, что связь с Эстигеном Трутовиком указана правильно – потомки этого клана до сих пор живут в Звездчатке, – но отпрыск славного искателя приключений уж слишком крепко держится за родословную, да так, что живет, будто крыса, на окраине, среди топких лугов, у самого Сумрачного леса. Иногда он подолгу, даже в непогоду, стоит на мосту через Лисичку и смотрит сквозь Черные камыши на опушку леса.

– Бедняга просто не в силах оторваться от злосчастной чащи, – обычно завершал свое объяснение Дрого. – Беда, конечно, да ничего не поделаешь… Ведь на деле он богат, получил в наследство от покойной тетки по материнской линии не один мешок золота. Он хранит эти деньги в каком-то тайнике и однажды забудет, где их оставил. До этого еще дойдет, а пока он платит мне за вино мелкими монетками. Что тут скажешь?

С этими словами он осушал свою кружку и возвращался за прилавок. Тем временем Фендель Эйхаз продолжал сидеть перед камином: пить и заказывать, заказывать и пить. А когда огонь догорал и в зале никого не оставалось, он даже не пытался встать. Дрого по его просьбе приносил кружку-другую, а потом деловито расставлял стулья, тщательно подметал пол, особенно там, где сидел последний гость. Но поскольку Фендель все не собирался уходить, хозяин наконец вежливо, но твердо сообщал, что уже в самом деле пора. И только тогда Фендель находил дорогу к двери.

Однажды ночью он вытащил из кармана блестящую золотую монету и без слов положил ее на стол перед трактирщиком. Дрого был поражен. Такое он видел нечасто.

– Жизнь дорожает, ястребиный гриб! Думаю, этого хватит еще на две порции, – пробормотал отшельник и постучал грязным указательным пальцем по сверкающему кругляку.

Трактирщик помешкал, почесал в затылке и с тоской посмотрел на лестницу, мечтая о теплой постели.

– Хватит, – наконец проворчал он и быстро убрал монету в карман фартука.

Дрого промолчал о том, что этой монеты хватило бы и на четыре порции, ведь, в конце концов, его об этом никто не спрашивал. Он принес два полных бокала с настойкой и бузинным вином. Фендель опустошил оба так же размеренно, как и все предыдущие. Он потребовал добавки, а покончив с ней, с трудом поднялся, прикоснулся к своей засаленной шапке в знак прощания и исчез во тьме.

С тех пор эта ночная сцена время от времени повторялась, пока наконец Мета, жена Дрого, не поинтересовалась у мужа возмущенным тоном, почему из всех жаждущих освежиться он благоволит именно Фенделю Эйхазу и слишком многое ему позволяет. Шнеклинг молча достал из-за бокалов на верхней полке горшочек, в каких хранили мед, и протянул его Мете. Горшочек увесисто лег в ее руку. Когда она сняла крышку, то вместо янтарного меда увидела блестящие золотые монеты.

– Чтоб мне есть одни мухоморы, – в изумлении воскликнула Мета, – если мы не будем рады этому гостю всем сердцем в любое время дня и ночи!

Той ночью еще одна золотая монета прокатилась по столу и упала прямо в ладонь Шнеклинга, которую тот предусмотрительно подставил. Говорить было не о чем: Фендель и трактирщик понимали друг друга без слов. Конечно, настойка от этого слаще не стала, а вино наливали из тех же запасов, что и всегда. Зато в тихий час после полуночи отшельник мог, если пожелает, побыть в одиночестве.

Фендель знал, что посидеть в тишине удастся недолго: терпение старого обдиралы-трактирщика было отнюдь не безгранично. Жадность Дрого к блестящим золотым монетам едва пересиливала его готовность терпеть ночного гостя. За щедрую плату Фенделю разрешалось насладиться тишиной и покоем в таверне не более часа, чем и приходилось довольствоваться, ведь хозяин жертвовал своим заслуженным ночным отдыхом. Глядя, как блестят на дне бокала последние капли, Фендель время от времени подумывал о том, чтобы еще раз испытать трактирщика, выудив из кармана очередной золотой, вместо того чтобы убираться восвояси. Однако хозяину еще ни разу не приходилось мучиться при виде второй блестящей монеты, потому что потомка Эстигена Трутовика во время ночных посиделок накрывала мрачная меланхолия, и его неизбежно тянуло домой, к реке, к своей лисьей норе.

Он как раз шагал, придерживаясь за высокую стену, которая тянулась вдоль дороги от деревенской площади к реке. Так идти было легче, поскольку его ноги порой позволяли себе неожиданные кульбиты, приводившие к лишним поворотам. За стеной располагалась небольшая усадьба звездчатских Кремплингов – их многочисленное семейство расселилось по всем деревням Холмогорья, – где жили Пирмин и Фиделия со своими тремя детьми. Когда Фендель добрался до калитки в стене, он увидел, что из полуоткрытых дверей конюшни на темный двор падает свет.

«Ну и ну, кто тут еще на ногах, кроме меня, старого гуляки?» – подумал Фендель, разгоняя туман, клубящийся в голове от настойки и бузинного вина. Внезапно его охватило любопытство и желание выяснить, что там происходит: вдруг в соломе обнаружится настоящий домовой?

– Великолепная мысль, дряхлый ты выпивоха, – с удовлетворением пробормотал он и, подавив приступ икоты, с такой силой оттолкнулся от стены, что на носке правой ноги сделал непроизвольный, но чрезвычайно изящный пируэт, который, несомненно, вызвал бы восхищение на танцах в Баумельбурге.

У него хватило сил, чтобы проскочить во двор и броситься, будто маленький лесной зверек, к приоткрытой двери коровника. Тут силы покинули его, голова после такого стремительного движения сильно закружилась. Надо было перевести дух, прислониться к чему-нибудь, но рядом не нашлось ничего, кроме полуоткрытой двери. Фендель тяжело оперся на нее обеими руками и с удивлением ощутил, что дверь предательски ускользает, поворачиваясь на петлях.

– Пень трухлявый, так тебя разэтак… – недовольно проворчал он, безуспешно пытаясь удержаться на ногах.

Дверь со скрежетом и треском захлопнулась, и Фендель Эйхаз крайне неудачно приземлился у каменного порога, где и остался лежать, жалостливо постанывая.

Час назад отелилась бурая корова, и юные Кремплинги вместе с отцом, Пирмином, в благоговении наблюдали, как измученная мать нежно вылизывает симпатичного бычка. Малыш сделал первые в жизни шаги и потянулся бархатистым мягким носом к выпуклому коровьему вымени. Эту уютную сцену освещал теплый свет фонаря, и не было слышно ничего, кроме случайного шороха соломы и довольного чавканья трех других коров. Вот бычок нашел соски на вымени и, радостно хлюпая, начал пить.

Ш-ш-ш… Бац!..

Дверь в коровник совершенно неожиданно и с громким треском захлопнулась.

Младший из Кремплингов, Блоди, закричал от ужаса и зарылся головой в солому рядом с теленком. Его старшие сестра и брат, Афра и Флорин, вцепились друг в друга, перепуганно округлив глаза. Испугался даже Пирмин – видимо, что-то большое и тяжелое ударило в дверь, отчего она с такой силой захлопнулась. Пес Траутман, последовавший за хозяевами в коровник, с диким лаем бегал перед закрытым входом. Пирмин позвал его к себе, потому что коровы тоже забеспокоились, запыхтели и задергали привязь.

– Оставайтесь здесь, а я посмотрю, что происходит! – приказал он детям, взял встревоженного пса за ошейник и медленно пошел к двери.

– Может быть, это мама? – прохныкал Блоди, нерешительно поднимая всклокоченную голову из соломы. После счастливого рождения теленка их мать ушла в дом, чтобы отдохнуть и подкрепиться.

– Гремучая поганка! – выругалась шепотом Афра без особой уверенности. – С чего бы ей метаться в темноте и камнем падать за дверью? Быть может, это птица, которая прилетела на свет?

– Елки-моталки-поганки, – сказал старший брат Флорин, который в ругательствах опережал сестру на три года. – Значит, к нам прилетел по меньшей мере самый большой ворон из Вороньей деревни, если не орел со снежных гор.

– Ой, нет, это домовой! Он рассердился и пнул дверь, потому что сегодня мы забыли поставить ему миску с кашей, – предположил Блоди.

Побледнев, они смотрели друг на друга, обдумывая подходящие варианты.

– Тише, – прошипел отец через плечо. – Кажется, я что-то слышу.

Все прислушались. Из-за двери донеслись тонкий вой, жалобные стоны и ругательства, вовсе не красящие квенделя.

Пес Траутман сел на задние лапы и завыл, заглушая жуткие стенания.

– Если это домовой, то ему очень плохо, – прошептал Блоди и вылез из соломы, чтобы присоединиться к сестре и брату. Существо, издававшее столь печальные звуки, не казалось ему слишком опасным.

Вдруг по двору заплясали отблески света. Послышались приближающиеся шаги, и дверь открылась. В проеме виднелись очертания темной фигуры. Дети испугались еще сильнее, а душераздирающий вой Траутмана сменился изумленным лаем.

– Траутман, друг мой, хватит уже, – сказал знакомый голос. – Ты хороший, бдительный сторож! Ради всех грибов зеленого леса, кто-нибудь, наконец, уймет этого пса?

Пирмин в изумлении узнал свою жену, Фиделию, склонившуюся с фонарем в руке над большим темным кулем, со стороны которого доносились тихие причитания.

– Что там такое? – спросил Пирмин, который все еще держал за ошейник сопротивляющегося Траутмана – пес дергался и рвался, чтобы наконец-то прыгнуть на неизвестного.

– Кто, надо говорить – кто! Это Фендель. Фендель с реки, – ответила Фиделия. – Бедняга, похоже, упал. Я услышала треск из кухни и вышла посмотреть. От него за четыре шага несет моховым вином, как от старой бочки в погребе, к тому же он ударился головой. Надо занести его в дом.

Она сочувственно положила руку на плечо Фенделя, а затем подняла голову и нахмурилась.

– Елки-поганки, Пирмин! – крикнула она. – Успокой же пса, пока весь хлев не всполошился. Вспомни о бедном теленке – только родился, а уже такая суматоха.

Кремплингу удалось успокоить Траутмана парой строгих команд, затем вдвоем с женой они осторожно помогли пострадавшему встать и прислониться к дверному косяку. Теперь все увидели большую кровоточащую ссадину на лбу у бедняги. Фендель ошарашенно таращил остекленевшие глаза и бормотал что-то нечленораздельное. Он, казалось, не замечал собравшейся вокруг него компании.

Дети с удивлением разглядывали ночного гостя. Раньше им не приходилось видеть странного отшельника вблизи. Он оказался на удивление старым и жалким, как засохший древесный гриб, подумал Блоди, а грязная одежда была ему явно велика. Мать осторожно протирала кровоточащую рану чистым концом фартука и ничуть не тревожилась ни от того, что ткань испачкалась, ни от того, что перед ней был настоящий оборванец.

– Помоги мне поставить его на ноги, – сказала она мужу. – Отведем его на кухню, я перевяжу рану, а там посмотрим.

Они схватили отшельника под руки. Фендель не сопротивлялся, только тихо бормотал что-то себе под нос.

Флорину, Афре и Блоди было велено присмотреть за коровой и теленком, а после позаботиться о недовольно рычащем Траутмане и привязать его у собачьей будки.

Выполнив наказ родителей, дети вернулись в дом, и во дворе снова воцарилась тишина. Полная луна уже касалась нижним краем крыши сарая, перевалило далеко за полночь.

В теплой, ярко освещенной кухне мать занималась нежданным гостем. Она промыла его рану и обмотала голову чистой повязкой, которая по сравнению с грязной одеждой Фенделя казалась белее свежевыпавшего снега на свекольном поле. Тем временем на плите закипел грибной суп, и его пряный аромат наполнил кухню.

Блоди прислонился к теплой стене рядом с плитой и не сводил глаз с отшельника. Младший Кремплинг был в восторге от того, как прошла ночь, которая с момента рождения маленького бычка казалась ему столь же волшебной, как праздник в день зимнего солнцестояния.

Сонливость постепенно сошла с Фенделя. Вино и настойка вступили в сговор против него перед каменным порогом, чтобы с удвоенной силой помешать трезвомыслию. Обычно прогулки домой по ночной прохладе хватало, чтобы проветрить затуманенную возлияниями в таверне голову. В крайнем случае, ступив на росистые речные луга и окинув взглядом очертания хижины у моста, он делал еще один глубокий вдох в молчаливом предвкушении крепкого сна. Но на этот раз все было наоборот. Чем яснее он видел, где находится, тем больше ему становилось не по себе; более того, он почувствовал, что в нем волной поднимается настоящая паника. Он сообразил, что находится в чужой, уютной и теплой кухне, которая к тому же была заполнена совершенно незнакомыми квенделями.

Фендель привык к одиночеству у реки и не захаживал в гости к деревенским жителям. Нынешнее положение смущало его еще и потому, что он заметил, как все на него смотрят. Ему оставалось лишь поскорее убраться отсюда подобру-поздорову, даже несмотря на упоительный аромат грибного супа, какого он не обонял уже очень давно. Да как он сюда попал и где вообще находится?

И тут Фендель понял! Должно быть, он вошел не в ту дверь и угодил на кухню трактира «Туманы Звездчатки»! Надо бы достать золотой… В конце концов, не стоит портить отношения с добрым хозяином.

Кремплинги не преминули заметить, что их нежданный гость оглядывал их со все возрастающим изумлением. А потом вдруг начал рыться в перепачканной одежде. Неловко обшарив все карманы, внутренние и внешние, он наконец выудил что-то блестящее и бросил перед собой на кухонный стол, куда Фиделия только что поставила шесть глиняных тарелок с супом.

– Батюшки-светы! – воскликнула она, схватив блестящий золотой кругляш, прежде чем он скатился со стола. Хозяйка в недоумении покрутила монету указательным пальцем на ладони, как будто поймала редкого жука. Пирмин и дети окружили ее, пораженные богатством, которое этот трухлявый гриб извлек из своего кармана.

Наконец, Фиделия возмущенно уперла кулаки в бока и наклонилась к Фенделю.

– И что ты хочешь этим сказать, любезный сосед? – гневно поинтересовалась она. – Собрался заплатить нам целое состояние за небольшую помощь?

Блоди не верил своим ушам. Однажды его брат Флорин и другие деревенские мальчишки пытались выманить отшельника из хижины, выкрикивая всякие дразнилки с тропинки у реки. Проходившая мимо мать прогнала Флорина обратно во двор и потребовала, чтобы он оставил других квенделей в покое! А теперь вдруг говорит, что отшельник ей «любезный сосед», и обижается, когда тот хочет заплатить за ее доброту… Но, может, Фендель не имел в виду ничего такого, а просто решил поразить их своими сокровищами, потому что иначе и сказать ему нечего, подумал Блоди.

– Забирай! Нам такого не надо, – сказала Фиделия, засовывая монету обратно в нагрудный карман Фенделя.

Тот вздрогнул, но в ответ ничего не сказал – он вообще не произнес ни одного внятного слова с тех пор, как свалился возле коровника.

– Оставь его. – Блоди легонько дернул мать за рукав. – По-моему, ты его пугаешь.

Фендель еще сильнее сгорбился на табурете, будто под грузом страданий. И Фиделия тут же пожалела о своей грозной отповеди.

– А вот и горячий супчик, очень полезно после всяческих волнений, – проговорила она, заметно смущаясь, и оттого чуть громче, чем нужно. – Поешь, Фендель. Согреешься изнутри, а потом кто-нибудь проводит тебя домой.

Потомок Эстигена Трутовика недоуменно поднял голову. Уже много лет никто не называл его по имени и не разговаривал так дружелюбно.

– Да, поешь, – повторила Фиделия, ставя перед ним тарелку, от которой шел горячий пар. – Не надо бы торопиться домой после такого ушиба, а то вдруг опять споткнешься. Ужинай спокойно, а потом муж отведет тебя к реке.

Фендель все еще не понимал, где находится, но начал сомневаться, что угодил на кухню Шнеклинга. В трактире с ним никто не разговаривал так ласково, и, что удивительней, у него отказались принять золотой. Ему бесплатно подали ошеломляюще вкусную похлебку, да еще с добрым словом в придачу!

Как не воспеть чудеснейший этот суп, поданный поздно ночью! В нем плавали лесные грибы и маленькие гречневые клецки, а в центре тарелки, как молочное солнце, растворялась в горячем бульоне ложка густой сметаны, которую Фиделия перед подачей положила в каждую тарелку. Один из детей, самый маленький, робко протянул гостю корзинку со свежим белым хлебом, и Фендель взял два толстых ломтя.

Где бы он ни находился, на краткий миг в душе отшельника вспыхнуло редкое, давно забытое чувство. Он ощутил себя почти счастливым. И, решив, что всему виной ароматный суп, смело зачерпнул полную ложку.

Четверо квенделей оставили позади последние дома спящей деревни и вышли на луг, который плавно поднимался за Зеленым Логом к тропинке у живой изгороди.

Бледный лунный свет заливал безмолвный пейзаж, в серебристой траве шелестел ветер. Снова и снова они поднимали фонари, чтобы осветить дорогу, надеясь обнаружить самого Бульриха или хотя бы его следы. Не очень-то верилось, что их поиски могут увенчаться успехом еще до того, как они выйдут на нужную тропинку, но проверить стоило, ведь за последние часы случилось множество непредвиденного. Например, вместо Бедды в высокой траве за спинами Карлмана и Гортензии шагал старик Пфиффер, а за ним неотступно следовал Биттерлинг, то и дело тревожно оглядываясь по сторонам: не идет ли за ними по пятам и не приближается ли из темноты что-нибудь подозрительное.

Едва переступив порог дома Гортензии, Одилий попросил подробно рассказать о том, что они выяснили, и ничуть не рассердился, когда все заговорили одновременно, возбужденно перебивая друг друга. Едва буря мрачных предчувствий, подозрений, сожалений и жалоб немного улеглась, Одилий взял слово и с твердостью, не допускавшей никаких возражений, заявил, что при таком раскладе они с котом просто обязаны принять участие в поисках, а с Хульдой останется кто-то другой. Это предложение встретили удивленными и испуганными взглядами, но старик не отступал.

– Бедные мои друзья, – сказал он тогда, и в его голосе прозвучали жалость и беспокойство, – я и впрямь вынужден идти на поиски сам. Поверьте, у меня есть на то веские причины. Нет, – продолжил он после минутного колебания, – перечислить их я не могу, такое нельзя объяснить без долгих бесед у камина. Слушать о надвигающихся бедствиях лучше всего сидя в тесном кружке и накрепко заперев двери и окна. Таковы уж они, истории, которые я должен рассказать вам и всем квенделям, захотевшим их услышать. Но сейчас на это нет времени.

Он замолчал, и никто не решился обратиться к нему за подробными объяснениями. Его слова эхом отзывались в сердце каждого слушателя, и все как один невольно съеживались при мысли, что надвигается еще большая беда, о которой они не имеют ни малейшего представления. Что бы ни пытался сказать Одилий, вид у него был очень серьезный.

Карлман припомнил множество историй, которые рассказывал ему дядя Бульрих и которые он так охотно слушал всего пару-тройку лет назад. Иногда ему становилось страшно, ведь эти истории рисовали далекое прошлое – те времена, когда, как ни странно, в Холмогорье обитали не только квендели, но и другие существа. Кошмарные твари, которые, как он надеялся, появились только благодаря живому воображению его дяди. Но сейчас Бульрих оказался во власти одного из тех самых кошмаров.

Звентибольд с тревогой вспомнил о странном блеске под деревенской липой. Ему казалось, что заминка у дерева на обратном пути от дома старика Пфиффера – одна из причин, по которой Одилий отказался отпустить их одних. Кроме того, Биттерлинг полагал, что старик знает о Сумрачном лесе нечто такое, что неизвестно остальным.

Лишь Гортензия с сомнением нахмурилась, пытаясь во всем разобраться, но у нее ничего не получилось. Она вынуждена была признать, что в трудный час Одилий вселял в них надежду и уверенность. Наконец, нельзя было забывать и о кошачьих глазах его рыжего друга, непревзойденных по своей внимательности и потому незаменимых, особенно в ночных поисках. Райцкер различал то, что для квенделей было скрыто во тьме.

– О, пустотелые трюфели и серые поганки Холмогорья! Сколько же глупостей наболтали о кошках! С ними не сравнится и коллекция редкостей в ратуше Баумельбурга, – презрительно заметил Одилий, который, как любой квендель, знал, что в забитых до отказа подвалах ратуши под толстым слоем пыли хранятся бесчисленные, обреченные на забвение труды по истории страны и ее жителей. – Райцкер – и это его самое замечательное качество – ходит сам по себе, но всегда возвращается ко мне. Поверьте, он нам очень пригодится. А теперь пора в путь!

– А кто же останется здесь со мной? – раздался взволнованный голос.

Хульда с тревогой переводила взгляд с одного квенделя на другого.

– Я останусь! – сказала Бедда, к полному изумлению Карлмана. – Мне думается, что в пути я буду больше присматривать за Карлманом, а пользы это не принесет. Так что я останусь с Хульдой. Но если ты станешь дерзить, юный Шаттенбарт, – она грозно ткнула пальцем в сына, – то сначала тебя настигнет гнев Гортензии, а потом мой, едва ты снова попадешься мне на глаза!

Она напустила на себя строгость, но сдалась, увидев, что Карлман сияет и глядит в ответ со смесью гордости и смущения, как будто она только что сделала ему особенно драгоценный подарок. Бедде, которая на самом деле боялась отпускать сына, захотелось его обнять, но она сдержалась.

– Договорились, мы выступаем! – скомандовал Одилий, явно взяв дело в свои руки. – Бедда и Хульда, идите в дом и разожгите огонь в камине на кухне. Смотрите, чтобы не погас! Заприте двери и никого не впускайте, пока мы не вернемся.

Затем он проверил снаряжение, которое они собирались взять с собой: фонари и веревки, а также кожаную сумку, куда положили фляжки с водой и четыре пирога Бедды. Конечно же, никто из них не собирался устраивать пикник на опушке Сумрачного леса, но, если Бульриха они обнаружат голодным, тогда-то еда и придется как нельзя кстати. Гортензия принесла из сарая две старые дедушкины трости – гладкие дубовые палки толщиной с большой палец, которые венчали железные набалдашники. На их гладкой коре почтенный Самтфус-Кремплинг вырезал прелестные завитушки и всевозможные знаки.

Не говоря ни слова, она вложила одну трость в руку Звентибольда, а вторую оставила себе. Биттерлингу показалось, что теперь, вооруженные, они готовы противостоять любым кошмарам и хозяевам ночи. И уже вскоре, замыкая их небольшой отряд и опасливо озираясь по сторонам, он возблагодарил судьбу, что у него имеется хоть какое-то оружие для защиты.

В нескольких шагах впереди живая изгородь прорезала залитый лунным светом луг, словно высокая черная стена, пряча от глаз все, что за ней находилось. Стоял ли кто-то на тропинке, определить было невозможно, а вот яркий свет их фонарей наверняка был виден даже с большого расстояния.

Звентибольда одолевала зловещая мысль, что за ними наблюдают со всех сторон. Он не смог бы ответить, кто именно прячется там, в темных кустах, но с тех пор как они миновали последние деревенские дома, он тревожился тем сильнее, чем ближе они подходили к Сумрачному лесу. Звентибольд прибавил шагу, торопясь догнать Одилия, шедшего немного впереди, и, поравнявшись со стариком, заметил легкую тень, едва уловимо скользившую в темноте. Райцкер держался в стороне от света фонарей, и заметить его было непросто. Когда они покинули сад Гортензии, кот, как и предсказывал старик, то бежал совсем рядом, то уходил куда-то по своим кошачьим делам.

– Полагаю, Бульриха поблизости нет, – слегка отдуваясь, сказал Биттерлинг Одилию. – Будь он здесь, обязательно дал бы о себе знать. С этими фонарями нас видно издалека!

– Боюсь, нам и впрямь придется идти к опушке леса, – ответил тот. – Впрочем, сомневаюсь, что мы найдем там его следы. Как ты считаешь, получится ли сейчас найти то место, где вы с ним разговаривали? Бульрих мог перелезть через изгородь оттуда, а если так, мы поймем, в какую сторону идти.

– Может быть, и получится, – со вздохом ответил Биттерлинг. – Но мы мало что от этого выиграем, ведь Бульрих мог с таким же успехом пройти чуть дальше вперед или вернуться обратно по тропинке вдоль живой изгороди, а потом перелезть через нее совсем в другом месте.

– Нет, я не согласен. По-моему, он торопился, – рассеянно возразил старик, заметив, что Райцкер, коротко мяукнув, отбежал от него и боком скрылся в темноте.

Впереди Гортензия и Карлман добрались до живой изгороди и ждали там остальных – две яркие точки на черном фоне. Когда Звентибольд и Одилий подошли к ним, Биттерлинг поднял фонарь и стал осторожно водить туда-сюда вдоль стены. Впрочем, не найдя в густой растительности ни единой приметы, он обернулся, чтобы определить, откуда он днем отправился в Зеленый Лог. Лунный свет ярко освещал крыши, и дома отбрасывали длинные тени, из-за чего казались гораздо ближе, чем на самом деле.

– По-моему, надо пройти чуть дальше, – сказал Звентибольд и сделал несколько шагов вправо.

Днем он не обращал особого внимания на дома или природу и теперь искал хоть какой-нибудь отличительный знак. Стена густо заросла ежевикой, но впереди, среди перевитых ветвей, он заметил просвет, где можно было удобно вскарабкаться наверх.

– Идите за мной, – позвал Биттерлинг, оглянувшись через плечо, когда добрался до места и посветил вверх вдоль ствола рябины. Тростью Гортензии он ткнул в заросли ежевики и жимолости, растущих на камнях, и задумчиво посмотрел на широкую петлю корней, которая выступала из травы на уровне колена. Ему показалось, что он ее уже видел.

– Возможно… – начал было он, но тут в нескольких шагах впереди темноту разорвал оглушительный крик пополам с раскатистым грохотом, словно двадцать квенделей резво хлопали в ладоши.

Из живой изгороди рядом с ним вырвалось нечто огромное, черное, бьющее крыльями и с истерическими воплями скрылось в ночи. Когда чудовище пронеслось над головой, Звентибольда овеяло порывистым ветром. Возмущенный грай и хлопанье крыльев быстро затерялись вдали.

– Помогите! – закричал Звентибольд, упавший от неожиданности навзничь. Падая, он потерял фонарь, но удержал дубовую трость и теперь бешено размахивал ей, боясь, что тварь вернется и набросится на него.

– Черные гнилушки, вот и конец! – в ужасе закричала Гортензия, закрывая лицо ладонью от слепящего фонаря Карлмана, который первым бросился на помощь.

– Замри, Звентибольд, не двигайся! – воскликнул Карл-ман, отступая назад, так как не хотел получить по лбу тростью, которой Звентибольд вслепую размахивал в воздухе.

Гортензия и Одилий тоже подбежали, и Биттерлинг наконец замер, щурясь и моргая от яркого света фонарей.

– Друзья мои, это вы? – прошептал он, опуская руку. – Она ушла?

– Да, – услышал он над собой решительный голос Гортензии, – можете вставать. Вы успешно отправили фазана в полет. Вот это сноровка!

Руки и ноги у Биттерлинга еще не отошли от пережитого ужаса. Он медленно сел и в смущении начал отряхиваться. Больше всего ему хотелось провалиться сквозь землю.

– Это было так неожиданно, – пробормотал он, не поднимая глаз.

– Ничего страшного, мы все струхнули, – добродушно проговорил старик Пфиффер, протягивая руку, чтобы помочь ему встать. – Ты, наверное, спугнул его своей палкой или ярким светом. Если их напугать, фазаны всегда сразу же пускаются наутек, будто это вопрос жизни и смерти.

– Они ищут спасения в бегстве, чего не скажешь о Звентибольде. Он стойко держит оборону, – поддразнила Гортензия, однако наклонилась и подобрала потерянный фонарь Биттерлинга.

– Прошу прощения у всех сморчков леса! В конце концов, нет ничего удивительного в том, что нынче ночью везде мерещится опасность, – угрюмо ответил Звентибольд. – Я думал, что готов ко всему, но фазаны мне в голову не приходили. И на сегодня с меня достаточно птичьих криков, уж поверьте.

– Это ясно, – пожал плечами Одилий. – Однако фазаны никому не причиняют зла, просто громко кричат, если их… застать врасплох. Ты успел что-нибудь заметить? Я имею в виду, до того, как фазан взлетел? Мне показалось, ты нас звал.

Звентибольд попросил Гортензию вернуть ему фонарь, который, как ни странно, не потух.

– Не могу сказать, что совершенно уверен, – ответил он, снова осветив броский, завернутый в петлю корень, – но, кажется, мы сидели как раз здесь, кое-что я узнаю0. Что ж, пойду-ка осмотрюсь.

Звентибольд решил исправить свою недавнюю оплошность, хотя ему вовсе не хотелось первым заглядывать в темный туннель. Он пристроил фонарь на насыпи и уцепился за край стены, оттолкнувшись ногой от выступающего корня. Добравшись до верха, он примостился бочком и неуверенно посмотрел вниз, на тропинку, лежащую между заросшими стенами в ночном полумраке. К счастью, здесь было не так темно, как он боялся, потому что лунный свет просачивался сквозь полог листвы. Никого не было.

Квендель поднял фонарь и посветил кругом, как вдруг обнаружил на мшистом камне рядом с собой кое-что необычное. В глаза оно не бросалось, но взглядом Звентибольд его все же ухватил. Если он не ошибся, это была кучка полусгоревшего табака. Биттерлинг пощупал остатки, поднес щепотку к носу и понюхал. На его лице расцвела улыбка.

– И в самом деле, трубочный табак! – торжествующе воскликнул он. – К тому же «Баумельбургская Камнеломка», любимая марка Бульриха! Сначала я не узнал это место, ведь в темноте все одинаковое, но теперь я уверен, что мы сидели именно здесь. Ну конечно! Мы закурили, а Бульрих, видно, потом выбил свою трубку. Вот так, похоже, все и было. Какое счастье, что табачные крошки не разлетелись!

– Прекрасно, – одобрительно кивнул Одилий. – Я все еще считаю, что после твоего ухода Бульрих перелез через вторую стену и направился прямиком в лес.

– То есть вы хотите сказать, что мой дядя, не останавливаясь, пошел в Сумрачный лес? Пересек вот этот луг и миновал вон те черные деревья? – изумленно спросил у старика Карлман.

– А как же иначе! – ядовито заметила Гортензия. – Настоящий герой, рыцарь среди всех Шаттенбартов и дурак дураком среди всех квенделей!

– Твой дядя из тех, кто всегда воплощает задуманное в жизнь, – сказал Одилий Карлману и строго посмотрел на Гортензию. – Порой ему требуется время на подготовку, но он остается верен своим планам. Наш добряк Бульрих похож на горный ручей, который из года в год вымывает себе русло в скале, – такой же упорный, терпеливый и неудержимый. Да, на первый взгляд этого не заметишь, но Бульрих Шаттенбарт – особенный!

Карлман было улыбнулся, но сразу погрустнел, потому что ему в голову пришла ужасная мысль: а вдруг он больше никогда не увидит дядю? В последнее время он мало заботился о нем, редко навещал, да и вообще забыл обо всем на свете из-за глупых, как ему теперь казалось, игр с друзьями. А теперь Бульрих, судя по всему, в смертельной опасности из-за того, что решился на самый смелый поступок, на который только может решиться квендель, причем в одиночку!

По лицу Гортензии было видно, что ей многое хотелось бы сказать в ответ на хвалебную речь Одилия, но, заметив, как Карлман повесил голову, она сдержалась.

– Мы найдем твоего драгоценного дядюшку, – только и произнесла она, легонько подталкивая его локтем. – Звентибольд, освободите дорогу, мы идем следом, – обратилась она к Биттерлингу. – Карлман, ты первый!

Звентибольд схватил фонарь и трость, спрыгнул на тропинку и исчез из виду. Они услышали, как он приземлился на мягкий песчаник, и вскоре вслед за ним спустились Карл-ман, затем Гортензия и, наконец, старик Пфиффер.

– Смотрите, кто нас встречает, – воскликнула Гортензия, пока Одилий искал среди корней и веток удобное для спуска место.

Звентибольд указывал себе под ноги: на пятачке лунного света сидел Рыжий Райцкер, и его пушистая шерсть пламенела медью в сиянии небесного светила.

– О, Райцкер, мой добрый друг! Я думал, конечно, что ты догонишь нас позже. Но ты ведь тоже не любишь спускаться в темноту один? – сказал Одилий, с радостью склонившись над котом и почесав его за ушами.

В ответ на ласку Рыжик потерся головой о руку хозяина.

– И что теперь? – спросил Звентибольд, глядя по сторонам, будто сама тропинка могла дать ответ.

– А теперь нам туда. – Пфиффер указал на вторую изгородь. – Но давайте на всякий случай пройдемся туда-сюда по тропинке, вдруг в нескольких шагах отыщется след Бульриха? Разделимся и осветим тропинку и стену, а если ничего не найдем, то вернемся сюда и отправимся… к темным деревьям.

Даже Одилию было трудно произнести «Сумрачный лес» в ту минуту, когда они собирались сойти с защищенной живой изгородью тропы.

– Мы с Карлманом пойдем направо, – продолжил он, – а Гортензия и Звентибольд посмотрят, нет ли чего слева. Но только не отходите далеко, мы должны видеть друг друга. Пойдем, Райцкер, котик мой, пойдем!

Они разошлись, а напоследок Гортензия велела Карлману, чтобы тот держался поближе к Одилию. Круги света от фонарей медленно поплыли в разные стороны – квендели осторожно освещали себе путь: Одилий и Карлман шли к Вороньей деревне, а Гортензия с Биттерлингом – к деревянному мосту, пересекавшему реку Сверлянку ниже сторожки Краппа.

– Бесполезно. Здесь ничего нет, – вскоре разочарованно признал Биттерлинг.

– Неважно, – ответила Гортензия. – Этого следовало ожидать, зато мы не упустили ничего существенного. А теперь давайте вернемся.

Развернувшись, они увидели два мерцающих вдалеке фонаря. Тропинка вдоль изгороди слегка поворачивала к северу, огибая Зеленый Лог, и Одилий с Карлманом исчезли за поворотом. Очевидно, они ушли дальше, чем собирался старик Пфиффер, потому что свет их фонарей лишь призрачно мелькал между кустами, а когда они освещали землю, то совсем прятался за стеной.

– Может быть, они нашли следы? – высказал догадку Звентибольд. Он постарался, чтобы в его голосе прозвучал проблеск надежды.

– Возможно, – ответила Гортензия. Она вдруг остановилась и схватила его за руку. – Смотрите, они разделились… Один из них забрался на вторую стену. Вон там, видите, слева светится огонек?

Биттерлинг проследил за вытянутым указательным пальцем Гортензии и действительно обнаружил огонек далеко на левой стене, среди ветвей. Интересно, почему Одилий и Карлман разделились, тем более разошлись на несколько шагов?

– Клянусь всеми опятами! – возмущенно воскликнула Гортензия. – Я искренне надеюсь, что там на стене Одилий и что он не отправил по глупости мальчишку одного разведывать дорогу! Он знает, что я обещала Бедде!.. Елки-поганки, это моя вина! Я должна была остаться с Карлманом, а не отпускать его со старым скрытным болваном!

Она бросилась бежать. Звентибольд поспешил за ней, и они вместе помчались по тропе. Тем временем фонарь на стене замер – тот, кто стоял там, явно дожидался остальных. Чуть дальше, среди кустов, блуждал второй фонарь, свет его медленно приближался.

– Карлман, это ты там, на стене? – крикнула Гортензия, немного не добежав до того места, где на стене мерцал свет.

– Нет, – прозвучало со стороны второго фонаря. Это был голос Карлмана. – Я здесь, внизу, с Одилием. А разве не один из вас двоих залез туда?

Гортензия и Звентибольд остановились так резко, словно врезались в невидимую преграду. Одилий и Карлман тоже остановились – их огни замерли и больше не приближались. Свет на стене не двигался, по-прежнему сияя среди ветвей.

«Ведь он ничего там не освещает, – подумалось Биттерлингу, – этот свет вообще не светит, если можно так сказать. И я не вижу ни фонаря, ни того, кто его держит».

Странное сияние исходило от белого шара с искрящимися краями – выглядело это так, будто бы кто-то прожег дыру в темноте. По спине Биттерлинга пробежал холодок. Ему показалось, что он узнал это мерцающее пятно света. Оно было таким же, что и над скамейкой под липой, но намного ярче.

– Стойте! Больше ни шагу! – донеслось до них предупреждение Одилия.

– Там ничего нет, – храбро заявила Гортензия и, крепче сжав дедушкину трость, сделала два решительных шага вперед. – Кто там? Это ты, Бульрих?

Ей никто не ответил. Лишь ветер тихо прошелестел в ветвях, играя с листьями. Биттерлингу показалось, что свет стал немного ярче.

– Что это? – прошептала Гортензия и остановилась. – Может быть, оттуда кто-то наблюдает за нами или где-то в ветвях висит потерянный фонарь? Но я никого не вижу! Клянусь священными грибными кольцами, это очень жутко… Такого не может ни один квендель…

– Там, – прошептал стоящий рядом с ней Биттерлинг, – нет никого живого. Это просто холодный серебряный свет, и он мне ничуть не нравится.

В это мгновение откуда-то с ветки над ними сорвался лист и по плавной спирали полетел вниз. Вздрогнув, они увидели, как лист попал в эту странную световую дыру и просто исчез в ней.

– Клянусь всеми лесными духами, вы это видели? – ошеломленно произнесла Гортензия. – Листок исчез… Коснулся сияния и пропал!

– Да, но так не бывает, – ответил Звентибольд. – Пойдемте к остальным, пока не случилось чего похуже.

Он потянул ее за руку. Пройдя несколько шагов, они увидели, что к ним приближаются фонари Одилия и Карл-мана. Звентибольд и Гортензия бросились к ним, время от времени тревожно оглядываясь. Им было страшно оставлять за спиной висящий в воздухе мерцающий шар, хоть он и не двигался. Биттерлинг предпочел бы идти задом наперед, чтобы не спускать глаз со странного сияния, но боялся оступиться.

Сквозь прореху в живой изгороди Гортензия заметила, что луна уже клонится к горизонту. Скоро она коснется верхушек деревьев, и мерцающий шар над изгородью, будто ее маленький устрашающий двойник, осветит землю.

– Вы знаете, что это? – шепотом спросил Биттерлинг старика, едва они встретились.

Гортензия потянулась к Карлману и схватила его за руку, хоть и заметила, что он сопротивляется.

– Как по мне, ничего удивительного, – прошептал в ответ Одилий. – Мы уже познакомились с ним сегодня, а теперь оно появилось здесь.

– Оно? – изумленно переспросила Гортензия. – Что вы имеете в виду? Я никогда не видела ничего подобного, а вы говорите так, будто знаете, что это такое.

– Я знаю старые истории, – ответил Пфиффер. – Вернее, воспринимаю их всерьез.

– Елки-поганки! – прошипела Гортензия. – Если вы знаете, что это за свет, так объясните, не опасен ли он, и если нет, то давайте двигаться дальше. Я не позволю простому огоньку преградить мне путь. Пусть светит, лишь бы за ним не пряталось чудище!

Биттерлинг не мог не восхищаться ей, и даже Одилий удивленно поднял брови.

– Да уж, я наслышан об отваге Самтфус-Кремплингов… Ладно, давайте перелезем через стену прямо здесь. Думаю, с нами ничего не случится, если мы его не тронем.

– Но что это такое? – повторил Биттерлинг мучивший его вопрос. – Одилий, что вам известно?

Старик бросил на Звентибольда встревоженный взгляд.

– Мне кажется, что здесь пропадает часть нашего мира, – медленно произнес он, взвешивая каждое слово. – То, что должно быть плотным, стало проницаемым, будто кусок ткани, который протерся насквозь.

– Отлично! – фыркнула Гортензия. – Наше Холмогорье – это куртка великана, а мы стоим у протершейся на его локте дыры. Остается надеяться, что в других местах ничего не прохудилось.

Несмотря на жуткое сияние и на то, что они в ночи шли навстречу неведомым опасностям, Карлман не сдержал улыбки. И это помогло ему перебороть страх, который холодными пальцами стиснул сердце. Гортензия была права, старик заговаривается… Карлман посмотрел туда, откуда они пришли: теперь свет над стеной походил на тусклый фонарь.

– Не надо путать храбрость с глупостью, – сказал Одилий предостерегающим тоном. – Неужели вы запамятовали, почему в каждом роду квенделей передаются из поколения в поколение старинные семейные маски? Откуда пошел такой обычай? Что породило Праздник Масок в Баумельбурге, на котором вы веселитесь так безмятежно, будто на свадебной пирушке? К чему разводят костры на зимнее солнцестояние, в самые темные дни года? Неужели вы совсем забыли, что скрывается за маскарадом? Кого квендели стремятся прогнать своими масками в праздничные дни и отправить обратно во тьму? Не знаете? Что ж, я вам скажу: призраков потустороннего мира! Дикого Охотника с его полчищами нежити и жутких чудовищ! Кровожадных стражей гробниц, упырей и оборотней… А еще ночных кобыл и леших, гномов и ведьм, великанов и троллей, злых кикимор и белых дев… Словом, всех тех тварей, которые тяготятся мраком Страны теней и тянутся, будто мотыльки, к яркому свету нашего мира, особенно в дни, когда границы истончаются и между мирами образуются переходы.

Произнося эту речь, старик как будто вырос. Он выпрямился во весь рост, и тон его становился все более суровым и укоризненным, как будто Одилий уже не мог терпеть невежество своих спутников.

Квендели вздрогнули и испуганно сжались под градом безжалостных слов. Гортензия передумала шутить, а Карлман больше не пытался вырвать у нее руку. Ему мигом вспомнились сказки Бульриха о темных тварях.

– К-клянусь громовым грибом, Одилий, – заикаясь, произнес Биттерлинг. – Вы же не хотите сказать, что байки, которые рассказывают у камина, чтобы припугнуть слушателей на сон грядущий, – чистая правда? Разве все эти детские страшилки не выдумки?

Он с тревогой оглянулся на жуткого двойника луны над изгородью. Ему показалось, что он видит в сиянии неясные очертания фигуры, которая не очень дружелюбно наблюдает за ними из потустороннего мира.

– Во всех этих историях есть зерно истины, о чем в Холмогорье уже мало кто знает. Или хочет знать, – произнес Одилий и, помолчав, добавил: – Но, похоже, после долгих лет покоя пришло время расплаты.

– А оттуда может к нам что-то пробраться? – прошептал Карлман и робко указал себе за спину, будто боясь жестом призвать некий кошмар. – Вот прямо сейчас из этой световой дыры… Одно из тех чудищ, о которых вы говорили?

– Нет, пожалуй, для этого время еще не пришло, – ответил Одилий. – Еще слишком рано.

Остальные непонимающе посмотрели на него, но он больше не обращал внимания на их недоуменные лица. Повернувшись к изгороди, старик ухватился за корни плакучей ивы, дугой перекинувшейся через стену, поставил ногу на обтесанные ветром камни и подтянулся.

– О чем вы говорите? – испуганно переспросила Гортензия. – Неужели вы хотите сказать, что в определенный день омерзительные твари появляются из ниоткуда в нашем Холмогорье и ни один квендель этого не замечает?

– Дорогая моя, знаков было достаточно, и, конечно же, нашлись квендели, которые сумели их прочитать. – Когда Одилий смотрел на собеседников вот так, с высоты стены, им казалось, он произносит речь. – Все происходило тайно и незаметно для большинства, слишком многие беззаботно наслаждались уютом и покоем. Квендели жили в безопасности и благополучии, потому что граница между мирами долгие годы оставалась почти непроницаемой. Все это время Холмогорье богатело и процветало, и его жители стали весьма беспечны, уверившись в том, что так будет всегда. Но ничто не продолжается вечно, ведь и река не течет в гору. – Он глубоко вздохнул и печально покачал головой. – Слишком много примет давно говорят о том, что граница истончилась. И ничего хорошего от этого ждать не приходится.

– Какая же это граница и в какой стороне? – растерянно спросил Биттерлинг. – Это на севере, юге, западе или востоке?

– Границу эту не найти ни на одной карте, она незримо пролегает повсюду, где может проявиться, – ответил старик, отчего Звентибольд пришел в еще большее замешательство. – Бывают дни в году, когда путь между мирами открыт, и тогда можно попасть в Страну теней, на ту сторону. Однако есть и такие места, где переходы никогда не закрываются до конца и перейти в потусторонний мир можно в любую минуту. Об этих темных и сумрачных местах квендели усердно избегали говорить и в конце концов позабыли об их существовании.

– Сумрачный лес… – охнул Карлман. – Господин Одилий, неужели мой бедный дядя дошел не только до Сумрачного леса, но и до жуткой границы между мирами? Неужели он пропал, как Эстиген Трутовик и братья из нашей Звездчатки?

– Святые пустотелые трюфели! – воскликнул Звентибольд, очнувшись при упоминании родного семейного древа. – То есть получается, что все они исчезли в Стране теней, добравшись до тайной границы? Почему вы никогда не упоминали об этом, Одилий? – Его последний вопрос прозвучал недоверчиво и немного укоризненно.

Старик покачал головой.

– Сейчас не время для долгих объяснений. Нужно идти дальше и попытаться найти Бульриха. Идем! – Он махнул рукой, призывая следовать за собой, а другой рукой ухватился за ствол маленького бука.

В свете фонарей Гортензия и Звентибольд неуверенно переводили взгляд с одной стены на другую, а затем снова на тропинку. Все оставалось таким же, как прежде. Пусть они растревожили старые страхи, но в одном Одилий был, безусловно, прав: нет никакого смысла копаться в забытых тайнах, значение которых они сейчас осознавали лишь наполовину.

– Поднимайтесь сначала вы, – сказал Биттерлинг Карл-ману и Гортензии.

Молодой квендель первым схватил руку, протянутую стариком, который ловко потянул его за собой.

Взобравшись один за другим на стену, они сели среди кустов, не решаясь вглядываться в темноту. Поставив рядом фонари, квендели скрючились под склонившимися ветвями ивы, как вдруг на них обрушилась буря. Сильный порыв неожиданно ударил в переплетения живой изгороди, а за ним последовали второй и третий. Там, где раньше листву легонько перебирал ветерок, раздался угрожающий рев.

Квендели, будто стайка перепуганных птиц, нырнули поглубже в заросли живой изгороди, когда ветер накрыл их с такой силой, что два фонаря погасли одновременно. Маленькое пламя двух других фонарей мерцало в стеклянных корпусах под мощными порывами, проносившимися над изгородью.

– Сломанная сыроежка! Это еще что? – Звентибольд попытался перекричать ветер. – Неужели они идут за нами?

Его слова унесло вихрем.

Два оставшихся огонька больше не смогли противостоять дикому ветру, и путешественники остались в клубящейся тьме, прижимаясь друг к другу и горячо надеясь, что все скоро закончится.

И действительно, буря стихла так же внезапно, как и началась. Последний порыв сотряс зеленую крышу живой изгороди. Вскоре ветер унялся, но в ветвях какое-то время еще слышался шорох. Потом наступила тишина.

Квендели робко подняли головы. Тишина вокруг была столь же оглушительной, как рев бури. Казалось, мир затаил дыхание и все движение умерло вместе с ветром. Никто не решался произнести хоть слово.

Но вот тишину прорезало душераздирающее мяуканье.

– Райцкер! – воскликнул Одилий, вскочив так резко, что чуть не столкнул Звентибольда, прижавшегося к краю стены рядом с ним. – Райцкер! Где ты? Иди сюда! Райцкер! – продолжал кричать в темноту старик.

Снова раздалось мяуканье, испуганное и жалобное, но на этот раз чуть ближе.

– Это на самом деле ваш кот? – дрожащим голосом спросила Гортензия. – А что, если?..

Она не успела закончить фразу. Кусты позади них раздвинулись, оттуда выпрыгнул взъерошенный кот и забился хозяину под отворот куртки.

– Ох ты, Рыжик, бедняга! – ласково и успокаивающе произнес Одилий, заметив, как дрожит и прижимается к нему питомец. – Все закончилось, все хорошо, все живы-здоровы… Где же ты был, мой храбрый друг? Один на ветру в эту злополучную ночь… Держись-ка ты поближе ко мне, мой котик в шелковистой шубке.

Гортензия нахмурилась.

– Первым делом надо снова зажечь фонари. Луна скоро скроется, и тогда наступит кромешная тьма.

– Смотрите! – громко воскликнул в эту минуту Карл-ман. – Вот что такое кромешная тьма! Свет в изгороди погас!

Все повернули головы и убедились, что живая изгородь пуста. Яркого сияния над стеной больше не было видно ни там, где они обнаружили его в последний раз, ни в другом месте, как ни старались они его отыскать.

– Свет и в самом деле погас, – наконец с облегчением признал Звентибольд. – Можно подумать, его унес этот ужасный ветер. Я вовсе не против, елки-поганки, и ничуть по нему не скучаю. Значит, буря все-таки на что-то сгодилась, как бы ни было неуютно, дорогие мои!

– Не думаю, что ветер был дружелюбным и прогнал сияние, чтобы защитить нас, – возразил Одилий, ободряюще поглаживая кота по голове. – Скорее всего, они одного поля ягоды. Ведь, согласитесь, ни того ни другого не назовешь частыми гостями в Холмогорье летней ночью.

– Не назовешь, – вздохнул Биттерлинг и взял у Гортензии ярко разгоревшийся фонарь, которые она зажигала один за другим. – Мне показалось, что эта странная буря мчится по тропинке, как живое существо, которое точно знает, куда идет.

Он вздрогнул.

– Да, – с тревогой подтвердил Карлман. – Возможно, буря явилась с той стороны и хотела помешать нам идти дальше.

– Но, похоже, все уже закончилось, – сказал Одилий, стараясь говорить уверенно. – Нет смысла переливать из пустого в порожнее. Надеюсь, ветер не унес ваше мужество. Кстати, по дороге в Воронью деревню мы с Карлманом ничего не обнаружили, иначе давно бы сообщили. А вы нашли какие-нибудь следы Бульриха?

– Нет, ничего, – ответил Звентибольд.

– Смотрите, там лес. – Гортензия выпрямилась и указала тростью вперед, держась другой рукой за ветку.

Все окинули взглядом низинный луг, расстилающийся перед ними черным полотном. В темноте, куда ближе, чем они предполагали, вставала еще более черная стена. Квендели увидели Сумрачный лес.

Они молча впитывали это зрелище, и каждый был занят своими тревожными мыслями. Одно дело – говорить о тьме, и совсем другое – когда она так близко, что можно в мгновение ока оказаться на ее краю. В темноте лес напоминал мрачную крепость, грозно возвышающуюся над лугом. Половина луны уже скрылась за верхушками деревьев: их остроконечные силуэты высекали на серебряном диске зазубренные узоры. Однако свет пока еще сиял, ярко вырисовывая окрестности.

Мысль о том, что его кузен затерялся в дикой чаще, приводила Звентибольда в ужас. Надежда на успешные поиски таяла с каждой секундой. Что они могут поделать, вооруженные четырьмя фонарями, двумя тростями да пирогами в мешке? Биттерлинг печально вздохнул, а потом первым сел на край стены и спрыгнул в траву.

– Тот странный свет в ветвях мерцал примерно на той высоте, где мы сидели с Бульрихом, – сказал он. – Пожалуй, теперь нам надо бы взять немного левее по пути к лесу. Быть может, тогда мы и выйдем на след Бульриха.

Едва Звентибольд двинулся вперед, ему стало немного легче. Рядом с Сумрачным лесом долго размышлять не получалось – он думал только о том, чтобы поскорее скрыться за защитной изгородью.

Один за другим квендели слезли со стены. Кот, похоже, оправился от испуга: он побежал вперед, снова прячась от света фонарей. По пути Рыжик обнюхивал редкий подлесок вдоль стены: ежевика, жимолость и плющ росли здесь не так пышно, часто попадались голые камни. Квендели шли за Райцкером и какое-то время держались тропы, пока возглавлявший их Звентибольд не остановился и не всмотрелся в живую изгородь.

– Трудно сказать, но мне кажется, что сейчас мы примерно там, где нужно, – сказал он. Не добавив больше ни слова, он повернул направо и двинулся через темный луг. Карл-ман, Гортензия и Одилий без возражений последовали за ним.

Теперь все они держались рядом. С каждым шагом стена леса перед ними становилась все выше. И чем дальше они уходили от живой изгороди, тем быстрее луна опускалась за верхушки растущих там деревьев, постепенно пропадая из виду. В угасающем лунном свете Сумрачный лес отбрасывал на луг длинные тени. Когда квендели подошли так близко, что тени эти легли им под ноги, они остановились, пораженные тем, как далеко зашли без малейших колебаний.

Их глаза постепенно привыкли к другой, новой темноте. Вот в чернильно-черной тьме проступили очертания, и путешественники различили отдельные стволы в первом ряду и непроглядный густой подлесок между ними. Старик Пфиффер беззвучно поставил фонарь на землю. Остальные последовали его примеру, как будто одновременно сочли бессмысленным пытаться рассеивать тьму Сумрачного леса такими крошечными огоньками.

Гортензия подумала, что если бы она искала кого-то в Колокольчиковом лесу, то непременно окликнула бы его с опушки. Но здесь любой звук казался запретным. Осмелься она сейчас произнести хоть что-нибудь, то посоветовала бы друзьям немедленно повернуть назад – с такой силой страх при виде жуткого леса сжал ее сердце. Пока же ей оставалось лишь ждать, когда затянувший ее мысли туман рассеется.

– Что дальше? – прервал благоговейную тишину Карл-ман. Его шепот прозвучал пугающе громко.

– Нельзя туда идти, – сказал Биттерлинг и покачал головой, – во всяком случае, не посреди ночи. Я не могу припомнить ни одного места в Холмогорье, где так трясешься от страха.

– Мы можем пойти вдоль опушки и посветить фонарями в глубь леса, – непринужденно предложил Одилий. – Быть может, где-то в зарослях есть проход или даже тропа, а если повезет, то мы найдем следы.

– Но на этот раз, я надеюсь, мы не разделимся? – спросил Звентибольд.

Он заметил рассеянный, слегка обеспокоенный вид Гортензии. Она не произнесла ни слова, и свет от фонаря, который она поставила на землю рядом с собой, бросал отблески на ее застывшее лицо, делая его похожим на маску.

– Гортензия, как ты себя чувствуешь? – обратился к ней Биттерлинг.

Она озадаченно посмотрела на него и ничего не ответила.

– Гортензия?

Он осторожно потянул ее за рукав.

Наконец, она вздрогнула и попыталась взять себя в руки.

– Полагаю, мне не помешает выпить воды.

Она приняла из рук Карлмана мешок с припасами, достала фляжку и сделала маленький глоток.

– Спасибо, теперь мне лучше, – сказала она и тут же поежилась. – Здесь холоднее, чем на живой изгороди. Холоднее и темнее, да кого этим удивишь? На какое-то мгновение этот лес сжал меня своими черными когтями, но теперь, полагаю, все позади.

– Одилий считает, что нам надо пройтись вдоль опушки, – повторил Биттерлинг предложение старика.

Пфиффер кивнул и поднял фонарь.

– Возьмем правее. И, конечно, будем держаться вместе. Но, может быть, нам стоит сначала позвать Бульриха, как думаете?

Его спутники не поверили своим ушам, особенно была поражена Гортензия. Громко кричать и звать Бульриха в этом месте казалось немыслимым. Но не успели они и слова сказать, как Одилий снова опустил фонарь на траву, приложил ладони ко рту и во весь голос закричал:

– Бульрих! Бульрих! Где ты? Бульрих Шаттенбарт, твои друзья пришли, стоят на опушке леса и ждут тебя! Бу-у-у-ульрих!

Гортензия, Звентибольд и Карлман замерли и непонимающе уставились сначала на старика, а потом на лес. Все ждали, что вот-вот в ужасающей тьме кто-нибудь шевельнется и это точно будет не Бульрих.

Чу!

Разве только что в подлеске не раздался треск? Значит, кто-то или что-то уже направляется к ним… Они чувствовали себя столь же беспомощными и беззащитными, как мышонок, чью норку разыскала кошка.

– Тс-с! – зашипел Биттерлинг, закрываясь руками. – Пожалуйста, тише!

– Бу-у-у-ульрих! Бульрих, ты здесь? – продолжал Одилий, не обратив на просьбу никакого внимания.

Карлман взволнованно переводил взгляд с Пфиффера на лес. С одной стороны, его восхищало безрассудство Оди-лия, с другой – нужно было следить за лесной опушкой. Немного помешкав, молодой квендель приложил руки к губам, как это сделал старик, и поддержал его звонким голосом:

– Бульрих! Дядя Бульрих! Где ты? Я пришел! Это я, твой племянник Карлман!

Сначала его зов звучал неуверенно, но с каждым словом Карлман становился все смелее и увереннее в себе. Он шагнул вперед, прямо в лесную тень, остановился и изо всех сил позвал дорогого дядю.

Но как бы громко эти двое ни кричали, в лесу ничто не шелохнулось и никто им не ответил – ни Бульрих, ни кто-либо другой.

– Карлман! – в ужасе прошипела Гортензия. Она не успела его вовремя схватить и теперь вынуждена была наблюдать, как ее подопечный скачет по опушке леса и истошно вопит. Это Сумрачный лес так на него повлиял, никаких сомнений.

– Все равно ничего не происходит, – обернулся к ней Карлман. – Здесь не так страшно, как в чаще. Идите сюда, подойдем к самым деревьям! И, может быть, немного дальше!

– Не смей! – крикнула Гортензия так же громко, как Карлман. Испугавшись собственного голоса, она прикрыла рот рукой. Наконец, собравшись с духом, Гортензия в несколько шагов догнала юного квенделя и грубо схватила его за плечо. – Святые пустотелые трюфели, Карлман Шаттенбарт! Может, ты, наконец, прекратишь шуметь? По-твоему, у нас тут пикник?

Карлман скорчился от боли – рука у Гортензии была тяжелая – и бросил неуверенный взгляд на деревья.

– Но там все тихо, – ответил он. – Может, это обычный лес, просто чуть сумрачней, чем другие…

– Чушь! – зашипела Гортензия. – Совсем ума лишился, так здесь вопить? Разве можно их так злить?

– Кого – их? – удивился Карлман.

– Ночную кобылу, оборотней, вурдалаков, злых гномов и прочих духов, – перечислила Гортензия.

Это произвело на Карлмана желаемое впечатление, и он наконец умолк.

– Подождите, – прервал их старый Пфиффер, который давно уже не кричал. Он предостерегающе поднял руку. – Что-то не так…

Все в ужасе уставились на опушку леса. Ни единого движения, ни единого звука не нарушало свинцовую тишину, о которую только что бились их собственные голоса.

Возможно, как они уже сами осознали, на свою погибель.

– Что не так? – прошептал Биттерлинг, обращаясь к стоявшему рядом Одилию. – Все по-прежнему тихо.

– Подожди, – тихо ответил старик и добавил: – Гортензия, Карлман, вернитесь к нам.

Собравшись вместе, они с тревогой вгляделись в безмолвные деревья. Луна скрылась, но над лесом еще сияли отблески ее серебристого света.

– Разве вы не видите? – спросил Одилий, указывая туда, где, как казалось остальным, мерцали последние лунные лучи. – В лесу стало светлее. Как будто где-то там зажгли огни.

Гортензия замерла, не понимая, что он имеет в виду.

– Вы думаете, это Бульрих?.. – Слова замерли на ее губах, ибо теперь все поняли, что заметил Одилий.

Из глубины леса полз полупрозрачный туман. Сначала он был таким неуловимым, что казалось, их обманывало зрение, но мерцание все не рассеивалось, и сомнения вскоре уступили место страшной уверенности: в Сумрачном лесу на самом деле стало светлее.

Что-то ярко светилось в дремучей чаще. И лишь слабый отблеск этого чего-то добрался до опушки леса, но и его хватило, чтобы выделить черные силуэты деревьев, которые округлялись и приобретали все более четкие очертания. Вскоре между стволами первого ряда уже были ясно видны невысокие заросли. С каждой минутой лес становился все более различимым.

– Как будто луна упала в Сумрачный лес, – сказал Карл-ман, и его суждение было не так уж далеко от действительности.

– Вы разбудили лес своими криками, – прошептала Гортензия. – О, я так и знала, что ничего хорошего из этой затеи не выйдет! Здесь наверняка никто так не вопил сотни лет, а теперь лес оживает. Как вы могли, Одилий, ведь вы так хорошо знаете старинные легенды!

– Попробовать стоило, – ответил Пфиффер. – Был бы Бульрих неподалеку, ответил бы. А если вас волнует, что нас заметил кто-то другой, то он узнал о нашем присутствии еще тогда, когда мы вышли с фонарями к живой изгороди, если не раньше. Кроме того, громкие крики – признак бесстрашия и силы. Как вы думаете, зачем наши предки шумели и кричали, затевая маскарад? Чтобы держать духов потустороннего мира на расстоянии, и здесь это тоже не помешает!

Гортензия промолчала.

– Неважно, правильно мы поступили или нет, – продолжал старик. – Как бы то ни было, нам снова придется иметь дело с этим злополучным сиянием, и на этот раз оно, похоже, будет куда сильнее. Надо спешить, пока оно не доползло до лесной опушки.

– Как вы думаете, ваш кот убежал в Сумрачный лес? – неожиданно спросил его Карлман. Райцкера и в самом деле давно не было видно.

Одилий вздохнул, задумался на мгновение, а потом покачал головой:

– Нет, непохоже, но уж лучше бы он был сейчас здесь, со мной.

– Я очень хотела бы понять, как он может нам пригодиться? – спросила Гортензия.

– Это мы скоро узнаем, – коротко ответил старик. – Идем, посмотрим, что нас там ждет.

С колотящимися сердцами четверо квенделей прошли так близко от деревьев на опушке, что могли бы коснуться коры руками. Небольшие круги света, которые отбрасывали фонари, выхватывали из темноты корни, стволы и густую траву – маленькие блуждающие огоньки на краю враждебной пустоши.

– С первого взгляда здесь ничего не найти, – проговорил Одилий, выражая общее мнение, – и, скорее всего, мы никогда не обнаружим то место, где Бульрих вошел в лес. Разве что нам посчастливится и мы наткнемся на какую-нибудь явную подсказку, вроде оторванного лоскутка от его одежды, который случайно зацепился за ветку.

Квендели с тревогой оглядели спутанную поросль между высокими стволами.

– Здесь все живое будто бы ведет друг с другом постоянную битву, – вздрогнув, заметил Карлман.

– Верно, от едва заметного мха до самого могучего дуба, – задумчиво согласился Одилий. – Запутались в злобе и горечи… Но сейчас там хотя бы становится все светлее и светлее. Даже если этот свет не сулит ничего хорошего, – продолжил он, немного помолчав, – с ним нам искать будет легче, ведь мы сможем видеть на несколько шагов дальше, не заходя в глубь. А если свет так и будет расползаться по лесу, то нам пока туда лучше не входить.

– Если свет в лесу тот же самый, что и та странная маленькая луна на тропинке у живой изгороди, то выходит, что теперь и лес продырявился, как вы тогда объяснили? – задал Карлман пугающий вопрос.

– Боюсь, что все именно так и обстоит, – мрачно ответил старик Пфиффер. – Ты внимательно слушал, мальчик мой. Вот почему впредь мы должны быть очень осторожны. Ведь если заблудиться в таком лесу, или, что вернее, невольно пересечь границу, то я очень сомневаюсь, что мы окажемся в столь же мирном уголке, как наше Холмогорье.

– А что, если Бульрих там заблудился? – продолжил размышлять Карлман. – Потерялся в этом опасном сиянии?

– Тогда, клянусь всеми святыми пустотелыми трюфелями, да помогут ему добрые духи лесов и лугов! – мрачно воскликнул Одилий. – Будем надеяться, что этого не произошло!

– Вы хотите сказать, что тогда его уже не спасти? – спросил перепуганный Звентибольд. – Добряк Бульрих ушел и исчез, сначала в Сумрачном лесу, а потом и в небытии, как тот маленький листок, который упал с ветки прямо в световую дыру?! Ох, ложноножки и жухлые шляпки, какая ужасная судьба!

– В световой дыре исчез листок? – переспросил Одилий, резко обернувшись к Биттерлингу. – Ты раньше об этом не упоминал. Ну что ж, понятно… Теперь вы сами понимаете, что может произойти.

– Одилий, вы хоть знаете, что там, на той стороне? – вмешалась Гортензия, и, как всегда, когда она была в отчаянии, ее голос звучал раздраженно. – Быть может, вы сами там бывали?!

– Да, Гортензия, бывал, – спокойно ответил старик.

Все посмотрели на него так, словно он вмиг обернулся существом из потустороннего мира, а не прежним Одилием Пфиффером из Зеленого Лога среди лесов. Никогда прежде старый квендель не упоминал о таком невероятном приключении. Однако поскольку он не имел привычки хвастаться подвигами, которых не совершал, его спутники решили, что старик говорит правду. Пфиффер же не обратил ни малейшего внимания на всеобщее изумление.

– Сейчас надо думать о поисках Бульриха, – бросил он через плечо уже на ходу. – Это поможет прогнать страх! Мы пойдем вдоль кромки леса, сперва налево. Если там не найдем следов и ничего особенного к тому времени не случится, двинемся назад, к Вороньей деревне. Смотрите в оба! Осматривайте лес, насколько хватит глаз и смелости! Нельзя упускать ни единой зацепки, ведь на кону жизнь Шаттенбарта! Вперед! Будьте внимательней, чем совы!

Трое квенделей шагали вслед за своим вожаком и смело всматривались вглубь леса, пока у них не заслезились глаза. Они старательно отгоняли страшные мысли, которые так и лезли в голову после всего услышанного. Одилий посоветовал сосредоточиться на поисках Бульриха, и это очень помогло. Заглядывая в чащу между стволами угрюмых елей, Карл-ман даже ощутил крошечный укол врожденной квендельской отваги. Это был, уж конечно, более чем дерзкий поступок. Интересно, что сказали бы Эппелин Райцкер и его квенделинские дружки, попадись он им на глаза в эту минуту? За елями стояли какие-то стройные деревья, скорее всего, буки. Их серебристые стволы отражали отблески того жуткого мерцания, которое, словно туман, медленно затягивало Сумрачный лес.

Перед Карлманом шла Гортензия, которая добросовестно освещала каждый клочок земли под ногами и лишь затем поднимала фонарь выше. Тыкать тростью в подлесок она не решалась, боясь спугнуть нечто отвратительное или опасное. Безрезультатно обследовав заросли остролиста и нижние ветви могучей ели, Гортензия направила фонарь влево, на темную поляну, и замерла. Что это, неужели промелькнувшие в свете фонаря две светящиеся точки – чьи-то глаза? Не сдержав пронзительного крика, она остановилась так внезапно, что Карлман, который пристально разглядывал лес, налетел на нее сзади.

– Елки-поганки, что случилось? – крикнул Звентибольд, охранявший спутников с тыла.

– Там!.. Там что-то есть! – вскрикнула Гортензия и указала тростью в ту сторону, где, как ей показалось, что-то блеснуло. – Там что-то сидит на лугу, что-то живое!

Старый Пфиффер, казалось, ничуть не испугался. Не проронив ни слова, он храбро сделал несколько шагов в указанном направлении. Луч его фонаря упал на маленькую рыжеватую фигурку, неподвижно сидящую в траве.

– Это Райцкер! Наш дорогой Рыжик! – крикнул Одилий через плечо и бегом поспешил к коту.

В следующее мгновение он словно споткнулся об невидимое препятствие и с размаху упал ничком. Остальные испуганно охнули и бросились к нему на помощь. Но прежде чем они успели до него добежать, Одилий поднялся на четвереньки и пополз к своему коту, которого, как ни странно, ничуть не напугало шумное падение хозяина.

– Сильно расшиблись? – спросил старика Биттерлинг, опускаясь на колени рядом в траву. За ним последовали Гортензия и Карлман.

– Ни царапины, – ответил Одилий. – А вот с Рыжиком, похоже, что-то не то. Я заметил это еще издали. Он словно окаменел.

Все посмотрели на неподвижно сидящего в траве рыжего кота, которому, казалось, не было дела ни до прихода хозяина, ни до всей этой суматохи. Когда старик Пфиффер осторожно взял питомца обеими руками и попытался его поднять, Райцкер протяжно и жалобно замяукал. Старый квендель вздрогнул.

– Райцкер, мой дорогой, – успокаивающе обратился он к коту, который даже не пытался вырваться из его рук. – Что с тобой? Где болит?

Он внимательно осмотрел шерсть, лапы и погладил кота по голове. Райцкер не сопротивлялся.

– Ничего страшного не вижу, – наконец сказал Одилий с облегчением, но не без тревоги. – Ран нет, и все кости на ощупь целы. Ничего не болит, ведь он ни разу не попытался вырваться. И все же с ним что-то не так. Его будто сильно напугали.

– Может, он забежал в лес, – предположил Биттерлинг, – и увидел там что-то ужасное?

Вздрогнув, он обернулся. Но нет, ничто не шевельнулось на опушке леса, никто не вышел из чащи. Лишь деревья все яснее проступали из темноты, переходящей в серебристые сумерки.

– Смотрите! – крикнул Карлман так громко, что все подскочили от неожиданности. Молодой квендель взволнованно указывал на кота. – Его шерсть мерцает! Клянусь всеми мирными квендельскими деревушками, он все-таки побывал там, Одилий! Ваш кот в самом деле прогулялся по Сумрачному лесу и получил толику призрачного сияния!

Старик поспешно нагнулся над измученным котом и посветил на него сверху. На этот раз все сразу увидели, что густая рыжая шерсть присыпана сверкающей пылью.

– Не надо! Не трогайте! – крикнула Гортензия, но Одилий уже гладил кота. Несколько светящихся песчинок мягко завихрились и исчезли.

Дохнуло внезапной прохладой, ничуть не напоминавшей летний ночной ветерок.

– Нам от этого ничего не будет, но кто знает, что пережил этот храбрый малыш? – проговорил Одилий. На мгновение он прижался щекой к рыжей шерсти, потом осторожно усадил Райцкера обратно на траву и снял куртку. Завязав рукава узлом и застегнув пуговицы, Пфиффер подергал ткань в разных местах и, наконец, поднял с травы что-то вроде мешка.

– Ну вот, – удовлетворенно заметил он, – если он позволит, я отнесу его домой.

– Почему вы упали именно здесь? – спросил Биттерлинг, пристально оглядывая землю.

– Я обо что-то споткнулся, – ответил Одилий. – Тут неровная земля, камень попался или что-то вроде того.

Он поводил фонарем из стороны в сторону, вместе со всеми следя за ярким лучом, который плясал по короткой траве, пока не остановился на темном холмике.

– А вот и не камень! – воскликнул Карлман, чьи глаза были зорче остальных. – Это же кротовая горка, об нее вы и споткнулись!

Прежде чем Гортензия успела его остановить, Карлман отбежал на несколько шагов назад и ткнул носком ботинка в слегка примятую кучу черной земли.

За ним последовали остальные и все вместе осветили небольшое возвышение, отбросившее на мохнатую траву полукруглую тень.

– Подумать только, здесь есть кроты? – удивилась Гортензия, встав поближе к Карлману. – До сих пор я не замечала ни единого следа животных. Должно быть, перед нами самый упрямый среди кротов, как Бульрих Шаттенбарт среди квенделей!

– …Как Бульрих Шаттенбарт среди квенделей! – медленно повторил Карлман и опустился на колени.

Он потянулся к какой-то вещице, что лежала на земле рядом с холмиком, и торжествующе предъявил ее остальным. Издали находку можно было принять за бледную гусеницу толщиной в палец. Одилий с огромной осторожностью принял от Карлмана вещицу и внимательно осмотрел.

– Перечные опята и земляной ползун! – воскликнул он. – Вот и еще один след нашего доброго друга, да будет нам всем хвала и радость!

– Берестяной свиток, точно такой, на каких Бульрих делает наброски! – с облегчением согласился Звентибольд, когда понял, что перед ним. – Клянусь святыми трюфелями! Разверните его, Одилий, давайте проверим, нет ли там каких записей.

Старик осторожно развернул кусок бересты и поднес его к свету, недоуменно глядя на одну-единственную неразборчивую загогулину.

– Это почерк Бульриха? Больше похоже на почерк крота! – заметила Гортензия.

– Глупости, – торопливо перебил ее Биттерлинг. – Это вполне в духе дорогого кузена! Одна лишь кукушка знает, что он хотел этим сказать! Может, просто проверял, хорошо ли чертит уголь? И кто, если не Бульрих, мог оказаться сегодня здесь, на этом самом месте?

– Звентибольд прав, – отозвался Одилий. – Как повезло, что я споткнулся об этот кротовый холм. И еще больше повезло, что с нами такой зоркий Карлман, – добавил он.

Молодой квендель просиял, и в нем снова затеплилась надежда, что пропавший дядя скоро отыщется. Удача была на их стороне, ведь им удалось в ночной тьме обнаружить следы Бульриха, что можно сравнить с поисками иголки в стоге сена. Даже самый пессимистичный старик согласился бы: это добрый знак.

Между тем Пфиффер положил свиток в один из карманов и вернулся к своему коту, который сидел на том же месте, вялый и рассеянный. Когда Одилий склонился к питомцу, Райцкер поднял голову и посмотрел хозяину в лицо большими, округлившимися от страха глазами.

– Вот и молодец, старина! – Одилий нежно пощекотал Рыжика за ушами. Кот потерся головой о его ласковую руку, но встать даже не попытался. Пфиффер расстелил на траве мешок, в который он превратил свою куртку, и осторожно положил туда Райцкера. Устроив кота поудобнее, он повесил мешок на плечо. Похоже, Райцкер не возражал против того, чтобы его так носили. Из мешка торчала только голова с заостренными ушами и блестели большие глаза, взгляд которых постепенно обретал прежнюю уверенность.

– Давайте еще раз внимательно осмотрим опушку и проверим, не найдутся ли новые следы Бульриха! – предложил Карлман, обрадованный своим последним открытием. Он с нетерпением повернулся к старому Пфифферу, за которым оставалось последнее слово.

И тогда он увидел, как ярко светятся темные зрачки кошачьих глаз. Еще мгновение – и по земле перед квенделями расстелились их собственные тени, как будто давно зашедшая луна вдруг вернулась на небосклон. В один миг все вокруг наполнилось призрачным светом.

Ступники все поняли даже прежде, чем обернулись к лесу. В изумлении переглянувшись, они увидели, что зловещий светящийся туман дополз до лесной опушки. Это случилось, пока они занимались Рыжиком и не сводили глаз с кротового холмика.

– Елки-поганки, теперь мир рвется повсюду, – дрожащим голосом заключил Биттерлинг.

Внезапный порыв ветра унес эти слова прочь. Как и раньше, на тропинке вдоль живой изгороди, в воздухе раздался рев, и верхушки деревьев затрепетали под натиском надвигающейся бури. Сумрачный лес угрожающе зашевелился.

Глава шестая

Свет в беседке

Исполнен сладостной печали,

Светился в тучах лик луны,

Крылами ветры помахали,

Зловещих шорохов полны.

Толпою чудищ ночь глядела [7].

Иоганн Вольфганг фон Гете

Ужин в доме Кремплингов подходил к концу, и кастрюля с супом совершенно опустела. Нежданный гость удивил хозяев зверским аппетитом и не отказался от третьей порции. «Изголодался, бедняга, – с жалостью подумала Фиделия. – Конечно, кто его, одинокого, пригласит на дружеский ужин, усадит за стол под яркой, уютно светящейся лампой?»

Фендель запихивал в себя изысканные блюда с такой поспешностью, что, несмотря на его дополнительные порции, есть все закончили одновременно. Пирмин достал трубку и кисет с табаком, которые передал через стол Фенделю. Отшельник принял их нерешительно, словно не ожидал такого дружеского жеста, как раньше не ожидал трех тарелок горячего грибного супа. Вскоре к темным балкам кухонного потолка поплыли синие табачные облака, и ароматы меда и ежевики смешались с запахом супа и свежего хлеба.

Наверное, давно пора было вести на кухне оживленный разговор, вроде тех, которые Кремплинги, как и остальные квендели, вели всякий раз, усаживаясь за стол, чтобы разделить трапезу. На этот раз поболтать не терпелось Афре, Флорину и Блоди – им было чем поделиться после рождения бычка. Однако внезапное появление на ферме чужака отодвинуло все остальное в дальний угол, и потому дети с едва скрываемым любопытством вглядывались в исхудавшие черты лица Фенделя, наблюдая за каждым его движением, даже самым незначительным.

Повисла напряженная тишина. Ужин был окончен, тарелки убраны – теперь гость наконец-то должен был что-то сказать, во всяком случае, немым в деревне его не считали.

– Гм, – откашлялся отец семейства, поскольку Фендель продолжал молча попыхивать трубкой. – Надеюсь, от падения ты скоро оправишься.

– Да, – добавила Фиделия, не терпевшая долгого молчания в родных стенах. – Рана не кровоточит. Посмотри, какая повязка белая и чистая. Думаю, все быстро заживет. Может, голова немного поболит, но вряд ли из-за одного только падения у порога нашего коровника.

Хозяйка дружески подмигнула гостю, и, к всеобщему изумлению, Фендель покраснел до ушей. Он прекрасно понимал, на что намекает хорошенькая жена фермера, способная творить такие чудеса, как этот полуночный суп. И поскольку он не мог вспомнить, когда в последний раз о нем так заботились, ему стало стыдно за то, что он выпил столько мохового и бузинного вина, как и за свою порванную одежду, и он трижды проклял неумение вести себя в обществе. Фен-дель всей душой хотел бы отблагодарить их, но так как рядом с ним уже давно не было никого, кому он мог бы быть по-настоящему благодарен, он совсем забыл, как это делается. Одних слов было слишком мало за всю ту доброту и помощь, которую семья Кремплингов оказала ему так неожиданно и без лишних вопросов.

Что же предпринять?

Фендель провел кончиком языка по пересохшим губам и открыл было рот, но из-за охватившего его сильнейшего душевного волнения подавился дымом своей трубки и вместо благодарности разразился приступом кашля. Он хрипел и задыхался так, что на глаза его навернулись слезы.

Блоди не мешкая соскочил с табурета и принялся похлопывать гостя по спине, как сделал бы, если бы подавился и закашлялся кто-то из его братьев и сестер. Кашель Фенделя вскоре утих, уступив место новой волне глубокой благодарности, которая затопила его самым странным и приятным образом.

Что за невероятная ночь! Старый пьяница вновь заглянул в мир, о существовании которого успел позабыть! И поскольку больше ему отплатить было нечем, он вложил в раскрытую ладонь удивленного мальчика золотую монету. Мать хотела было вмешаться, но Фендель оказался проворнее, и, поскольку он успел произнести лишь хриплое: «Не надо!», остановил Фиделию его взгляд. Одинокий квендель снова неловко пошарил в карманах, затем подошел к Афре и Флорину и, положив на их нерешительно протянутые ладошки по блестящей монете, накрыл маленькие пальчики руками. Впервые на лице Фен-деля мелькнуло что-то похожее на улыбку, когда он увидел, с каким благоговейным выражением за ним наблюдают дети. Наконец, ему удалось откашляться, и он посмотрел по очереди на Пирмина и Фиделию.

– Мне трудно… – заговорил он шуршащим, как сухие листья, голосом. – Чувствую себя самозванцем, которым, в общем-то, и являюсь. Я потерял много слов, очень много… На лугах у Черного камыша, в кувшинах таверны… Да, и там тоже… Мне трудно, но я хочу сказать, да, хочу сказать: это был суп из старых времен. Хороший суп, когда-то я его уже ел. В те времена, когда в гостиной было тепло, а постель была мягкой.

Он запнулся и смущенно опустил глаза.

– Мы были рады угостить тебя, – растроганно проговорила Фиделия. – Мы…

Однако Фендель поднял руку, должно быть, намекая, что намерен продолжить речь.

– Золото на будущее, для детей! Подарок от Фенделя, старого лиса с берега Лисички. Примите его, потому что это благодарность, а не плата за услугу. Примите его с благодарностью, как я премного благодарен вам за суп, клянусь всеми грибами леса и луга!

Афра, Флорин и Блоди засияли, а Фиделия смущенно вытерла глаза уголком фартука.

– Мой дорогой Фендель, это более чем щедро для простого соседского гостеприимства, – сказал Пирмин. – Мы благодарим тебя от имени наших детей, которые, как мне кажется, лишились дара речи.

– Нет, нет, нет! – тут же воскликнул Флорин. – Большое спасибо, господин Фендель Эйхаз. Большое, большое спасибо! Теперь я смогу купить пони на рынке в Вороньей деревне. Своего собственного пони!..

– И я, я тоже! – взволнованно перебила его сестра.

– А еще мы вместе покатаемся на лошадях или запряжем их в повозку и отправимся в карете к Холодной реке, чтобы устроить на берегу настоящий пикник!

– Во имя всех грибов леса, успокойтесь! – возвысил голос Пирмин. – Разве вы не слышали? Фендель сказал, что золото – на будущее. И мне почему-то кажется, что он не имел в виду следующую конную ярмарку в Вороньей деревне.

Но гостя это вполне устраивало, и его довольная, красивая улыбка была тому лучшим свидетельством. Фиделия с удивлением отметила, что теперь, когда черты его лица разгладились, он вполне мог сойти за квенделя в самом расцвете лет. Пожалуй, стоит ему принять ванну и переодеться в новое, как старого отшельника будет не узнать.

– Малыш, – хрипло проговорил Фендель и снова привлек к себе Блоди, – а что ты собираешься делать с золотой монетой?

Младший Кремплинг, прежде чем ответить, разжал кулак и благоговейно погладил пальцами блестящий кружок.

– Пожалуй, я ее спрячу, – сказал он тихо, будто сам себе. – Буду хранить в нашей спальне, в резной деревянной шкатулке на лоскутке ткани. Ведь это подарок, и я буду смотреть на монету и вспоминать, как ты мне ее подарил, и мечтать о том, что я с ней сделаю. Однажды я пойму, чего же мне хочется. Когда-нибудь потом.

Пирмин и Фиделия с изумлением смотрели на своего маленького сына, как всегда, когда он удивлял родителей очередным приступом мечтательной задумчивости, что нечасто случалось с юными квенделями.

Однажды родители узнали, что Блоди ломает голову над тем, не поставить ли в углу кухни маленький столик для домовых, которых никто, кроме него, не слышит, когда они в полнолуние шумят по всему дому. А когда ему было четыре года, малыш вдруг с вечера пропал, и после долгих поисков его обнаружили в конуре Траутмана – свернувшись калачиком в самом дальнем углу, он мирно спал. Обняв мать, Блоди объяснил, что Траутману грустно, потому что в конуре одиноко. Ведь в доме живет целых пять квенделей, а Траутман совсем один. Поэтому словам Блоди о монете никто не удивился, все сразу поверили, что он просто решил сохранить подарок Фенделя, а не потратить его на сиюминутные желания, как другие.

Фендель Эйхаз, похоже, ответом остался доволен. Он благодарно погладил малыша по взъерошенным волосам, и Блоди с радостью принял это застенчивое выражение привязанности.

– Дитя троллей, мандрагора… – пробормотал Фендель, и Фиделия вздрогнула, услышав подозрительные слова.

В Холмогорье гуляли истории о детях, которых по ночам невидимки крали из колыбели, а потом убивали, опаивая зельем из мандрагоры. На место ребенка клали корень, который тут же оживал, и ничего не подозревающая мать растила его как родное дитя. Но о чем думал старый отшельник, связывая ее маленького Блоди с этими сказками? Фиделия положила руки на плечи сына и притянула его к себе.

– А теперь, дети, пора спать, – сказала она, решив, что с ночными посиделками пора закругляться. – Ночь почти прошла, но все же давайте попробуем подремать хоть несколько часов после таких волнений.

Фендель Эйхаз немедленно встал, чтобы не утруждать больше своим присутствием семью Кремплингов, и понял, что ему пора отправляться домой, так как рана на голове пульсировала под повязкой, а от сытной еды неудержимо клонило в сон. Однако он так быстро поднялся со стула, что у него закружилась голова, и он был вынужден ухватиться за спинку.

– Полегче! – воскликнул Пирмин, на всякий случай подхватывая гостя под руку. – Осторожно, не упади-ка еще раз.

– Мне пора возвращаться к реке, – произнес Фендель, потому что ему казалось неуместным в этой теплой кухне называть домом свое одинокое, запущенное убежище. И все же это был его дом, пусть даже в нем было сыро и сквозило, как в жабьем гнезде.

– Я тебя провожу, – сказал Пирмин и снял с крючка куртку. – Боюсь, ты еще слишком слаб, чтобы ходить в одиночку, а на приречных лугах скользко.

– Пожалуйста, можно и мне пойти? – воскликнул Блоди, второй раз за вечер удивив родителей и гостя. – Я хочу пойти с тобой в хижину. Неважно, который час. Сегодня особенная ночь, отосплюсь завтра.

– О да! – Флорин решил не отставать от младшего брата. – И меня возьмите. Устроим таинственную полуночную прогулку!

– Я тоже пойду, – сказала Афра, но прозвучало это не очень убедительно, потому что она с трудом сдержала зевоту.

– Даже не просите! – твердо заявила Фиделия. – Дети, вы пойдете прямиком в свои постели! Попрощайтесь с нашим щедрым гостем, которого, думаю, вы сможете навестить в более урочный час. Завтра будет новый день, а сейчас – спать, и никаких возражений!

Впрочем, старшие дети и не собирались возражать, им нежиться под теплыми одеялами было куда приятнее, чем спотыкаться на тропинке у реки.

Афра и Флорин сонно пробормотали: «Спокойной ночи!» – и на прощание еще раз поблагодарили Фенделя за золотые монеты. Вскоре они уже поднимались по лестнице на второй этаж.

Однако Блоди остался, вкрадчиво вцепившись в складки материнской юбки, и смотрел на нее не моргая.

– Я никак не смогу заснуть, потому что ни капельки не устал, – сказал он. – Но я обязательно очень устану, когда вернусь с папой от Фенделя. Пожалуйста, мама, позволь мне пойти с ними. Сегодня особенная ночь. И папе не будет скучно на обратном пути.

Чуть позже, когда остаток ночи выдался таким, что все основательно перепугались, Фиделия никак не могла понять, как это она разрешила младшему сыну пойти к реке с Пирмином и Фенделем. Что на нее нашло? Может быть, сыграло роль умоляющее выражение глаз Блоди или ободряющая улыбка Пирмина, который сразу согласился исполнить желание сына? Да и что такого: небольшая прогулка по окрестностям с отцом. Особенно в ночь, когда, как на празднике, никому не хочется рано ложиться спать.

Позже, под гнетущим грузом того, что произошло за оставшиеся до рассвета часы и бросило мрачную тень на их мирный дом, Фиделия вынуждена была признаться себе в том, о чем долго не могла помыслить. Дело было не в безрассудстве, а в глубокой уверенности в том, что все будет хорошо, как всегда. В конце концов, малыш шел с Пирмином.

Но когда в кухонном окне заблестели первые лучи нового дня, бедная Фиделия заподозрила, что сама отправила Блоди навстречу беде.

Раздался треск, и большое полено развалилось, рассыпавшись на красные светящиеся угольки, и рухнуло на пепелище.

Бедда вздрогнула и поняла, что, должно быть, задремала в кресле-качалке, придвинутом совсем близко к потрескивающему огню. Она растерянно моргнула, не сразу вспомнив, где находится. Потом увидела Хульду, сидящую рядом на скамеечке у очага. Вернувшиеся воспоминания с беспощадной быстротой вытеснили приятное расслабленное ощущение, какое бывает между сном и бодрствованием.

Хульда, похоже, не спала, так как сидела очень прямо, напряженно расправив плечи. Когда Бедда со вздохом приподнялась в кресле-качалке, Хульда оглянулась и посмотрела на нее. Бедде подумалось, что даже в теплом, медово-желтом мерцании огня лицо подруги кажется бледным и напоминает маску.

– Елки-поганки, долго я спала?

– Совсем нет, около четверти часа.

– Извини, – сконфуженно сказала Бедда. – Сама удивляюсь, что так легко заснула после всех этих волнений. Надо было меня разбудить. Ничего не случилось?

Поскольку на первый взгляд в просторной кухне Гортензии все было без изменений, ее вопрос показался несколько не к месту. Однако на лице Хульды между бровями пролегла суровая морщинка, и стало ясно, что она боится.

– Не знаю, – последовал нерешительный ответ. – Недавно мне показалось, что на улице шумят, но я не решилась пошевелиться и уж тем более выглянуть в окно, поэтому просто сидела и надеялась, что ты скоро проснешься.

– Шумят? – переспросила Бедда, в свою очередь нахмурившись. – Кто мог там шуметь? Может, какие-нибудь животные?

Она подумала о сове в саду Бульриха, но решила не напоминать подруге о Серой Ведьме.

– На самом деле я не уверена, что вообще слышала шум, – сказала Хульда. – Просто в воздухе вдруг раздался рев, как будто налетел очень сильный ветер, а потом все стихло. Но мне до сих пор кажется, что в саду что-то изменилось.

– Что бы это могло быть? – озадаченно спросила Бедда.

Рассказ Хульды вселил в нее тревогу. Но поскольку сама она была более стойкой, Бедда, несмотря на все зловещие признаки, еще не похоронила надежду на то, что история с исчезновением Бульриха может оказаться безобидным недоразумением. И теперь она решительно поднялась и подошла к окну.

Кресло-качалка еще раскачивалось туда-сюда, когда Бедда осторожно раздвинула шторы, открывая вид на заднюю часть сада. Кухня Гортензии находилась с левой стороны дома, и поэтому взгляд Бедды упал прямо на беседку с розами, где они все (много лет назад или всего несколько часов?) с удовольствием пили чай. Странным образом беседку было отчетливо видно, хотя кругом царила непроглядная тьма. Луна давно зашла, но бледное сияние все же пробивалось сквозь розы, опутавшие стены беседки.

– Там свет! – прозвучало над правым ухом Бедды, и она вздрогнула. Оказалось, она даже не заметила, что Хульда бесшумно проскользнула за спиной и осмелилась выглянуть на улицу из-за ее плеча.

– Но этого не может быть, – продолжала шептать Хульда. – Я точно знаю, что все фонари, принадлежащие Гортензии, забрали. В беседке не осталось ни одного горящего фонаря! А если бы и так, он давно бы погас…

Бедда молча кивнула и уставилась на голубоватое свечение, которому в данную минуту не могла найти разумного объяснения. Ничего подобного этому холодному свету раньше она в Холмогорье не видела.

– Клянусь всеми святыми трюфелями! – воскликнула разволновавшаяся Хульда, и Бедда почувствовала в ее голосе нарастающую панику. – Значит, я все-таки не ошиблась: в саду кто-то есть, и он прячется в беседке с этим голубым светом!

– С лампой обычно не прячутся. Скорее, тому, кто там сидит, все равно, видят его или нет, – заметила Бедда, которой тоже стало не по себе.

Творилось явно что-то странное. Да и Одилий велел им обеим не выходить из дома, а двери и окна накрепко запереть.

Бедда подумала, что даже без указаний старого Пфиффера не решилась бы сейчас выйти в темный сад. Встав поудобнее, она попыталась разглядеть, что происходит снаружи: слева от дома и как можно дальше, за садовой оградой, на улице. Ни там, ни справа, где сарай едва темнел среди росших вдоль задней ограды кустов, ничего примечательного не было. А посреди сада светилась нежно-голубым беседка, будто перевернутая корзина, которой накрыли светильник.

Значит, там все же кто-то был.

А что, если это Бульрих занят своими странными делами в нескольких шагах от кухонного окна? Возможно ли это? Но почему тогда он не пошел домой, а забрался в сад Гортензии, да еще и в беседку? Бессмыслица какая-то, но Бульрих с его тягой ко всему необычному вполне мог устроить подобное, особенно посреди ночи.

– Что нам теперь делать? – прошептала Хульда так близко к шее подруги, что Бедда кожей ощутила ее дыхание.

Пожав плечами, она отвернулась от окна, оставив щель между шторами, и не слишком уверенно переспросила:

– Делать? Пожалуй, выбор у нас невелик: либо остаемся здесь и ждем, что будет дальше, либо идем в сад и смотрим, что там светится в беседке.

Хульда вздрогнула.

– Что т-там светится в беседке? – заикаясь повторила она, сморщась, будто от кислого морса. – Клянусь сморчками, ты в своем уме? Ни за что! Мы должны оставаться в доме, не забывай!

– Ты спросила, что нам делать, – с легким раздражением напомнила Бедда. – Вот такой у нас выбор. Еще одна из нас может пойти в деревню, разбудить кого-нибудь и попросить помощи.

– Одна я здесь ни на минуту не останусь. Если идти, то вместе! – возразила Хульда так быстро и решительно, что Бедда вздрогнула.

– Ох, да ты трясешься как опенок, Хульда Халлимаш! Знаешь что? Если нам и стоит выйти из дома, давай лучше сходим в беседку и выясним, что там такое. Прямо сейчас! От всех этих бесконечных предположений и происшествий у меня уже голова кругом…

Разозлившись на Хульду за явную трусость и дав волю злости, не утихавшей с послеобеденного чая, Бедда позабыла о страхе. Она схватила кочергу, прислоненную к стене рядом с камином, и решительно отперла дверь кухни. За ней была небольшая прихожая, откуда коридор вел в комнаты нижнего этажа. Напротив находилась задняя дверь в сад, запертая на замок и два засова.

– Бедда, прошу тебя, не ходи! – Хульда осела на табурет и с ужасом наблюдала, как Бедда один за другим отодвигает засовы и поворачивает ключ в замке. – Бедда, не надо, подумай, что ты творишь! Вспомни, что сказал Одилий: запереть двери и окна и сидеть в доме. Но если ты так хочешь выйти, пойдем вместе через парадную дверь и постучим к соседям напротив!

– Нет, – упрямо сказала Бедда. – Я хочу посмотреть, что за шутник решил посреди ночи поджечь беседку Гортензии. Если не хочешь со мной, подожди здесь, я скоро вернусь.

С этими словами она надавила на ручку и открыла дверь.

Снаружи ее встретил ночной ветерок, охладивший разгоряченное лицо. В ветвях бузины за сараем что-то тихо шелестело, наверное, просто ветер играл в листве. Бедда держалась начеку. В тишине сада витало что-то подозрительное, чего не бывает в этих знакомых до последней травинки местах даже поздней летней ночью. Сад неуловимо изменился, и Бедда сразу поняла, что виной всему голубой свет, лившийся из беседки. Покинув дом, выйдя из его надежных стен, она оказалась беззащитной перед силами, что стремились окутать ее тревожными чарами.

Бедда понимала, что лучше бы вернуться в дом и накрепко запереть за собой дверь. Однако в то же время была уверена, что не сможет уйти, пока не узнает, что же там светится. Голубоватый свет казался жутким и прекрасным одновременно.

Даже Хульда, вероятно, ощутила нечто подобное, потому что все-таки вышла следом за Беддой. Стоя рядом на росистой лужайке, они не могли оторвать глаз от странного зрелища – удивительной беседки. Розовые плети окутывали стены и крышу, а в самой середине этого кокона светилось нечто изумительное, будто сгусток бесчисленных световых точек, по краям таявших в тонкой дымке. Дамам показалось, что под увитой розами крышей что-то движется. Беседка Гортензии превратилась в святилище, посреди которого неудержимо переливался и сверкал сияющий шар.

В благоговейном молчании Бедда и Хульда направились к таинственному свету, будто кто-то тянул их на веревке. Когда до беседки осталось несколько шагов, повеяло таким холодом, что Хульда обхватила себя руками за плечи и задрожала.

– Осторожнее, – шепотом обратилась она к Бедде. – Может, все-таки не стоит…

Но было поздно: увитые розами стены расступились перед ними, и открылся вход в беседку. Внутри зияла светящаяся дыра. Чайный стол и стулья, на которых они не так давно сидели, должно быть, исчезли в дыре, потому что в беседке не осталось ничего, кроме сверкающего тумана, сгустившегося в центре в ярчайшую точку. Бедда и Хульда испуганно вскрикнули, не в силах отвести глаз, а тем более броситься бежать.

Именно так, наверное, выглядела бы полная луна, упавшая в шахту колодца. Стоит перегнуться через парапет – и не удержишься, ведь лунный свет неудержимо зовет за собой в глубину.

Серебристый холод обволакивал ошеломленных дам. Клубы прозрачной пелены проносились мимо них, неудержимо стремясь вперед. Ярко светящиеся точки взвивались вверх, будто брызги, и Бедде с Хульдой казалось, что они опустились на дно глубокого колодца, пронзив водную гладь, которая одновременно была диском луны, а за ней ждала Вселенная с тысячами сверкающих звезд.

«Врата в другой мир», – промелькнуло в голове Бедды, которая даже в оцепенении заметила, что в клубящейся дымке виднеется что-то темное. Там, где прежде был лишь туман, Бедда на мгновение разглядела безрадостный пейзаж. Поросшие мхом болота тянулись бесплодной грядой, над головой нависало бескрайнее свинцово-серое небо. От этой унылой картины судорожно сжималось сердце. Ей показалось, она слышит, как над холмами свистит резкий ветер. И еще раздавался какой-то звук, источник которого она не понимала. Достаточно было сделать всего несколько шагов, и окажешься среди колючих пучков вереска, которого никогда не видывали на просторах Холмогорья.

Где же находилась эта неведомая пустошь, куда сейчас распахнулось окно?

Пейзаж исчез, как будто невидимая рука смыла краску с холста. Навстречу Бедде с Хульдой снова заклубился туман. Шум, однако, не пропал и даже усилился. И теперь, когда чуждое видение исчезло, Бедда узнала не дававший ей покоя звук, словно смятенным чувствам было не под силу впитывать сразу множество впечатлений, кроме как одно за другим.

Это были шаги. Без сомнения. Шаги, отдававшиеся эхом от сухой песчаной почвы пустоши. Кто-то приближался сквозь туман. Шелест вереска и шаркающие, скребущие звуки говорили о том, что это существо тащит за собой нечто тяжелое. Не в силах собраться с мыслями, Бедда обернулась к Хульде, которая стояла рядом с ней, округлив от страха глаза и не двигаясь с места. Что же мешало им наконец убежать и спастись?

Воздух вокруг них задвигался, призрачные вуали закружились в безумном танце, как будто кто-то мешал длинным шестом варево в огромном чане, который когда-то, в другой жизни, был розовой беседкой Гортензии. Ночной сад словно опустился под воду. Перед глазами роились неясные точки, усиливая головокружение, охватившее беспомощных дам. Хульда упала на колени. Барабанная дробь шагов загрохотала совсем рядом.

Стремительно развернувшись в ту сторону, Бедда увидела, что из глубины молочного тумана вынырнуло нечто темное. К ее ужасу, это нечто обрело очертания пугающей фигуры, высокой и худой, а за ней снова неясно показался пейзаж с серой горной грядой. Но вот из тумана с кошачьей быстротой мелькнула тень, и Бедду так безжалостно схватили за левое плечо, что она вскрикнула от боли. Она попыталась разглядеть неведомую тварь, но варево из тумана и сияния, в котором она тонула, было настолько густым, что Бедда не видела ничего дальше кончика своего носа.

Ей оставалось лишь догадываться, кто или что сжимает ее будто в тисках, отчего охвативший Бедду ужас безмерно усиливался. Она отчаянно напрягла все силы, но тщетно. Шаг за шагом ее неумолимо тянуло вперед. В памяти всплыли жуткие создания из древних легенд: тощая кобыла с длинными когтями, мохнатые крысы, тролли и оборотни. Вскоре Бедда почувствовала, что ноги ей царапает колючий вереск. Но что значила эта мелочь по сравнению с предстоящим знакомством с тварью из потустороннего мира?

– Помогите! Помогите, я не хочу умирать! – услышала Бедда свой отчаянный крик, и звучал он так же пронзительно, как визг зайца, за которым гонятся собаки.

В тот же миг она почувствовала, как что-то вцепилось в ее одежду сзади. Теперь невидимому чудовищу приходилось тащить двойной груз, потому что это Хульда с мужеством, порожденным отчаянием, намертво вцепилась в юбку подруги и не отпускала, хотя их обеих, пусть и чуть медленнее, все так же неумолимо тянуло в неизвестность.

Только сейчас Бедда заметила, что правой рукой она по-прежнему сжимает кочергу. Не до конца отдавая себе отчет в происходящем, она наугад ткнула железным заостренным шестом в туман. Удар пришелся по чему-то твердому. Тогда она ткнула сильнее, почувствовала, как острие пронзило шкуру твари и вонзилось еще глубже, и изо всех сил вцепилась в кочергу.

Протяжный вопль разорвал воздух. От этого жуткого тонкого завывания у Бедды кровь застыла в жилах. В этом вое отчетливо слышалась даже не боль, а неприкрытая злоба, холодная жестокость и горькая досада. Никогда прежде в Холмогорье не раздавался подобный звук, а если и раздавался, то уже изгладился из памяти квенделей за века благодушного забвения.

Бедда, теряя сознание, почувствовала, что хватка на ее плече ослабла, а потом и вовсе разжалась. В этот миг кочерга рывком выскользнула у нее из рук – видимо, застряла в глубокой ране отступившей твари. Судя по всему, неожиданное сопротивление разрушило колдовство.

Туманные облака постепенно рассеивались, и жуткий крик тоже терял силу, становился все слабее и слабее, словно чужой мир и все, что ему принадлежало, вернулись за невидимую границу. Мерцающие в воздухе пятнышки опускались на землю и испарялись, будто рой искр от догорающего костра.

Кругом вновь воцарилась ночная тьма. Все было кончено.

Бедда и Хульда сидели на лужайке неподалеку друг от друга, опершись руками о влажную траву. Взгляды их были устремлены вперед, туда, где на фоне кустов и деревьев чуть более темной тенью выделялась розовая беседка Гортензии. Из тьмы проступали очертания стола и стульев, и прохладный ночной воздух доносил аромат благоухающих роз, как будто ничего и не случилось.

Тишину нарушали лишь тихие всхлипывания, как будто плакал одинокий, всеми покинутый ребенок. Бедда с опаской взглянула туда, откуда доносились заунывные звуки и где должна была сидеть Хульда, и вздрогнула от резкой боли в левом плече. Она непроизвольно сжалась и опустила голову. Кто поручится, что опасность действительно миновала?

Все кругом застыло в безмолвном покое, и Бедда, собравшись с силами, подползла к Хульде, наверняка перепугавшейся куда сильнее. Подруга раскачивалась в такт всхлипываниям и, казалось, ничего не замечала, лишь беспрестанно шевелила губами, беззвучно разговаривая сама с собой. Бед-да вздрогнула и вспомнила минуты в доме Бульриха, когда Хульда читала стихотворение о Серой Ведьме. Опустившись рядом с подругой на колени, она обняла ее, не обращая внимания на уродливые отметины на своем плече.

– Хульда! Приди в себя! Хульда, послушай! Это я, Бедда. Все прошло, все закончилось, туман и… то, другое… Клянусь всеми холмами, сад такой же, как прежде, смотри!

Хульда на мгновение притихла. Потом ее глаза округлились от ужаса, и она задрожала всем телом. Она изо всех сил пыталась вырваться, но Бедда держала ее крепко и не отпускала, пока наконец не выдержала и не ударила подругу по щеке.

Неприятно, конечно, зато Хульда сразу пришла в себя. Она потерла щеку и уставилась на Бедду – сначала озадаченно, а потом с негодованием. Но слова протеста замерли на ее губах, потому что в тот же миг она все вспомнила и со страхом уставилась на розовую беседку. Вырвавшись из объятий, она вскочила с пронзительным криком «Скорее!», промчалась мимо Бедды и бросилась к дому, не разбирая дороги.

Бедду снова охватила паника. Неужели Хульда обнаружила то, что сама она упустила? Спотыкаясь, Бедда тоже поспешила в дом: сердце билось где-то в горле, а его слабое эхо болью отдавалось в левом плече. Как ни близко была полуоткрытая дверь, за которой скрылась Хульда, Бедда преодолела эти несколько шагов по лужайке с кошмарным ощущением, что в голове у нее роятся знания обо всех ужасах этого мира, а ноги увязают по колено в жидкой грязи.

Наконец, она проскользнула в коридор вслед за Хульдой. Собрав последние капли сил, она потянула за собой дверь и дрожащими пальцами задвинула засовы. Потом повернула в замке ключ: раз, два, три раза. Бедда мельком отметила, что у Хульды, стоящей совсем рядом, текут по щекам слезы. Пошатываясь, они вместе вошли в кухню, освещенную радужными отблесками пылающего очага. Возле горящей на столе свечи, рискуя опалить крылья, танцевал мотылек. Больше ничего не изменилось – или так им показалось на первый взгляд.

Хульда в полном изнеможении опустилась на скамью возле очага и схватила заварочный чайник. Она крепко сжала его округлые бока ладонями, словно ища поддержки и утешения в простом обыденном предмете, ставшем теперь спасительным якорем.

– Ничего страшнее со мной не случалось! – всхлипывая, проговорила она. – Елки-поганки, что за ночная жуть! Это просто невообразимо!

Бедда присела рядом с ней на корточки и взяла чайник из дрожащих рук подруги. Она заметила, что чай в нем еще не остыл, и даже удивилась: почему, вся дрожа, она вообще обратила внимание на такое? И все же это ее немного успокоило.

– Что это было? – прошептала Хульда. – Такое ощущение, будто я заглянула в ужасную бездну и чуть в нее не упала.

– Мы обе чуть туда не упали, – хрипло сказала Бедда, потирая больное плечо. – Это невесть что едва не утянуло нас к себе, в потусторонний мир.

– Клянусь лесными опятами! – Хульда вздрогнула. – То серое чудище, что вышло из тумана и схватило тебя, – какое сильное-то, а? Что это было? Ты его разглядела? Оно тебя не ранило?

– К счастью для нас, скорее наоборот, – ответила Бед-да только на последний из ее вопросов, а потом встревоженно оглядела себя. – Платье на плече цело, но, судя по ощущениям, под ним все в синяках.

Колени у нее вдруг подкосились, и Бедда тяжело привалилась к высокой спинке скамьи. Теперь уже Хульда протянула к ней руки.

– Мне нехорошо, сейчас упаду без чувств, – простонала Бедда, опираясь на подругу. – Вот мерзавец! А ведь я вполне могла умереть или угодить в лапы этого чудовища! Что за кошмар!

Осознав, какой страшной участи она избежала, Бедда совсем обмякла на скамье.

– Подожди, дыши глубже! Я принесу тебе воды! – воскликнула Хульда.

Она вскочила и направилась было к раковине у окна.

– Нет, погоди! – вдруг передумала она. – Надо выпить чего-нибудь покрепче, чтобы прийти в себя после пережитого!

Хульда схватила графин с медовухой, стоявший на кухонном столе вместе с ягодной настойкой. Гортензия в суматохе забыла поставить их на прежнее место в гостиной.

Без лишних слов Хульда взяла свою чашку и решительно вылила остатки холодного чая в очаг. Наполнив чашку более чем щедрой порцией медовухи, она осторожно поднесла ее к губам Бедды и, что-то успокаивающе приговаривая, стала понемногу вливать ей в рот бодрящий напиток. Сначала Бедда пила неохотно, но вскоре ощутила в себе силы выпрямиться. Когда она наконец вернула чашку Хульде, та была почти пуста, а к щекам Бедды вернулся румянец. Хульда еще раз наполнила чашку и сама сделала хороший глоток.

Сладкая крепкая медовуха наполнила их теплом. Они еще долго сидели рядом в полной тишине и устало смотрели на угасающие угли. Но их внешнее спокойствие было обманчивым – во взбудораженных головах мысли метались, будто рыбешки в косяке, в который затесалась щука.

Осмыслить пережитое казалось почти невозможным. Откуда взялись эти призывно мерцающие огни и коварные клубы тумана? Как могло случиться, что в тихом саду в Зеленом Логе ночная тьма разошлась, точно гнилой занавес, и за ней открылся неведомый мир? Подумать только, что ждало их на той стороне… К какой ужасной твари они угодили бы в лапы? Таятся ли там и другие опасности? И где именно находится это странное место?

Связано ли это с исчезновением Бульриха? И что обнаружили за эти часы остальные? Ведь они бродят в темноте, в этой обманчивой, полной прорех ночи, когда пара неверных шагов может привести к гибели…

– Ты видела, что там было? – спросила Бедда, не сводя глаз с огня в очаге. – Пустые холмы за туманом? Дикую пустошь?

– О да! – кивнула Хульда. – Все равно что заглянуть через окно в чужую страну. Страшные места, это точно…

Слова замерли у нее на губах. Она лишь мельком увидала чуждый пейзаж в тумане, но он навсегда запечатлелся в ее памяти. Черный, безлюдный осколок неизвестности, сулящий одиночество и беды.

– Если бы меня утащили… – снова начала Бедда, и Хульда почувствовала, что снова дрожит. – Точнее, нас бы утащили, ведь ты бы меня не отпустила, несмотря на всех каменных прачек и серых ведьм, моя храбрая Хульда! Что бы тогда, по всем заковыристым сказочным законам, с нами случилось? Мы оказались бы в плену у порождения мрака или уже лежали бы где-нибудь в вереске мертвые?

Теперь задрожали они обе.

Хульда налила в чашку еще медовухи и выпила одним махом. Потом стерла слезы носовым платком и повернулась к подруге, которая снова задумчиво молчала.

– Давай-ка посмотрим на твое плечо, – предложила она.

Бедда равнодушно кивнула, но все же начала расстегивать пуговицы на платье, пока не оттянула левый рукав, чтобы обнажилось плечо. Малейшее движение причиняло ей сильную боль, онемело не только плечо, но и вся левая рука. Хульда взяла с кухонного стола подсвечник и при свете свечи разглядела на коже большое темно-красное пятно, края которого уже посинели.

– Могло быть и хуже! – храбро сказала Бедда, разглядывая отметины.

– Повернись, пожалуйста! – попросила ее Хульда.

Бедда повиновалась и, встав спиной к свету, услышала, как Хульда тихонько вскрикнула.

– Что там? – испуганно обернувшись, спросила Бед-да. – Скажи, что ты видишь?

Вместо ответа Хульда подтолкнула ее к овальному зеркалу, висевшему на стене рядом с входом в кухню.

– П-посмотри сама, – заикаясь произнесла она и приподняла повыше подсвечник. Бедда изо всех сил повернула голову, отчего в плече боль вспыхнула сильнее.

– Ох, святейший пустотелый трюфель! – охнула она, увидев в зеркале четкий отпечаток четырех огромных пальцев на своей лопатке – зримое доказательство страшной встречи. Если большой палец потустороннего гостя впивался в ее плечо спереди, то теперь было видно, с какой невероятной силой он ее схватил. Бедда поразилась, что ей вообще удалось вырваться из его железной хватки, как бы сильно она ни ударила кочергой.

– Что ж, зато никто не сможет сказать, что нам это только приснилось, – заявила она, поглаживая пальцами уродливую отметину на коже. – И уж тем более я сама. Потому что после двух чашек медовухи мне, скорее, захочется поверить, что все просто привиделось. Но, увы, ничего не выйдет, ведь на моей спине остались жуткие следы чужой хватки.

– Очень больно? – участливо спросила Хульда.

– Жжет сильно, – ответила Бедда, возвращая на место левый рукав, – а кончики пальцев онемели. Надеюсь, все пройдет.

Это должно было прозвучать обнадеживающе, но на деле лишь ухудшило их настроение, потому что отметины на плече живо напомнили об опасности, которой они едва избежали. Хульда и Бедда встревоженно оглядывали в зеркале кухню у себя за спиной, будто ожидая, что в следующую секунду из дымохода вылезет страшная рука или туман поднимется из шкафа.

– Я не хочу здесь сидеть, – прошептала Хульда.

Бедда согласно кивнула.

– Как ты думаешь, что нам теперь делать? – спросила она тоже шепотом.

Успокаивающее действие медовухи, видимо, прошло, и они боялись говорить обычным голосом. Из зеркала на них смотрели бледные, перекошенные страхом лица двух призраков, которым было самое место в туманной пустоши и которые лишь отдаленно напоминали веселых подруг, заявившихся в гости к Гортензии со свежеиспеченными пирогами.

– Пойдем к соседям, – тихо ответила Хульда. – Прямо сейчас. Куда-нибудь в ярко освещенную гостиную, где соберется толпа взволнованных квенделей в халатах и все будут в смятении спрашивать, что же такое случилось, раз мы посмели лишить их спокойного ночного отдыха.

При этой утешительной мысли ее глаза снова наполнились слезами.

– Пожалуйста, Бедда, давай уйдем отсюда! Остальные найдут нас, когда вернутся.

– Хорошо, – согласилась Бедда, – меня это более чем устраивает. Здесь становится жутковато, несмотря на огонь в камине, медовуху и дверные засовы.

Она наклонилась и задула свечу, которую Хульда все еще держала в руке. А потом они бросились к двери, будто спасающиеся бегством мыши.

Переступив порог, дамы убедились, что дверь кухни бесшумно закрылась на замок. Они пересекли небольшую прихожую, не преминув бросить встревоженный взгляд на закрытую дверь в сад. Кто знает, что там за ней готовится? Оттуда они бесшумно пробрались в зеленую гостиную Гортензии, наполненную нежным ароматом великолепных букетов, которые хозяйка расставляла в изящных вазах на столах и подоконниках.

Дойдя до парадной двери, они остановились и с тревогой посмотрели друг на друга. Как бы им ни хотелось отправиться к соседям, снова выходить в сад было страшно.

– К кому пойдем? – прошептала Хульда, которой отчаянно не хотелось без толку бродить в темноте.

– В дом прямо через дорогу, – ответила Бедда. – Кто там живет?

– Розина и Гунтрам. Изенбарты, – ответила Хульда, – и совсем рядом Квирин и Эва. У них даже нет забора между садами, так тесно они дружат между собой. Если разбудим одного из них, остальные тоже проснутся, это уж точно.

– Значит, нам достаточно постучать в одну дверь, чтобы столкнуться с целой толпой сонных квенделей. Очень приятная перспектива, – заметила Бедда. – Идем!

Она осторожно надавила на ручку, и дверь на хорошо смазанных петлях распахнулась без скрипа. Хульда и Бедда настороженно замерли, глядя на дорожку, ведущую к садовой калитке. Путь по широкой лужайке в темноте казался ужасно долгим и полным опасностей.

Они со страхом перевели взгляд на беседку. Все выглядело так, как и должно быть ночью: тьма и тишина, – ни малейшего лучика света не проникало сквозь розовые кусты.

Бедда кивнула Хульде, и они друг за дружкой выскользнули на улицу. Осторожно, стараясь не шуметь, Хульда закрыла дверь. Ждать, пока щелкнет замок, потребовалось целую вечность, но зато удалось это сделать почти бесшумно, и так же бесшумно дамы спустились по ступенькам и поспешили по дорожке к садовым воротам. Когда калитка с лязгом закрылась, они уже скрылись в темноте. В мгновение ока Бедда и Хульда пересекли заросшую бузиной тропинку и оказались на противоположной стороне улицы, где за заборами и изгородями начинались соседские сады. И все же после всего пережитого было страшно красться в темноте по мирно спящей деревне, жители которой отдыхали в предвкушении рассвета.

– Здесь, – прошептала Хульда, когда они подошли к высокой живой изгороди, за которой начинался сад Изенбартов.

Ворота открылись с громким скрипом и лязгом, отчего Хульда и Бедда вздрогнули. Стараясь не открывать створку дальше, чем нужно, дамы протиснулись в узкую щель. Теперь они оказались в прохладном, увитом растениями туннеле: Розина Изенбарт высадила живую изгородь по краям короткой дорожки, ведущей к парадной двери. Хозяйка считала, что это очень красиво, с тех пор как однажды увидела лабиринт Моттифордов в Краппе. Ее муж Гунтрам, напротив, считал, что разделять палисадник таким препятствием в высшей степени нелепо и непрактично. Всякий раз, когда Розина гостила у родственников матери в Баумельбурге, он подстригал живую изгородь до уровня колен. Очевидно, Розина давно не навещала родню, и живая изгородь разрослась так, что полностью скрыла Бедду и Хульду, чему они обе были очень рады.

– Что мы им скажем? – спросила Хульда, когда они подошли к входной двери.

– Расскажем все, как было, – ответила Бедда. – Наверное, начнем со света в беседке, а потом дойдем и до Бульриха, если, конечно, нам дадут сказать хоть слово. Наверняка поднимется суматоха…

Не успела Бедда договорить, как Хульда принялась громко стучать в дверь. Если до этой минуты они всеми силами старались не шуметь, то теперь им было все равно, потому что здесь они чувствовали себя в безопасности.

– Эй, просыпайтесь! – Бедда поддержала Хульду громкими криками, так как плечо у нее болело слишком сильно, чтобы стучать.

– Хеда, Гунтрам и Розина! – обратилась она к безмолвным окнам, за которыми, судя по всему, находились спальни. – Ну, проснитесь же, наконец, и откройте нам! Чрезвычайное происшествие!

Они снова испугались не на шутку, когда неподалеку от них внезапно открылась другая дверь, а вовсе не та, в которую они стучали. Открывшаяся дверь принадлежала второму дому, едва заметному в темноте за кустами, хоть и стоявшему совсем близко. Горевший внутри свет упал на пышный цветочный бордюр перед входом. Тут же раздалось грозное рычание, и, опережая обитателей дома, за порог выскочила маленькая собачка и бросилась напрямик через цветы в заросли. На лестнице раздался стук, кто-то выругался, а затем появился Квирин Портулак в длинной белой ночной рубашке. В одной руке он держал зажженный канделябр, а другой потирал левое колено.

– Юстус, глупая псина, замолкни! – крикнул он и лишь потом обратил внимание на ночной переполох. – Елки-поганки, кто там? И что вообще здесь происходит? Кто так стучит-дребезжит?

Не успели Бедда и Хульда ответить, как вернулся Юстус. Выскочив из живой изгороди, пес запрыгал вокруг ночных гостей, громко лая и рыча. Распахнулось окно, и в нем показалась всклокоченная голова Гунтрама Изенбарта. Из-за его спины выглядывала Розина, которая размахивала лампой и громко кричала что-то о ворах и бродягах.

Все шестеро детей Портулака проснулись одновременно, и по крайней мере трое старших успели спуститься по лестнице раньше матери, Эвы, сбившись за спиной у отца на пороге. Сад наполнился неописуемыми криками, безответными вопросами и собачьим лаем, и никто не понимал ни словечка. Вся эта невероятная неразбериха немного улеглась лишь после того, как Бедда и Хульда назвали свои имена, а один из сыновей Портулака запер тявкающую собаку на кухне. Спустились и Изенбарты: Гунтрам – заметно сонный, Розина – явно настороже.

– Что у вас случилось? Открылась дыра в беседке Гортензии? – только и успел переспросить озадаченный Квирин, когда Изенбарты появились на пороге в халатах. – И что, туда кто-то упал?

– Очевидно, произошел несчастный случай, – пробормотала Эва Портулак, обращаясь к мужу.

Она поняла, что Бедда и Хульда пережили некое потрясение, потому что рассказывали что-то совершенно безумное. Какой еще свет и дымка? Может, в доме Гортензии случился пожар? Эва повернулась к заросшей бузиной тропинке. Но нет, к счастью, огня не было видно, и дымом не пахло.

Однако, принюхавшись, она уловила аромат вина, точнее, медовухи, и бросила подозрительный взгляд на мужа, чего он, впрочем, не заметил.

– Предлагаю вам для начала войти в дом, – сказал Квирин. – А там вы нам все спокойно и по порядку расскажете, договорились?

– Это довольно длинная и почти невероятная история, – ответила Хульда, – и я боюсь, что грядут новые неприятности.

– Ничего страшного, – любезно ответил Квирин и пригласил всю компанию в дом. – Теперь, раз уж мы проснулись, мы хотим знать, из-за чего нас подняли с постелей в столь поздний час. Или в столь ранний, смотря как посмотреть, – добавил он, потому что в эту минуту где-то в Зеленом Логе прокричал первый петух.

– И вы абсолютно уверены, что все это вам не приснилось? – Гунтрам Изенбарт, окончательно проснувшийся, стоял с чашкой чая в руке возле кухонного очага и не верил своим ушам.

Услышанное им больше походило на одну из тех страшных сказок, которые частенько рассказывают долгими зимними вечерами у огня, чтобы нагнать немного жути. Но летом, среди ночи, это совсем другое. Он с недоумением посмотрел на Бедду и Хульду, которые сидели перед ним на стульях, будто взъерошенные птицы. Прежде обе дамы казались Гунтраму вполне разумными. Вряд ли они придумали такую шалость, чтобы посмеяться над соседями. Он задумчиво почесал в затылке.

– Кошмары иногда кажутся очень реалистичными, – задумчиво начал он. – Например, моя тетя Кора по отцовской линии…

– Елки-поганки, – нетерпеливо перебила его Бедда, – как может двоим присниться один и тот же сон? Все было именно так, как мы рассказали. Конечно, звучит очень странно, но не надо, пожалуйста, намекать, что мы вытащили вас среди ночи из теплой постели просто так!

Минуту назад она в третий раз попыталась подробно описать случившееся в розовой беседке и по лицам окружающих заметила, что ее слова вновь звучат не очень убедительно. Во всяком случае, в то, что это чистая правда, никто не верил. С другой стороны, ее рассказ, похоже, удался, потому что все дети Портулака, которых родители тщетно пытались отправить обратно в постель, слушали с открытыми ртами и сидели тихо, как мышки.

Бедда едва не теряла сознание от усталости, и Хульда, видимо, чувствовала то же самое. Все вдруг показалось ей бессмысленным, хотя они даже не успели рассказать, что случилось с Бульрихом и куда делась Гортензия с остальными. Упомянули только, что ее нет дома, а подробностей никто не спрашивал, потому что история о беседке и так производила странное впечатление.

– Я готов поверить, что вы видели призраков, – зевнув, произнес Квирин Портулак. – Но что могло вызвать такие тяжелые сны? Может быть, Гортензия устроила вечеринку? А вы просто слишком много выпили, ведь на каждого действуют свои скрытые переживания, особенно если их подавлять…

– Вот именно, клянусь лесными опятами! – Его жена Эва вдруг строго посмотрела на Бедду и Хульду. – Я почувствовала, что пахнуло медовухой. Вот сейчас, когда подавала вам чай! А ведь сперва я решила, что это Квирин приложился к бутылочке… Но нет, это все вы, дамы! Вот и рассуждаете тут о туманах да огнях… Гортензия наверняка давно спит, отправилась на теплую встречу с винными духами из собственных погребов!

– А это что?! – Бедда вскочила с кресла так стремительно, что оно опрокинулось. – Я тебе все покажу! Вот, достаточно? Смотри!

Она с силой потянула платье, торопливо расстегивая пуговицы, и ткань треснула, расходясь по шву. Бедда повернулась к собравшимся спиной и с горечью в голосе воскликнула:

– Ну что? По-вашему, это тоже дело рук винного призрака?

Вид багрового отпечатка когтистой руки произвел на всех сильное впечатление. Двое младших детей разрыдались, потому что их мать закричала от ужаса, а отец так резко опустил чашку на стол, что она раскололась на две части. Изенбарты в унисон закричали: «Святые трюфели!», а Юстус, который до этого момента спокойно наблюдал за происходящим с коврика у камина, снова залаял, внося свою лепту в переполох.

– Клянусь мухоморами! – громче всех воскликнул побледневший Гунтрам. – Это уж точно был не квендель!

Теперь никто не взялся бы утверждать, что к таким ужасным синякам мог привести несчастный случай. Подобные кошмарные следы нельзя было объяснить неудачным падением с кровати или даже с лестницы. Ни у одного из известных квенделям животных не было таких лап. След, с невообразимой жестокостью запечатленный на плече Бедды, бесспорно, оставила чья-то рука – огромная, безжалостно хватающая добычу рука с длинными пальцами и острыми когтями. Это порождение кошмара оказалось – да задрожат мирные холмы! – не плодом ее воображения, а живым существом, которое ночью явилось неизвестно откуда в сад и нанесло страшный удар.

Хозяева ошеломленно переглянулись. Теперь и они испугались не на шутку.

Глава седьмая

В Черных камышах

Как жутко идти через топь и болото,

Где пустошь туманом клубится,

Для призраков где-то раскрылись ворота,

И кто-то в кустах шевелится,

При каждом шаге бьет родник,

Шипенье раздается вмиг.

Как жутко идти через топь и болото,

И негде от страхов скрыться! [8]

Аннет фон Дросте-Хюльсхофф

Говорят, что самое темное время – перед восходом солнца. Блоди думал об этом, держа за руку отца, который освещал им путь прихваченным в конюшне фонарем. Другую руку Блоди запустил в густую шерсть Траутмана, который покорно бежал рядом с ним.

Фендель Эйхаз держался справа от своих провожатых. Даже первая прогулка в компании не склонила его к излишней разговорчивости; он лишь изредка фыркал или вздыхал, а в остальном шел молча. Они продвигались медленно, и не только из-за непроглядной темноты, но и потому, что быстрее Фендель идти не мог – похоже, у него разболелась рана на голове.

Когда они свернули с улицы, где находился дом Кремплингов, на узкую прибрежную тропинку, река встретила их сыростью. Свет фонаря разгонял тьму на четверть мили вперед, не больше, и пугал маленьких белых бабочек, укрывшихся на ночь в густой луговой траве по другую сторону тропинки. Блоди задрожал от холода и со страхом попытался хоть что-то различить в непроглядной тьме за пределами светового круга. Никогда прежде он не выходил на улицу так поздно, если не считать полуночного гуляния в день зимнего солнцестояния. Но тогда вся Звездчатка была на ногах, и все собирались у больших костров, и ночь звенела бесчисленными голосами, смехом и топотом квенделей.

Они шли вдоль реки по тропинке, которая сливалась с трактом, ведущим из Звездчатки к мосту через реку, а оттуда на юго-восток, к Двенадцати Дубам. До квенделей доносился тихий плеск – это течение играло с цветами на берегу. Позади, на окраине деревни, за высокими стенами остались дома и фермы. Сады здесь не спускались до речных лугов: деревья высаживали за домами или вовсе обходились без них. Хозяева предпочитали возводить здесь крепкие защитные стены, чтобы оградить имущество от близлежащего Сумрачного леса.

Блоди уже не в первый раз задумывался, почему Фендель Эйхаз поселился в таком негостеприимном месте. Потому ли, что его все равно сторонятся? Или, наоборот, его сторонятся, потому что он тут живет?

Одно несомненно: Фендель был не только одиноким, но и весьма мужественным квенделем. Блоди и представить себе не мог, как кто-то выдерживает хотя бы одну ночь в крошечной хижине у реки. Задумавшись, он снова посмотрел на отшельника, который неожиданно оказался вполне дружелюбным, хоть и застенчивым. При свете фонаря его повязка блестела, словно на голову ему надели бумажную корону, какие иногда вырезали себе Блоди, Афра и Флорин, воображая себя королями Вороньей твердыни и стараясь завоевать трофей – конуру Траутмана. Фендель отчасти тоже был королем в своем королевстве.

Наконец, они вышли на тракт. Пирмин остановился, поднял фонарь и посветил в ту сторону, где на покатом лугу у моста должен был возвышаться домик Фенделя. Дорога до него была неровной, в густой траве прятались впадины и глубокие ямы. Пирмин с сомнением посмотрел на своего спутника. Фендель нетвердо стоял на ногах, и вряд ли стоило отпускать его одного через луг со сплошными ямами да кочками.

Но и идти за руку с маленьким сыном к странному месту, где и при свете дня всегда было мрачно и неуютно, ему не хотелось. Теперь он жалел, что в теплой светлой кухне, откуда они с Блоди вышли в этот ночной поход, все выглядело совсем по-другому. Но что теперь толку рассуждать? Да и нельзя было оставлять Блоди одного на дороге, даже с бдительным псом, чтобы самому отвести Фенделя к его логову. Пирмин подумал, что и впрямь поступил опрометчиво, и всей душой пожелал оказаться под защитой надежных стен своего уютного дома. Надо было поскорее заканчивать с проводами бедолаги Эйхаза и возвращаться.

– Фендель, – обратился к отшельнику Пирмин, – давай сделаем так: ты пойдешь первым, а я за тобой и буду светить сзади. В такой тьме мне ни за что не отыскать твой дом.

Фендель, задремавший стоя, заметно вздрогнул. Не хватало еще, чтобы он упал с насыпи и покатился в низину. Стряхнув сон, он понял, что, если хочет благополучно добраться до дома, стоит согласиться с предложением Кремплинга. И он кивнул, хотя ему очень хотелось остаться, наконец, одному, чтобы спокойно поразмыслить об этой необычной ночи в привычном уединении, которого не нарушат другие квендели.

Фендель молча двинулся вперед, не сворачивая с тракта, вопреки ожиданиям Пирмина. Однако поскольку отшельник, судя по всему, точно знал, где они находятся, Пирмин лишь обрадовался, что пока не придется ковылять по ямам и кочкам.

Свет фонаря плясал по спине Фенделя, освещая его латаную-перелатаную куртку. Она была великовата для его худощавой фигуры и облегала поникшие плечи, своими очертаниями напомнившие Блоди впалые бока престарелой коровы, которой дали отсрочку до ближайшей ярмарки. Фендель преодолел последний отрезок пути, отделявший его от хижины, с той же нарочитой невозмутимостью, с какой животные, возвращаясь вечером с пастбища, стремятся к родному хлеву. Не оглядываясь на спутников, он ступал шаг за шагом, держась на краю светового круга, не быстрее и не медленнее, чем раньше.

Блоди и Пирмин заметили, что дорога постепенно поднимается к мосту. Это помогло им сориентироваться даже в полной темноте. Все в Звездчатке знали, что хижина Фен-деля находится на правом берегу реки примерно в ста шагах от моста, и как раз в это мгновение отшельник сошел с дороги и принялся осторожно спускаться по насыпи. Траутман решил вдруг побродить в одиночестве по лугу, однако Пир-мин тут же свистнул, чтобы тот возвращался. Ему вовсе не хотелось, чтобы пес выследил кролика и начал гоняться за ним в темноте. Слева от дороги тянулась невысокая каменная стена, которая вела к мосту и постепенно сливалась с его перилами. Эта каменная преграда была старой и ненадежной, и любой кролик без труда нашел бы в ней дыру, а Траутман в пылу погони мог на полном ходу перемахнуть через стену и попытать охотничьего счастья на той стороне.

Вот только там прибрежные луга мгновенно превращались в непроходимое болото. Русло Лисички резко сужалось, и поток разделялся на ручейки, которые терялись в Черных камышах. А дальше, вдоль Сумрачного леса, тянулись торфяные лужи с затхлой черной водой.

Если днем посмотреть с моста на опушку леса, то можно было разглядеть целую сеть узких тропинок, исчезавших между прудами в камышах и подлеске и появлявшихся вновь где-то за ними, – хотя кто знает, те ли же это тропинки или нет. Над этим лабиринтом узких дорожек, как и над мертвыми зеркалами болота, откуда, будто бледные кости, поднимались голые ветви деревьев, часто лежали облака тумана. Молчаливый и при свете дня, Фендель совсем притих в темноте, а Пирмин и Блоди, думая каждый о своем, с трудом спускались за отшельником по склону. Пирмин заметил, что Блоди сжал его руку – или это он сам теперь держал сына крепче?

Фендель часто спотыкался, попадая ногой то в яму, то в спутанную траву; к счастью, он ни разу не упал и лишь неодобрительно хмыкал после каждой преграды. Он шел, не отрывая глаз от земли, как и Траутман, возбужденно сопевший рядом с Блоди. Запахи ночной реки наверняка казались псу странными и манящими.

Лисичка тихо журчала уже совсем близко, и наконец свет фонаря скользнул по поверхности воды. Квендели остановились на берегу. Фендель, с облегчением обернувшись, счел нужным кратко пояснить:

– Вон там, – хрипло сказал он, – немного в стороне от воды. Там мой дом.

– Хорошо, – услышал Блоди голос отца. – Туда и пойдем. Позаботимся о том, чтобы ты добрался до самого порога. А потом и мы отправимся восвояси.

Он на мгновение отпустил руку Блоди и, улыбнувшись, пригладил сыну волосы.

Фендель, как ни странно, вовсе не стремился продолжать совместную прогулку.

– Дальше я дойду сам, – объяснил он. – Хижина там, и тропинка к ней здесь, я не упаду. Не сейчас, нет… И смотрите, уже светает.

Он неопределенно махнул в сторону реки, но вдруг замер, словно не веря своим глазам, и медленно опустил руку. Фен-дель напряженно вгляделся в ту сторону, куда только что указывал. Отец и сын стали смотреть туда же, пытаясь понять, что такого странного заметил отшельник.

И действительно, на другом берегу реки, примерно в том месте, где Черные камыши окаймляли опушку леса, что-то медленно поднималось из темной громады Сумрачного леса. Пирмин заметил это с тем же недоумением, которое, должно быть, испытывал и Фендель. Было еще совсем темно и слишком рано для первых лучей рассвета, тем более что солнце обычно вставало с другой стороны.

Как же так получилось, что все они увидели вдали вьющуюся над землей молочную дымку? Длинными узкими полосами она будто прощупывала редкие ветви невысоких кустарников, растущих на болоте. Их силуэты то тут, то там вырисовывались из тумана, а затем снова исчезали, но уже в более плотной пелене, все выше и выше поднимавшейся от стоячей воды. Так откуда же взялось то яркое мерцание, которое и придало этому зрелищу такой непривычный, призрачный вид?

Что-то здесь было не так.

– Клянусь мухоморными гремучками! – охнул Фендель.

– Что это? – встревоженно спросил Блоди. – Туман? Он опасный?

– Обычный туман, – отрывисто проговорил Пир-мин, стараясь не выказывать, как ему все это неприятно, и притянул Блоди к себе. Судя по неожиданному ругательству, Фендель такого тумана в безлунные ночи здесь раньше не наблюдал.

– Туман стелется… Что бы это могло значить? – услышал он рядом с собой бормотание Фенделя. – Что-то идет с болота? Или из леса? Самый туманный туман?

Возможно, отшельник и дальше бы терялся в многозначительных словообразованиях, если бы не заметил, что младший Кремплинг с трудом сдерживает тревогу.

Блоди прекрасно помнил все жуткие истории, которые рассказывала ему бабушка о болотах и о Черных камышах. Она говорила о чудищах, которые тянут из топей тощие руки к заблудившемуся страннику; о лукавых гадалках, заманивающих на погибель на коварные тропы; о шорохах, треске и глухом свисте, доносящихся из камышей, а уж кто их там издавал – не знал никто.

Блоди еще крепче сжал руку отца и продолжил смотреть на реку. Дальше, слева от них, лежала темная тень моста, который они оставили позади и каменная арка которого теперь четко выделялась на фоне болота. Внизу в молочной дымке текла Лисичка.

– Туман клубится все сильнее и заполнил уже почти всю опушку, – заметил Пирмин. – Если так пойдет и дальше, то скоро он станет стелиться вдоль реки и скроет дорогу. Быстрее! Мы немного проводим Фенделя к его хижине. Да-да, так будет лучше, старина… Мы пойдем домой мимо твоей хижины, потому что я не стану возвращаться к мосту, а срежу путь до дороги через луга. Разве что господин Эйхаз предпочтет вернуться вместе с нами в деревню, учитывая эту странную погоду.

Фендель ничего не ответил, только взял Блоди за свободную руку, защищая мальчика наравне с его отцом.

– Лучше втроем ко мне домой, – сказал он Пирмину, который не преминул заметить, с какой заботой их молчаливый спутник относится к сыну.

Вдруг Траутман предупреждающе зарычал.

– Псу тоже не нравится туман, – мрачно хмыкнул Пир-мин и ободряюще погладил Траутмана по загривку, где шерсть встала дыбом. – Давайте поторопимся! Нам нужно благополучно добраться до дома!

Они пошли к хижине Фенделя. Ее неровный силуэт четко вырисовывался на фоне тумана и призрачного света на дальнем берегу. Еще несколько шагов – и они оказались перед входной дверью.

Пирмин повесил фонарь на крюк, который обнаружился на стене. Увлекшись редкой возможностью поближе рассмотреть «лисью нору» Фенделя, отец и сын ненадолго позабыли о странном тумане. Почти все в Звездчатке любили порассказать небылиц о загадочном обиталище отшельника, разумеется, ни разу тут не побывав. И вот теперь Крепмлинги стояли посреди небольшого дворика перед легендарной хижиной. За ней протекала Лисичка, а слева рос пышный ивовый куст, нижние ветви которого свисали до самой воды. Серебристые листья тихо шелестели, будто перешептываясь, и Блоди подумал, что, живи он здесь, ему бы всегда казалось, что в поникших ветвях прячется что-то страшное. Такие вот мысли пришли ему в голову.

Хижина и впрямь заслуживала более пристального внимания, и отец, несмотря на нетерпение, снял с крюка фонарь, чтобы как следует осмотреть домик снаружи. Однако это оказался вовсе не крюк, а кусок сломанной ивовой сетки, торчавший в этом месте из стены. Обычно сетку скрывали под глиняной штукатуркой, но здесь глина раскрошилась между кривыми балками, поддерживающими крышу. И теперь стены напоминали старую залатанную куртку Фенделя – дом с хозяином идеально подходили друг другу.

Пирмин с удивлением обнаружил, что хижина оказалась далеко не такой крепкой, как он ожидал. Домик был ветхим и запущенным, а крыша с одной стороны явно протекала. Да и буйно разросшиеся луговые травы превратили его снаружи в шапку великана.

И все же много лет назад кто-то принес на берег реки необходимые материалы и построил хижину, так же тщательно, как любой другой дом в Звездчатке. Пирмин порылся в памяти, припоминая, не мог ли это сделать сам Фен-дель Эйхаз, но понял, что ничего об этом не слышал. Как и все остальные, он полагал, будто хижина была не более чем самоделкой отшельника.

Взглянув на реку, Пирмин мгновенно вышел из задумчивости: времени на решение строительных загадок у него, судя по всему, не оставалось.

На другом берегу реки туман сомкнулся белой стеной и уже давно поглотил силуэты болотных кустов. Скоро он достигнет тракта и переберется к ним, а потом накроет и этот берег, так что они не смогут отыскать дорогу домой. Фонарь разгонял темноту, хоть и недалеко, но в густом тумане был совершенно бесполезен. Так им не попасть в Звездчатку, не говоря уже о том, что может принести с собой коварное белое марево. Похоже, придется провести остаток ночи в домишке Фенделя, надеясь, что к утру туман рассеется.

«Ох, многовато общения с соседом для одной короткой ночи», – подумал Пирмин.

Он отцепил фонарь от стены и повернулся, чтобы уйти.

Фендель все это время неподвижно и молча стоял рядом с ними и даже не пытался войти в дом. Он не отрывал глаз от того, что происходило на другом берегу реки, и полностью погрузился в раздумья. Собирающийся уходить Пирмин вывел отшельника из задумчивости. Фендель откашлялся раз, потом другой и наконец сказал:

– Спасибо, господин Кремплинг, спасибо за все. Вы были очень добры ко мне. – Немного смутившись, он понял, что все еще держит руку Блоди, и неловко пожал ее, прежде чем отпустить. – Спасибо и тебе, юный господин Кремплинг. Желаю вам счастливого пути домой. – И Фендель поклонился.

Пирмин тоже вежливо попрощался, заверив, само собой, что это «пустяки» и что помощь в таких обстоятельствах – дело обычное. С сомнением поглядывая на реку, он вместе с сыном двинулся в обратный путь.

Хозяин дома так и остался стоять у входа, как будто там была спрятана еще одна тайна, которую он должен был любой ценой защитить от посторонних.

Когда Блоди в последний раз оглянулся через плечо, хижина и ее хозяин уже давно остались за кругом света от фонаря. Они погрузились бы в темноту, если бы туман не подсветил ночь необъяснимым мерцанием.

– Скорее домой, к матери, – услышал Блоди голос отца, который, похоже, должен был звучать ободряюще. – Мы пойдем через прибрежные луга, – объяснил сыну Кремплинг. – По дороге идти гораздо легче, но тогда мы окажемся ближе к туману и болоту, а от них мне бы хотелось держаться как можно дальше.

Блоди показалось, что Пирмин скорее размышляет вслух, чем говорит с ним. И снова он с некоторым беспокойством заметил, что отец если не испуган, то, по крайней мере, сильно встревожен и очень сожалеет, что взял его, Блоди, с собой на эту злополучную прогулку. Мальчик и сам раскаивался, что упросил взять его, и старался не отставать от отца, быстро-быстро переступая коротенькими ножками. Он успевал следить и за тем, чтобы Траутман не отошел от них ни на шаг.

Пирмин слегка приподнял фонарь, чтобы осветить дорогу впереди, как вдруг тишину разорвал какой-то резкий звук. В воздухе послышался шорох, а потом громкий шелест, словно от взмаха огромных крыльев.

Блоди испуганно вскрикнул и остановился, схватив Траутмана за ошейник – пес явно встревожился и зарычал. «Хоть бы не стал вырываться», – подумал мальчик.

– Какая-то птица, – успокаивающе произнес Пирмин. – Может быть, сова, которую мы потревожили ночной прогулкой.

«Хотя совы летают бесшумно», – мысленно поправил он сам себя, но вслух ничего не сказал.

Потом сзади донесся странный шум, и сразу после этого – громкий треск в ветвях. Трещало из ивового куста рядом с хижиной Фенделя. Хотя они уже отошли довольно далеко, в ночной тишине треск показался необъяснимо громким. Траутман сорвался с места и, заливаясь лаем, бросился назад.

– Траутман! – отчаянно закричал Блоди. – Траутман, вернись, вернись!

Отец засвистел и строго приказал псу вернуться, но Траутман решил не подчиняться. Вместо этого, оказавшись перед ивовым кустом, он дико взревел и тщетно попытался подпрыгнуть в воздух. Нечто, скрывшееся в ветвях, встретило его бессмысленную ярость лишь затаенной тишиной. Пир-мин пришел к выводу, что придется повернуть назад, так как все их крики и свист были тщетны. Траутман возвращаться и не думал.

Все произошло так быстро, что Фендель, который тем временем отпирал входную дверь, теперь, вопреки своим привычкам, оставил ее полуоткрытой, испугавшись шума. Он торопливо пересек двор, чтобы помочь Кремплингам.

– Тише, Траутман, тише! – кричал Пирмин, пытаясь схватить пса за ошейник. Траутман порой упрямился, но его всегда можно было успокоить.

В ветвях снова раздался треск, и лай Траутмана сменился воем: от куста над их головами отделилась большая тень, пронеслась по маленькому двору и, судя по шуму, приземлилась в заросли на крыше дома Фенделя. Снова послышался громкий шелест крыльев, но на этот раз со стороны реки. Квендели увидели еще две тени. Сучья ивового куста прогнулись, застонав под тяжестью невидимого груза, и то, что прилетело с болота, скрылось в ветвях, усевшись совсем рядом с ними.

Траутман совсем обезумел и уже кружился на задних лапах. Блоди громко вскрикнул, и Пирмин подхватил его на руки, прежде чем тот успел укрыться за дождевой бочкой Фенделя. Одновременно с этим он храбро взмахнул фонарем, чтобы выяснить, что за ночные гости явились из тумана, выведя Траутмана из себя, да и растревожив остальных. Сердце его колотилось где-то в горле, и он чувствовал, что Блоди, прижавшись к нему, дрожит с головы до ног.

В ужас пришли не только Кремплинги. Фендель тоже в отчаянии прижал обе руки к вискам и уставился вверх, словно опасаясь, что вот-вот увидит, как просевшая крыша рухнет на осыпающиеся стены вместе со спутанной порослью и созданием, которое там застряло. Или больше стоило опасаться тех, кто спрятался в ветвях ивового куста?

Лай Траутмана потонул в хриплом крике. Вслед за этим раздалось злобное и немного снисходительное кваканье, доносившееся оттуда, где под зарослями камыша должен был находиться конек крыши. В свете фонаря Фендель и Кремплинги увидели большую скрюченную тень – черное, как ночь новолуния, существо с головой-клювом, торчащей между огромными исхудалыми плечами. Один глаз блестел холодной злобой, второй оставался невидимым.

Траутман на мгновение прекратил лаять, и в наступившей тишине Фендель недоверчиво, но и с некоторым облегчением произнес:

– Ворон.

Все замерли и только смотрели друг на друга. Большая черная птица сидела наверху, а трое квенделей с тревогой смотрели на нее снизу.

– Вон там, гляньте, – вдруг воскликнул Блоди. – На пастбище тоже есть такие!

И в самом деле, там, куда он указывал, безмолвно и совершенно неподвижно, словно каменные статуи, сидели еще два мрачных создания. Они были такими большими, что вряд ли уместились бы на изящных ивовых ветвях.

– Вороны. Очень странно, посреди ночи…

Пирмин не успел договорить, как из зарослей травы над ними взлетел большой ворон, разгоняя воздух широкими крыльями. Птица направилась прочь от владений Фенделя, освещенных фонарем, и улетела к мосту. Другие вороны тут же поднялись и последовали за своим предводителем.

Теперь Траутмана было не остановить – он бросился в погоню. Маленькой светлой точкой он с бешеной скоростью несся по черному лугу, являя собой полную противоположность летящим впереди воронам, темные тени которых выделялись на фоне белого тумана и были видны издалека.

– Траутман! – крикнул Блоди и, не в силах расстаться с любимым псом, решил броситься вдогонку, позабыв обо всех ужасах ночи.

Мальчик вырвался из объятий удивленного Пирмина и побежал за Траутманом. Крики отца больно отдавались в ушах, но Блоди не остановился: он быстро выбежал на луг и помчался по следам Пирмина и Фенделя, но в обратную сторону. Река журчала где-то справа. Светящаяся дымка разгоняла кромешную тьму, а кое-где на горизонте уже серебрился рассвет.

На этом берегу туман еще не сгустился, и Блоди отчетливо видел, как Траутман прыгает впереди по насыпи, останавливается на мосту и принюхивается. Воронов не было ни видно, ни слышно.

– Траутман! – изо всех сил крикнул Блоди. – Траутман, сидеть! Жди меня, жди, я сказал!

Но было уже поздно: пес уловил новый запах. Перемахнув в решительном прыжке через невысокую стену, пес, к ужасу Блоди, исчез в туманной завесе на лугу.

– Куда же ты, Траутман! – Блоди в отчаянии всхлипнул, прекрасно понимая, что теперь его любимец неизбежно угодит в самую гущу Черных камышей, где его поджидает опасность.

Он снова услышал, как его окликнули, и узнал голос Пир-мина, доносящийся непонятно откуда, тонкий и печальный. Блоди было ужасно стыдно за то, что он напугал отца, но он решил, что пойдет дальше, за Траутманом. Нельзя было терять времени. Мысли о тонущем в трясине верном друге гнали Блоди вперед, придавая храбрости.

Со всех ног он взбежал по крутой насыпи к мосту. Блоди разогрелся от бега и, решив оставить отцу хотя бы знак, чтобы навести его на след, снял жилет и бросил его на землю. Взглянув на неприметный лоскут ткани, терявшийся на фоне травы, мальчик задумался. «Вряд ли папа его заметит», – подумал Блоди и взял жилет в руки. Он решил положить его на виду у дороги, как раз там, где будет перелезать через стену, чтобы идти к Черным камышам.

Не добравшись до верха насыпи, он споткнулся и упал на мокрую траву. К тому же он ударился коленом о притаившийся в ямке камень, но не обратил внимания на боль, потому что ему показалось, что совсем рядом слышится собачий лай. И, кажется, каркают вороны?

Издали все тише доносился голос отца. Блоди на мгновение удивился, как это Пирмин до сих пор его не догнал.

– Папа, папа! Я здесь! – крикнул он во всю мощь своих легких, повернувшись туда, откуда прибежал. – Здесь, у моста. Иди за мной! Я не могу ждать! Траутман убежал в Черные камыши!

Ответа не последовало, а вдалеке снова раздался лай. Блоди с трудом преодолел последний отрезок пути и вошел на мост.

Оглядевшись, он затаил дыхание. От опушки Сумрачного леса до самой дороги тянулся мягко мерцающий туман, не было видно ни Черных камышей, ни луга, и туман уже давно перекинулся через осыпающуюся стену, за которой скрылся Траутман, и пополз дальше.

Опираясь руками на каменные перила моста, Блоди будто бы стоял на палубе одинокого корабля, скользящего по молочно-белому морю. Скоро это призрачное море поглотит все: дорогу, стену, реку, хижину Фенделя и даже деревню Звездчатку. Это была невероятно прекрасная картина, словно кусочек сказочного мира. В воздухе веяло знакомой сыростью осеннего тумана, хотя для такой промозглой погоды было рановато. Но вот изумительного блеска тысяч и тысяч танцующих крошечных сгустков света Блоди прежде никогда не видел. Так вот откуда взялся свет, разогнавший тьму!

Вокруг юного квенделя вились клубы тумана, точно призрачные фигуры в струящихся одеждах указывали ему путь. Блоди вдруг понял, что перелез через стену и спустился к берегу. Неужели это сон наяву? Он даже не заметил, что идет дальше. Бесчисленные блестящие точки покрывали его лицо, руки и одежду, холодили кожу, и если можно было описать их цвет, то эти искорки он назвал бы серебристыми и недолговечными, как весенние ручьи среди холмов. В странном оцепенении он все же помнил об осторожности и смотрел, куда ступает, чтобы не упасть.

Теперь дорога шла под уклон, и он старался идти прямо, пока под ногами был луг, хотя земля здесь стала гораздо мягче, и ноги глубоко погружались в грязь. Из тумана перед ним неожиданно вырастали препятствия, которые он обнаруживал, едва ли не утыкаясь в них носом: огромный валун, низкий кустарник или особенно болотистое место, через которое невозможно пройти. Негромкое журчание реки почти стихло, словно близость трясины лишила ее последних сил.

Совсем рядом с Блоди из тумана проступили очертания мохнатого куста чабреца, и он развесил жилет на колючих ветвях, чтобы оставить, наконец, знак отцу. И как же он забыл положить его на видном месте где-нибудь на мосту? Что ему тогда помешало? Он больше не решался звать Траутмана, не хотел нарушать тишину, за что тихо ругал сам себя.

– Сделай что-нибудь, ты, дрожащий кролик. Хотя бы свистни. Может быть, тогда Траутман выйдет из проклятого тумана и вы с ним встретитесь.

С той стороны, где, как ему казалось, все еще текла река, послышался отчетливый треск. Блоди вздрогнул и лишь усилием воли сдержался, чтобы не убежать, будто заяц. В груди вспыхнула отчаянная надежда: что, если это Траутман? Мальчик остановился и затаил дыхание.

Туман клубился вокруг него, то поднимаясь, то опускаясь. Сначала он видел что-то на расстоянии нескольких шагов, потом лишь до кончиков пальцев вытянутой руки. Снова раздался треск, на этот раз тише и откуда-то издалека.

– Траутман, – позвал Блоди, и собственный голос показался ему таким же хрупким, как сухие травинки, которые он топтал. – Если это ты, то, пожалуйста, иди ко мне!

Никакого ответа. Неужели его что-то поджидает в тумане? Нет, это не Траутман, пес бы ответил на зов. С болота подул затхлый ветерок и на мгновение рассеял туман. Блоди увидел кусты, уходящие в небытие, но, оказалось, он не совсем заблудился, ведь это наверняка были кусты, росшие вдоль русла Лисички. Блоди подумал, что найдет дорогу к Черным камышам и обратно, и поэтому решил ступать вдоль реки, держась неподалеку от русла.

Он снова с беспокойством прислушался, не зашуршит ли что в кустах, но было тихо. Лишь затхлый ветерок веял сквозь туман. Когда кусты остались позади, Блоди заметил, что вместо реки виднелась лишь узкая полоска трясины, которая стремилась к камышам, качавшимся на дне ложбины. Иногда там посверкивали тонкий ручеек да несколько лужиц. Блоди шел по берегу заболоченного потока, и с каждым шагом к его подошвам липла мокрая земля. Разгорячившись, он вспотел даже без жилета, потому что дувший с болот ветер приносил не прохладу, а лишь затхлый запах разлагающихся растений.

Мимо проносились клубы тумана, сгущаясь и снова истончаясь. В воздухе по-прежнему мерцали светящиеся точки. Расстояния были обманчивы, а цвета нереальны.

Блоди шел спотыкаясь, пока путь ему не преградили высокие камыши, с шуршанием тершиеся друг о друга. В просвете виднелось черное озерцо, из которого торчала в причудливом изгибе единственная ветка. Над недвижной поверхностью воды, словно белый полог, подвешенный к опоре, парили клочья тумана.

Блоди догадался, что перед ним те самые Черные камыши. Он с подозрением посмотрел на грязную землю под ногами и вдруг пристально уставился на нее. Неужели он все это время не замечал, что здесь есть тропа? Какая удача, что он случайно заметил ее теперь! Добрый знак, уж квендели-то знают! Судьба вознаградила его за безрассудство. В грязи он увидел отпечатки собачьих лап. Должно быть, это след Траутмана, потому что другим псам здесь и сейчас взяться было неоткуда.

– Траутман! – крикнул Блоди, отбросив все опасения и страхи и не боясь дать знать о себе в этом негостеприимном месте. – Траутман, дружочек, ко мне! Это я, Блоди!

И тогда в ответ послышалось слабое поскуливание. Оно звучало испуганно и жалобно и доносилось из болота впереди.

– Ох, Траутман! – разволновавшись, крикнул Блоди. Ему вдруг показалось, что пес ранен или в опасности. – Траутман, где ты? Подожди, я иду! Держись!

Снова раздалось поскуливание. Блоди бросился вперед, туда, где, как ему казалось, ждал пес. Он очень надеялся, что слух его не обманывает.

Но сначала ему предстояло обойти черную дыру болота. Он сразу понял, что идти здесь будет очень трудно, потому что всякий раз требовалось с огромной осторожностью выбирать, куда наступить, чтобы не промахнуться мимо твердой земли. Когда же он все-таки перебрался на другую сторону, то оказался в рощице из карликовых берез и других низкорослых деревьев, за которыми виднелось следующее болотное озеро. Оно было явно больше первого, поскольку дальний берег скрывался в тумане.

Блоди не оставалось ничего другого, кроме как идти вдоль воды. Он повернул направо, надеясь, что выбрал более короткий путь, и стремясь обойти препятствие. Временами до него доносился жалобный скулеж, и мальчик мучился от того, что идет слишком медленно. Он даже не осмеливался себе представить, в каких страшных муках его ждет Траутман. Нельзя тянуть со спасением до последнего!

Прогоняя мысли о сковывающей болотной грязи, Блоди попытался сориентироваться – в конце концов, ему еще предстояло найти выход из этого лабиринта вместе с Траутманом, – но запомнить что-то особенное в однообразном пейзаже было невозможно. Среди камышей, подлеска и блуждающего тумана блестели одни и те же черные лужи. Мрачное болото накрыло призрачно светящимся облаком, но хотя это и помогало отогнать ночной мрак, зато отнюдь не придавало окружающему пространству дружелюбия. Напротив, было жутковато наблюдать за тем, как светящиеся полосы, извиваясь, исполняют над черной землей пугающий танец.

В такт шагам Блоди доносились подозрительные звуки, словно болото постепенно оживало. В чахлой рощице и камышах что-то шуршало и шелестело, а иногда даже громко булькало, как будто лягушка прыгала в воду или кто-то бросал камешки в лужи. Наверняка здесь водились лягушки и ящерицы, и Блоди хотелось думать, что шумят именно они, поскольку он не мог представить себе ни одного разумного существа, которое развлекалось бы в этом жутком месте, весело пуская «блинчики» по воде. Однако сильнее, чем все эти шорохи и плеск, мучил мальчика печальный вой Траутмана. Блоди время от времени звал друга, но слышал в ответ не радостный лай, а тихие поскуливания. Быть может, пес вообще не слышал маленького хозяина?

Уставшие ноги быстро, насколько позволяли силы, несли мальчика по узким мосткам, которые запутывались огромным коварным лабиринтом. Хотя здесь можно было идти по довольно сухой земле, эти мостки неизбежно приводили к очередной ловушке. Часто встречались участки, где тропинка сужалась до нескольких дюймов, проходя по краю жидкой грязи. Один неверный шаг – и Блоди погружался в черную воду. Пусть неглубоко, но все равно неприятно, когда гадкий ил покрывает одежду, отчего она становится тяжелой, будто свинец. Грязь неумолимо липла к телу, отказываясь выпускать пленника на свободу. Когда же наконец удавалось выбраться, поверхность болота очень быстро затихала и казалась нетронутой, словно ничто не нарушало покоя.

Перейдя по очередному узкому мостку, Блоди остановился перед загородившей путь стеной камышей, сквозь прогалины в которой поблескивал следующий водоем. Мальчик остановился и снова позвал Траутмана. На этот раз в ответ прозвучал веселый лай. Блоди сошел с сухой тропинки и не раздумывая ступил в береговой ил, где росли камыши.

Он сразу погрузился в грязь по щиколотку и с тревогой проверил, может ли сделать хоть шаг вперед. Он заскользил, но глубже не провалился и рискнул сделать несколько шагов. Пробираясь по колено в черной воде, Блоди упрямо раздвигал камыши, пока не добрался до последнего ряда шелестящих зеленых копий. Мальчик твердо решил посмотреть, что там за ними. Вдруг тогда он увидит наконец Траутмана?

Однако лай неожиданно оборвался. Блоди услышал, как в воду прямо перед ним что-то упало. Невидимое нечто булькнуло, взметнув брызги, – о стену камышей ударили небольшие волны.

Блоди застыл в своем укрытии. Осторожно раздвинув последние стебли тростника, мальчик заглянул в чуть подернутую рябью воду. Не успела поверхность обрести привычную зеркальную гладкость, как в нее ударил еще один странный снаряд, пустив круги от того места, где утонул.

Блоди пригнулся. Что-то приземлилось совсем близко, снова взметнув брызги, и капли попали ему прямо в лицо. Он отступил назад и протер залитые водой глаза. Сомнений не осталось: кто-то кидал в него камни с другого берега или, по крайней мере, очень точно целился туда, где, по мнению неизвестного, прятался мальчик.

Тишину прорезал ворчливый голос, напоминавший одновременно крик сойки и речь квенделя. Волосы у Блоди встали дыбом, но к испугу примешалось и возмущение. Кто-то сыграл с ним злую шутку, да еще и громко смеялся. Нечто похожее случилось с ним совсем недавно: нахальные сыновья Шнеклингвирта кидались в него гнилыми яблоками, когда он искал разноцветные камешки и рыбешек на мелководье у мельничного ручья. Мальчишки попадали в цель почти так же метко, как и та невидимая тварь на другом берегу, и издевательский смех живо напомнил ему о том неприятном случае. Однако, вспомнив позорное происшествие (а может, просто не сдержавшись), Блоди в ярости вышел из камышей. Навстречу ему из тумана вылетел еще один камень и больно ударил в правое плечо. Блоди вскрикнул, и до него снова донеслись раскаты хохота. Очевидно, он был отличной мишенью, хотя и не мог понять, кто открыл на него охоту.

– Эй ты, поганка мухоморная! – крикнул Блоди, угрожающе вскидывая кулак. – Камнями из тумана бросаются только трусы! Ну-ка, покажись! Кто ты вообще такой, пень трухлявый?

Словно в ответ на яростный призыв, туман немного рассеялся, открыв вид на озерцо и противоположный берег, тоже заросший высокими камышами. Перед стеной камышей на камне сидел бледный мальчик и смотрел на Блоди большими водянисто-голубыми глазами, под которыми залегли темные круги. Его узкое лицо было таким измученным и бледным до синевы, что Блоди подумал, не болен ли хулиган. Он был похож на квенделя, но не на обычного, а на истощенного и больного.

Блоди молча смотрел на мальчика, чувствуя, как по спине пробегает легкий озноб. Перед ним был очень странный и даже страшноватый на вид ребенок. Но Блоди при всем своем изумлении скорее смутился, чем испугался, ведь тот, другой, был совсем маленьким. Одет неизвестный был в старомодную одежду, выцветшую, как его кожа и льняные вьющиеся волосы. Сильнее всего бросалась в глаза его бледность, ничуть не навеянная призрачным светом.

«Быть может, это чужеземец, который сбился с дороги и заблудился в болоте, – подумал Блоди, – а камни он бросал только потому, что сам испугался, услышав, как кто-то идет через камыши». Однако странный мальчик сидел на камне спокойно и бесстрашно чего-то ждал. Он смотрел на Блоди странными блеклыми глазами, будто немая рыба. И Блоди разозлился.

– Ты зачем бросаешься камнями? – с вызовом спросил он.

Ответ не заставил себя ждать. Ребенок с минуту молча смотрел на него, а потом запрокинул голову и по-птичьи крикнул. Лицо его при этом мучительно исказилось, обнажив ряд острых, как у щуки, зубов, а вытаращенные глаза сузились, превратившись в узкие щели. Судя по выражению лица, мальчик был вовсе не веселым, а злобным и хитрым.

Это бледное лицо вдруг напомнило Блоди некоторые из самых жутких масок Баумельбургского праздника, которые казались то безобидными, то ужасными и жестокими, смотря как на них падал свет. Неуместный смех мальчишки прозвучал не весело, а издевательски, холодно и зловеще, и по спине Блоди снова пробежала дрожь. Он был начеку, но все еще не верил, что незнакомец опасен, и решил не отступать: может быть, мальчик ему даже поможет.

– Рад, что тебе весело. Но я здесь ничего смешного не заметил, – крикнул он. – Лучше ответь, ты не видел моего пса?

Смех утих, но ответа не последовало.

– Ты, наверное, его слышал. Совсем недавно он громко лаял, как раз перед тем, как я вышел из камышей. Он где-то здесь. Лаял совсем близко. Пес сбежал, и я боюсь, что с ним могло что-то случиться. Ты точно его не видел? Такая большая черно-белая собака с серыми крапинками и очень красивыми светло-голубыми глазами.

Блоди говорил, а мальчик по-прежнему сидел неподвижно, обхватив руками согнутые колени и упершись в них острым подбородком. Слушал он с поразительным безразличием.

– Но ты же умеешь говорить, раз уж так громко хохочешь, – снова попытался добиться ответа Блоди. Теперь он произносил слова медленно и четко, как будто его собеседник плохо соображал. – У меня есть пес, Траутман. Я его ищу. Он сбежал и угодил прямо в Черные камыши, а тут еще этот ужасный туман… Я нашел его след и совсем недавно слышал, как он воет и лает. Скажи, ты его видел или, может, заметил что-нибудь? Я почти уверен, что Траутман проходил рядом, а ты, похоже, сидишь здесь, как дурак, целую вечность!

На этот раз он получил ответ, хотя не ожидал ничего услышать и прозвучавший голос застал его врасплох. Ребенок говорил тихо, размеренно, вроде бы и безучастно, но едва сдерживая злобу. Голос принадлежал совсем не маленькому мальчику и оттого казался еще более зловещим.

Блоди почувствовал, как страх холодной рукой сжал его сердце. Похоже, мягкость незнакомца в любое мгновение могла обернуться полной противоположностью. И это навевало неприятные мысли, но вместе с тем завораживало.

– Собачий след видел, а может быть, волчий, – произнес бледно-серый ребенок.

Голос его вдруг напомнил Блоди морозный хруст, и он с трудом понял смысл сказанного.

– Здесь нет волков, – мгновенно встревожившись, ответил Блоди.

– А вот и есть, – самоуверенно ответил бесцветный мальчик, снова показав острые хищные клыки. – Туманный волк, который приходит из болот. В такие ночи он как раз бродит по лесу и по Сумрачной топи. Можешь не сомневаться, дурачина.

Блоди не знал, испугаться ему или разозлиться.

– Ты просто гад! – крикнул он. – Я тебе не верю, и ты меня не испугаешь. И здесь нет никакого леса. Мы в Черных камышах!

– Эти камыши белые. Бе-лы-е, ты что, не видишь? Не чувствуешь? – прошипел мальчик и монотонно запел под шепот ветра в зарослях.

Белый, как туман,

Белый, как дурман,

Бел, как паутина,

Бел, как крик совиный,

Кожа лягушачья

Или шерсть кошачья [9].

Бледный мальчик раскинул руки и вцепился в туманный воздух тонкими когтистыми пальцами. Наконец, он указал пальцем на Блоди.

– Какой же ты дурак, раз не знаешь, что такое Сумрачная топь!

– Топь? – переспросил Блоди. От бормотания о белых совиных криках, паутине и дурмане ему стало сильно не по себе, а теперь он и подавно вздрогнул. – Не слышал я ничего о топях. Говорю тебе, мы здесь в Черных камышах!

– Дурацкое название, так назвали дураки… Сумрачная топь – вот истинное имя, и останется таким навсегда.

С этими словами бледный мальчик вдруг поднялся с камня и прыгнул в озеро. Вода доходила ему почти до пояса, но болотистое дно его ничуть не взволновало. Он спокойно стоял среди лениво расходящихся волн, готовясь пересечь пруд.

Блоди отступил в камыши. «Может, сбежать?» – подумал он, но решил, что это бессмысленно, все равно придется искать Траутмана именно там, откуда идет чужой мальчишка. Блоди лихорадочно размышлял, что предпринять.

– Что там за Сумрачная топь? И кто ты такой? Может, ты заблудился? – обратился он к бледному мальчику, чтобы выиграть немного времени, но в его голосе теперь явно звучал страх. – Кто ты и что здесь делаешь? Я тебя раньше в деревне не видел. Ты из Десяти Дубов?

– Десять дубов, одиннадцать, двенадцать дубов… Кто знает? – зловеще усмехнулся тот и снова устрашающе захохотал. – Это ты кое-что потерял – своего пса! Большого черно-белого пса с серыми крапинками и красивыми светло-голубыми глазами. И с белым пятном на черной морде, так?

Блоди застыл в изумлении. Точно повторив его слова, мальчишка добавил к описанию пятнышко, о котором Блоди вовсе не упоминал. Он в смятении понял, что с ним играют в жестокую игру. Значит, мальчишка все-таки видел собаку. Наверное, у него даже было время присмотреться к Траутману повнимательнее, ведь он вряд ли заметил бы маленькую отметину на морде, просто проходя мимо. Наверянка этот подлый бледный призрак точно знает, где Траутман, и просто издевается над Блоди.

– Ах ты мерзавец! – Блоди зарыдал от бессильной ярости и выскочил из укрытия. – Так ты встретил его, подлец! Почему же сразу не сказал? Где он? Говори сейчас же, куда делся Траутман!

– А иначе что? – раздался страшный голос. Бледная фигура остановилась посреди озера, зайдя по грудь в воду. На гладкой поверхности замерло уменьшенное вдвое отражение, и чужак превратился в гротескное четырехрукое и двухголовое существо. Холодные голубые глаза насмешливо смотрели на Блоди.

Мальчик проглотил слова, готовые сорваться с языка. Внутренний голос подсказывал, что лучше промолчать. Они молча стояли лицом друг к другу в черной болотной воде, и сверкающий туман, окруживший их стеной, казалось, тоже насмехался над жалким положением юного квенделя.

– Что ты мне дашь, если я покажу, где собака? – спросили две головы. Четыре руки неопределенно указывали в туман. – Ты слишком глуп, чтобы найти его в одиночку. Слишком глупые в Сумрачном лесу не живут. Ты ничего не знаешь о белом тумане, ничего не знаешь о Сумрачной топи! Без меня тебе никого не найти.

Прежде чем Блоди успел ответить, раздался душераздирающий вой. Он доносился из камышовых зарослей, перед которыми недавно сидел на камне мальчишка. Блоди пришло в голову, что тот будто бы сторожил кого-то. Но теперь ему не понадобится ничья помощь, чтобы найти Траутмана.

– Траутман, Траутман, я иду! – крикнул он и шагнул дальше в воду.

Однако ему удалось сделать только один шаг – правую ногу тут же засосало в жидкий ил, и он застрял. По всему телу пробежала волна ледяного страха. Блоди попытался изо всех сил оттолкнуться левой ногой, но она тоже застряла. Черное болото явило все свое коварство. Мальчик почувствовал, что земля уходит из-под ног, а дотянуться до какой-нибудь опоры, чтобы выбраться, не было никакой возможности.

– Помогите! – отчаянно закричал он, и его голос слился с жалобным воем Траутмана. – Помогите, я увяз! Я тону!

– Ну и что? – спросил бледный мальчишка, внимательно наблюдая за перепуганным Блоди. – Какой ты неуклюжий, подумаешь, ил и слизь! Смотри, я стою себе спокойно!

Чувствовать, как медленно, но неумолимо погружаешься в болото, и не иметь возможности ничего, совсем ничего с этим поделать, было ужаснее всего на свете.

Блоди многое пережил за свою короткую жизнь, и еще столько же, судя по всему, ему пережить уже не доведется. Пройдет совсем немного времени, как его затянет по шею, а потом под водой окажутся рот и нос, и он утонет прежде, чем его поглотит трясина.

– Помогите! – снова закричал он. – Помогите мне, я не хочу умирать! Траутман! Траутман!

Собака ответила диким лаем, но так и не показалась.

Блоди заплакал. Он не верил своим глазам: бледный мальчишка и пальцем не пошевелил, чтобы его спасти. На его бескровных губах играла улыбка. Блоди никогда не сталкивался с такой злобой. Он вообще не знал настоящей жестокости. Он думал о своих родителях, братьях и сестре, о беззаботной жизни на родной ферме и не хотел верить, что скоро умрет.

Туман снова сгустился, окутывая Блоди и скрывая окрестности. «Туман – это мой саван», – подумал Блоди. Он больше не пытался освободиться, потому что от любого движения погружался еще быстрее. Юный квендель стоял совершенно неподвижно, и его затягивало все глубже и глубже. Вода уже намочила воротник его рубашки.

– Что ты дашь мне, если я тебе помогу? – раздался из тумана голос.

– Что я тебе дам? – охнул Блоди, не видя своего мучителя. – У меня с собой ничего нет, подарить нечего. Но дома… дома у меня есть драгоценность – золотая штуковина. Мне ее дали сегодня ночью. Я могу подарить тебе ее.

Вместо ответа снова раздался смех. Его раскаты, казалось, доносились отовсюду и одновременно из ниоткуда. Мимолетная надежда Блоди угасла, и он постепенно начал терять представление о том, где находится. Обморок обещал милосердное облегчение.

Внезапно туман перед ним рассеялся, и Блоди вздрогнул, обнаружив, что бледный незнакомец бесшумно приблизился к нему и теперь стоял совсем рядом: протяни руку – и коснешься. Как ни странно, мальчишка стоял на твердой земле; вода доходила ему только до пояса. Бледное лицо нависло над Блоди, словно зловещая луна.

– Мне не нужно твое золото, глупыш. Ты скоро превратишься в болотника, оказавшись на самом дне, – сообщил мальчишка и бесшумно захихикал, отчего его длинные руки затряслись.

– Тогда чего ты от меня хочешь? – обессиленно спросил Блоди. – Что тебе дать?

– А как насчет твоей собаки? – спросил мальчишка, снова обнажив острые зубы.

– Собаки? – повторил Блоди с нарастающим ужасом. – Тебе нужен Траутман? Зачем? Он принадлежит нам, моей семье.

– Тебе, болотнику, он больше не понадобится, если ты составишь компанию траве на дне озерца. А потом тебя затянет еще глубже в ил, и станешь ты совсем черный. Так можно мне взять твою собаку?

– Что ты собираешься с ним делать? – крикнул Блоди. Солоноватая вода хлюпала по его подбородку и затекала в рот.

– Кто знает? – протянул тот. – Может, возьму его с собой, а может, и убью.

Все чувства Блоди угасли, и внутри у него стало так же холодно, как недавно было холодно снаружи.

– Он и так у тебя, гад, – спокойно произнес он, смирившись со своей участью. – Ты ведь знаешь, где он, и, когда я умру, сделаешь с ним все, что захочешь. Какая разница, отдам я его тебе или нет. И не думай, что я соглашусь на твои коварные планы.

Его голос сорвался, и Блоди замолчал.

– Тогда дай мне руку, – неожиданно сказал мальчишка, протягивая ему сквозь толщу воды свою худенькую правую руку.

– Руку? – переспросил Блоди, пораженный таким поворотом разговора.

Даже на краю гибели он не мог решиться, потому что ни капли не доверял незнакомцу. К тому же, замерзший и измученный, Блоди постепенно впадал в безразличное оцепенение, понимая, что надежды на спасение нет. Он с трудом удерживал подбородок над водой, и когда бледный мальчишка с размаху ударил рукой по воде, то влил в рот и нос Блоди целую струю черной воды. Блоди закашлялся, отплевываясь и едва дыша.

– Видишь? Скоро все закончится, – снова заговорил злой дух. – Дай мне руку, и освободишься. Прямо сейчас. И поторопись, потому что Топь очень скоро тебя поглотит. Так что решай – отдашь руку в залог? Если хочешь жить, отдай мне руку. Иначе Топь тебя схватит, если ты этого не сделаешь, если…

Заунывные уговоры, похожие на речитатив, оборвались, потому что Блоди окончательно погрузился в воду. До сих пор он тонул медленно, грязь постепенно засасывала его, но вдруг он внезапно скользнул в пустоту, будто кто его подтолкнул.

Возможно, он добрался до более жидкой грязи или настолько отяжелел, что ил стал затягивать его быстрее, но, как бы то ни было, вода накрыла его с головой. Блоди захлебнулся, бессмысленно борясь за последний вздох. Его окутала тьма.

Быть может, он все-таки успел протянуть руку или бледный мальчишка наконец-то пришел ему на помощь? Едва погрузившись в непроглядную тьму, он снова оказался на поверхности. Его вытащили из воды, будто попавшую на крючок рыбу, и он кашлял, хрипел и отплевывался, пытаясь отдышаться. Спаситель крепко держал его и не отпускал, даже когда Блоди обессиленно опустился на колени.

Кто-то худощавый и долговязый без видимых усилий протащил Блоди через камыши и выволок на сухое место. Незнакомец позволил Блоди растянуться на земле, но руки его не выпустил. От этой худой, по-рыбьи холодной клешни исходила огромная сила, и постепенно Блоди почувствовал, что этот холод вдохнул в него новую жизнь. В окоченевшем теле вместо тепла запульсировал холод. Как ни странно, это помогло Блоди прийти в себя. Он обнаружил, что снова может стоять на ногах и земля под ним не проваливается. А бледный мальчишка терпеливо наблюдал, как юный квендель собирается с силами.

Блоди взглянул в лицо спасителя и вместо благодарности ощутил страх: перед ним был, конечно, квендель, но не из тех, кто населял Холмогорье. От Запрутья до Эндлунда далеко на западной границе, насколько знал Блоди, не было никого, похожего на его спасителя. С такой внешностью не пройдешь незамеченным под липами Вороньей деревни или в его родной Звездчатке.

Бледный незнакомец, похоже, долго жил под землей. Одежда на нем была необычная: рваная и покрытая пятнами, как будто он не раз валялся во мху и катался по земле. От него исходил терпкий запах недавно заготовленного торфа. Это существо вполне могло оказаться отпрыском черного болотного камыша.

– Кто ты? – негромко спросил Блоди, рассматривая бледное лицо вблизи. Такой белой кожи он никогда не видел. Под огромными глазами она казалась почти прозрачной, но болезненный на вид мальчик очень крепко держал Блоди за руку. Постепенно юный квендель понял, что он лишь променял один плен на другой.

– Я – Элиас, – пояснил его спаситель.

– Элиас, – нерешительно повторил Блоди. Кажется, он когда-то слышал это имя. – А ты откуда?

– Отсюда, – неопределенно ответил Элиас.

Блоди решил пока не допытываться.

– Можешь отпустить мою руку, – сказал он. – Спасибо, что вытащил меня из трясины, но теперь я могу стоять и сам.

Хотя в этом он был не совсем уверен, потому что смертельно устал, промок и дрожал от холода. К тому же его одежда, пропитавшись грязью, стала жесткой и тяжелой, как кожаные доспехи.

– Ты правильно сделал, что протянул мне руку, – сказал Элиас, но Блоди ощутил в его словах отголоски коварства, испортившие впечатление от сказанного, как случайно попавший в жаркое горький гриб.

– В самом деле? – подозрительно уточнил он. – Я не помню, все произошло так быстро. Сначала все пропало, а потом меня вдруг выдернуло из воды, за что еще раз благодарю тебя от всего сердца. Но теперь отпусти меня… И покажи, где моя собака. Покажешь?

Элиас скривил рот, пряча острые, как у хищника, зубы, и промолчал. Оторвав пристальный взгляд от спасенного, он обшарил туман, как будто мог различить в нем что-то невидимое для Блоди. Мальчик проследил за его взглядом, с тревогой решая, хватит ли у него сил на поиски Траутмана, который уже давно не издавал ни звука. Бледный чужак не отвечал, по-прежнему не выпуская его руку.

– Вот же шляпка на ножке, – рассердился Блоди. – Отпусти меня, слышишь?

Он тщетно попытался вырваться, но Элиас держал его крепко.

– Твоя рука в залог, помнишь? – прошипел он.

– Зачем? – в отчаянии воскликнул Блоди. – Почему ты в меня вцепился? И при чем здесь залог? Неужели ты меня никогда не отпустишь?

Сквозь тихий шелест и шепот болота прорвались несколько звуков. В камышах, перед которыми сидел на камне Элиас, снова послышалось собачье поскуливание, а в небе над ними раздался другой звук. Поначалу Блоди не понимал, кто это кричит так резко и пронзительно, но потом вспомнил, где слышал такие крики, и понял, что это каркает ворон.

С той стороны, откуда он пришел, кто-то приближался, возможно, не один. Слышались шаги, от которых шелестела трава и ломались сухие ветки. И, наконец, раздались голоса – знакомые голоса, он узнал их, хоть и не мог разобрать слов. Они проникали сквозь туман: один часто, другой редко. На Блоди накатила волна облегчения. Его отец и Фендель Эйхаз пришли в Черные камыши, они ищут его и уже направляются в его сторону. Он открыл было рот, чтобы их окликнуть, но одного взгляда на лицо Элиаса хватило, чтобы он снова сомкнул губы.

Блоди в ужасе уставился на искаженное ненавистью лицо своего спасителя. Элиас не собирался отпускать свою жертву – теперь уже в этом не было никаких сомнений. Блоди отступил настолько, насколько позволил ему Элиас, и вскрикнул, потому что чужие пальцы сжали его запястье будто тисками. Ему показалось, что и без того долговязый мальчишка заметно подрос, причем очень быстро. Блоди снова опустился на колени, корчась от боли, и жалобно поморщился.

– Ну как, храбрец? – шипел тот, кто называл себя Элиасом. – Где твоя смелость? Зови их, кричи в туман… Только крикнешь, и они собьются с пути, зайдут в глубь Сумрачного леса, откуда нет возврата. Позови их, и я обещаю, что ветер сыграет с ними злую шутку. Он донесет до них твой голос, заманивая ложью, и не вовремя раскроет правду. Он полетит с ними, искушая на каждом шагу. Да только труден будет их путь. Грязь, ил… Кто знает, чем все закончится? Как все повернется? Куда подует ветер и когда померкнет ночь?

– Хватит меня пугать! – крикнул Блоди. – Хватит! Оставь в покое моего отца и Фенделя тоже. Я на все согласен, только не делай им ничего плохого.

– Вот и хорошо, мой грибочек, так будет лучше для тебя, и так будет лучше для них, – промурлыкал Элиас с искаженным злобной гримасой лицом, кивая и пританцовывая перед Блоди. – Они все равно подойдут ближе, как верные глупые псы. Но ничего не найдут, потому что время ушло. Но Элиас не так плох, как ты думаешь… Вставай, грязноногий, я отведу тебя к твоему распрекрасному псу!

Блоди с трудом поднялся на ноги, опираясь на холодную руку, хоть и было противно. До него снова донеслись голоса отца и Фенделя, и от их зова у него мучительно сжалось сердце. Однако ответить им он не посмел или, кто знает, уже не мог, потому что его волю отныне подавлял бледный, точно призрак, проводник. Элиас будто присвоил его себе, и Блоди мало что мог с этим поделать. Они шагали рука об руку, как лучшие друзья, огибая болотное озеро, в котором так неудачно для одного из них померились силами. Их все плотнее окутывал туман. Сверкающие белые искорки кружились в диком танце, и чем дальше они шли, тем холоднее становилось.

«Наверное, Сумрачный лес совсем близко», – вдруг промелькнуло в голове Блоди, но он слишком устал, чтобы воображать, насколько хуже все может обернуться. Как жестоко убивать собственного отца!

Он чувствовал, что отец рядом, и все глубже погружался в пучину отчаяния. Блоди казался себе беззащитным, беспомощным, как будто никому в целом мире нет до него дела. Его затягивало в трясину одиночества, где исчезали все его следы, а заодно и бледный мальчишка, захвативший его в плен.

Они обогнули чернильное озерцо по большой дуге – водная преграда уходила влево гораздо дальше, чем предполагал Блоди, – и наконец дошли до камышей, перед которыми он впервые увидел мальчишку на камне. Элиас нагнулся и достал из зарослей небольшой сверток. Это был мешочек из выцветшей оленьей кожи, такой старый, что на некогда плотной поверхности образовалась густая паутина тонких трещин. И тут же будто солнце выглянуло среди темных грозовых туч, и Блоди наяву увидел доброе лицо любимой бабушки, со всеми мелкими морщинками, окружавшими ее старческие глаза. Видение казалось таким отчетливым, что у Блоди выступили слезы и он громко всхлипнул.

Элиас смотрел на него молча, но на его лице не отразилось жалости, лишь любопытство: он точно держал в плену маленькое беспомощное животное и с невозмутимым интересом наблюдал за его отчаянными попытками освободиться. Свободной рукой он потряс сумку, завязки ослабли, и что-то выпало на валун, на который уселся Элиас.

– Видишь ли, – обратился он к Блоди, и в его голосе смешались лед и горечь, – нам следует оставить след, намек для твоего отца. Знак, который он сможет понять, если, конечно, сумеет.

Помолчав, Элиас тихонько захихикал, глядя на то, что лежало на камне, и поворачивая его указательным пальцем туда-сюда.

– Да, намек, – продолжал он, – такой же ясный и четкий, как свежие следы на снегу.

На снежочке утром рано Зайца след, лисы, фазана.

Всех следов не перечесть,

Знает он, как их прочесть.

Знает всех наперечет

И по имени зовет.

Кто бежит без задних лап,

Кто летит, крылами слаб,

Если нападет на след

Этот жуткий звероед.

И охотник он великий,

Черных воронов владыка,

Крыс и сов, волков, джейранов,

И мокриц, и тараканов.

С лаем, воем собирает

И больших, и малых стаи

Из болот да из лесов,

Из долин да из кустов.

Из озер да из полей

ОН выводит всех зверей.

Все расскажет ему след,

Где же спрятался обед.

В шуме или в тишине…

Облака летят, оне —

Кони вороные,

Белые, шальные.

Из ночного неба,

Словно из болота,

Рвется к нам на землю

Дикая Охота[10].

– Но вы-то, народ мхов и лугов, квендели по крови! Такие невежественные, невыносимые тупицы, сморчки и самозванцы… Так что знак, вероятно, останется неразгаданным, твой отец ничего не поймет. Просто не заметит, а? Нашел он твою жилетку в кустах? Или это было так трудно? Неужели?

Блоди не мог выдавить в ответ ни слова. Страшная песня, состоявшая из непонятных угроз, его напугала, хотя он и понимал в ней лишь самую малость. От жутких интонаций в голосе Элиаса и так стыла кровь в жилах, а когда он запел, то слова приобрели невыразимо зловещий оттенок. Блоди знал, что взрослые пересказывают друг другу истории о Диком Охотнике, но бабушка говорила, что ему пока рано слушать такие кровожадные сказки. Она ограничилась лишь несколькими намеками. Мальчика замутило при мысли, что зловещее болотное существо затеяло с ним такую жуткую игру.

Но еще сильнее Блоди встревожился, когда понял: Элиас видел, как он оставил жилет в зарослях чабреца. Значит, он наблюдал за ним еще с тех пор, а может, даже раньше. Блоди вспомнил шорох, который так его напугал, – скорее всего, это просто ветер играл в камышах, но вдруг там пряталось чудовище, как в старинных легендах?

– Конечно, отец видел жилет, – смело заявил он. – Ведь он меня уже почти нашел. Напал на мой след вместе с Фенделем Эйхазом, а жилет подтвердил, что они на верном пути. Но почему, клянусь всеми квенделями мирного леса, ты хочешь оставить знак для моего отца? Почему я просто не могу его увидеть?

– Пусть он найдет метку, если сможет. Но не тебя, – сказал Элиас.

– Не понимаю, зачем еще один знак? – с горечью спросил Блоди. – Какой в этом смысл?

– Чтобы помучить его, вот зачем, – ядовито ответил Элиас. – Пусть думает, что потерял тебя. Если поймет, конечно. Ты подал знак, и Элиас тоже. Ход за ход, такой вот размен.

Блоди попытался рассмотреть, что за штуку Элиас вытряхнул из сумки на камень. Это был кусок дерева причудливой формы, скрученный и изогнутый, возможно, корень, отдаленно напоминавший туловище с руками и ногами. Утолщение на одном конце могло сойти за голову и немного напомнило Блоди игрушку – корневого человечка, которого он однажды нашел на пикнике. Он не мог понять, что это такое, и потому сомневался, что отец и Фендель тоже что-нибудь поймут. Скорее всего, они просто пройдут мимо, если вообще будут здесь проходить. Блоди все еще слышал их голоса, но они почему-то не приближались.

Мальчик уже не верил, что Элиас в самом деле отведет его к Траутману. А даже если и так, то потом наверняка вскроется какой-нибудь грязный трюк. Элиас тем временем встал и снова потащил его за собой, и Блоди ничего не оставалось делать, кроме как покорно плестись у чудища за спиной, спотыкаясь о камыши на узкой тропе, где для двоих не было места. Элиас по-прежнему держал его за руку мертвой хваткой, и у Блоди разболелось неестественно вывернутое плечо.

Рукопожатие Элиаса не согревало, его пальцы оставались такими же холодными, как и в то мгновение, когда они впервые коснулись руки. Блоди невыносимо устал и не представлял, сколько еще продержится на ногах. У него не только ныла рука, но и медленно немела вся правая половина тела, как будто он очень долго лежал в снегу. Иногда доносился вой Траутмана, но, видимо, пес был слишком далеко, не ближе, чем Пирмин и Фендель. Это напомнило юному квенделю кошмарный сон, в котором, сколько ни беги, остаешься на том же месте. Блоди ни секунды не думал, что они с Элиасом бесцельно блуждают в тумане. Он чувствовал, что его проводник хорошо знает дорогу и, возможно, даже умело уводит его от встречи с отцом.

Они подошли к широкому проему в камышах, откуда, словно из дымящегося котла, вырывались клубы тумана. Пар был бы горячим, а эти облака несли с собой холод, медленно расплываясь в воздухе и оставляя морозный отблеск. Замерзший и стучащий зубами в мокрой насквозь одежде, Блоди хотел было спросить, не прячется ли в глубине этой дымки Траутман, но Элиас уже двинулся вперед и потянул пленника за собой через камышовые ворота. С каждым шагом белое марево становилось все гуще, ноги погрузились до колен в воду, и Блоди с ужасом подумал, что его ведут в очень опасное место. Он попытался идти чуть медленнее, неуверенно нащупывая, куда ступить, но сделал это зря. Даже не оглянувшись, Элиас с такой силой дернул Блоди за руку, что от пронзившей плечо боли на глаза юного квенделя навернулись слезы. Его неудержимо потащило вперед, так как их руки почти слились воедино. Когда Элиас внезапно остановился, Блоди, изо всех сил пытавшийся не упасть, едва не столкнулся с ним, но стальная рука удержала его на расстоянии.

Должно быть, они достигли того места, где вскипал некий котел с туманом, потому что марево стало густым, как дым от костра из мокрой листвы. Все вокруг было белым, ярким и безмолвным. «Так, наверное, бывает высоко в облаках», – подумал Блоди. Все вокруг исчезло: не было ни болота, ни неба – только струилась плотная белизна.

Внезапно завыл Траутман. Протяжно, будто одинокий волк, и выл он гораздо ближе, чем раньше. Блоди вздрогнул. Он хотел что-то сказать, но, взглянув на бесстрастное выражение лица Элиаса, передумал. Боясь, как бы псу не стало еще хуже, он с опаской всмотрелся в белую пелену и попятился. Перед ними начала вырисовываться тень. Неужели Траутман?

Размытые очертания стали напоминать высокую худощавую фигуру, которую венчало что-то неразличимое. Наконец, последняя завеса приподнялась и исчезла, и в тот же миг влажные клубы тумана огласило хриплое карканье, перекрывая протяжный собачий вой. Теперь стало ясно, что пряталось за туманом. Во второй раз за ночь Блоди оказался чуть ли не нос к носу с огромным вороном. Птица сидела совсем недалеко, в нескольких шагах на единственной ветке мертвой сосны, чей голый ствол торчал из воды, походя на виселицу. Блоди почему-то подумал, что это тот самый ворон, который прятался в зарослях травы на крыше у Фенделя. Траутмана по-прежнему видно не было, только отчетливо доносился его заунывный вой, словно пес притаился в нескольких шагах.

– Где же он? – горестно простонал Блоди. – Я хочу, наконец, увидеть свою собаку. Ты обещал! Он как будто бы близко, но я его не вижу.

– Это Сумрачная топь, торопыга ты, моховик! Откуда тебе знать, что близко, а что далеко… А вот Элиас знает, в чем здесь смысл, – ответил бледный мальчишка. – Пройдем еще немного по этой тропе, и встретишь ты свою собаку. В лесу и на болоте вьются старые тропы. Цель все ближе, погасли все звезды. – Он злобно хихикнул, будто особенно удачно пошутил, и тут же раздраженно прошептал: – Иди рядом! Нам важен каждый шаг! Цель близка, направление ясно. Туман рассеялся, земля видна. Увидим путь, излечимся от боли. По обе стороны, на севере, на юге… на западе и на востоке – вкусишь ты их силу.

Окончив медленный речитатив, он торжественно склонил голову перед вороном.

– Ну, что стоишь? – прошипел он, повернувшись к Блоди, который и не заметил странного поклона. Однако Элиас так сильно дернул его за руку, что квендель с криком склонился, едва не повалившись на спину.

– Ну что? Трудно было? Трудно склонить голову? Нет, легко, просто Элиас тебе помог. Теперь можно идти дальше, он приведет тебя к собаке, – бормотал мальчишка, пока Блоди пытался встать.

Ворон не шевелился. Он сидел неподвижно, будто каменное изваяние, и смотрел на них одним светящимся глазом, низко опустив голову. Он чем-то напоминал мрачного привратника, стерегущего затерянный в глуши уголок, и у Блоди заныло в затылке, когда они медленно перешли вброд воду под уродливым мертвым деревом, чувствуя на себе его взгляд. Только оставив дерево с вороном позади, Блоди понял, что страшная птица смотрит на мир всего одним глазом.

Одноглазый ворон… Может быть, бабушка рассказывала сказку о страшном одноглазом вороне? Мимолетное воспоминание сразу же развеялось, как дым. Белое марево над водой все еще оставалось густым, и откуда-то по-прежнему доносился печальный вой Траутмана, к которому они сейчас направлялись. Блоди охватило страшное предчувствие, ему казалось, что грядет еще больший ужас, чем все пережитое до сих пор. Он прислушивался и всматривался, пытаясь различить хоть что-то. Вскоре туман будто начал постепенно рассеиваться. Впереди показалась тропинка, и чем дальше спутники шли по этой узкой дорожке, тем отчетливее возникали детали пейзажа. Вот уже Блоди смог различить приближающийся берег мелкого водоема, который они почти пересекли. Слева и справа от них белой стеной висело непроницаемое марево. Но Блоди не мог и не хотел ни о чем думать.

Элиас неумолимо тянул его за собой по давно забытой дороге, по которой ходили лишь немногие квендели. Младший из детей Кремплингов ничего не знал о тех далеких событиях, наверное, даже старейшины в Звездчатке мало что могли бы о них рассказать. Блоди почувствовал, что настало время прощания. И хотя он не умер, чудом выбравшись из трясины, теперь он, захваченный в плен жутким существом, покидал знакомый ему мир. Даже странно, что он остался цел. Словно насмехаясь над его беспомощностью, ветер снова донес до Блоди голоса отца и Фенделя. Или так шептались камыши?

Последняя мысль, связанная с прежней жизнью, была о Траутмане. Но и это воспоминание о друге, будто тонкая паутинка, оборвалось в сознании, ведь все мольбы Блоди не привели к нему пса, а вой так и остался позади, постепенно затихая в тумане.

Вдали было светло и ясно, они уже давно шли по твердой земле. Вскоре под ногами захрустел песок – болото кончилось. Камыши больше не шуршали, а налетевший с голых горных склонов ледяной ветер шевелил редкие кустики вереска под ногами. Все предвещало резкое похолодание.

Блоди в последний раз оглянулся. Он отчетливо видел дорогу, по которой они покинули Сумрачную топь и вышли из болота. Тропинка терялась в тумане, нависшем особенно густой пеленой над болотом, но при этом позволившем им выйти на чистый воздух. Однако об этом Блоди уже позабыл и ничего не понял, глядя на странную сцену, которая предстала перед ним вдали.

Там, далеко-далеко, две крошечные фигурки склонились над третьей, над маленьким существом, возможно, животным. Внезапно один из незнакомцев отделился от группы, вероятно, что-то заметив, и побежал в сторону пустоши. Он мчался со всех ног, вне себя от волнения, размахивал руками и кричал, но его слова не долетали до Блоди.

Второй, который еще стоял на месте, склонившись над существом на земле, тоже вскочил и попытался догнать первого, что удалось ему с трудом: тот мчался, словно за ним гнались демоны. Но в конце концов ему пришлось сдаться, он упал на колени и съежился. Второй подошел к нему, помог встать, и они, похоже, заспорили, стоит ли бежать дальше. Пожалуй, они даже ссорились. А животное, походившее на собаку, с трудом поднялось на ноги и, прихрамывая, направилось к двум спорщикам, как будто понимало, что происходит.

Блоди не знал, как все это истолковать, хотя ему казалось, что этих троих он раньше встречал. Однако теперь это не имело для него значения, да и раньше, вообще-то, было безразлично. Больше всего его раздражала боль в правой руке, хотя он не мог припомнить, чтобы где-нибудь поранился или ушибся. Рука казалась вполне целой, разве что была чуть бледнее, чем левая.

«Так тому и быть», – подумал Блоди и сунул руки в карманы брюк.

Чтобы ходить, нужны ноги, а они болели уже не так сильно. Бодрым шагом он направился к Элиасу, негромко напевая припев старинной песни:

Из ночного неба,

словно из болота,

Рвется к нам на землю

Дикая Охота.

В небесах среди бледно-серых грозовых туч над двумя странниками кружили два ворона, и морозный ветер уносил вдаль их хриплые крики.

Глава восьмая

Путь в никуда

Странно брести в тумане!

Слепо кусты глядят,

Деревья, словно в дурмане,

Поодиночке стоят[11].

Герман Гессе

Споткнувшись о порог, Пирмин ввалился в хижину Фенделя, сам не понимая, как туда попал. Он из последних сил захлопнул за собой дверь и медленно сполз вниз, прижавшись к ней спиной, пока в полном изнеможении не сел на утоптанный глиняный пол. Он долго бежал из зарослей Черного камыша и весь вспотел. Однако внутри у него царил такой ледяной холод, какого он никогда раньше не испытывал. Он потерял всех: и Блоди, и Фенделя, и даже собаку. Остался совсем один и теперь не знал, как вернуться с такими новостями домой.

Ночь отступала, и призрачный свет просачивался сквозь низкие окна в подслеповатый домик, по хозяину которого впервые в жизни скучал сосед. Пирмину казалось, что он совсем недавно отправился в путь с Фенделем, пытаясь отыскать младшего сына, который молниеносно и с кошачьей ловкостью от него ускользнул. Если бы не призрачный туман и не Черные камыши совсем рядом, Пирмин даже позволил бы себе гордиться смелостью Блоди.

Но тогда, в этой бесконечной ночи, которая сменила мрак на чуждое и непонятное сияние, исходившее не то от болота, не то, что еще хуже, из Сумрачного леса, нужно было остановить его, пока не случилась беда. И он бросился бежать за мальчиком, не оглядываясь на Фенделя.

– Стой! – раздался голос за спиной, и что-то дернуло его за куртку, не давая уйти. – Так нельзя, только не через болото… А ведь наш маленький храбрец окажется именно там, клянусь отважным Трутовиком.

Фендель, схвативший Пирмина сзади за воротник, чуть подумал и добавил:

– Подожди минуту! Я принесу факелы, посохи и веревку.

И хотя Пирмин выслушал эти слова с беспокойством, ведь, судя по всему, отшельник знал кое-что о коварстве болот, он был благодарен ему за решимость продолжать поиски. Обеспокоенный отец с нетерпением ждал, пока Фендель соберет снаряжение, и с горечью думал, что это будет уже третья попытка выбраться из хижины. Он безмолвно осыпал воронов самыми грубыми проклятиями, какие только могут прийти на ум. Да и Траутмана не мешало бы на несколько дней привязать у конуры за непослушание.

Не успел Фендель выйти с поклажей, как они бросились бежать. Каждый держал в руках по длинному посоху и горящему факелу, а отшельник еще и перекинул через плечо веревку. Пирмин недоумевал, зачем им факелы, ведь уже светало.

– Думается, – пробормотал Фендель, – факелы пригодятся не только, чтобы светить, ведь горящий факел не самое плохое оружие.

Пирмин с беспокойством увидел, что туман уже почти переполз реку. Он едва различал мост, хотя был от него совсем недалеко. В ложбине на берегу Лисички вдруг стало так сумрачно, что Пирмин на мгновение потерял из виду Фен-деля, пока в свете факела не блеснула белая повязка на его голове.

Пирмин запрещал себе думать о Фиделии. Мысль о том, как она отреагирует на известие, что ее младший сын в страшной опасности, сводила его с ума. Он снова и снова громко звал Блоди, пока однажды ему не показалось, что он услышал ответ.

– Ты слышишь, Фендель? – тяжело дыша, обратился он к спутнику.

Оба остановились.

– Блоди! – снова крикнул Пирмин в туман. – Блоди, жди нас и никуда не уходи! Мы идем!

Он напряженно вслушивался в ночь. Негромко журчала река, потрескивали факелы, в воздухе слышалось что-то похожее на легкий рокот. В остальном было тихо.

– Тс-с! – Пирмин не сдавался. – Что это? Его голос? Кажется, он недалеко ушел! Быстрее, бежим! Клянусь ночными мотыльками, мы догоним его на мосту!

Но когда они поднялись наверх, Блоди там не оказалось. Все пространство над рекой и оба берега захватил туман, повисший белой пеленой. Лишь кое-где из марева поднимался одинокий призрак дерева. Снежный блеск в воздухе совершенно сбивал с толку. Казалось, что в тумане витали бесчисленные кристаллы льда или жемчужные капли света, превращавшие ночь в зимний пейзаж под полной луной.

– Туда, вниз, – сказал Фендель, ни словом не обмолвившись о том, как быстро и сильно изменилось все вокруг. Он будто со всем смирился: квенделя, привыкшего к одиночеству, события этой ночи наверняка выбили бы из колеи. Однако отшельник задумчиво молчал, высматривая тропу, по которой было бы удобно спуститься с насыпи к Лисичке за невысокой защитной стеной.

С факелами и посохами в руках идти к подножию холма было нелегко. Снизу старый мост представлял собой жуткое зрелище, превратившись в невиданное сооружение со струящимся занавесом перед высокими воротами. Пирмин подумал, что из проема вот-вот вылезет какая-нибудь жуткая тварь, вроде бледного призрака с длинными руками и когтистыми пальцами. Туманная пелена подозрительно колыхалась. Зажурчала вода, и факелы замигали, играя отблесками на густом подлеске. Квендели не зря избегали прибрежной тропы – здесь в самом деле было небезопасно.

Кто-то коснулся левой руки Пирмина, и он негромко вскрикнул.

– П-поганки и мухоморы зеленые! – заикаясь, смущенно проговорил он, когда к нему вернулось самообладание. Фендель, который только что стоял справа, неожиданно и бесшумно появился слева. Неужели Пирмин задумался и потерял счет времени? Может быть, они уже давно спустились с моста? Пирмин испугался, что так на него влияет болото.

– Посмотрите-ка, господин Кремплинг, – почти торжественно произнес Фендель и достал что-то из-под куртки. В свете факелов Пирмин сразу понял, что ему показывают.

– Елки-поганки, где ты это взял? – в ужасе простонал он и выхватил из рук спутника небольшой лоскут ткани. Воткнув в землю посох, он освободил руку и расстегнул жилет Блоди, рассматривая его со всех сторон. Но сколько ни крутил, не обнаружил на нем того, чего боялся увидеть: ни пятен крови, ни следов слез, ни каких-либо следов нападения. Пир-мин вздохнул, хоть и не почувствовал облегчения.

– Висела на кусте рябины, – сообщил Фендель, сочувственно глядя на Кремплинга, и продолжил, тщательно подбирая слова: – Он специально его туда положил. Это точно. Хотел оставить знак, след… Не похоже, что просто потерял. Жилет висел на том кусте, как… как белье на просушку.

Фендель удивился, почему ему в голову пришел именно этот образ. Белье, разложенное для отбеливания, он видел в последний раз в далеком прошлом и теперь испытывал те же чувства, как когда ел горячий суп в минувшую полночь или шел домой в дружеской компании.

– Но ведь кто-то мог отобрать у него жилет, – мрачно возразил Пирмин. – Кто-то очень злой.

– Не похоже, здесь никого нет, только туман, – ответил отшельник и взмахнул факелом, отчего с треском посыпались искры. – Я не вижу никаких следов драки… Нет-нет, ничего такого, уж поверь! Пойдем со мной, я покажу тот куст.

Фендель завел встревоженного Пирмина в густые заросли, где тот, сколько ни осматривался, больше ничего не обнаружил. Вместе они вернулись к обмелевшей реке, вдоль мутного русла которой хотели пройти до края болота.

Несмотря на туман, вскоре обнаружились маленькие следы. Когда спутники в мерцающем свете факелов склонились над отпечатками ног Блоди, в глазах Пирмина заблестели слезы. След, оставленный сыном, напомнил ему отпечаток беззащитного лесного зверька. Страх душил Кремплинга, зато он уверился, что Блоди направлялся к болоту. Чуть позже они заметили отпечатки лап. Похоже, Блоди тоже шел по собачьему следу, потому что две цепочки отпечатков располагались совсем рядом.

У Пирмина зародилась крошечная надежда, что все обойдется и они отыщут Блоди и Траутмана, не заходя в Черные камыши. Идти было недалеко, река почти затерялась в болотистой почве, а в воздухе витал затхлый запах гниющих растений. Туман на краю болота поглотил и цвета, и очертания всего окружающего. Ночь наполнили призрачные непонятные звуки, которым трудно было найти объяснение и которые исчезали до того, как становилось ясно, откуда они доносятся и что означают. Даже слуху доверять было нельзя.

Однажды Пирмину показалось, что он слышит вдалеке лай собаки. Потом он был почти уверен, что Блоди кого-то зовет, произносит короткое имя или слово. Сразу после этого откуда-то донеслись шепот, шорох, скрежет, и никак нельзя было понять, близко это или далеко, постоянно ли звучат на болоте или возникли случайно. Прошло совсем немного времени, и в тумане нарисовались первые высокие стебли. Фендель остановился, разрушив надежды Пирмина на скорый успех поисков.

– Вот и Черные камыши, – пояснил отшельник. – Дальше идти труднее, потому что здесь начинаются болотные озера. Прямого пути нет, а тропинки узкие. Не зевай! Здесь надо крепко держаться на ногах, иначе соскользнешь в трясину. Так что держись за мной и… – Он резко замолк и отвернулся, но потом продолжил: – Запомни: по болоту надо идти медленно, тем более в таком тумане, клянусь всеми сморчками ночи!

Пирмин кивнул, молча пообещав себе и Фенделю не торопиться.

Последующее испытание оказалось не из простых. Пир-мин едва не впал в исступление, раз за разом перебираясь по бесконечным скользким мостикам, соединяющим совершенно одинаковые водоемы. И только размеренный шепот камышей да усталость утихомиривали его.

Ветер шелестел в зарослях, потом замирал и просыпался поодаль, потом снова ненадолго замирал, пока не появлялся с другой стороны, словно разговаривая сам с собой. Пирмину казалось, что он понимает слова, и тогда он со страхом подумал, отличит ли он настоящие голоса от воображаемых? Кто там только что выл вдалеке: Траутман или ветер? Слышит ли он голос своего сына, или это шуршит камыш?

Вдруг Фендель остановился и предостерегающе поднял руку.

– Там впереди кто-то есть, – шепнул он Пирмину.

– Правда? – тот удивленно наклонил голову и с усилием прислушался.

– Недалеко, – пояснил Фендель. – Может быть, за следующим озерцом. Вот, вот опять! Слышишь, Кремплинг? Кто-то кричит.

У Пирмина кровь застыла в жилах, потому что теперь он тоже услышал зов. До них донесся тонкий крик – отчаянная мольба о помощи смертельно напуганного ребенка. А потом залаял пес. Наверное, Траутман.

– Блоди! – в ужасе закричал Пирмин и так рванулся вперед, что чуть не сбил Фенделя с узкой тропинки. Отшельник едва успел упереться посохом в ил.

– Упрямый баран, куда тебя несет? – возмущенно прошипел он. – Иди за мной, и чтобы след в след! Надо быть осторожнее! Твой сын не один, с ним еще кто-то, и я догадываюсь, кого он встретил в этих гиблых болотах.

– Блоди не один? – ахнул Пирмин, в ужасе повторяя за Фенделем. – Но кто с ним? В такое время здесь не найдешь веселого товарища, значит, скорее всего, это…

– Тс-с! Лучше помолчи, не стоит терять времени, – прервал его Фендель одновременно нетерпеливо и сочувственно.

Пирмин подчинился, хотя и с огромным трудом.

Они поспешили вперед так быстро, как только позволяли узкие болотные тропы. Снова раздался крик, а потом наступила еще более невыносимая тишина. Пирмин снова и снова звал сына, но в ответ слышал лишь пса, который перестал лаять и теперь жалобно выл. Казалось, его вой раздается еще дальше, чем раньше, однако определить точное расстояние мешал проклятый шепот, проникавший в уши Пирмина. Но вот звуки внешнего мира совсем пропали, тогда как шепот стал громче, и квендель наконец разобрал слова, которые сложились во фразы, а потом и в незнакомые ему стихи. Болото будто говорило с ним голосом, который звучал в его голове.

Всех следов не перечесть,

Знает он, как их прочесть,

Знает всех наперечет

И по имени зовет.

Кто бежит без задних лап,

Кто летит, крылами слаб,

Если нападет на след

Этот жуткий звероед.

Пирмин с ужасом прислушивался к тревожному бормотанию, не понимая смысла. Но больше его страшил сам голос: холодный, жестокий и в то же время звонкий, будто колокольчик. Это был голос ребенка, но совершенно точно не Блоди. Кто говорил с ним? Пирмину точно не померещилось, ведь он не знал этих зловещих стихов, тогда как же они могли прийти ему в голову?

Кремплинг задумался, не слышит ли голосов и его спутник. По Фенделю было невозможно определить, о чем тот думает, – он шел, глядя прямо перед собой и не оглядываясь на Пирмина. Впрочем, это вовсе не означало, что Фен-дель ничего не заметил. От страха и напряжения у Пирмина запульсировало в висках, но он не решился донимать спутника расспросами, чтобы не замедлить шага. Однако очень скоро им пришлось остановиться: из тумана, преграждая путь, внезапно вынырнули Черные камыши. Фендель не заметил шуршащую стену и буквально уткнулся в нее, остановившись в последний миг. Сноп искр от его факела взвился вверх и улетел в заросли, потухнув в мерцающей дымке.

– Налево или направо? – с трудом сдерживая нетерпение, спросил Пирмин, так как напрямик к месту, откуда доносились голоса, подойти было невозможно. Тропинка вела вдоль зеленой стены, поэтому оставалось только два пути, если не через камыши.

Фендель не стал долго раздумывать – лишь молча указал посохом направо. Они поднялись на холм, наверное, до половины – оценить расстояние здесь было непросто, – как вдруг остановились перед новым препятствием. На этот раз тропу перегородило упавшее дерево, или, точнее, ветвистый ивовый куст, чей короткий ствол и корни уходили в воду слева от тропы. Ветви редкой кроны, которая вряд ли когда-то была пышной, переплелись в тугую метлу. Из деревянного скелета торчали голые ветки, не очень гибкие, но и не настолько сухие, чтобы легко их отломить. Оставался только один выход – перелезать, и Пирмин мысленно застонал.

Сначала Фендель, будто гигантскую иглу в грубую ткань, протолкнул сквозь ветки свой деревянный посох, стараясь, чтобы тот приземлился на другой стороне на тропинку, а не в черную воду. Судя по долетевшему до слуха звуку, посох успешно приземлился на сухую тропинку. Тогда Фендель взял посох Пирмина и отдал ему взамен свой факел.

– Сейчас просуну его на ту сторону и полезу сам, – пояснил он. – Ты передашь мне факелы – и за мной.

Но прежде чем протолкнуть палку сквозь перепутанные ветви, отшельник пристально взглянул на спутника. Жесткое выражение его лица, казалось, смягчилось в мерцающем свете.

– Мы их еще не потеряли. Они не ушли далеко, – сказал он.

Пирмин нашел эти слова малоутешительными: они лишь намекали на успешный исход дела. Фендель, похоже, подозревал, что Блоди может заблудиться в Черных камышах и попасть туда, откуда его уже не вернуть. Быть может, именно это отшельник имел в виду? Ведь за Черными камышами лежал Сумрачный лес, и Пирмину все труднее было отгонять тревожные мысли.

Тем временем Фендель продрался сквозь заросли и оказался на другой стороне. Пару раз он застревал, и на его латаной куртке появилась еще одна прореха – на этот раз пониже левого плеча. Потом ветка, которую он оттянул, чтобы пролезть мимо, сломалась и больно ударила его по правой щеке, где тут же заалела ссадина. Не обращая внимания на все эти неприятности, Фендель протянул руку сквозь переплетение веток и подался к Кремплингу, который попытался передать ему первый факел.

Пирмин легче справился бы с этой задачей, будь он выше ростом. Ему пришлось встать на одну из нижних веток, чтобы дотянуться как можно дальше, только тогда Фендель смог забрать у него факел. Пирмин наклонился за вторым факелом, воткнутым в размокшую землю у края тропинки. Однако едва он выпрямился, как отчетливо ощутил: что-то изменилось. Колени стало покалывать, а волосы на затылке поднялись дыбом. Кремплинг уставился прямо перед собой – на стену камышей, окутанную густым туманом.

Там, за туманом, кто-то притаился. Кто-то опасный.

Пирмин не знал, откуда взялась такая уверенность, но почувствовал присутствие этого существа еще до того, как камыши зашевелились.

– Фендель, – испуганно прошептал он, – там что-то есть. Вон там, в камышах. Разве ты не чувствуешь, как?..

Договорить он не успел, потому что сквозь стебли послышался отчетливый треск, а сразу после этого – всплеск на мелководье. Сомнений не осталось, там кто-то был. Вероятно, кто-то большой, и громкий всплеск прозвучал пугающе близко. У Кремплинга перехватило дыхание. Он не решался оглянуться на Фенделя, продолжая завороженно смотреть туда, откуда доносились звуки.

Вот послышалось рычание, глубокое, угрожающее. Жуткие звуки переросли в заунывный гул и снова смолкли. Пирмин не смог сдержать возгласа ужаса, при этом отчаянно размахивая факелом.

– Давай ко мне, скорее! – крикнул позади Фендель. – Я помогу тебе! Одному нельзя!

Кремплинг повернулся и, не выпуская из рук факела, полез напрямик в гущу ивовых ветвей. Паника дышала ему в затылок, а возможно, и что-то гораздо худшее, не давая двигаться вперед. Упрямая ветка уперлась ему в живот, словно барьер, а правая нога где-то застряла, и он никак не мог оттолкнуться. Пирмин покачивался в зарослях, будто неуклюжий сборщик ягод, когда рычание раздалось снова – на этот раз прямо у него за спиной. Квендель повернул голову, и ему показалось, что сердце вот-вот остановится.

Посреди тропы высилась темная фигура, выступая из тумана, как скала из морской пучины. Это было странное существо, тощее, но излучающее силу. Его туловище держалось на четырех длинных жилистых ногах. Между высокими плечами угрожающе вздыбилась шерсть изогнутой шеи, заканчивающейся большой остроконечной головой. Судя по очертаниям, это была огромная собака.

– Клянусь Эстигеном Трутовиком! Это, это… – услышал Пирмин за спиной бормотание Фенделя. – Волк! – наконец простонал отшельник, и это ужасающее слово вывело Пирмина из ступора.

Однако, вместо того чтобы забраться на иву и хоть как-то отгородиться от зверя, он выбрался из ветвей и сделал три или четыре отчаянных шага назад. Как оказалось, навстречу опасности. При этом он очертил факелом круг над головой, и снопы искр полетели в туман, как рой светлячков. Свет замерцал на морде чудища, похожей на маску, и Пирмин заглянул в его узкие холодные глаза. Словно в полусне, он услышал рычание волка, обнажившего страшные зубы – влажно блеснули чудовищные клыки.

Кремплинг с криком помчался навстречу зверю, выставив перед собой наподобие копья горящий факел, как охотник из древних времен. Туманный волк не двигался. Он спокойно смотрел на приближающегося квенделя, не выдавая ни своих мыслей, ни намерений.

Когда Пирмин подбежал почти вплотную, готовый во что бы то ни стало вонзить огненное оружие посередине этой застывшей маски, зверь вдруг беззвучно и презрительно встряхнулся, словно стряхивая с шерсти надоедливое насекомое. И в то же мгновение его очертания растаяли, сверкнув напоследок серебристыми полосами. Пирмину показалось, будто зверь насмешливо оскалился, послав ему последний привет. Затем призрачное существо слилось с туманом и исчезло. Перед Кремплингом осталась лишь пустота.

Задыхаясь, он остановился. Сердце билось в горле, а он смотрел на то место, где всего несколько секунд назад его ждала гибель. Похоже, он столкнулся с существом не из плоти и крови. Пирмин тщательно обшарил встревоженным взглядом окрестности, не скрытые туманом.

Ничего и никого. Волка как не бывало.

Однако квендель помнил страшное рычание. Оно вовсе не казалось призрачным, как и злобные искры в глазах, и готовые вонзиться в плоть клыки. Пирмин вытер пот со лба. Возможно, Черные камыши насылали мираж, пытаясь удержать непрошеных гостей от дальнейших поисков. В таком случае крики и лай, которые они недавно слышали, могли им всего лишь померещиться. Мысль о том, что все поиски бесполезны, нахлынула на него черной волной, но все же он решил не сдаваться.

Пирмин вернулся к Фенделю, который, едва увидев волка, полез обратно сквозь ивовый куст. Вид у отшельника был расстроенный, когда он осторожно взял факел из рук Кремплинга, но в его глазах сверкало восхищение. Они посмотрели друг на друга, и на этот раз первым молчание нарушил Фендель.

– Клянусь всеми масками Риттерлингов! Вы очень мужественный квендель, господин Кремплинг, – заявил он.

Услышать такое было лестно, хоть Пирмина и трясло от усталости.

– В Черных камышах водится волк, – тихонько пробормотал он себе под нос. – Или это призрак проклятого края? Когда в последний раз кто-нибудь слышал о волках в Холмогорье? Фендель, это был действительно волк или болотный мираж?

– И то и другое, скорее всего, – последовал странный ответ.

Пирмин в изумлении уставился на спутника. Он вдруг заметил, что, несмотря на пережитый ужас, Фендель, похоже, был намного меньше удивлен встрече с огромным призрачным волком. Кажется, отшельник догадывался, с кем или чем они только что столкнулись, вот только делиться догадками не собирался.

Кремплингу вовсе не нравилось оставаться в неведении, да еще и в таком затруднительном положении. Наверное, ему следовало взять дело в свои руки: он умел читать следы на тропе не хуже Фенделя, да и идти все равно оставалось только вперед. Но потом его посетила новая ужасная мысль, не поделиться которой он не мог.

– Фендель, второй след! Следы собачьих лап рядом со следами Блоди. Должно быть, они вовсе не Траутмана, и Блоди пошел по следу жуткого зверя, приняв его за собаку. Или, что гораздо хуже, это волк отправился по его следу. А тот крик, клянусь священными грибными кольцами… – Пирмин умолк, не договорив, и опустился на колени, взволнованно оглядывая землю. Вдруг они приняли след Траутмана за след волка? В такую ужасную ночь и в таком тумане это было бы неудивительно. Пирмин пошарил взглядом, потом поднял голову.

– Скорее, факел! – мрачно приказал он Фенделю. – Посвети мне.

Когда тот поднес факел ближе к земле, Пирмин выпрямился.

– Они исчезли! – в ужасе сообщил он. – Ничего не осталось… Мы их потеряли!

– Вовсе нет, – спокойно ответил Фендель, как будто это не имело значения. – С той развилки перед камышами следов нет ни слева, ни справа, а этот волк не оставляет отпечатков.

– Тогда откуда ты знаешь, куда мы идем? Почему выбрал именно этот путь? – с горечью спросил Пирмин.

– Я их слышал. Они были напротив, – пояснил отшельник. – В камышах, где-то за этим прудом.

«Они» в его словах для Пирмина прозвучало зловеще.

– О ком ты? Что за намеки? Они – это Блоди и тот зверь?

К его облегчению, Фендель отрицательно покачал головой. Пирмину очень хотелось верить в обратное, но последующее объяснение лишь подстегнуло его страхи.

– Там был еще один ребенок. Два голоса, – проговорил Фендель. – Один принадлежал юному мистеру Кремплингу, кажется, он попал в беду. Второй тоже был детским, но звучал как…

– Как лед? – закончил Пирмин.

– Значит, ты тоже их слышал, – заметил Фендель, разглядывая спутника. – Что именно?

– Как будто стихотворение, – ответил Пирмин. – Похоже на куплет песни, которую я не знаю. То есть… я никогда не слышал этих слов, но они зазвучали у меня в голове, будто я услышал их своими ушами. Страшный голос, жуткие невнятные слова. Но, как мне показалось, речь шла о том, что кто-то ищет подсказки и находит всех, кто от него прячется. Я не стал рассказывать раньше, потому что все это очень странно и ни на что не похоже, а я не хотел нас задерживать. Ты знаешь, кто говорил и что означают эти стихи?

– В самом деле, есть такая старая песня, – удивленно сказал Фендель. – Весьма древняя… Я не слышал ее целую вечность и уже почти забыл. «Всех следов не перечесть, знает он, как их прочесть»… О да…

Фендель замолк и покачал головой, словно осуждая собственную болтливость.

– Надо идти. – Он указал факелом на ветви ивы. – Призрак или нет, он вполне может и дальше следовать за нами.

Пирмин вздрогнул, но ничего не сказал, потому что Фен-дель уже отвернулся и зашагал к преграде. Они по очереди перебрались через засохший куст и увидели, что тропинка резко изогнулась влево. Фендель погрузился в белую пелену, клубящуюся между стенами камыша, словно дым от костра, в который бросили охапку мокрой листвы.

– Ты знаешь, кто там с Блоди? – повторил Пирмин важный для него вопрос, торопясь нагнать Фенделя.

– Может быть, все возможно, – послышался ответ, смутный, как окружающий туман. – Кажется, я слышал этот голос раньше, вместе с Эстигеном Трутовиком. Да, вместе с ним… Очень, очень давно… Но сейчас его голос холоден как лед.

Эта речь показалась Пирмину полной бессмыслицей. При чем здесь Эстиген Трутовик? Он исчез в Сумрачном лесу еще двести лет назад, так что Фендель мог слышать его голос, только выпивая лишнего в таверне. Впрочем, отшельник частенько бормотал о предках что-то маловразумительное.

– В шуме или в тишине, – снова неясно пробормотал тот.

Вскоре они подошли к берегу болота с той стороны, где, по расчетам Фенделя, исчез след Блоди. От опрокинутого ивового ствола тропа вела влево вкруговую. То тут, то там высокие камыши вставали сплошной стеной, закрывая обзор. Пирмин вздрагивал при каждом малейшем звуке и тревожно оглядывался через плечо. Туман сразу плотно смыкался за их спинами, и квендель подумал, что кто-нибудь, ступая совершенно бесшумно, вполне может следовать за ними. Но вот Фендель остановился и посмотрел на заросли по левую руку.

– Должно быть, они стояли здесь, когда я их слышал, – заявил он.

– Точно? – спросил Кремплинг, тут же поняв, что задавать такие вопросы бессмысленно.

Но Фендель лишь рассеянно кивнул.

Казалось, его внимание занято чем-то другим. Он сделал несколько шагов по грязи, захлюпавшей под его ногами, затем ухватил факел одной рукой и раздвинул посохом камыши, чтобы заглянуть в образовавшуюся щель. Там он не увидел ничего, кроме стеблей и листьев. Вернувшись на тропу, Фендель сделал еще несколько шагов и снова раздвинул заросли. Пирмин, не отходя от спутника, пристально вглядывался в открывавшиеся проемы. Очевидно, отшельник надеялся обнаружить какой-нибудь след.

В третий раз, когда оба квенделя забрались в прибрежный ил так далеко, что вода уже лениво плескалась у щиколоток, впереди что-то мелькнуло. Фендель нагнулся и обеими руками раздвинул камыши, топорщившиеся как шубки соболей. Над черной водой торчал большой камень. С тропинки он был скрыт камышами, хотя за ними, если бы не туман, открывался широкий вид на болотное озерцо.

Камень был приплюснут сверху, и на нем, будто на тарелке, что-то лежало.

Фендель молча протянул Кремплингу свой посох, дотянулся до лежащей на камне штуковины и поднял ее. Судя по всему, это был всего лишь странно изогнутый корень дерева, однако отшельник глубоко вздохнул, а лицо его выразило одновременно испуг и печальную уверенность. Кремплинга отчего-то охватил ужас.

– Что это? Что это, Фендель? – спросил он и снова посмотрел на сухой корень, который отшельник крутил и вертел в руках, словно нашел особенно редкий гриб.

– Мандрагора, – пробормотал Фендель.

– Мандрагора? – переспросил Пирмин. – Елки-поганки, я не понимаю, что…

Он не договорил, вспомнив, что слышал это слово прошлым вечером. Дома, на кухне, незадолго до того, как они отправились на злополучную прогулку. Кажется, Фендель сказал что-то на этот счет Блоди? И Фиделии это не понравилось. И вот по воле случая или судьбы они той же ночью нашли то самое растение. По крайней мере, его засохший корень – нашли в болоте, где ничего подобного обычно не растет.

Фендель, конечно же, был прав. Коричневый предмет в его пальцах в самом деле являлся корнем мандрагоры. Наткнувшись на него в таком странном месте, Пирмин не сразу его узнал. Теперь же, глядя на него, он вспомнил о том, что слышал когда-то давно. Ведь среди старинных легенд были и рассказы о мандрагоре. В детстве, сидя у камина долгими темными вечерами, Пирмин слушал истории о подземном народе хульдов, скрывавшемся под корнями деревьев, будто кроты в разветвленных туннелях своих нор.

Когда Фиделия рассказывала детям о Безмолвном народце, Пирмин, сидя в углу, с удовольствием погружался в пучину старых легенд. Внешность подземного народца описывали по-разному. Одни говорили, что они похожи на тощих гоблинов с выпученными глазами и когтистыми руками, напоминавшими лопаты гробовщиков, другие – что это почти невидимые, призрачные существа, не более чем тени, а третьи уверяли, будто подземные жители почти не отличаются от квенделей, разве что чуть смуглее. В каком бы обличье они ни являлись, по преданию, эти существа жаждали света верхнего мира и желали завладеть детьми его обитателей. Поэтому они похищали малышей из колыбелей и из песочниц в садах, оставляя некий залог в знак обмена.

Мысли Пирмина вернулись к загадочным мандрагорам с корневищем в форме фигуры. Как гласили старинные предания, Безмолвный народец подбрасывал эти корни туда, откуда они забрали ребенка. Корень мандрагоры, с его корявыми ручками-ножками и шишковатой головой, служил жутким подменышем настоящего ребенка. Если родители-квендели, сходя с ума от отчаяния, находили в себе силы заботиться о корне и бережно хранить его как зеницу ока, то ничего страшного с их настоящим ребенком в другом мире не случалось. И потому, чтобы ребенок не страдал там от жажды, каждый день нужно было сбрызгивать корень водой, а если капнуть родительской крови, то малыш не останется без еды и обретет сильную защиту. Еще говорили, что, когда мандрагору вырывают из земли, раздается жуткий вопль, будто живое, дышащее существо кричит от сильной боли, а на крик может явиться призрачная черная собака. Этих двух причин хватало, чтобы все квендели, и стар и млад, оставляли желто-фиолетовые цветочки расти там, где порой их встречали – в лесах и на лугах. Все знали, что мандрагора очень ядовита и что ее спелые плоды весьма неприятно пахнут.

Пирмин ругал себя за глупые воспоминания о старых сказках и все же не мог не задуматься, почему, разыскивая в Черных камышах Блоди, они наткнулись на корень мандрагоры, а мальчик бесследно исчез? Действительно ли слова Фенделя о мандрагоре, обращенные именно к Блоди, а не к кому-то другому, были простым совпадением? Если по болоту бродили призрачные собаки или даже волки, о чем Пирмин до этой ночи слыхал лишь из болтовни у камина, то кем же (ради всех горьких грибов на свете!) был похититель Блоди, оставивший им этот знак? Пирмин сразу, ни секунды не сомневаясь, поверил, что корень положил на камень именно тот, кто увел его сына. Однако почему эта мысль пришла в голову, квендель сказать не мог.

Фенделя, похоже, одолевали схожие мысли, о чем говорило озабоченное выражение его лица.

– Эх, мухоморное болото! – вздохнул Фендель. – Боюсь, наша находка не сулит ничего хорошего.

Поскольку до сих пор он не проявлял особого беспокойства, от этих его слов по спине Пирмина пробежал холодок.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросил Кремплинг. – Что все это значит?

Фендель лишь пожал печально поникшими плечами.

– Что с Блоди сегодня не кто-то из наших.

– Не кто-то из наших? – повторил Пирмин странные слова. – Кому бы такое пришло в голову? Какой квендель пойдет в такую жуткую ночь бродить в тумане, да еще в таком месте? А тот голос? Он явно принадлежал созданию не из плоти и крови.

Изумившись собственным словам, он замолчал. Потом вдруг схватил Фенделя за плечи и яростно встряхнул.

– Говори! – вырвалось у него. – Просто назови их по имени! Это подземные жители похитили Блоди, как в старых сказках, верно? Да только это не сказки! Они и впрямь гуляют по Черным камышам, с ручным волком в придачу. Все сходится! Туман, голос, зверь на тропе и, наконец, корень в твоей руке. Вот оно что… Блоди потерян. Его забрал Безмолвный народец, и ты об этом знал с самого начала!

Стоило Пирмину высказать свои опасения, как силы его покинули. Он выпустил Фенделя и молча опустил голову. По неосторожности он опустил факел так низко, что тот с шипением погрузился в воду. Все произошло мгновенно – Фендель попытался было подхватить факел и раздуть пламя, но опоздал.

– Плохо, – сказал он таким тоном, как будто это была худшая из потерь.

Он вновь попытался разжечь факел, но дерево слишком сильно намокло. С сожалением покачав головой, Фен-дель бросил бесполезную палку в камыши, а потом осторожно положил корень мандрагоры в карман.

– Нужно его сберечь, – наставительно проговорил он. – Помнишь старую легенду? Никогда не знаешь, как все обернется. Позже я, быть может, напомню ее тебе еще раз, но не сейчас. Поверь мне, за живыми охотятся и другие, куда страшнее Безмолвного народца. Неужели ты о них не слышал? Многие кланы в Звездчатке никогда о них не забывали, и не зря, хотя сейчас эти легенды и редко услышишь.

Помолчав, Фендель продолжил, решившись высказать то, что уже давно его мучило:

– В те дни и ночи, когда границы истончаются, их можно пересечь, как сегодня или как вчера… Тогда они приходят к нам сквозь туман.

Неподвижно выслушав длинную речь Фенделя, Пирмин выпрямился. Его лицо заметно побледнело.

– Кто? – хрипло и встревоженно прошептал он. – Кто приходит сквозь туман? Подземный народ? Хульды?

Фендель медленно покачал головой.

– Другие. Я же говорю: есть и другие, – повторил он. – Порождения тьмы. В такие ночи он посылает своих слуг.

– Кто? – едва выговорил Пирмин.

Фендель посмотрел на него пустым взглядом, глядя будто бы сквозь спутника. И проговорил:

И охотник он великий,

Черных воронов владыка,

Крыс и сов, волков, джейранов,

И мокриц, и тараканов.

В камышах прошелестел порыв ветра, и болото точно пригнулось от прозвучавших слов. Тихий трепет растений сменился тяжелой тишиной, и Кремплинг робко огляделся.

– Это из той же песни, – догадался он. – Другой куплет, его мог бы пропеть тот ледяной голос, верно?

– Это его песня, – бесстрастно сказал Фендель. – Его охотничья песня.

– «И охотник он великий», – повторил Пирмин первую строчку.

Что-то еще всколыхнулось в его памяти, нечто безымянное, жуткое и ужасное. Но прежде чем он успел осознать, что пришло ему в голову, Фендель вновь заговорил.

– Это мертвецы, – тихо, не громче шелеста камышей, прошептал он. – Те, кто умер и все же вернулся. Они идут диким полчищем: гоблины и ночные кобылы, оборотни и ночные духи. Они стремятся туда, где границы мира размываются, где появляются трещины и то, что раньше было прочным, становится призрачным. Я чувствовал это и много раз видел, стоя на мосту. Тогда с болота тоже поднимался туман. Обычный вечерний туман, не такой, как сегодня, но все же скрывавший реку и лес. А иногда, когда пелена чуть расступалась, казалось, что там, за ним, совершенно иной пейзаж. Не Черные камыши с кромкой леса вдали, не Холмогорье. Другая страна. Его земля. Его королевство. Но я никогда не видел, чтобы оттуда кто-нибудь приходил.

– Дикая Охота! – Пирмин понял, о ком говорит его собеседник, и скривился, словно тот поведал ему нечто отвратительное, разрушил границы, которые лучше бы не трогать. – Та самая Дикая Охота, что бродит по небу в ночь зимнего солнцестояния?

Он запрокинул голову. Над ними, мерцая, скользили облака тумана. Пирмин медленно покачал головой. Он все еще не верил в то, что на них надвигалось, и от глубочайшего разочарования начал злиться.

– Мы и сегодня не видели, чтобы кто-то оттуда пришел. Зато несомненно другое: кое-кто пропал. Ты чокнутый, Фендель Эйхаз, если не хуже! Ты всегда таким был, и все это знают, – заорал он в лицо отшельнику. – Мне уже до тошноты надоело это проклятое место! Волки, мандрагоры, подземные молчуны… Хватит с меня дряхлых сказок! Да, над болотом туман, но сейчас конец лета, а не темная зимняя ночь. И даже тогда не бывает никакой Дикой Охоты. Никто никогда не видел ничего подобного. Все это чушь, ерунда, и ничего больше!

– Разве ты не веришь, что Блоди забрал Безмолвный народец, а, Кремплинг? – задал встречный вопрос Фендель с оттенком уязвленной гордости в голосе. С ним не впервые так разговаривали, и ему всегда было больно это слышать. Особенно теперь, когда семья Пирмина отнеслась к нему по-дружески. Лицо Фенделя обрело привычное замкнутое выражение, и он вернулся с мелководья на тропу.

– Идем, – сказал он так, точно больше не собирался тратить время на объяснения.

Сделав несколько шагов по тропинке, Фендель фыркнул и недовольно забормотал себе под нос:

– Ох уж эти деревенские! Видел бы Эстиген Трутовик, как они сидят себе за высокими стенами и знать ничего не хотят… Ничего из того, что им может не понравиться. Поганки мухоморные!

Пирмин слышал каждое слово, долетавшее до него вместе с ветром, который теперь дул сильнее и остужал разгоряченную голову.

– Фендель! – крикнул он, пытаясь догнать отшельника. – Прости меня за то, что я сказал. Просто я очень тревожусь о Блоди. Все эти странные сказки и жуткие явления… Я уже не понимаю, где правда… То ли я теряю рассудок, то ли это болото опутывает мой мозг призрачной паутиной.

Фендель пробормотал в ответ что-то невразумительное, но, похоже, успокоился. Некоторое время они молча шли по тропинке, и перед ними с двух сторон вздымались стены из тумана и камыша.

Холодный ветер все не унимался и порой доносил до Кремплинга звуки болота. Ему казалось, что шепот неуклонно нарастает и уже не только звучит в ушах, но и наполняет всю округу тревожным ожиданием. С каждым шагом спутники будто бы приближались к источнику звука. «Идем к сердцу Черных камышей», – подумал Кремплинг, рассудив, что это, должно быть, очень холодное сердце, которое бьется где-то там и приводит в движение ледяной и зыбкий поток тумана. А может, его и вовсе нет (откуда у болота сердце?) и они приближаются к месту, где заблудятся еще вернее, чем в лабиринте болот и камышей.

Пирмин не успел толком поразмыслить над этими запутанными вопросами, которые сами собой возникли в его голове, как туманная ночь снова удивила его, указав мыслям ясный путь. Слева в камышовой стене внезапно открылся широкий проход, откуда с ледяным ветром неслись клочья тумана. Оттуда же вдруг вырвался мощный рев, от которого пригнулись камыши и даже стоячая вода пошла мелкими кругами.

– Сердце болота, – вслух подумал Пирмин и вздрогнул. – Болото – наш враг, стоит зазеваться, как эта дыра нас проглотит!

Он встал рядом с Фенделем, и вместе они заглянули в камышовые ворота, из которых, обдавая липким холодом, вырывался густой туман.

– Вот где они исчезли, – произнес отшельник, впервые обратившись к Пирмину после разговора о мандрагоре. – Если легенды хоть немного правдивы, то здесь находится проход.

– Блоди никогда бы не полез в такую жуткую дыру по своей воле, – возразил Пирмин.

– Понимаю, – согласился Фендель. – Вероятно, ему не оставили выбора.

В это мгновение, переполошив квенделей, совсем рядом раздался тоскливый вой, сменившийся протяжным лаем.

– Это Траутман! – воскликнул Кремплинг. – Точно, он! Елки-поганки, он где-то здесь, совсем близко, и теперь мы наконец-то его найдем!

Он приложил ладони рупором к губам и стал звать пса, поворачиваясь во все стороны и тщетно ожидая радостного лая в ответ.

– Если мы хотим его найти, придется заглянуть туда, – заявил Фендель с уверенностью, исключающей всякие сомнения.

Пирмин уставился на него, но возражать не стал, чувствуя, что его тоже манит проход в камышах.

Белая повязка Фенделя сползла и наполовину закрыла левый глаз, но вид у него от этого не стал смешным или глупым. Отшельник напоминал усталого, закаленного в битвах воина, который был вооружен лишь посохом и факелом, но все равно принимал горькое, неизбежное решение вступить в почти безнадежный бой. Зрелище печальное, но достойное.

– Я не знаю, что там, на той стороне, – сказал он Пир-мину. – Вот, возьми веревку и обвяжи ей пучок камыша, вон там, слева. Да хорошенько затяни узел, чтобы не развязался. Войдем внутрь, разматывая за собой веревку, и потом она выведет нас обратно.

Кремплинг сделал все, как ему было велено, и тщательно проверил узел, подозревая, что от его крепости будет зависеть их возвращение.

– Раз мы разделили вкусный полуночный суп, стоит держаться поближе друг к другу, – неожиданно заметил Фен-дель и подмигнул.

Кремплинг так удивился, что на мгновение забыл о страшных обстоятельствах, в которых они оказались. Его несказанно поразило, что странный и непредсказуемый спутник пытается шутить шутки на пороге, возможно, самого опасного приключения этой ночи. Наконец, Пирмин кивнул и улыбнулся – он очень побледнел, но решительности не растерял.

– Надеюсь, нам там понравится, – пошутил он в ответ.

Фендель застенчиво улыбнулся, что с ним бывало очень редко.

Они сошли с тропинки и ступили в стоячую воду. Фен-дель медленно и осторожно принялся разматывать веревку. Плечом к плечу они прошли через ворота в камышах и очутились в густом молочном тумане, какого еще не видали. Черные камыши перешептывались, насмехаясь над ними, и откуда-то доносился тонкий заунывный вой Траутмана.

Когда Пирмин впоследствии перебирал в памяти все пережитое, на первое место среди воспоминаний о самых страшных мгновениях жизни, когда все висело на волоске, выходило одно неописуемое ощущение – всепоглощающее чувство полной безнадежности. Оно овладело им сразу же, едва они пересекли границу и сделали в полной неизвестности с десяток шагов. Квендели шли вперед словно по облакам, видимо, оказавшись в заснеженных землях, потому что стало ужасно холодно, и мерцающие в тумане огни танцевали вокруг, будто снежные хлопья или ледяные кристаллы.

Каждый шаг давался с трудом, но вовсе не из-за мутной, по колено воды болота, скользкое дно которого ежесекундно могло показать свое коварство. Все это мало что значило по сравнению со свинцовой тяжестью унылых мыслей, засевших в сердце и голове, отравлявших любое движение затхлым привкусом тщетности. Кремплинг не понимал, что с ним происходит, и мог только предполагать, что кто-то влияет на него извне. Кто-то или что-то, порожденное болотом, стремилось сломить его волю.

Фендель хранил молчание, с неколебимым спокойствием разматывая веревку. Пирмин крепко держал оставшийся факел, который уже догорал. Его робкое пламя не могло бороться с сырым воздухом, и квендели дрожали от холода в промокшей одежде.

Их продолжали сопровождать заунывные причитания Траутмана, не ослабевая и не становясь громче. Пес, невидимый в тумане, словно шел с ними рядом, и это усиливало охватившее Пирмина ощущение беспомощности. Они двигались без цели, не зная пути; летели, будто увядшие листья, в белом небытии, и исход их поисков зависел лишь от случая или какой-то другой силы.

Фендель молча указал посохом вперед, где колебались странные очертания. Чуть поодаль, прямо перед ними, в тумане повисла вертикальная линия.

– Что это? – взволнованно прошептал Пирмин.

– Ничего особенного, надеюсь, просто дерево или куст, – услышал он в ответ.

Когда они подошли ближе, оказалось, что Фендель не ошибся. На мелководье одиноко стояла мертвая сосна – уродливый бледный скелет дерева, острая кость которого торчала под прямым углом из верхушки высохшего ствола. Однако их внимание привлекло даже не мрачное, напоминавшее виселицу дерево, а большое черное перо, лениво плававшее на поверхности воды там, где ствол исчезал в болоте.

– Вороны, – изумленно произнес Пирмин. – Я о них совсем забыл, но эти птицы, несомненно, где-то здесь.

Он задумчиво огляделся по сторонам и прислушался.

– Интересно, это за ними Траутман сюда прибежал? Невероятно! Да и не слышно больше его лая…

Фендель беспокойно оглядывал голый ствол. А Пирмин вдруг осознал, что они уже давно не видели камышей и, наверное, даже не приближались к ним, потому что тихий зловещий шепот тоже прекратился. Стало подозрительно тихо, только где-то вдалеке раздавался резкий шелест, словно ветер дул над бесплодной землей. Скорее всего, это был очередной обман слуха, потому что порывы ветра до сухого дерева не долетали. Воздух был неподвижен, и маленькое пламя факела горело без помех.

Если бы Пирмину захотелось поделиться мнением, он, наверное, сказал бы, что нечто затаилось совсем рядом с ними. Но Фендель был так сосредоточен, что Пирмин не хотел его отвлекать.

– Фендель, – не выдержав напряженного молчания, все же обратился он к отшельнику, – ты тоже чувствуешь? Мне кажется, сейчас что-то случится!

– Да, – прошептал тот в ответ, – вполне возможно. Что-то мне здесь не нравится…

– Елки-поганки, что же это может быть? – прошептал Пирмин. – Как ты думаешь, волк еще вернется?

Вне себя от беспокойства, он посмотрел на тускло мерцающий факел, который не очень-то годился в качестве оружия.

Фендель поднял руку в старинном жесте защиты от призраков и так выразительно прошептал свое «Тс-с!», что у Кремплинга пропало всякое желание расспрашивать дальше.

Внезапно туман перед ними рассеялся, воздух стал прозрачнее. В тревожном ожидании того, что вот-вот увидят, квендели застыли по колено в воде под мертвой сосной. Им оставалось только наблюдать за происходящим, ведь спрятаться было негде.

Впереди неподалеку показался берег. Камыши там не росли, вместо них у подножия невысокой насыпи виднелась песчаная полоса. Узкая темная тропинка вела оттуда прямо вперед, в невидимую даль. Доносившийся с той стороны шорох производил порывистый ветер, который, как ни странно, принес запах горного воздуха. Дрожа от холода, Пирмин вспомнил слова Фенделя о другой стране, расположенной за границей миров.

Позади раздался протяжный, мучительный вой, и Пир-мин в ужасе обернулся: вокруг тоже все изменилось. В тумане появились прорехи, сквозь которые просвечивала черная вода. Еще дальше виднелся берег, с которого они отправились в путь. Пирмину даже показалось, что он смутно различает в камышах ворота. Значит, они оказались на ничейной земле между двумя мирами, один из которых так же негостеприимен, как и другой. И тут внимание квенделя снова привлек тоскливый вой и визг.

В тот же миг туманная завеса рассеялась в другом месте, открыв крошечный островок у берега, поросший камышом. Там тоже возвышалось одинокое тщедушное деревце. У ствола на земле что-то шевелилось – жалкий черно-белый комочек меха, который пытался найти дорогу к родному берегу.

Животное подняло голову, чтобы послать равнодушному небу вопль о помощи.

– Траутман! – крикнул Пирмин.

Пес узнал его голос и ответил душераздирающим воем, переходящим в отчаянный визг. Траутман попытался сесть, но не смог и только беспомощно качнулся на ослабевших лапах.

– Ох, горькие поганки! Он ранен, – крикнул Кремплинг и бросился к островку прямо по воде.

– Осторожнее, держись за веревку! Единственный безопасный путь только по ней! – напомнил Фендель. Он последовал за Пирмином сразу после того, как привязал веревку к сосне и натянул ее так, чтобы она висела над водой. Оставшийся моток отшельник повесил на ветку и поспешил догнать спутника.

– Уж лучше я пойду первым, – сказал он, чуть грубовато оттолкнув Пирмина и на каждом шагу опуская посох в воду.

Чувствуя, как не терпится Кремплингу добраться до пса, он приказал ему держаться позади, пока они не дойдут до острова. Все это время их сопровождали заунывные поскуливания Траутмана, которому никак не удавалось встать на лапы.

Когда же они добрались до островка, то наконец поняли, что ему мешало.

– О, небеса и светлый лес! – вскричал Пирмин, в ужасе перелезая через низкий кустарник, которыми поросли берега.

Вблизи крошечный островок напоминал гнездо, а посреди росла одинокая ива. Траутман лежал возле дерева, грубо привязанный к нему. Некто безжалостный обмотал веревку вокруг шеи пса и завязал оставшийся конец вокруг выступавшего из земли корня так туго, что животное оказалось придавлено к земле. И жесткий ошейник, и узел были накрепко затянуты, так что выбраться из пут было невозможно. Чем сильнее рвалось с привязи беспомощное животное, тем туже затягивалась петля. Пес был совершенно измучен. К тому же на правой передней лапе кровоточила длинная уродливая рваная рана.

– Тише, бедняга, – сказал Пирмин, когда они опустились на колени рядом с Траутманом, который хныкал и пытался приподняться, чтобы поприветствовать хозяина. – Кто же такое с тобой сотворил? – едва слышно повторял он, борясь с тугим узлом, и по его щекам текли слезы отчаяния. Столь жестокое обращение с животными для квенделей было совершенно немыслимо.

Наконец, Фендель разрезал веревку ножом, который прихватил с собой, и пса освободили. Траутман вел себя спокойно. Он понимал, что ему наконец-то помогают, и благодарно лизал руку Пирмина, когда мог до нее дотянуться. Тем временем Фендель осмотрел рану на лапе, зачерпнул воды и смыл кровь. Не забыл он и напоить пса, который с жадностью глотал то, что предложил ему отшельник.

Потом Фендель ослабил повязку на своей голове и осторожно ее размотал. Ссадина на его лбу затянулась не полностью, но кровоточить перестала.

– Что ты делаешь? – изумленно спросил Пирмин.

– Ему нужнее, – коротко ответил Фендель и принялся осторожно бинтовать лапу пса.

– Спасибо, большое спасибо! – благодарно воскликнул Пирмин и кивнул ему, ласково поглаживая Траутмана. – Теперь гораздо лучше, правда, дружок?

Траутман лежал неподвижно, хоть ему и хотелось порадоваться и попрыгать, раз уж он воссоединился с хозяином. Пирмин потрепал его за уши и задумчиво огляделся по сторонам. Дерево, к которому была привязана их веревка, указывало единственным уцелевшим суком на неизвестную тропинку, ведущую вдаль от насыпи. Пирмину показалось, что по краям тропы он видит фиолетовые отблески, и он подумал: не вереск ли на тех склонах? Местность там была открытая – ни деревьев, ни камышей из тумана не проглядывало. Однако если вспомнить, где они находились, то где-то рядом, видимо, была опушка Сумрачного леса. Выходит, они пересекли Черные камыши, но так и не нашли Блоди.

– Что нам теперь делать? – обратился Пирмин к Фен-делю, который присел рядом, тоже размышляя о неожиданном местоположении. – Это безнадежно, они могут быть где угодно. Куда же нам теперь идти? Назад или вперед?

Словно не ожидая быстрого ответа, он встал, продолжая говорить, и тут же наклонился над собакой.

– А ты давай вставай, старина. Попробуй разочек, я тебе помогу, – ласково обратился он к Траутману.

Фендель то ли не находил ответа на вопросы Пирмина, то ли держал мысли при себе. Он внимательно наблюдал за тем, как Кремплинг подхватил Траутмана и осторожно потянул вверх. Но как только пес оперся на три лапы – раненую он держал на весу, – он завыл и рухнул, будто даже здоровые ноги не могли его нести. Задыхаясь, он перекатился на бок и испуганно уставился на хозяина.

Пирмин нахмурился.

– Надеюсь, изверг, связавший Траутмана, не ранил его еще сильнее, – мрачно сказал он. – Не повредил что-то внутри, чего нам не увидеть… А может, пес просто слишком слаб. Тогда, боюсь, мне придется нести его, а это не облегчит поиски Блоди.

Пирмин принялся снова поднимать Траутмана на ноги. Тот мужественно пытался удержаться, но снова зашатался и чуть не упал.

На этот раз Фендель нежно подхватил пса на руки и крепко прижал к себе. Траутман неуверенно прислонился к нему, дрожа всем телом. Отшельник склонился над мордой Траутмана и забормотал что-то неразборчивое. Сначала он напевал какую-то мелодию, потом его губы сложились в слова, которые Кремплинг понять был не в силах. Траутман все это время не двигался, полностью подчинившись Фенделю.

«Ветер дует…» – донеслось до Пирмина, потом «боль уйдет», и еще что-то вроде «дуба крепкая душа».

Эти слова повторились несколько раз, и, несмотря на бедственное положение всех троих, Пирмину показалось, что все еще будет хорошо. Ему на ум даже пришел журчащий ручей, который весело бежит с горы. Очевидно, эта картина возникла из глубин памяти, решившей сыграть с ним на этот раз добрую шутку, пока ледяной ветер, навевавший мысли о снеге на скалистых высотах, обжигал ему щеки и пробирал до дрожи.

Траутман все еще держался на ногах, поддерживаемый Фенделем. Он перестал дрожать, и страх в его глазах уступил место былой живости. Отшельник все бормотал, постепенно опуская руки и осторожно отстраняясь от пса. Наконец, Траутман уверенно встал без его помощи и остался стоять, и тогда Фендель замолчал. Пирмин был поражен и в то же время чувствовал себя неловко, став свидетелем такого странного лечебного метода. Фендель, казалось, не замечал его изумления и не ждал благодарности.

– Они были здесь, я уверен, – сказал он. – Здесь и за этим деревом.

Он указал на одинокую сосну с единственным суком.

– Поверь мне на слово и неси собаку на руках, чтобы повязка не намокла, пока мы пробираемся по воде. Идем по веревке обратно к дереву, а там – до самого берега. Остальное не имеет смысла.

«Да тут ничего не имеет смысла, – подумал Пирмин. – Тут вообще нет никакого смысла, никакого!»

Фендель уже перелез через окаймляющие остров кусты, вошел обратно в воду и побрел к веревке, которая яркой линией выделялась на черной поверхности озерца. Пирмин вздохнул, обхватил Траутмана обеими руками и приподнял, прижимая к груди.

– Ну, я постараюсь не уронить, – охнув, сообщил он, так как собака была не из легких. – Этак ты разлюбишь ходить, дружище.

Ступая неловко из-за своей ноши, он последовал за Фенделем, пока они снова не оказались под мертвой сосной. Тут Траутман зарычал, напугав их не на шутку. Пес забился в объятиях Пирмина, пытаясь вырваться, но тот его не отпустил. Фендель молча указал на причину переполоха. Это было черное воронье перо, которое до сих пор плавало на воде у ствола.

Траутман заскулил и закатил глаза, будто учуяв тревожный запах. Фендель подался вперед и что-то прошептал псу на ухо. Слов Пирмин на этот раз не разобрал, лишь ощутил, как Траутман мгновенно расслабился в его руках.

– Опять то же самое, елки-поганки, – прорычал квендель почти тем же тоном, что и его пес. – Что это, Фендель Эйхаз? Колдовство?

Тот не ответил, лишь бодро двинулся дальше, преодолевая последние шаги по мелководью. Веревку он оставил болтаться на дереве: теперь, когда под ногами стало мельче, можно было не опасаться соскользнуть в подводную яму. Пирмин шел за отшельником, стиснув зубы и твердо намереваясь получить ответ на последний вопрос, как только они окажутся на суше.

Сделав еще несколько шагов, они бок о бок поднялись на насыпь – вокруг лежала сплошь твердая земля. Теперь Пирмин увидел, что справа и слева от тропинки в самом деле рос вереск, а там, где тропа начиналась, камни покрывал сероватый лишайник. Нигде, насколько хватало глаз, из тумана не поднималась черная бахрома, но легче от этого не становилось. Было в этой пустоши что-то зловещее, и сама она казалась жуткой.

Он осторожно опустил Траутмана на землю, и пес без сопротивления встал рядом с ним на трех лапах, принюхиваясь и тихонько поскуливая. Похоже, новая обстановка озадачила его, как и обоих квенделей. Ветер подул еще сильнее – восточный ветер, который гонит тяжелые тучи, полные снега.

«Ну почему я вечно думаю о всякой ерунде, глупостях и чепухе? – с горечью подумал Пирмин. – Как будто всей этой путаницы с болотными тварями недостаточно, чтобы помутилось в голове. А мой сынок, Блоди…»

От последней мысли он чуть не зарыдал.

Рядом с ним Фендель оперся о посох, уставился прямо перед собой и снова пробормотал что-то неясное. Траутман измученно охнул, повторяя вздохи хозяина, и лег у его ног, вытянув перед собой передние лапы и опустив на них голову. Вид у пса был неважный.

– Что ты шепнул ему на ухо? – спросил Пирмин у Фен-деля. В его голосе прозвучало подозрение. – Ты что, говорил с ним на языке троллей? По тебе и не скажешь, а ты, оказывается, знаешь немало древних заклинаний и песен. Может, придумаешь такое, которое приведет к нам Блоди?

Не в силах сдержаться, последний вопрос он задал куда громче и раздраженнее, чем остальные.

Фендель, прищурившись печально, но с хитрецой, взглянул на Пирмина.

– Как жаль, что старый плут на это не способен, – сказал он. – Хорошо, что хоть какой-то прок от него есть. Слышать и видеть в ночи без края. В волчьей ночи. Бездорожной и безлунной.

Пирмин вздрогнул, и на этот раз не от холодного ветра. Он чуть было не обернулся, чтобы посмотреть, не надвигается ли на них опасность с той стороны, откуда они пришли.

Фендель это заметил и вдруг захихикал, точно после пары стаканов мохового или бузинного вина.

– Не бойся, господин Кремплинг, почтенный житель Звездчатки! Незачем страшиться старого лиса. Он лишь знает слова, которые ослабляют чары, не дающие животному или квенделю встать. Ведь собаку держала не только веревка, но и невидимые узы, сплетенные из злобы и боли. А они связывают лучше любой веревки, держат крепче цепей…

Пирмин глубоко вздохнул, прежде чем дать себе волю. Он понимал, что противоречит сам себе и поступает несправедливо, но больше не мог сдерживать охватившие его чувства: гнев за то, что так безрассудно взял Блоди с собой, отчаяние от того, что не смог его найти. И еще постоянный страх перед жуткими опасностями, которые настигли их за одну ночь и все сильнее подтачивали его уверенность в том, что в Холмогорье безопасно. Что за сомнительный спутник, чужак без семьи и дома, прицепился к нему? Все беды начались с его появлением, и, если бы не он, ничего бы не случилось. Ведь цепь страшных событий стала разматываться именно с той минуты, когда этот странник приземлился у дверей их коровника.

– Так вот оно что! – закричал Пирмин. – Значит, это ты вложил в мою голову ту странную песню! И тот мерзкий шепот, и мысли про мандрагору… Здесь, на болоте, и там, на ферме, когда так неожиданно заявился… Оглуши меня черная труба смерти, если это не ты виноват в исчезновении Блоди!

Фендель, вжав голову в плечи, молча стоял под градом сыпавшихся на него подозрений. Нахмурив брови, он смотрел на разгневанного Кремплинга и, похоже, не удивлялся тому, что ему приходилось выслушивать.

Когда Пирмин вновь разразился жарким потоком слов, Траутман внезапно завалился на бок. Он задыхался, из его рта текла слюна, а тело скрутило судорогой. Пирмин в отчаянии бросился на колени рядом с псом. Поглядев на спутника, Фендель прочел в беспомощном взгляде Пирмина ужас: его глаза в неукротимой панике перебегали с Траутмана на отшельника и обратно, словно он одновременно хотел и не мог снова допустить страшное волшебство, за которое он только что так его осуждал.

Если Фендель вообще захочет им воспользоваться.

Если для Траутмана еще не слишком поздно.

– Это что, снова заклинание, которое не дает животному встать, или что похуже? Неужели он сейчас погибнет? Скажи мне, что делать, умоляю… – прошептал Пирмин и, больше не глядя отшельнику в лицо, уставился на едва шевелящегося пса.

Фендель осторожно притянул Траутмана к себе и положил его голову себе на колени. Тело пса свисало тяжелым кулем, а лапы сильно дрожали.

– Что с ним? – снова прошептал Пирмин. – Ему ведь было лучше? Выходит, он очень серьезно ранен. Он умирает? Я знаю, что наговорил тебе всякого, но… – Он запнулся и с трудом договорил: – Сможешь ли ты помочь ему еще раз?

Фендель по-прежнему молчал. Если он и обиделся на своего непостоянного спутника, то не подал виду, а лишь печально и с состраданием смотрел на измученное животное и ласково его гладил. Потом, как и прежде, наклонился к собачьему уху, и Кремплинг услышал, как его хриплый голос начал выводить песню:

Ветер дует, ветви гнет,

Липонька поет.

Липе тихо подпою —

И вся боль уйдет.

Ты не будешь одинок —

Трудно одному.

Удержу тебя, дружок,

Крепко обниму.

Ветер носится в дубах,

Средь ветвей гудит,

Он печаль в твоих глазах

Быстро укротит.

Нахожу тебя во снах,

Слышу липы звон.

Пусть тебя покинет страх

Да настигнет сон.

Дует ветер: боль прошла,

Липа гнется ломко.

Дуба крепкая душа

Сбережет надолго[12].

Видимо, это была та самая песня, которую отшельник пел в прошлый раз. Пирмин узнал слова, которые тогда подействовали и на него. Несмотря на хриплый голос Фенделя, песня звучала так нежно и мирно, как ни одна другая у квенделей. Как будто она принадлежала другому народу, более чуткому и мудрому, чем нынешние обитатели Холмогорья.

Это было очень странно, как и многое из того, что Пир-мин пережил этой ночью. Но теперь нечто хорошее перевесило то зло, что причиняло ему страдания, и он вдруг понял, что плачет. На мгновение с его плеч свалилось тяжкое бремя, и все упреки, какими он осыпал себя за время долгого путешествия, развеялись. Облегчение накатило с такой силой, что он подумал: это колдовство и заклинание, облеченное в песню. Фендель все еще напевал загадочную мелодию и обнимал пса.

Глаза Траутмана заблестели, и Пирмин понял, что отшельник снова спас его: то, что мучило бедного пса и отбирало последние силы, утратило свою власть над ним. Пирмин вдруг перестал бояться необычных способностей Фенделя.

«Ведь и он не совсем обычный квендель, – сказал себе Кремплинг, сгорая от стыда за упреки, которыми осыпал спутника совсем недавно. – Тот, кто знает такие слова, не может быть плохим; такие стихи как бальзам, и подлому негодяю их не выговорить».

С этой минуты Пирмин решил не сомневаться в добрых намерениях Фенделя и ни в чем не подозревать его. Траутман уже неуверенно вилял хвостом, и, увидев это, Кремплинг с искренней благодарностью дал себе слово по возвращении домой непременно просветить жителей Звездчатки об истинном характере отшельника. Он дружески положил руку на его плечо и сказал:

– Фендель, не знаю, как ты это сделал, но от всего сердца благодарю тебя за спасение Траутмана. Я этого никогда не забуду.

Он на мгновение замешкался, а потом, смущенно откашлявшись, совсем другим тоном, с уважением произнес:

– Простите меня за грубость, господин Эйхаз. Теперь я знаю, что вы не заслужили такого обращения и никто, кроме глупости и страха, ничего мне не нашептывал. Ох, мухоморные поганки… Я искренне прошу меня извинить. Отныне я у вас в долгу, и не только из-за собаки. Без вас я бы не забрался так далеко в поисках Блоди.

Правой рукой, поскольку левая по-прежнему лежала на плече Фенделя, он указал на неизвестную тропинку, у которой они сидели. И вдруг охнул от удивления, заметив, что пейзаж сильно изменился, пока они спасали Траутмана.

Туман рассеялся, и теперь окрестности были как на ладони. Заметив выражение лица Кремплинга, Фендель тоже повернул голову. Вместе они оглядывали темную бесплодную пустошь, и от столь унылого вида их сердца болезненно сжались. Перед ними к заснеженным горным высотам поднималась однообразная равнина, где не было ни одного деревца, ни единого кустика. Ничего подобного они не ожидали, ведь на этом месте должен был возвышаться угрюмый Сумрачный лес, вида которого так боялись неудачливые путники.

По вересковой пустоши вилась тропа, уводящая к далеким горам, и по ней, далеко-далеко, двигались две маленькие, но все же хорошо различимые фигурки. Кремплинг на одно долгое мгновение потерял дар речи, а потом хрипло закричал:

– Блоди! Это Блоди! Клянусь священными грибными кольцами, это он! Наконец-то мы его нашли! И, похоже, он даже не ранен, идет себе спокойно… Блоди! Сынок!

Не переставая вопить, он убежал, забыв про Фенделя и Траутмана. Все произошло так быстро, что отшельник едва успел опустить пса на землю, прежде чем броситься за Пирмином. Он с первого взгляда догадался, что судьба решила их обмануть, судя по расстоянию, на котором Блоди следовал за своим неизвестным проводником, уходя все дальше и дальше в чужую землю. Они уже давно пересекли границу миров и оставили позади все связанное с Холмогорьем: туман, болото, отчаявшегося отца и прошлую жизнь мальчика.

– Блоди, Блоди! – снова раздались впереди отчаянные крики Кремплинга. – Подожди! Ты меня слышишь? Блоди, стой, остановись! Это я, твой отец!

Но ни Блоди, ни его спутник даже не обернулись. И хотя они были уже очень далеко, они не могли его не слышать – стояла тишина, и только ветер проносился над пустошью.

Слышал ли отца Блоди? Он ни малейшим движением не дал понять, что заметил его.

Пирмин не сдавался, он снова и снова звал сына, но голос его срывался от усталости. Квендель изо всех сил старался бежать еще быстрее, ведь тропа была ровной и прямой, без препятствий, однако ничего не получалось. Как он ни старался, догнать Блоди он не мог.

И только когда Пирмин увидел, что маленькие фигурки почти слились с бесплодной местностью, он понял всю бессмысленность погони. Ему оставалось лишь беспомощно наблюдать за тем, как его ребенок уходит навсегда – и в его сердце словно проворачивали острый нож. Пирмин шел все медленнее и медленнее, потом остановился и упал на колени. Он потерял сына, едва отыскав его. В отчаянии он протянул к нему руки, но пальцы сжали только воздух, ведь ухватиться было не за что.

Фенделю потребовалось несколько минут, чтобы добраться до спутника, потому что Пирмин мчался на удивление быстро, хотя сам этого не замечал. Теперь придавленный страданиями отец с посеревшим лицом стоял на коленях – казалось, он вот-вот потеряет сознание.

– Фендель Эйхаз, умоляю тебя, – хрипло прошептал он. – Помоги мне и спой свою волшебную песню, чтобы я смог пойти за тобой. Может быть, это разрушит чары, ведь здесь точно что-то не так… Их просто невозможно догнать, как ни старайся! Спой песню, чтобы эти невидимые преграды исчезли и ко мне вернулись силы. Скорее, иначе будет поздно!

Фендель ничего не ответил и только с грустью посмотрел на Пирмина. Наконец, он медленно покачал головой и проговорил:

– Это не в моей власти.

– Хотя бы попытайся! – отчаянно крикнул Пирмин. – Ну же, помоги мне подняться, мы еще можем их догнать!

– Увы, теперь в этом нет смысла, – тихо сказал Фен-дель. – Дорога бесконечна.

– Нет смысла? Теперь, когда мы их наконец-то нашли? – В голосе Пирмина зазвучали раскаты грома. – Клянусь всеми Кремплингами, здесь нет ни болота, ни тумана, а ты предлагаешь сдаться? Ведь Блоди всего в сотне шагов впереди!

– Дорога бесконечна, – опять повторил Фендель. – Как бы ты ни старался, ничего не выйдет, если они этого не захотят.

– Хватит нести чушь! – крикнул Пирмин. – Надо немедленно бежать за Блоди!

Грубо схватив Фенделя за руку, он попытался встать. Отшельник помог ему подняться и тут же, притянув к себе, кивнул на тропу.

– Смотри, Пирмин Кремплинг, – негромко произнес он, – дорога пуста. Блоди больше нет.

– Он исчез? – вскричал Пирмин, пытаясь освободиться от цепкой хватки Фенделя и с ужасом глядя на то место, где он в последний раз видел Блоди и его странного провожатого. Но сколько он ни обшаривал взглядом тропу и пустошь, никого и ничего не увидел. Надеясь ошибиться, он с нарастающим страхом вглядывался вдаль, изучая местность вдоль и поперек. Наконец, ему пришлось признать, что Фендель прав. Хрупкие фигурки действительно исчезли, будто провалились сквозь землю, потому что спрятаться было негде.

– Н-нет, клянусь вороньими перьями, – заикаясь проговорил Пирмин, и глаза его наполнились слезами. – Нет, не может быть… Этого просто не может быть… Фендель, а ну, пусти меня! Я должен его найти… Лучше посмотри, куда он делся?

На Пирмина вдруг накатили чернейшее отчаяние и непреодолимая усталость. У него возникло мрачное подозрение, что в этом виновата холодная чужая земля. Фендель, отпустив его, молча смотрел, как тот, покачиваясь, бредет по тропинке.

Позади раздалось тихое поскуливание. Отшельник обернулся и с изумлением обнаружил, что их догнал Траутман – вид у пса был жалкий. Когда бедняга приблизился, хромая на трех лапах, Фендель его погладил, и пес ответил ему печальным взглядом.

– Хороший мальчик, хороший пес, ты очень храбрый! Пойдем к твоему несчастному хозяину, ему без нас плохо.

Пирмин, сгорбившись, стоял на коленях посреди тропинки, и его вздрагивающие плечи говорили о том, что он плачет. Быть может, он понял, что не найдет пути домой, к тому же округу снова заволок туман. Белый поток растекся по пустоши, ослепляя взор и смазывая очертания, ибо горы на горизонте в мгновение ока превратились в неясную тень, а роковая тропа вновь вела в никуда. Над неведомой землей, где исчез Блоди, словно опустился занавес.

Фендель обнял рыдающего Пирмина. Отшельник молчал, потому что не мог придумать ничего утешительного, чтобы облегчить боль. Пес ткнулся носом в хозяина и сел рядом. Так они и замерли втроем, и время будто остановилось.

Но вот Фендель поднял голову: на его лицо падали мелкие снежинки, которые начинали свой танец в свинцово-серых тучах низкого неба. Он заметил двух воронов, летевших очень высоко над их головами. Фендель почему-то сразу решил, что это разведчики, ведь кружили они именно над ними. С ледяного неба донеслось карканье, смешавшееся с всхлипами Пирмина, которые становились все тише, пока не потерялись в хриплом птичьем грае. Квенделям вороньи разговоры показались издевательским смехом.

Но вот они встали. Когда слезы Пирмина высохли, а туман снова окутал все вокруг, Фендель настоял на скорейшем возвращении домой. Кремплингу было бесконечно тяжело покидать место, где он потерял сына, где последний раз видел его живым. Ему казалось, что, уходя, он отказывается от своего ребенка, но все же он выполнял короткие указания Фенделя и следовал за ним совершенно безучастно, словно все дальнейшее было ему безразлично. Пес устало трусил между спутниками, и вид у него был таким же удрученным, как у его хозяина.

Вскоре они снова очутились под мертвой сосной-виселицей. Покидая пустошь, они не произнесли ни слова: ни о потере Блоди, ни о том, увидят ли хоть когда-нибудь его снова. Казалось, что в ту ночь мальчик просто умер, ведь они были не в силах вернуть его из чужого мира.

Фендель отцепил от сосны веревку и сматывал ее, пока они пробирались через болотное озерцо мимо острова, где нашли Траутмана, к берегу, на котором поджидал лабиринт Черных камышей. Длинные посохи пришлось оставить, потому что Фенделю нужно было обеими руками держаться за веревку, а Пирмин нес собаку, пока они двигались по болоту. Второй факел давно погас, но света хватало – туман по-прежнему наполнял округу необычным мерцанием. Лучше не становилось, и без веревки квендели никогда бы не отыскали те самые ворота в камышах, сквозь которые извергались густые белые облака. Нащупав проход, Фендель привязал конец веревки к стеблям камыша и повесил моток через плечо. Пирмин усадил Траутмана на тропу, велев идти за отшельником, а сам пошел последним. Так начался их обратный путь по болоту.

На этот раз Фендель оглядывался через каждые несколько шагов, желая убедиться, что Кремплинг по-прежнему следует за ним. Он всерьез сомневался, что у Пирмина хватит сил добраться до реки, потому что тот скорее напоминал ходячий труп. Кремплинг механически переставлял ноги, и, попроси его Фендель броситься в черное болотное озеро, он, наверное, выполнил бы просьбу без единого вопроса.

Их снова окружил шепот Черных камышей, но Кремплинг почти не замечал его, хотя раньше это сильно ему досаждало. Обратный путь тянулся куда дольше, но, быть может, так лишь казалось, ведь не осталось той надежды, что прежде побуждала их идти вперед. Несмотря на мрачную задумчивость, Пирмину в какой-то миг пришло в голову, что они до сих пор не миновали сухой ивовый кустарник, где им явился волк. Эта мысль пронеслась в его голове, как сухой лист на осеннем ветру, одна из многих, и ему было все равно, потому ли, что Фендель пошел другим путем, или потому, что сам Пирмин давно потерял представление о том, где они находятся.

Квендель понял, что отшельник сумел вывести их из болота, только когда камыши закончились и они снова оказались там, где Лисичка разделялась на мутные ручейки. Из тумана впереди показался ряд берез, будто тени сросшихся скелетов, но ветерок явно шелестел их хрупкими листьями.

Фендель остановился и прислушался, подняв голову. Ему показалось, что он слышит какой-то звук, перекрывающий шепот берез и камышей, и чувствует чужое присутствие – к ним приближалось нечто опасное. Пирмин будто бы ничего не замечал. Фендель не стал слишком торопиться и повел спутника к березам, чтобы выйти на луг. В том месте Лисичка постепенно превращалась в обычную реку. Осталось пройти меньше сотни шагов до моста, темневшего вдали над туманом, будто дверь без порога. Если мост был виден, значит, на дороге туман рассеялся.

Теперь Фендель пошел последним. Он отправил Пир-мина и Траутмана вперед, потому что с каждым шагом его беспокойство все нарастало: он был уверен, что кто-то идет за ними по пятам. И не исключено, что скоро догонит.

– Быстрее, – торопил он спутников, хотя сам не знал, где они найдут силы, чтобы двигаться быстрее. В страхе он снова оглянулся и замер. Затем тишину разорвал его крик:

– Бежим! Скорее, если вам хоть немного дорога жизнь!

При этом он так сильно толкнул Пирмина в спину, что тот чуть не упал. Фендель схватил Траутмана, прижал его к груди и помчался вперед. Пес был тяжелым, ноги плохо слушались отшельника, и он вилял из стороны в сторону, но все же не споткнулся. Пирмин бросился за ним, повинуясь так же слепо, как и всю дорогу назад, но вскоре очнулся от оцепенения. Он оглянулся на бегу, чтобы узнать, что так напугало Фенделя, и от увиденного ужас с силой запульсировал в его жилах, окончательно прогоняя усталость.

Возле тонкой березки стоял волк. И это был не призрак: огромная серая фигура ничуть не была прозрачной. Зверь рванул с места и при желании мог бы настигнуть беглецов в несколько прыжков. Если они выбрали правый берег, то он выбрал левый, и теперь между ним и его добычей до самого моста не было ничего, кроме условной преграды в виде постепенно расширяющейся реки. Вряд ли волку пришлось бы сильно напрягать могучие лапы, чтобы перемахнуть через поток одним легким прыжком. Но ему нравилось бежать по противоположному берегу почти на той же высоте, давая почувствовать перепуганным квенделям, что от него не уйти. Он бежал с непринужденной грацией, свойственной всем волкам, дожидаясь, когда жертва свалится с ног, потому что даже последние силы, собранные в смертельном страхе, в конце концов уходят.

Кремплинг с ужасом заметил, что Фендель замедлил шаг. Он уже собирался поддержать спутника, когда его остановил едва слышный голос:

– Беги, волчий ты боровик, не останавливайся!

– Я могу взять Траутмана, – отдуваясь, предложил Пирмин.

– Беги дальше, что бы ни случилось, – донеслось до него.

И Пирмин не стал медлить, но в то же время что-то заставило его посмотреть влево, на другой берег реки. Волк повернул к нему свою могучую голову, и Кремплинг снова встретился взглядом с сияющими жестокостью глазами, чей взор был столь проницателен и безжалостен! Во всем Холмогорье не нашлось бы такой жуткой маски, которая приводила бы в больший ужас, какой возникал при виде этой дикой морды. Пирмин с трудом отвернулся и еле успел уклониться от внезапно возникшего на пути куста – видимо, того самого, где Блоди оставил свой жилет.

Беглецы почти добрались до моста. Слева и справа возвышались отвесные стены набережной. В приступе дикого отчаяния Пирмин подумал, что с преследующим их волком возможность взобраться на мост тает, как снег на солнце. Однако Фендель был рядом, Пирмин слышал, как тот дышит у него за спиной. Слышал он и собственное свистящее дыхание, и шаги, приминавшие траву. Он подумал, что отшельнику удалось протащить Траутмана так далеко только благодаря магическим способностям, в этом можно было не сомневаться. Но скоро бежать будет некуда – их преследователь просто забавлялся жестокой игрой с легкой добычей. У Пирмина мелькнула горькая мысль, что они попали в ловушку, ведь казалось, что они бегут по набережной совершенно зря.

А потом ноги подвели его, и он упал ничком, вывихнув лодыжку. Упал и услышал свой же крик, ожидая, что волк немедленно на него бросится. Ему показалось, что над ним нависла тень, подуло чужое дыхание, и он снова завопил. Но, похоже, на этот раз кричал и Фендель, потому что призывы не прекращались, и только теперь Кремплинг понял их смысл.

– Налево! Под мост! Вставай! Живо под мост! Давай, скорее!

Пирмин с трудом поднялся на ноги. Он заметил, что его колени и локти в крови, но не обратил внимания. Волк еще не бросился на них, даже не прыгнул, и только это имело значение. Слева высилась арка моста – устрашающие ворота, над которыми парил туман, и разглядеть проем было невозможно. Внизу протекала Лисичка, теперь уже полноводная. Пирмин мельком подумал, глубоко ли под мостом.

– Там есть тропа? – спросил он, указывая вперед, под мост.

Фендель кивнул, но говорить не мог. Пирмин подумал, что отшельник, должно быть, сейчас рухнет без сознания.

– Отдай мне собаку, – потребовал он.

Фендель покачал головой и едва слышно выдохнул:

– Не останавливайся, там… узкая тропинка…

И тут его голос оборвался. Над рекой стелились клочья тумана, но они не скрывали сумрачную фигуру на левом берегу: ни ее грозно изогнутой шеи, ни страшной головы, ни светящихся глаз. Волк пошел медленнее и уставился на них: от него не ускользало ни одно движение квенделей.

Скоро все будет кончено. Скоро придет его время. Они ждут его, и он явится, чтобы их освободить.

Пирмин добрался до моста. Он заметил, что Фендель отстал, только когда его руки коснулись каменной кладки. В изнеможении он прислонился к сырым камням. Кровь шумела в ушах, как река под мостом. Что там с Фенделем? И где волк?

Зверь собрался прыгать через поток, когда его терпение иссякло. В последний миг добыча повела себя не так, как ожидалось. Глупые двуногие не желали сдаваться и теперь пытались скрыться в туманной дыре у него под носом. Его охватила дикая ярость на то, что он слишком долго медлил. Волк плавно приземлился на правый берег. Придется прыгнуть еще раз, совсем недалеко, чтобы достать первого беглеца. Второй скрылся под мостом, но и там его можно было настичь.

На кого же броситься сначала? На того, кто уже едва ползет по земле, или на того, кто тащит на себе грязное отродье? Он выбрал того, что был ближе. Все равно бедолага, прижавшийся к каменной стене, почти не двигался. Жалкое зрелище! Как они сучат лапками по земле, пытаясь спасти свои жалкие жизни. С него хватит!

И он снова прыгнул.

В эту минуту Пирмин повернулся, чтобы проверить, где же Фендель, который вот-вот должен был оказаться рядом. Отшельник по-прежнему сжимал в объятиях пса, как мать обнимает ребенка.

– Не останавливайся! Только не останавливайся! Беги! – кричал он.

Но Пирмин не двинулся с места, потому что увидел, как над рекой пролетела вытянутая тень. Волк бесшумно приземлился прямо за спиной Фенделя и застыл на месте на мгновение, за которое с дерева слетает сухой лист. А затем со злобным ревом набросился на добычу.

Пирмин закричал. Это был высокий, пронзительный крик ужаса, от которого зазвенело в ушах и эхо заметалось под мостом. Фендель тоже закричал – отчаяние вернуло ему силы.

– Давай, давай!.. – вопил отшельник, и теперь это звучало дико и вызывающе, как боевой клич.

Он бросился вперед, и вдруг Траутман очнулся в его объятиях, яростно залаял и попытался освободиться. В последнюю секунду, когда их накрыла тень волка, они, спасаясь от когтей и зубов, прыгнули в молочные завихрения тумана над рекой.

Затаив дыхание, Кремплинг смотрел, как пес и квендель на мгновение повисли в воздухе, и этот образ навсегда запечатлелся в его душе. Две маленькие фигурки отделились друг от друга, странно вытянувшись, чтобы погрузиться в небытие. Пирмин прислушался, не раздастся ли плеск, но ничего не услышал. Никто не упал в реку и не погрузился в ее ленивые воды. Лисичка шумела не громче, чем прежде.

Волк, похоже, заподозрил, что добыча от него сбежала. Он оскалил зубы и злобно зарычал. Несколько раз, принюхиваясь и ворча, он пробежал вдоль того места, откуда они прыгнули, но вскоре понял, что все бесполезно. У него были дела поважнее: его ждала вторая жертва.

Пирмин, все еще ошеломленный внезапным исчезновением спутников, не стал терять ни секунды. Он отвернулся и скрылся под мостом. Его обдало холодом: здесь туман висел так же густо, как и перед воротами в камышах, но было гораздо темнее. Волк шел по пятам – за спиной квендель слышал ровный стук когтей по сырым камням. Зверь до сих пор не набросился на него, вероятно, только из-за того, что не мог толком прыгнуть на узком и скользком карнизе в основании моста, где они шли. Слева над рекой клубился туман, скрывая противоположную стену.

Пирмин снова и снова смотрел вниз, в смесь воды и воздуха, опасаясь, не утонули ли Фендель и Траутман. Он надеялся, что им удастся спастись под пеленой тумана и незаметно пробраться к хижине. Но что, если они не смогут удержаться на плаву? Что, если там есть подводные течения, о которых они ничего не знают? Впрочем, не стоило попусту выдумывать неприятности.

Чтобы удержаться на ногах, он заставил себя вообразить, что они оба ждут его в безопасности, в хижине Фенделя. Если он, конечно, туда доберется… Надежда таяла с каждым шагом. Ведь еще чуть-чуть – и волка ничто не остановит. Мост был не шире пролегавшей по нему дороги, и Пирмин понимал, что вот-вот очутится на открытом месте. Он лихорадочно пытался вспомнить, нет ли где-нибудь рядом укрытия, прекрасно зная, что на прибрежных лугах Лисички нет ничего, кроме развалюхи Фенделя. Вдоль реки росли лишь несколько деревьев и кустов.

Каменная стена, вдоль которой он нащупывал путь, все не заканчивалась. Даже если бы он шел еще медленнее, едва двигался, волк все равно вряд ли настиг бы его под мостом. Он слышал, как зверь пыхтит и шаркает по камням когтистыми лапами. Пирмин пригнулся еще ниже, почти пополз по земле. На него нахлынуло то же кошмарное чувство, что и на пустоши. Он просто бежал, спасая свою жизнь, и больше ни о чем не думал.

«Дорога бесконечна», – вспомнились ему слова Фенделя, и Пирмин подумал: «Наверное, он имел в виду, что эта дорога тянется без конца, чтобы удлинить твой путь».

И все же он выбрался на насыпь. Его правая рука вдруг хлестнула по воздуху, а под ногами зашелестела трава, когда он вынырнул из-под моста, и позади неожиданно наступила тишина. Пирмин на ходу обернулся. Арка моста осталась на месте, никуда не делся и туман, сквозь который больше не проглядывало болото. Если зверь и продолжал поджидать его, то ничем себя не выдавал. Пирмин шел вперед и думал, что волк вполне может оказаться перед ним.

Однако разминуться им было негде. На этом берегу туман рассеялся настолько, что квендель уже различал неподалеку темные очертания хижины отшельника. Огня в окнах не было, как и следов Фенделя и Траутмана. Но это ничего не значило: они наверняка еще прятались. А дальше, за лугом, он заметил серую полосу крыш Звездчатки. В сердце Пирмина снова вонзили нож, потому что при виде родной деревеньки горе от потери сына вырвалось из глубин его души. Словно наяву, он увидел кроватку, которая отныне будет пустовать и рядом с которой Фиделия больше не споет колыбельную.

Внезапно раздавшийся волчий вой так его напугал, что Пирмин упал. Жуткий зов раздался издалека. Пирмин присел на четвереньки в мокрой траве и уставился в ту сторону, откуда пришел.

На мосту возвышалась огромная тень. Там, словно на скале, стоял волк. Он вызвал из Черных камышей призрачных собратьев, чтобы и они могли получить жестокое удовольствие от охоты. Полумертвая жертва получила лишь короткую передышку, с ней играли, как и в минуты преследования вдоль реки.

Пирмин замер на месте, не находя сил подняться. Он безучастно наблюдал за жуткой фигурой на мосту. Большой волк снова завыл, и ему ответили с болота. Но на этот раз вой раздался гораздо ближе, и Пирмин увидел, как из темноты на дороге появляются новые тени. Их было много, они выходили из Черных камышей, потому что их звал вожак. Ни один из появившихся не был равен ему ростом и мощью, но от их поджарых тел веяло силой и выносливостью, ведь хищники собрались в стаю. Пирмин с удивлением задумался, почему он до сих пор жив и не стал добычей волчьей стаи. Вероятно, он был слишком мал, слишком ничтожен для такого количества жадных пастей.

Эта мысль придала ему сил, и он пополз вперед, чтобы успеть добраться-таки до хижины Фенделя прежде, чем волки спустятся с насыпи. Он снова и снова оглядывался через плечо, ползя по густой траве, будто маленький беззащитный зверек.

Волки выстроились перед низкими перилами моста, и, поскольку их было очень много, грозная шеренга растянулась по дороге в обе стороны от моста. Некоторые стояли, упираясь передними ногами в низкую стену, и все смотрели на равнину Звездчатки. Ожидая сигнала от своего предводителя, они замерли, будто воины вражеской армии перед началом сражения.

А деревня, до которой было рукой подать, безмятежно дремала в этот предрассветный час. Картина показалась Пир-мину столь невероятной, что он даже подумал, не сошел ли с ума от горя. Возможно, стоит ему добраться до заросшей травой хижины и войти в нее, как окажется, что на самом деле ничего не было. И все страшные события этой ночи обратятся в прах, исчезая навсегда.

Пирмин понимал, что у него нет ни малейшей надежды проснуться дома в своей постели, страдая от похмелья и кошмаров, но зато целым и невредимым, а главное, с Блоди в соседней комнате. О нет, он совсем не грезит, ползя в одиночестве по прибрежным лугам, и его сын исчез, а верные спутники пропали, тогда как нежные розовые всполохи над крышей хлипкой хижины возвещают о наступлении дня.

За спиной Пирмина, напротив, собрались ночные твари, готовые броситься на него. Квендель услышал рев ветра даже прежде, чем обернулся, и понял, что за его спиной разразилась буря. Полы куртки накрывали ему голову, а трава стелилась по земле под сильными порывами. Пирмин поднялся, но ветер тут же схватил его и заставил склониться перед своей мощью.

Споткнувшись, квендель сделал несколько шагов, прежде чем смог обернуться. Там, где раньше был туман, теперь нависали грозовые тучи, будто огромные свинцовые башни на мрачном небосводе. Ветер то разгонял их, то бил друг об друга, превращая в волны, которые разбивались о невидимые скалы. Буря неслась по небу, словно неудержимый потоп, нахлынувший на беззащитную землю. И волки охотились вместе с ней.

Пирмин увидел, как они оторвались от земли, когда над ними пронеслись первые облака. Сначала прыгнул большой волк, а за ним одним плавным движением последовали все его дикие собратья. Но ни одна лапа не коснулась травы прибрежных лугов. Вся стая взметнулась вверх на крыльях бури, и бешеными скачками понеслась вперед. Там, наверху, они казались сотканными из тени и воздуха и в то же время оставались чем-то большим. Пирмин увидел зияющие пасти, оскаленные зубы, увидел, как напряглись их спины, когда лапы потянулись ввысь. В непреодолимом изумлении одинокий квендель взирал на это безумное зрелище. Он ни на секунду не сомневался, что этим тварям под силу снова спуститься с высоты с той же легкостью, с какой они взмыли в облака. Мгновение – и они будут над ним, и первым – огромный волк с болота. Пирмин уже не смел отвернуться. Пошатываясь, он попятился к хижине, глядя в небо и раскинув руки навстречу порывам ветра. Отчасти для того, чтобы устоять на ногах, но, скорее, благоговейно приветствуя смерть.

Это мертвецы, думал он теперь, ибо что еще могло быть там, наверху, кроме Дикой Охоты, которая грозила обрушиться на Холмогорье из грозовых облаков. Несмотря на путаницу в речах, Фендель Эйхаз всегда знал, о чем говорит. И Пирмину казалось, что в реве и грохоте узнаются звуки диких голосов и песня с болота – охотничья песня, как называл ее отшельник:

И охотник он великий,

Черных воронов владыка,

Крыс и сов, волков, джейранов,

И мокриц, и тараканов.

Покажется ли теперь он, о котором среди квенделей не знали ничего, кроме того, что одно имя его приводит в безымянный, неописуемый ужас?

Споткнувшись о последнюю кочку, Пирмин влетел на небольшую полянку перед убежищем отшельника как раз в ту минуту, когда над ним появились волки. Звери спускались на землю стремительно, как стрелы, – вниз, круто вниз, готовые разорвать беспомощное существо, которое тянулось к ним в безумном отчаянии. Пирмин не видел ничего, кроме несущегося на него потока тел. Ну вот его и настигли…

Пошатываясь, он попятился назад и ударился о дверь хижины отшельника. Едва прикрытая створка мгновенно распахнулась. Пирмин упал в прохладную темноту хижины, и у него хватило ума навалиться на дверь изнутри. Замок щелкнул.

Снаружи доносились жуткие звуки: яростные вопли смешивались со злобным рычанием, а острые когти царапали дубовые балки входной двери. Пирмин прижался к ней спиной, гадая, выдержит ли она натиск. Волки рыскали вокруг дома. В окна ветхой хижины Пирмин видел, как блестят их глаза и зубы.

Стропила затрещали: кто-то скакал по крыше, пытаясь попасть внутрь, но тщетно.

Пирмин не мог объяснить, почему дикой ватаге не удалось до него добраться, но наконец, к его безграничному удивлению, все закончилось. Рев в последний раз наполнил маленький двор – стремительно пронесся над кривым фасадом и провалившейся крышей развалюхи у реки. И стало тихо.

– Фендель? – спросил Пирмин, глядя в окружающую его темноту. – Траутман? Вы здесь?

Ответом ему была тишина. Так тихо бывает только в пустом доме.

Прислонившись спиной к двери, Кремплинг очень медленно сполз вниз, пока не оказался на плотно утрамбованном глиняном полу.

Глава девятая

С небес и из-под земли

Крылья вечер тихо расправляет,

Жуткий, громкий шелест в листьях слышен,

Облака, как сны, ползут все выше.

Что же этот сумрак означает?

То, что было этим вечером устало,

Завтра вдруг проснется с новой силой.

Берегись же! Ночь в свой сумрак поглотила

Безрассудных путников немало[13].

Йозеф фон Эйхендорф

Примерно в то время, когда Пирмин и Фендель пытались помочь Траутману на краю бесплодной пустоши, на небольшую группу искателей обрушилась буря. Налетевший неизвестно откуда, после первых сильных порывов ветер обрушился на них с такой силой, что никто, даже Одилий Пфиффер, не знал, в какую сторону повернуть. Было только два выхода: бежать, пока можно устоять на ногах, или спрятаться, пока не закончится самое страшное. Одно казалось не лучше другого, ведь путь к живой изгороди был долгим и без всякого укрытия, а буря только набирала силу. Представить, что получится подняться по склону, было невозможно.

В такие минуты инстинкт советует квенделю как можно быстрее спрятаться, найти любое укрытие, но все, а не только старый Пфиффер, знали: бежать по земле, по которой раньше не ступал, – путь к гибели. Искать укрытие в Сумрачном лесу было бессмысленно; безопасного уголка там не найти, а сейчас и подавно – лес медленно, но неуклонно пробуждался, приходил в движение, и не только из-за бури.

Сумрачный лес словно доказывал: ему дали неверное имя.

Идущее из сердца чащи ярчайшее сияние добралось до опушки. Из-за бушующего ветра в этом призрачном свете казалось, что лес тонет в бурлящем море облаков. Деревья стонали под натиском мощных порывов, как мачты на опрокидывающемся корабле. Трещали сучья, ветки и листья сыпались, как в безлунные бури. По оглаженным ветром стволам молниями проносились полосы мерцающего тумана. Выше, под лиственным пологом, они превращались в бледный навес, который поднимался и опускался под резкими порывами. С ветвей срывались мхи и лишайники, которые уносило ветром, по пути они цеплялись за другие деревья и рвались, а подлесок на опушке сотрясался, словно мохнатое чудовище, пробудившееся от векового сна. Перемена была настолько устрашающей, что четверо испуганных искателей с трудом взяли себя в руки, ведь только что чопорное, как смерть, окружение пришло в полный хаос.

Но больше всего квендели испугались, когда заметили, что лес, как бы поточнее выразиться, слишком уж разорвался на части. Они сразу подумали о пятне света на живой изгороди, в котором исчез лист. Теперь они видели, как целые охапки листвы растворялись в небытии. А кое-где пропадали целые ветки – буквально таяли в воздухе за один миг. То, что попадало в ярко сияющие отверстия между мирами, исчезало там, как камень в пруду, поверхность которого он пробивает и тут же становится невидимым. По волнам бежит рябь, и остается только ждать, пока вода успокоится, чтобы попытаться разглядеть дно и снова увидеть там камень.

Все было именно так, как описал Одилий: лес стал проницаемым, как ветхая ткань, и в самых дырявых местах открывался темный, странный пейзаж – далекие горы в мрачной бесплодной пустоши, какой не сыщешь в Холмогорье. Если это действительно были потусторонние земли, в существование которых не верил никто из ныне живущих, кроме старого Пфиффера, то ждать оставалось недолго – вскоре их границы пересекут ужасные твари, о которых он говорил.

Одилий первым вышел из оцепенения и закричал, заглушая рев ветра:

– Надо убираться отсюда!

– Смотрите, в одной из дыр только что появилась гора! – крикнул в ответ Звентибольд Биттерлинг. Он не обратил внимания на слова старика и с ужасом уставился в лесную чащу.

– Да, я тоже! – подтвердила Гортензия дрогнувшим голосом. – Ради всех мирных деревень! Там, где лес пропадает, появляется другой пейзаж. Как будто смотришь в окно!

Она притянула Карлмана к себе и сжала его плечи, будто он собирался вот-вот улететь с ветром. Молодой квендель замер, неотрывно глядя на лес и выискивая жуткие места, где мог появиться мираж.

– Интересно, там ли пропал Бульрих? В Стране теней? – Его вопросы унесло ветром, но остальные все поняли.

– Святые пустотелые трюфели! – пронзительно закричал Звентибольд. – Вряд ли мы сможем искать его там! Умоляю вас, давайте последуем совету Одилия и немедленно уберемся отсюда, здесь опасно!

– Но Карлман прав… Как же Бульрих? – Несмотря на рев ветра, в голосе Гортензии нельзя было не расслышать упрека. – Мы не можем просто бросить его тут.

– Чтобы бросить, милая дама, надо сначала его найти, – крикнул ей Звентибольд, на мгновение, казалось, утративший благоговение перед благородными Сампфус-Кремплингами. – А где его искать? В этой перекипевшей кастрюле?

Голос его сорвался от страха, хотя ему и было стыдно оставлять кузена Бульриха на произвол судьбы. Но, при всей жестокости такого поступка, что еще им оставалось? Несмотря на шквалистый ветер, Биттерлинга в этот лес не затащил бы и десяток лошадей, и, видимо, Одилия тоже. Оставалось лишь надеяться, что старина Бульрих Шаттенбарт, всегда проявлявший изворотливость в непредвиденных ситуациях, все же избежал опасности.

– Бесполезно, сейчас нам придется отказаться от поисков, – снова заговорил старик Пфиффер. – Я отведу вас обратно к тропинке – и в Зеленый Лог!

Мерцающие огни леса плясали на его встревоженном лице, а штормовой ветер ерошил седые волосы. Кот погрузился в глубины хозяйской куртки, ожидая то ли конца света, то ли улучшения погоды, и даже кончиков его ушей не было видно. Одилий повернулся к Сумрачному лесу спиной.

– Верно, идем! – Звентибольд опередил старика и решительно зашагал навстречу порывам ветра, который вдруг переменился и теперь дул на них так яростно, будто хотел сдуть обратно в лес. Прижав сверток с котом к груди, Одилий последовал за Биттерлингом, который уже отошел на несколько шагов. Гортензия не стала дальше возражать и потянула за собой Карлмана, а молодой квендель бросил последний отчаянный взгляд через плечо. В тот же миг он споткнулся и застыл на месте, заставив остановиться и Гортензию.

– Там что-то шевелится! – крикнул он вслед уходящим. – Подождите! Там, справа, в светлом пятне у большой ели кто-то есть. Кто-то живой! А вдруг это Бульрих?

Он взволнованно указал куда-то между деревьями. Звентибольд и Одилий тоже остановились и с тревогой посмотрели в том направлении.

– Клянусь опятами, к нам и впрямь кто-то идет, – озадаченно проговорил Звентибольд.

Там, куда указывал Карлман, сияющая полоска тумана рассеялась. За ней снова появился странный пейзаж, и теперь все видели, как вдали кто-то движется. Это было существо на двух ногах – больше пока ничего не удавалось разобрать, но оно, похоже, приближалось.

– А что, если это действительно Бульрих? – взволнованно воскликнул Карлман. – Быть может, он уже давно обнаружил нас и пытается выбраться. Нельзя же уйти и бросить его!

Словно согласившись с этим высказыванием, коварная буря усилила свои попытки загнать маленькую группу обратно в лес.

– Нет, это вовсе не Бульрих! – закричал старик Пфиффер, встав между опушкой леса и своими спутниками. Если он и хотел что-то добавить, то ему помешал яростный порыв ветра, буквально заткнувший рот.

– Смотрите! – снова крикнул Карлман, на этот раз указывая гораздо дальше влево. – Там кто-то еще… Вон он!

Одилий так поспешно развернулся, что куртка с котом едва на сползла с его плеча. Карлман все разглядел правильно. В другом месте, открывшемся во мраке, вдалеке двигалась горстка странных фигур, очень похожих на первую. Они бежали одной шеренгой и на некотором расстоянии друг от друга. «Похоже на погоню», – подумалось Гортензии, и она вздрогнула.

– Елки-поганки, кто они такие? – Биттерлинг с озабоченным видом повернулся к Одилию. – Они слишком высокие, это не квендели. Значит, тролли, оборотни или ночные кобылы!

– Нет, тролли и оборотни совсем другие, – ответил старик, и его голос на мгновение перекрыл ветер. – Но от этого не легче. Они из Великого народа. Люди, вернее, были ими…

– Люди? Откуда им взяться? В Холмогорье их не видели целую вечность, – изумленно отозвалась Гортензия.

– Там отнюдь не Холмогорье, – мрачно ответил ей Одилий, крепко прижимая к себе куртку с котом. – Однако не советую ждать знакомства с ними… Давайте-ка постараемся добраться до живой изгороди целыми и невредимыми! Держитесь друг за друга – и за мной! Пригнитесь, спрячьтесь от ветра!

Старик ни словом не обмолвился о том, что ему придется в одиночку противостоять натиску бури, ведь именно он теперь шел впереди. Одилий заметил, как Карлман уцепился за его одежду, и, бросив взгляд назад, убедился, что Гортензия и, наконец, Звентибольд тоже присоединились к ним.

– Райцкер, котик мой, – прошептал Пфиффер в складки куртки. – Мы побежим быстро и незаметно, как ты!

Пригнувшись, он побежал против ветра, а за ним и остальные.

Буря обрушилась на квенделей с такой безудержной яростью, что все они потеряли слух и почти ослепли. Им оставалось только держаться за идущего впереди и стараться не споткнуться. Назад в таком строю было не повернуть, и все трое, шедшие за Одилием, забыли о своем страхе перед преследователями, которые могли вдруг появиться из темноты. И все же путникам пришлось несладко: от ветра слезились глаза, уши закладывало от жуткого рева и воя, и даже дышать было трудно.

Чтобы отойти от Сумрачного леса хотя бы на несколько шагов, им пришлось собрать все силы и волю. Старик Пфиффер знал наверняка, а остальные подозревали, что это Сумрачный лес затягивает их, отказываясь отпускать. Буря была его союзником и насмехалась над напрасными надеждами квенделей дойти до тихого уголка. Ветер толкал их назад, и казалось, что они бегут на месте. Одилий боролся изо всех сил. В отличие от своих товарищей, он знал, с кем им предстоит сражаться.

«И не только нам, – думал он, пока с трудом пробирался по лугу, подстегиваемый непреодолимым беспокойством, – но и всему ничего не подозревающему Холмогорью, которое нежится в сладкой дремоте предрассветных часов».

Раз возле леса все так заметно погрузилось во мрак, то, надо полагать, тревожные изменения произошли этой ночью и в других местах. Такие, казалось бы, мелочи, как блеск под липой, замечали в лучшем случае немногие и порой лишь недоуменно хмурились. Но вдруг дела в Холмогорье обстоят гораздо хуже? Что, если кто-то уже пересек границу миров?

Одилий с содроганием вспомнил бесплодную землю и одинокие фигуры, показавшиеся в дали потустороннего мира. Это были люди или, по крайней мере, существа, на них похожие. Маски квенделей, которые должны были олицетворять людей, скорее изображали выдуманных созданий, ведь настоящие люди редко попадали в страну холмов. Не чаще, чем гномы и другие народы.

Квендели не скучали по чужакам. Они издавна не испытывали к ним добрых чувств, и это передавалось из поколения в поколение, причем большинство даже не понимало, о ком идет речь.

Однако мрачные иноземцы пришли оттуда, из темного, давно забытого прошлого. «Забытого так безрассудно, нам на погибель», – с горечью подумал старый Пфиффер.

Их путь был бесконечно долог. И все же они шли, хладнокровно и упорно, как ледник, что веками сползает с горы. То не были существа из плоти и крови, лишь тени, воспоминания о живых, обреченные на вечное скитание в призрачных землях, на краю истинного мира. И они всегда пытались пересечь границу – особенно в те дни, когда пределы становились проницаемыми, – если их никто не останавливал. Такое бывало, когда стражи пренебрегали своими обязанностями или, что было куда хуже, когда с годами их становилось слишком мало.

Теперь же не осталось почти никого из тех, кто умел бы читать приметы и дать отпор. И нежить может беспрепятственно преследовать живых, а значит, они вот-вот придут, придут несметной ратью. Твари, явившиеся из оскверненных могил и ночных кошмаров, обитатели вечной ночи, потерянные души и стаи диких чудищ, которые следуют за ними. До тех пор, пока не явится он, не вступит в свои права и не загонит под черное иго и живых, и мертвых, и тех, кто бродит между ними.

Усталые квендели заметили, что луг постепенно поднимается в гору. Призрачное сияние не выходило за пределы лесной опушки, и чем дальше они отходили от деревьев, тем больше сгущалась темнота предрассветных часов. Никто даже не пытался вновь зажечь фонари, погасшие под порывами ветра. Однако старый Пфиффер, казалось, точно знал, куда идти; возможно, у него и в самом деле были кошачьи глаза. Остальным же приходилось брести из последних сил вслед за ним и надеяться, что они вернутся домой. Но, вопреки всем опасениям, они постепенно, шаг за шагом, продвигались вперед.

Гортензия вдруг задумалась, тем ли самым путем они идут к живой изгороди. Она уже давно потеряла ощущение времени, и расстояние до тропы казалось ей бесконечно долгим. Мысленно она укоряла себя, что все было зря: у них ничего не получилось.

– Подождите! – неожиданно проговорил позади Звентибольд.

Гортензия почувствовала, как он отпустил ее ноющие плечи, отчего на коже остались отметины – так сильно он за нее держался.

– Минутку! – снова раздался голос Звентибольда. – Дайте-ка мне перевести дух, потому что в боку жжет, будто кто-то вонзил в меня нож…

Квендели остановились и разжали руки. Биттерлинг измученно склонился вперед, упершись руками в согнутые колени. И не только он. Все вымотались до предела, промерзли насквозь, наполовину ослепли и оглохли от рева бури. Стало слышно их прерывистое дыхание, а это означало, что вой ветра незаметно стих. Вокруг немного посветлело – они смутно различали очертания друг друга.

А вон та черная полоса впереди не могла быть ничем иным, как тропинкой у живой изгороди. Они уже слышали, как ветер с силой проносится по пологой аллее, обрывая ветки и сучья. Вблизи знакомых мест квендели ощутили надежду на то, что скоро окажутся в безопасности. Теперь старый путь казался им спасением от всех бед на свете. Перед ними лежала холмистая местность, которую они знали и любили. Они думали, что там их ждет приветливая деревня с веселыми жителями, которым угрожает разве что чуть более суровая, чем в прошлом году, зима. А уж к морозам нетрудно подготовиться.

Спутники решили оглянуться напоследок, раздумывая между тем, как найти в живой изгороди местечко поудобней, чтобы взобраться на стену. Почти одновременно и в молчаливом согласии они осмелились посмотреть назад, на жуткий лес, с окраины которого им удалось выбраться. И с небольшого холма, где они стояли, им открылась необычная картина.

– Темным и сумрачным был этот лес раньше. Сейчас же он сияет бледным холодным огнем, – заметил Карлман. – И никто не знает, покинул ли кто-нибудь его пределы: один из прежних исследователей или кто-то чужой…

Он говорил не как ребенок, а как взрослый, познавший заботы и печаль.

– Интересно, жив ли еще Бульрих? – На глаза Гортензии навернулись слезы, но ей было все равно, что остальные слышат, как срывается ее голос. – Если он был в лесу, то, наверное, заблудился, – заключила она, высморкавшись.

– Это еще не доказано, – поспешил заметить старик Пфиффер, хотя и сам понимал, как беспомощно это звучит.

Гортензия с трудом подавила всхлип.

– Вперед! – Биттерлинг отвернулся от леса с такой яростью, что остальные вздрогнули.

Вынести только что услышанное ему было совсем не просто. Он не мог разглядеть лица Карлмана, но слов его было достаточно, чтобы представить, как побледнел молодой квендель в смертельной тоске, а видеть слезы обычно острой на язык Гортензии было и вовсе невыносимо.

До сих пор Звентибольд не позволял себе задумываться о судьбе кузена. На протяжении всей своей жизни он делал все, что нужно, следуя заведенному порядку. Теперь же единственным неотложным делом стал нелегкий путь до дома. Да, они вернутся с пустыми руками, и в этом таилось страшное разочарование. С каждым шагом назад, в привычный мир, Звентибольд с горечью осознавал, что теперь уже ничто не будет прежним.

Ему предстоит вечно размышлять о том, не следовало ли быть внимательнее к Бульриху, вместо того чтобы, как обычно, списать все на его пресловутые странности. Звентибольд сам виноват во всех этих несчастьях, и из-за него в деревне теперь навеки останется пустовать домик, наполненный до самой крыши бесчисленными картами, который теперь придется либо вычистить, либо запереть. Квендель с ужасом понял, что давно считает Бульриха безвозвратно пропавшим, возможно, даже дольше, чем Карлман и Гортензия. Их слова так его расстроили, что он не мог больше оставаться рядом со спутниками.

Поэтому, пригнувшись под ветром, он преодолел последний отрезок пути до живой изгороди в одиночестве. Вдруг он заметил рядом с собой какое-то движение, а затем почувствовал, как старик Пфиффер положил руку ему на плечо.

– Ты не виноват, если так думаешь, – сказал Одилий, наклоняясь ближе. – Никто не виноват. Так уж сложилось, и еще неясно, чем все обернется, к добру или худу… Но тебе не в чем себя винить.

Звентибольд покачал головой. В хороший поворот событий верилось с трудом; тем не менее слова Одилия его немного успокоили, потому что старик понимал, что творится у него внутри.

Вместе они добрались до крайней стены, на которой торчали заросли кустов и травы, и там стали дожидаться чуть отставших Гортензию и Карлмана. И снова взгляд квенделей упал на тускло светящийся лес. В небе над деревьями занимался первый слабый проблеск, возвещающий о приближении рассвета.

Наконец, добравшись до живой изгороди, Гортензия благодарно прислонилась к побитой непогодой стене, а Карлман беспокойно посмотрел вверх-вниз, как будто желал прямо здесь найти удачное место для подъема. Редкие порывы ветра еще налетали на изгородь, разбиваясь об нее, но далеко не с прежней силой.

– Где это мы? – спросил Звентибольд, вглядываясь в камни, однако было еще слишком темно для разглядывания деталей. Зато больше не приходилось перекрикивать ветер, и теперь они разговаривали нормальным тоном.

– Думаю, немного севернее того места, откуда ушли, – ответил на его вопрос старый Пфиффер. – Мне показалось, что на обратном пути из Сумрачного леса мы держались левее, хотя я пытался найти прямой путь назад. Точнее не скажу, пока не рассветет.

– Значит, нет смысла искать тот же самый проход, – заявила Гортензия, и это прозвучало скорее утверждением, чем вопросом.

Одилий покачал головой.

– Возвращаться и искать его – пустая трата времени. В темноте все кошки серы. Попробуем подняться прямо здесь.

– Вы знаете историю про дыру в стене? – неожиданно спросил Карлман.

Остальные с удивлением обернулись и посмотрели на своего юного спутника.

– Дыра в стене? – В голосе Гортензии послышались прежние резкие нотки. – В какой еще стене? В этой? Почему ты раньше ничего об этом не говорил?

– Эппелин рассказал мне об этом совсем недавно, – послышался из темноты ответ Карлмана. – Я ничего не говорил, потому что мне это показалось бессмысленным, ведь он не сказал, где искать проход. Может быть, он совсем в другом месте, если вообще существует. А может быть, это просто история, старинная легенда…

– Так и есть. – На этом для Гортензии тема была исчерпана.

Остальные молчали, и Карлман немного пожалел, что решил высказаться. Помочь им это ничем не могло, а шутки были неуместны в такой серьезной ситуации. Юноша втайне надеялся, что старик Пфиффер, которому, очевидно, ведомы многие древние тайны, сообразит, что делать с этой подсказкой. Но Одилий не стал развивать тему.

– Идемте, нельзя стоять на месте, – только и сказал он. В его голосе слышалась усталость, но он все равно пытался подбодрить их. – У нас нет другого выбора, кроме как идти вдоль стены, пока мы не обнаружим удобное для подъема место, чтобы перебраться на тропу. Жаль, что пробираться на этот раз придется в темноте. Я знаю, все устали, но, быть может, нам снова повезет и мы быстро найдем нужное местечко, или даже дыру, юный Карлман. Ну а если не повезет… Что ж, по крайней мере, наступит рассвет.

– Слабое утешение, – вздохнул Биттерлинг, – особенно в сложившихся обстоятельствах.

– Лучше, чем ничего, – заключил Одилий и двинулся вперед.

В полном молчании все последовали за ним, но даже сейчас продвигались медленно. Идти вдоль стены было легко, но время от времени старик заставлял их останавливаться и проверять, нет ли где в камнях выступа или трещины, чтобы втиснуть ногу. А кроме того, требовалось найти проход в густых кустах ежевики, которая пышно венчала стену. Пару раз Карлман запрыгивал на сцепленные руки Звентибольда и пытался нащупать путь наверх. Но нигде не было и просвета в переплетении стеблей, и это наводило на мысль, что безобидная с виду живая изгородь вполне может представлять серьезную преграду для любого злоумышленника.

– Мы уже давно прошли Зеленый Лог, это точно, – наконец проворчал Биттерлинг.

Он попытался подтянуться, с яростным воплем прыгнув на стену. Отдышавшись, повис на обеих руках, но так и не нашел опору среди гладких камней и упал, как спелое яблоко, едва не оборвав рукав своего нарядного пиджака, зацепившегося за ежевичную ветку. Стараясь удержать равновесие, он попятился на несколько шагов назад и, наступив себе на брючину, неуклюже грохнулся на землю.

– Что за ребячество! – отругала его Гортензия. – Незачем реветь как бык! Что за беда! К чему так шуметь, тем более в такую ночь?..

– Ты права, – ответил Звентибольд, – но я устал рыскать, как бык по загону, и не находить ворота. Давайте лучше посидим здесь и подождем рассвета, а уж затем двинемся до Вороньей деревни. А что касается шума, заметили ли вы, что ветер снова усилился? Если на нас опять обрушится буря, я спрячусь под этой стеной, пока она не закончится. Не знаю, как вы, а я не смогу сделать и шагу.

В ответ на его слова остальные испуганно посмотрели на Сумрачный лес. Они ни о чем не забыли: слева от них на горизонте теперь была не черная полоса, а туманно-белая. Он все еще таился там, и они ощущали его присутствие всем своим существом как грозную, непреодолимую силу. Лучше всего было бы пройти мимо.

Биттерлинг не ошибся. Над лесом поднялся шелест, который быстро нарастал и становился все ближе.

– Будет дождь! Страшный дождь! – воскликнула Гортензия. – Грохочет, как у водопада. Как же мы от него защитимся? Во имя всех лесных грибов, надо наконец пробраться через эту проклятую изгородь! Здесь больше негде спрятаться…

– Подождите, там что-то еще… Разве вы не слышите? – прошептал старик Пфиффер.

Никто не смел пошевелиться, и они напряженно вслушивались, чувствуя, как в душу закрадывается новый страх.

– Помимо этого шума, раздается высокий, гулкий звук… Нет, отдельные звуки вроде воя, как если бы у ветра был не один, а тысяча голосов. Слышите? – снова спросил Одилий.

Карлман неуверенно кивнул:

– Да, но это не похоже на завывание ветра. Больше напоминает звериный вой.

Сидевший на земле Биттерлинг вскочил, будто ужаленный.

– Что ты имеешь в виду? Кто там, по-твоему, воет, если не ветер?

Заглушая бурю, все отчетливее раздавался непонятный гул – жуткий боевой клич, доносившийся вместе с ветром.

– Эти люди из пустоши, – сказала Гортензия. – Наверное, это их голоса, такие потерянные…

Никто ей не ответил, потому что в эту минуту на них обрушился такой сильный порыв ветра, что все попятились к стене, а живая изгородь зашумела и задрожала от нового натиска. Квендели встали плечом к плечу, пригнувшись и готовясь к прыжку, несмотря на усталость. Они смотрели на луг и лес в полной уверенности, что беда идет оттуда.

Над Сумрачным лесом разверзлось небо. Там, где еще мгновение назад царил мрак, над мерцающей дымкой в мгновение ока поднялись на головокружительную высоту серые облачные башни. Но очередной выдох бури обрушил их вниз. Облака-башни вонзились друг в друга, и их невесомые обломки раскатились по просторам неба, как могучая волна. При виде этого зрелища квендели ощутили столь же осязаемую угрозу, как если бы до сих пор стояли на мрачной опушке, на краю непроглядной тьмы.

– О священные грибные кольца, защитите нас! – взмолилась Гортензия. – Что-то приближается по лугу… Я чувствую, оно идет к нам!

– Нет, не по лугу, оно спускается сверху, – сказал Карл-ман.

Не он один увидел внезапно зашевелившиеся в небе тени.

Они появились в дрейфующих облаках: бесчисленные темные силуэты в бешеной скачке. И вовсе не стая птиц, хотя шелест стоял словно от тысяч крыльев. У этих существ не было клювов, зато блестели когти и челюсти, полные острых зубов. Твари мчались с воем и взвизгом, и вскоре стало слышно их ритмичное дыхание.

– Волчий вой… Это волки! По небу летит стая волков! – Биттерлинг вжался в стену. С ужасом уставившись на небо, он приник к камням, словно те могли его защитить.

– Д-дикая Охота! Дикий Охотник со своей с-стаей, – заикаясь пробормотала Гортензия, внезапно вспомнив все, что об этом слышала.

Но старик Пфиффер не дал им времени на беседу.

– Бегите! – крикнул он во весь голос. – Бегите, если вам дороги ваши жизни, и как можно быстрее! Вперед, вперед, вдоль стены и не останавливайтесь, что бы ни случилось!

Однако Звентибольд лишь покачал головой и, задыхаясь, проговорил:

– Нет, я больше не могу. Пусть меня съедят волки…

Его колени подкосились, и он медленно сполз по стене на землю. Но прежде чем он упал, Одилий быстро подставил руку и удержал его в вертикальном положении. При этом Биттерлинг ощутил дыхание старика совсем близко от левого уха. Кожу покалывало, казалось, Одилий что-то шепчет ему на ухо. И тут же по шее и груди разлилось чудесное, живительное тепло. Свежая сила запульсировала в руках и ногах, усталость исчезла. Звентибольд выпрямился и тут же побежал.

Все это произошло в одно мгновение. Удивляться чуду было некогда. Старик Пфиффер уже оторвался от него и бежал впереди Гортензии и Карлмана. На бегу Звентибольд подумал, не оживил ли Одилий шепотом и остальных. Возможно, так оно и было, потому что квендели отчаянно неслись вдоль стены, словно и не истратили недавно все силы. Даже страх смерти исчез, повинуясь словам Одилия. Буря взревела, и небо разорвалось. Вопли волков наполнили воздух, но путники и не думали застывать от страха.

Квендели бежали так, как, наверное, никогда в жизни не бегали. Они надеялись, что останутся незамеченными под прикрытием живой изгороди, и держались ближе к стене, над которой торчали разросшиеся кусты. Заметить их можно было только издалека, если приглядеться к мимолетным теням. Вскоре стая должна была оказаться над ними. Чем ближе подлетали волки, тем меньше они напоминали грозовые тучи, от которых так часто убегаешь в детстве. Впереди бежал самый крупный волк, главный в стае – мускулистое чудище с квадратным черепом и длинными, как у пони, ногами. Квен-дели, хоть и не в силах были избавиться от ужаса, то и дело поглядывали на небо и следили за огромным волком. Вот уже стали видны желтые глаза, сверкающие на жуткой морде, – Гортензии это напомнило древние маски Холмогорья, которые в мерцающем свете факелов внезапно будто оживали, пугая не только детей. Она еще не успела додумать эту мысль, как рядом раздался пронзительный крик Карлмана:

– Он нас увидел! Тот волк! Вот он склоняет голову и обнажает зубы! Вот-вот спустится!

Поскольку все теперь смотрели вверх, беглецы замедлили шаг. Большой волк в небе тоже приостановился, а за ним и первые ряды его диких братьев. Предводитель волков стал собирать стаю и направлять к земле, словно по радуге. Когтистые лапы ступали по-прежнему бесшумно, но квендели уже отчетливо слышали, как звери пыхтят и рычат.

– Что же нам теперь делать?! – вскричала Гортензия.

– Беги! – крикнул в ответ Одилий.

– Дальше? Куда? – Голос Гортензии сорвался. – Выхода нет…

Не успел старик ответить, как ему показалось, что он упал. Но упал не он, а его кот Райцкер, который словно в мгновение ока ожил, выскочив из свертка на груди Одилия и рыжей искоркой вспыхнув на темном фоне каменной стены. Кот исчез в камнях, будто провалился в зловещую дыру тумана и света.

Его хозяин споткнулся, а потом бешено замахал обеими руками.

– Сюда! Здесь дыра в стене! Райцкер ее нашел… Быстро все внутрь! Если эти волки не просто тени, они не смогут нас преследовать. Здесь для них слишком узко!

– Дыра в стене, – шепотом повторил Карлман. Мысли без остановки метались в его голове.

Он первым последовал за котом, почти бросился в щель в стене, столь узкую, что в нее едва бы протиснулся старик Бозо из Квенделина. Все четверо исцарапались, пройдя сквозь стену один за другим, как кот перед ними, и последним пролез Пфиффер. Позади них послышалось грозное тяжелое дыхание. Пахнущая землей темнота окутала их, как в склепе.

Они сбежали в тот самый миг, когда бесчисленные волчьи лапы коснулись короткой травы. Теперь волки пошли вдоль живой изгороди – с ужасающим скрежетом их когти царапали камни стены в поисках входа. Квендели слышали, как звери рычат и урчат, явно наблюдая за узкой щелью, через которую им не удавалось пройти, как и рассчитывал Одилий. Все четверо чувствовали себя будто кролики в норе в пору охоты. Они оказались на волосок от гибели, но кто знал, не окажется ли неизвестное убежище смертельной ловушкой? Поэтому беглецы напряженно вслушивались в зловещие звуки, поднимавшиеся над приглушенным ревом штормового ветра. Они не видели друг друга, но каждый из них следил за входом, который темно-серой полосой чуть выделялся из темноты.

До восхода солнца было еще далеко, и перед щелью мелькали серые тени – волки принюхивались к отверстию, через которое ускользнула добыча. И вдруг в щели яростным огнем сверкнула пара ярких глаз. Гортензия и Карлман одновременно вскрикнули, потому что глаза казались такими близкими, словно огромный волк просунул к ним голову. И тут же их укрытие заполнил яростный вопль, такой громкий и грозный, что казалось, он мог обрушить стену. Заостренная морда ткнулась далеко вперед; они увидели блеск обнаженных клыков и почувствовали смрадное дыхание хищника, а его острые когти передних лап в это время бешено царапали края расщелины. Этот волк был намного сильнее остальных, но даже ему не удалось разрушить старую каменную кладку.

Кто-то из попавших в ловушку жалобно заскулил, и Гортензия изо всех сил сцепила пальцы. Квендели отступили вглубь коридора, хотя ничего не могли там разглядеть. Снова зарычал волк, и, к своему безграничному облегчению, они заметили, что волчья морда ни с чем убралась из трещины в стене.

– Даже если он лязгнет зубами, – неожиданно сказал Одилий в темноту, заставив своих спутников вздрогнуть, – это ему не поможет. Внутрь им не пролезть: щель слишком узкая. Здесь им нас не поймать.

– Вы уверены? – раздался голос Гортензии. – А что, если они начнут копать, как лиса в курятнике, у основания стены под нижними камнями? У них такие длинные когти, что все возможно.

Рядом с ней глубоко вздохнул Звентибольд. При словах Гортензии они неловко опустились на сырую землю. Вскоре с того места, где сидел Одилий, послышался шорох: похоже, он что-то искал в карманах.

– Предлагаю убедиться, что здесь немного уютнее, чем в кротовой норе, – объяснил он, как будто ничего естественнее в их положении не было. – Заодно и посмотрим, куда нас занесло. А огонь вообще нужен для того, чтобы держать диких животных на расстоянии. Может быть, с помощью света мы добьемся к себе уважения.

Гортензия запыхтела и пробормотала что-то неразборчивое. Как вскоре выяснилось, только они с Одилием и сохранили фонари во время безумного бегства вдоль стены. Биттерлинг вспомнил, что его фонарь застрял, когда он протискивался в щель: пришлось его выпустить, чтобы пролезть самому. Карлман свой тоже упустил. Пропали и дедушкины трости, которые Гортензия бережно хранила много лет, и мешок с провизией.

Внезапно оставшиеся в темноте убежища, больше похожего на склеп, квендели ощутили, как давит на них земляной потолок. Случившееся за краткую половину ночи казалось невероятным и походило скорее на сумбурный кошмар, чем на реальность. Когда в обычный день оказываешься в незнакомой пещере, а за стеной клацает зубами стая призрачных волков, спустившихся с неба, лучше уж заняться чем-то простым, самым обыкновенным. Например, зажечь два оставшихся фонаря.

Биттерлинг с удивлением обнаружил, что можно свыкнуться с безвыходной ситуацией, когда не остается ничего, кроме как пережить ее. До памятной ночи он ни о чем таком и не думал.

Одилий отыскал спички, и вот уже маленький дрожащий огонек затрепетал в стеклянном ограждении. Затем Гортензия зажгла свой фонарь, и тьма отступила.

Оглядевшись по сторонам, не без опаски поглядывая на щель в стене, квендели обнаружили, что сидят у входа в тоннель, который дальше расширяется так, что можно идти рядом вдвоем. Стены, пол и потолок состояли из твердой темной земли, и местами из нее выступали камни, а сверху свешивались корни небольших деревьев, растущих на стенах живой изгороди. Еще дальше сужающийся проход неожиданно круто уходил вниз, вероятно, под живую изгородь. В ту яму никто из них не свалился лишь по счастливой случайности. Карлман, первым проскользнувший сквозь стену, остановился всего в трех шагах от того места, где туннель резко обрывался.

На камне, выступающем из стены, сидел кот Райцкер, их спаситель. Его зеленые глаза мерцали в свете фонаря. Кот оглядывался с непостижимым выражением на хитрой мордочке. Казалось, он уже полностью оправился и теперь ждал, как поведут себя двуногие. При этом он позволил Карлману благодарно почесать себе подбородок. Молодой квендель с тревогой изучал туннель в свете фонаря, пытаясь вспомнить все подробности той истории, которую недавно слышал от своего друга Эппелина.

Говорили, что дыру в стенах живой изгороди проделали подземные жители, и они же, по словам Эппелина, пробили тоннель сквозь холм, поверх которого проходила дорога квенделей, и понастроили множество ходов и выходов. Карл-ман с трепетом подумал, что помимо волков они познакомятся и с другими существами, героями сказок и легенд, которые он слушал долгими зимними вечерами у камина. Он вздрогнул, и не только от холода. Согревающая сила, которой их ненадолго таинственным образом наделил старик Пфиффер, уже давно испарилась.

– Как вы думаете, где мы находимся? – снова нарушил молчание Биттерлинг и нетерпеливым жестом остановил Гортензию, которая уже открыла рот, чтобы ответить. – Все правильно, под живой изгородью, это я и сам знаю. И, вероятно, где-то неподалеку от Колокольчикового леса. Но слышал ли кто-нибудь из вас об этой пещере раньше?

– Ну, такое место не каждый выберет для воскресной прогулки, не находишь? – язвительно ответила Гортензия. Она снова острила направо и налево, и это звучало почти утешительно.

Карлман хотел было рассказать спутникам историю Эппелина со всеми подробностями, но старик Пфиффер его опередил.

– Надо бы решить, спускаться ли нам туда, – сказал Одилий, указывая в ту сторону, где туннель уходил на неизвестную глубину, – или подождем здесь, пока те, кто там бродит, не найдут себе другую добычу. Мне кажется, что до рассвета выходить на луг опасно.

– Нам необходимо как можно быстрее вернуться в Зеленый Лог и предупредить жителей, – сказал Звентибольд, – а лучше – жителей всех деревень в Холмогорье. Тут затевается что-то опасное, и я сам уже не знаю, что думать и чему верить.

– К тому времени, когда мы выберемся отсюда, волки могут оказаться там раньше нас, – ответил Одилий. – С другой стороны, они могут и рассеяться вместе с ночной тьмой.

– Как страшный сон? – спросила Гортензия с явным сомнением в голосе. – Ради всех волчьих боровиков! Мне кажется, они вполне реальны, вон как идут по нашим следам, рычат и топают лапами.

Словно в подтверждение ее слов, издали донесся вой волка – долгий, тягучий, жуткий зов, на который вскоре отозвались несколько его собратьев, находившихся гораздо ближе.

– Они настоящие, – вздохнул Одилий. – Но когда наступит рассвет, мы сможем на время освободиться от них.

– Что это значит – «на время»? – спросила Гортензия. – Страшно подумать, что за день наступит после такой ночи… Бедняжка Бульрих исчез, но, как ни ужасно признавать, гораздо страшнее то, что те мрачные пророчества, которыми вы пугали нас все это время, сбылись. Что будет дальше? Я уже ни в чем не уверена, даже в том, что настанет рассвет. А ведь между этой минутой и тем утром, когда я обрезала розовые кусты, прошло всего несколько часов.

Старик Пфиффер посмотрел на нее с жалостью.

– Может статься, что все злоключения этой ночи прекратятся на какое-то время. Я очень на это надеюсь. То, что они явились летом и даже пересекли границу, страшная угроза для всего Холмогорья, не стану отрицать, но пока это всего лишь угроза. Так мне кажется по опыту, а сужу я по тому, что знаю о темных силах.

– Что еще вы о них знаете? – не отставала Гортензия. – Прикажете поверить, что легенды и детские страшилки воплощаются в жизнь? Или же они всегда были правдой, а не бабушкиными сказками, как мы думали? В ночи вспыхивают бледные огни, где видны люди, идущие к нам из мрачной страны. Потом волки, которые охотятся в небе вместе с бурей, набрасываются на путников, когда им вздумается. И, наконец, вы сами шепчете волшебные заклинания, придающие силы тому, кто готов упасть замертво? Что все это значит и кто вы такой, спрашиваю я вас, Одилий Пфиффер?!

– Я тот, кем был всегда, – ответил ей старик тем тоном, каким говорят с несмышленым ребенком. – А кто они, ты и сама знаешь. Помнишь, как разорвались тучи и выпустили волков? Можешь отрицать сколько угодно, да только правда так и останется правдой.

Гортензия задумалась.

– Дикая Охота? – прошептала она почти беззвучно, но все услышали ее без труда. Сразу же наступила мертвая тишина, даже снаружи. – Так, значит, это правда? Самая жуткая из всех страшилок нашего детства – правда?

Глаза Карлмана округлились. Его детство едва закончилось, и, хотя он чувствовал себя слишком взрослым, чтобы сидеть с детьми и слушать сказки, он не забыл ни одной из вечерних этих историй. Некоторые из них ужасали настолько, что их рассказывали, лишь дождавшись, когда самые маленькие уйдут спать. А тем, что постарше, потом приходилось набираться смелости и заглядывать в поисках чудищ под собственную кровать.

Карлман помнил, как с замиранием сердца свешивался с кровати и всматривался в неясный сумрак под ней. Не блестят ли там, на стене, чьи-то узкие глаза? Не прячется ли за черным контуром в левом углу скрюченная фигура? Он долго думал об этом, стараясь убедить себя, что все чудища вымерли давным-давно. Однако успокоиться до конца не удавалось, и потому, погасив свечу, он лежал под одеялом, вслушиваясь в темноту комнаты, – настороженный, готовый ко всему, будто натянутая струна. А потом, несмотря на все страхи, все же засыпал. На следующее утро ужасы забывались, и при ярком дневном свете, как ни странно, по спине пробегала приятная дрожь, как будто он благополучно вернулся домой после опасного испытания.

Рассказы о Дикой Охоте темными зимними вечерами, когда снаружи завывала буря, занимали его больше, чем любые другие, ведь личность страшного Охотника, который гонит сквозь облака сонмы призрачных существ, всегда оставалась тайной. Даже самые одаренные сказочники, никогда не скупившиеся на приукрашивания, не находили слов, когда речь заходила об этом порождении мрака, и говорили о нем лишь намеками, словно подробное описание могло навлечь беду. Именно эта таинственная пустота делала фигуру Охотника куда более грозной, чем любой дракон, оборотень или горный тролль, как бы ярко их ни изображали.

Карлман одного за другим оглядел сидящих в пещере, чьи лица были освещены мерцающим светом фонарей. Вид у квенделей был смертельно усталый и растерянный. Сам-то он не изменился. А вот старик Пфиффер выглядел скорее встревоженным и озадаченным.

– Так кто вы такой, Одилий, и откуда у вас магическая сила? – повторил Биттерлинг вопрос Гортензии, покачивая головой, словно не в силах поверить в происходящее. – Может быть, вы вовсе не один из нас, а волшебник из потустороннего мира, ведь вы так много знаете о нем – гораздо больше, чем рассказываете.

Пока Звентибольд произносил эту маленькую речь, на лице Одилия появилась улыбка. И, увидев, как он улыбается, спутники были вынуждены признать, что перед ними тот самый добряк-квендель, которого они все знали.

– Мой дорогой Биттерлинг, – начал старик, обращаясь ко всем, – я могу успокоить и вас, и остальных. Чистосердечно заявляю, что я – истинный квендель и намерен оставаться им до конца своих дней. Просто я, как и некоторые другие жители Холмогорья, пытаюсь сохранить древние знания, которые остальными были забыты, чего, как я теперь понимаю, не должно было случиться. Когда мы вернемся домой, я непременно расскажу об этом подробно, и тогда давно потерянное в сумерках истории предстанет перед всеми. Назвать меня волшебником – это уж слишком… Я владею лишь парочкой скромных приемов, чтобы укрепить себя в трудную минуту, не более. Разве назовешь мою помощь иначе? Иногда достаточно чая из целебных трав, а порой нужно кое-что покрепче, – закончил он свою речь и лукаво подмигнул.

Все молча обдумывали его слова.

– Я верю Одилию! И всегда верил, – решительно заявил Карлман. – И расскажу об этом всем, кто захочет меня слушать.

– Если мы когда-нибудь выберемся отсюда и будем достаточно целы, чтобы вообще что-то рассказать, – вздохнул Звентибольд, но вид у него был уже не такой тревожный. Только Гортензия смотрела прямо перед собой с неопределенным выражением лица и, казалось, полностью погрузилась в мрачные мысли.

Пфиффер дружелюбно кивнул Карлману и взял один из двух фонарей. Поднявшись на ноги, он направил свет в ту сторону, где проход круто уходил вниз. Карлман, который сидел ближе всех к тому месту, с интересом подался вперед.

– Там ступеньки! – вдруг закричал он и так резко вскочил, что кот рядом с ним вздрогнул. – Елки-поганки, смотрите, настоящая лестница! Это не природная пещера! Ступеньки сделаны из камня, их кто-то построил… Выходит, еще одна старинная легенда оказалась правдой! Ведь именно об этом и говорил Эппелин: кто-то давным-давно прорыл туннель под живой изгородью, а дыра в стене – это вход!

Карлман в восторге смотрел на свою находку. Рядом с ним вглядывался в глубину старик Пфиффер, а Звентибольд и Гортензия, тоже поднявшись, заглядывали ему через плечо. Не было никаких сомнений: лестница из выветрившегося камня круто уходила вниз, в глубину. Свет фонаря доходил не очень далеко, и, чтобы лучше видеть, Одилий осторожно спустился на несколько ступенек.

– Ну как, вы можете что-нибудь разобрать? – робко прозвучал голос Звентибольда.

– Лестница продолжается так же, как и начинается, – сказал Одилий, – уж насколько можно судить при свете маленького фонаря. Но, похоже, она такая крутая только в самом начале, потом спуск становится более пологим.

– Мы туда пойдем? – спросил Карлман.

Несмотря на все переживания, в нем вспыхнула жажда приключений. Невероятно, но сейчас они, видимо, попали в самую гущу истории Эппелина. Старый Пфиффер был прав: этой ночью настоящий мир смешался с миром сказок и легенд. Не успел Одилий ответить, как Карлмана кто-то крепко схватил за руку. Это была Гортензия, которая пыталась помешать ему уйти в глубину.

– Ты останешься со мной, мой мальчик! – зашипела она. – Помни, что мы пообещали твоей бедной матери, когда в припадке безумия позволили тебе отправиться с нами в это страшное путешествие.

Карлман уже собирался возразить, как снизу раздался крик Одилия:

– Что бы там ни было, оно вряд ли хуже того, что ждет нас за стеной!

– Я в этом не уверен, да и никто не может знать наверняка, – ответил Биттерлинг, упрямо не двигаясь с места. – Уж лучше ждать здесь, пока не взойдет солнце, осталось недолго.

Одилий повернул назад, поднялся по ступеням и, подойдя к остальным, произнес:

– Однако ночь еще не закончилась… Мой дорогой мальчик, – обратился он к Карлману, – может, твой друг Эппелин, достойный внук Бозо, сказал, куда ведет этот проход и как по нему пройти?

Убедившись, что старик Пфиффер спрашивает всерьез, Карлман освободился от хватки Гортензии.

– Не совсем. Он говорил о множестве ходов, о настоящем лабиринте, который начинается под живой изгородью и тянется под лугами между Зеленым Логом и Краппом.

– Елки-поганки, откуда бы квенделинскому мальчишке все это знать?! – раздраженно воскликнула Гортензия. – У него что, есть карта, как у кузена Бульриха?

– Да, – вырвалось у Карлмана, и ему стало жарко. Он замолчал и поджал губы.

Гортензия шумно вдохнула, но, видимо, только для того, чтобы собраться с силами.

– Юный Шаттенбарт, ты так шутишь или издеваешься над памятью своего бедного дядюшки?! – рявкнула она с таким ожесточением, что Карлман отшатнулся к стене. – Придаешь себе веса дикими заявлениями, в то время как он исчез и, возможно, пропал… Мы попали в крайне затруднительное положение, а ты плетешь какую-то ерунду, да еще о картах! Разве не с карты начались все наши беды? Все из-за нее, из-за карты проклятого места, куда никогда не должен заходить квендель в трезвом уме и твердой памяти! Она всем принесла одни только несчастья! Ведь твоему дяде, а теперь и нам приходится бродить по этим жалким тропам…

Она остановилась, чтобы перевести дух, но тут вмешался старик Пфиффер.

– О какой карте ты говоришь? – спросил он Карлмана. Выражение его лица было серьезным, и он говорил с юношей как со взрослым. – У Эппелина Райцкера есть такая карта? И на ней указаны тайные тропы, а не старые знакомые дороги Холмогорья? Он показывал ее тебе или просто хвастался, что подслушал то, что не предназначалось для его ушей?

Карлман опустил глаза под градом настойчивых вопросов. Как неприятно, что он выдал драгоценный секрет Эппелина! Теперь, когда после упреков Гортензии за него взялся старик Пфиффер, что-то подсказывало Карлману, что уйти от ответа не удастся.

Он пристально посмотрел на Одилия и с удивлением обнаружил, что вблизи глаза у него вовсе не кажутся старыми. Они были светло-зелеными, как прозрачный ледник в горах, странно лучистыми и производящими неизгладимое впечатление. Юный квендель моргнул и посмотрел в сторону, в темноту, куда не доставал свет фонаря. И тут же вздрогнул: это зеленое сияние встретило его и там, хотя старик не двинулся с места. Вместо него на выступе в стене сидел кот Райцкер. Рыжий хитрец застыл, как каменная статуя в парке Краппа, только блестели зеленые глаза. Карлман сглотнул – он не видел никакой разницы между глазами животного и его хозяина.

– Так что, есть у Эппелина такая карта? Ты ее видел? Говори! – Властный голос Одилия донесся будто издалека.

Карлману вдруг стало безразлично, выдаст он чужой секрет или нет. И он заговорил:

– Карта есть, но она принадлежит его деду, Бозо. Эппелин ее однажды увидел у него в кабинете.

– Что он там делал?

– Бозо сидел на веранде и попросил Эппелина принести кисет с табаком, который забыл в кабинете. Эппелин вошел туда, а на столе среди книг и бумаг лежала карта. Ему случайно бросилось в глаза название «Сумрачный лес», и позже он тайком вернулся, чтобы рассмотреть все внимательнее. Эппелин заглядывал туда еще несколько раз, потому что карта лежала на месте довольно долго. Она показалась ему очень старой, и, должно быть, ее было трудно читать еще и потому, что некоторые имена написаны странным крючковатым шрифтом.

– Гномьи руны… Какая небрежность со стороны старого Райцкера – оставлять важный артефакт без присмотра, – пробормотал Одилий и уже громче снова обратился к Карл-ману: – Тогда откуда юный Эппелин так хорошо знает, что под живой изгородью начинается подземный ход, да еще ведущий под Холмогорье?

– Сначала он расшифровал название леса, потому что оно было написано нашими буквами, а потом кое-что еще, – ответил Карлман, теперь стараясь не забыть ничего важного. – Вот, еще я вспомнил, как Эппелин сказал, что кто-то добавил на ту карту несколько названий, иначе многих старых было бы не понять. А так он смог найти тропинку вдоль живой изгороди, а за ней Колокольчиковый лес, только у него было другое название, которое я не помню.

– Но откуда он узнал о туннелях? – нетерпеливо переспросил старик.

– Они были там помечены, – пояснил Карлман. – Ярко-красным цветом, как сказал Эппелин, чтобы не пропустить. Я даже запомнил, как он говорил о «старом туннеле» и «мертвой галерее». Из таких названий сразу ясно, что тропы идут под землей. Одна из них выходит к старому кургану за Зеленым Логом. На карте он называется Хульдахус, поэтому Эппелин считает, что эти ходы построили подземные жители. Ведь гномы живут в горах и вытесывают все из камня, а рыться в земле, как полевки, – ниже их достоинства. Так он слышал от деда, который тоже знает толк в старых легендах. В общем, эти туннели построил народ хульдов – так считает Эппелин. Вот и все, больше я ничего не знаю, – заключил Карлман, потирая лоб, будто после напряженной умственной работы.

– Так-так, юный и находчивый, как весенняя орхидея, кто бы мог подумать! – пробормотал старик Пфиффер, однако никто не понял, что он имел в виду. На этом расспрашивать Карлмана он перестал и как-то невпопад произнес: – Я достаточно наслушался, простите меня, но другого выхода не было.

– Я тоже достаточно всего услышала, – с горечью сказала Гортензия, – но ничего не поняла. Что из того, что Бозо Райцкер из Квенделина не менее чудаковат, чем старина Бульрих Шаттенбарт из Зеленого Лога, и тоже увлекается странными картами?

– Все просто, – ответил Одилий, – теперь я знаю, в какую сторону нам нужно идти, чтобы благополучно вернуться в деревню.

– И идти вы предлагаете по этой лестнице? – вскричал Биттерлинг. – Только без меня, мне и тут хорошо!

После этих его слов воцарилась тишина. Старый Одилий Пфиффер переводил вопросительный взгляд с одного на другого.

Только на лице Карлмана вместе с усталостью читалось молчаливое согласие. Ему не терпелось пройти по путям таинственной карты, о которой он услышал первым. Кроме того, он доверял Одилию.

С некоторым удивлением Карлман обнаружил, что не боится грядущего. События этой ночи закалили его. Ему все больше казалось, что они переживают один ночной кошмар за другим, как будто лишившись собственной воли – совсем как во снах, когда волей-неволей приходится терпеливо сносить происходящее. И поскольку все шло своим чередом, возможно, им с самого начала не нужно было ничего решать, а лишь следовать чужой воле, направлявшей их от одного испытания к другому, подобно тому, как дети отправляют попавших в ловушку гусениц или жуков в лабиринт с препятствиями, которые сами же и создают. Теперь квендели сами стали жуками, вырванными из привычного существования некой зловещей силой. Смогут ли они пройти последнее испытание? И последнее ли оно? Эти вполне взрослые мысли проносились в голове утомленного Карлмана.

– Елки-поганки, мышиные ваши души! – Внезапное восклицание Одилия вывело квенделей из задумчивости. – Кто вы? Жалкие трусишки или отважные квендели, которые не раздумывая отправились в самую темную ночь, чтобы спасти друга от гибели? Я отказываюсь верить, что у вас не хватит смелости спуститься по этой жалкой лестнице! Ступеньки здесь ненамного круче обычной подвальной лесенки, к тому же она ведет прямо домой!

– Вниз и прямо домой? – переспросила Гортензия, блеснув глазами в свете фонаря. – Откуда вдруг такая точность? Неужто вспомнили, как на последней веселой посиделке у Райцкеров поднимали с Бозо и Бульрихом рюмку-другую за ту славную карту?! И теперь точно знаете, куда нам идти, хотя совсем недавно даже не подозревали, что в стене есть дыра? Мне кажется, вы просто ищете выгоду в любых обстоятельствах и полагаетесь на кошачьи ужимки и прыжки, – добавила она с горечью.

Гортензия понимала, что это несправедливо, ведь Одилий всю ночь помогал ей и оберегал остальных, но слишком устала, чтобы сдерживаться.

– Иногда это не худший способ передвижения, моя дорогая. Кошки очень проворные животные. Настолько, что даже перед стеной способны выбрать неожиданное направление, – ответил старик Пфиффер.

Будто бы поняв последние слова, кот спрыгнул со своего места на выступе стены и бросился вниз, в полумрак, куда никак не могли решиться последовать его двуногие спутники. Райцкер уже скрылся в темноте неизвестного прохода, когда квендели осознали, что животное сбежало от куда большей опасности и что перед входом в их убежище ожидает беда. Возможно, у них скоро не останется выбора, куда идти. Испуганно переглянувшись, они посмотрели на щель в стене.

– Что происходит? – Звентибольд невольно отступил к лестнице.

– Они пытаются пробраться внутрь, – прошептала Гортензия и встала перед Карлманом, готовая его защищать.

Снаружи, должно быть, уже рассвело, потому что в щели мягко переливались сероватые сумерки, в которых яростно двигались тени. Это были волки – на исходе ночи они делали все возможное, чтобы не упустить добычу. Стая рвалась в узкий проем с новыми силами, точно вражеская армия, пытающаяся прорваться в осажденный замок, нащупав единственное слабое место в крепостной стене. Слушать злобное рычание и вой вперемешку со скрежетом когтей по каменной стене было невыносимо. Силы волков и их ярость нарастали, как будто один из них, возможно вожак, был уверен, что каменно-земляная преграда поддастся, если они приложат последнее усилие, чтобы прорваться сквозь нее.

Старик Пфиффер видел, что его спутники с трудом сохраняют самообладание.

– Стена выдержит, – сказал он. – Они просто ужасно злятся, что не могут нас поймать.

Одилий сказал это со всей силой убеждения, на которую был способен, отчасти и потому, что не хотел воспользоваться страхом остальных. Однако он прекрасно понимал, что, осознав новую опасность, квендели прекратят колебаться и наконец спустятся по лестнице под землю. Как он надеялся, к спасению.

Словно в пику его словам, в щель протиснулась волчья морда, а мохнатые лапы нащупали опору. Куски камня и земли посыпались внутрь. Зверь дышал хрипло, но не отступал, изо всех сил протискиваясь вперед.

– Чего мы ждем? – крикнул Биттерлинг и помчался по лестнице в темноту.

Он отправился в полную неизвестность без искры света, но его это не тревожило. Он лишь мечтал как можно скорее оказаться подальше от страшного зверя.

Карлман следовал за ним по пятам. Молодой квендель ожидал, что Одилию все же удастся уговорить Звентибольда и Гортензию отправиться вглубь туннелей. Однако волки оказались куда убедительней.

Гортензия с криком «Подождите!» спустилась, точно горная коза, по крутым ступеням вслед за старым Пфиффером. Оба они держали перед собой фонари, и тусклые блики света отражались от грубо отесанных стен и сводчатых потолков туннеля. Впереди они увидели Карлмана и Звентибольда, которые были вынуждены остановиться в кромешной тьме.

– Здесь может случиться все что угодно, кроме того, что погаснет свет, – приветствовал Биттерлинг двух запоздавших спутников.

– Вот как? – бросила Гортензия, искоса глянув на него. – Не стоит так легко искушать судьбу, даже словами.

– Здесь чернее, чем в ночь новолуния в самой густой чаще, – пожаловался Звентибольд, не обращая внимания на ее слова. – Я же вам не крот! Кажется, стены смыкаются, чтобы медленно удушить нас… Ох, черные гнилушки! Неужели это никогда не кончится? Я-то надеялся, что мы наконец вернемся в деревню! Хватит с меня приключений!

– Мы непременно доберемся до деревни! – попытался утешить его старик Пфиффер.

Ему было жаль Биттерлинга, да и остальных, ведь они выказали за ночь столько мужества и силы, сколько от них не требовалось, наверное, за всю жизнь. Пусть они и не нашли Бульриха, однако повели себя отважно: вышли навстречу опасности без особой подготовки и не сбежали домой, едва взглянув на Сумрачный лес.

Одилий сделал несколько шагов вперед и посветил в глубину прохода. Пол еще немного шел под уклон, а потом вроде бы выравнивался. Стены были гладкими и твердыми, как утрамбованные глиняные плиты в амбаре на какой-нибудь старой ферме. Кое-где из твердой земли торчали корни.

– Что ж, перед нами лишь один путь… Можно не беспокоиться о том, в какую сторону идти, – произнес Одилий, стараясь ободрить спутников.

Он был настроен куда серьезнее, чем предполагали остальные. Старик догадывался, куда их должен привести этот туннель, если его знания о скрытых и давно забытых тайнах Холмогорья окажутся верны. Они вполне могут попасть в подземный лабиринт, где не будет ни единой подсказки о выборе правильного пути.

– Здесь не только темно, как в еловой чаще в безлунную ночь, здесь еще и невидимые деревья сбросили свои иголки… и это страшно. Смотрите! – вдруг воскликнул Биттерлинг, указывая себе под ноги.

Все посмотрели вниз, куда Одилий и Гортензия направили свои фонари. И действительно, дальше пол был устлан плотным ковром сухих сосновых иголок, которые с треском рассыпались, когда Звентибольд сделал шаг вперед.

– Откуда они взялись? – спросила Гортензия, с тревогой оглядываясь по сторонам. – Ветер их сюда не заносил, значит, кто-то разбросал, и, судя по их виду, это случилось вовсе не много веков назад. Иглы сухие, но еще зеленые.

– Да, это странно, но не опасно, – задумчиво пробормотал Одилий. – Сейчас это совершенно неважно. Следуйте за мной, пора идти дальше.

С этими словами он выступил вперед, поднял фонарь и двинулся в путь, а остальные последовали за ним. Под ногами путников хрустела странная подстилка, по которой они ступали так осторожно, будто шум мог вызвать тех, кто взял на себя труд выстелить пол.

Они молча шагали в пляшущих кругах света от фонарей. Лишь однажды квендели остановились и прислушались: откуда-то донесся зловещий звук, приглушенный расстоянием и уходящий в глубину, но все же достаточно отчетливый, чтобы понять: это волчий вой. Если звери все же прорвались сквозь стену, то квендели оказались в смертельной ловушке, как кролики, загнанные куницей в нору. Они в ужасе замерли, снова раздался волчий вой. Однако, когда все стихло, продолжения не последовало и тишину нарушало лишь тревожное дыхание путников.

– Им не пройти! – твердо сказал старик Пфиффер. – По эту сторону границы им придется отказаться от своей призрачной природы, поэтому они никогда не смогут сюда войти!

Он снова направил свет фонаря вперед и кивнул остальным, призывая их двигаться дальше. Спутники услышали каждое его слово, и последней фразы было достаточно, чтобы они принялись машинально переставлять ноги, чутко вслушиваясь. За их спинами воцарилась тишина, такая всеобъемлющая и гнетущая, какая только и может быть глубоко под землей.

Они довольно долго шли прямо. Одилий на ходу обратился к спутникам, оглянувшись через плечо:

– От подножия лестницы проход шел под прямым углом, а это значит, что мы сейчас снова приближаемся к Зеленому Логу, если меня не обманывают ощущения. Когда мы бежали по тропинке вдоль живой изгороди, то оказались довольно далеко от деревни. Дыра в стене находится где-то неподалеку от Колокольчикового леса, но под землей мы снова идем назад, а может быть, чуть правее, к точке, которая должна находиться к востоку от деревни.

– Это какое-то определенное место? – нетерпеливо спросила Гортензия, не в силах привыкнуть к многословным намекам Одилия.

– Да, – ответил он, и впервые за целую вечность в его голосе прозвучали радостные нотки, – вполне определенное. И всем вам известное. Старый курган между Зеленым Логом и Сверлянкой – речушкой, что течет вдоль лугов Краппа.

При этих словах остальные сразу подумали о выветрившихся гранитных блоках, сложенных в мощный стол под большим дубом на берегу реки. Огромный камень покоился на четырех валунах поменьше, и бойкие квенделята любили лазить по мшистой плите, пока их родители гуляли с друзьями вдоль Сверлянки. Никто не задумывался, кто и когда положил камни в этом тихом уголке. Доставить их туда, вероятно, стоило огромных усилий, а память о том, кто, возможно, был там похоронен, растворилась во тьме давно минувших веков.

– Хульдахус, – с благоговением прошептал Карлман. – Эппелин рассказывал, что на том самом месте, где находится старый курган, было написано «Хульдахус». Значит, карта не лжет!.. Но если она верна, – добавил он нерешительно, – то, насколько я помню, мы скоро окажемся на развилке.

– Что ж, будем надеяться, что поймем, куда идти, или что кто-то поможет нам выбрать верное направление, – сказал Одилий таким спокойным тоном, как будто речь шла о семейной прогулке.

– Да кто нам тут поможет?! Ради всех грибных колец, кого вы ожидаете увидеть, если не строителей этого туннеля, о которых я ничего хорошего не слышал? – вспыхнул Биттерлинг. Мысль о том, что Одилий говорил серьезно, его ничуть не привлекала.

– Если верить старинным легендам, подземный народ не столько грозен, сколько пуглив, да и, сказать по правде, их совсем не видно в Холмогорье, – ответил старик. – Я, собственно, имел в виду Райцкера. Котик во многом нас опережает, и не удивлюсь, если он уже учуял первый утренний туман над Сверлянкой.

Пфиффер направил фонарь далеко вперед. Конус света заиграл по полу и стенам; насколько хватало глаз, коридор впереди оставался пустым, а дальше простиралась непроглядная тьма, в которой могло таиться многое или вообще ничего.

– Чепуха! – фыркнула Гортензия, шедшая сзади со вторым фонарем. – Если у кота хватило ума найти выход из этой черной дыры, то там он и останется, я в этом ничуть не сомневаюсь!

– Этой ночью мало в чем можно быть уверенным, – ответил Одилий и вдруг остановился. – Даже в дороге под ногами… Туннель уходит влево, – заявил он, освещая путь.

– А здесь – направо! – сказал Карлман, когда Гортензия остановилась рядом с ним и осветила фонарем другую стену.

Теперь все увидели развилку и забеспокоились. Стоило Одилию сделать несколько решительных шагов в коридор, ответвляющийся влево, Гортензия так же смело последовала направо. Карлман пошел за ней. Под их осторожными шагами захрустели сосновые иголки.

– Насколько я вижу отсюда, дальше туннель идет влево, – услышали они позади слова Одилия, обращенные к Биттерлингу. Тот остановился перед развилкой и чувствовал себя крайне неуютно, глядя как два фонаря удаляются от него в разные стороны.

– Здесь есть еще один коридор, – сказала Гортензия. – Он начинается тут, в левой стене… Елки-поганки, это никуда не годится! Кажется, он идет прямо и в том же направлении, что и первый проход. Что же нам делать? Какой из путей правильный?!

Стоявший рядом с ней Карлман смотрел на новый коридор и лихорадочно пытался вспомнить все, что Эппелин рассказывал ему о старинной карте. Вместе с друзьями они размышляли, что же на самом деле скрывается за названиями, написанными старинным шрифтом. Карлман с горечью осознал, что хотя и помнит многие детали, не может понять их смысл.

В эту минуту старик Пфиффер тоже осмотрел обнаруженный Гортензией туннель и, нахмурившись, задумчиво умолк.

– Я так и знал, не надо было спускаться по этой трижды проклятой лестнице, – сетовал рядом с ним Биттерлинг. – Кузен Бульрих тоже полагался на карту и заблудился! А у нас даже карты нет, и мы полагаемся на ту, о которой Карлман знает только понаслышке. Разве вы никогда не слышали истории о великих исследователях, которые спустились в глубочайшие пещеры в поисках золота гномов и никогда больше не вышли на поверхность? А все потому, что следовали ложным картам, их вела жадность! Теперь их тела лежат где-то во чреве Северных гор, та же участь ждет и нас… Нам не место под землей, пока нить жизни не подойдет к концу. Но тогда, как и положено порядочным квенделям, я хотел бы умереть дома, в мягкой постели, хотя бы лет в сто, а до того, чтоб меня холили и лелеяли близкие, пока я не исчез навсегда среди корней!

Он всхлипнул в непритворном отчаянии и, опираясь левой рукой о стену, правой стал искать в карманах носовой платок. В его бархатном праздничном жилете зияли прорехи, он испачкался и запылился. Биттерлинг напоминал птицу, чье некогда великолепное оперение сильно пострадало во время бури – печальное зрелище!

– Дорогой мой Звентибольд! – Старик Пфиффер осторожно коснулся дрожащих плеч спутника. – Если все это бесполезно и мы не сможем найти дорогу вниз, то просто вернемся и посмотрим, нельзя ли выйти сквозь щель в стене. Всегда есть выход, помяни мое слово!

Звентибольд фыркнул и вытер нос рукавом, поскольку поиски носового платка успехом не увенчались. Он понял, что теперь ему совершенно безразлично, что думает о нем Гортензия Самтфус-Кремплинг – пусть считает его безвольной кроличьей лапкой и болтуном.

Однако когда он поднял голову, то обнаружил, что Гортензия печально на него смотрит. На ее лице отражались сочувствие и жалость.

– Я знаю, – мягко произнесла она, – все это ужасно и тяжело, но если мы станем держаться вместе и поможем друг другу, то все будет хорошо.

Она ободряюще улыбнулась. Биттерлинг удивленно кивнул, немного успокоился и все же отыскал потерянный было носовой платок.

– Так как же поступим? – спросил Одилий у спутников, хотя, похоже, опять говорил больше сам с собой. – Времени на размышления осталось немного, скоро мы останемся в темноте, свечи догорают… Но не вздумайте отчаиваться! – воскликнул он, заметив, как лицо Звентибольда горестно сморщилось. – Воска хватит если не на долгие исследования, то на пару часов точно. Сейчас мы немного пройдем по новому проходу, и если не обнаружим ничего, что могло бы нам помочь, то повернем назад и пойдем по первому туннелю.

– Почему бы нам тогда просто не остаться там? – в замешательстве спросил Карлман.

– Потому что я пытаюсь найти дорогу, но не хочу оставлять вас одних, – без обиняков ответил Одилий и зашагал дальше.

Они прошли всего ничего, когда коридор вдруг резко свернул вправо. Старик Пфиффер остановился, потому что дальше путь был закрыт. Квендели не верили своим глазам, но было невозможно отрицать, что призрачная ночь сыграла с ними еще одну шутку. Они стояли перед дверью, которая перегораживала весь туннель. Сделали ее, судя по виду, из очень старого дерева, а толстые доски и поперечные балки свидетельствовали о добротной и искусной работе.

Когда Одилий подошел с фонарем поближе, они увидели, что кое-где на дереве вырезаны неизвестные символы.

– Вот же огниво да искры, – пробормотал старик. – Прогулка становится все интереснее и интереснее.

– Кажется, это та же надпись, что и на карте Эппелина. Он упоминал древние буквы и неизвестные слова, не поддающиеся расшифровке, – сказал Карлман.

– Нет, здесь что-то другое, – ответил Одилий. – Карта Эппелина, то есть Бозо, вычерчена не в Холмогорье. Большинство чужеземных карт – от гномов, которые достигли вершин мастерства в этом искусстве, ведь они живут в чрезвычайно сложно выстроенном царстве, и без тщательно составленных карт им не обойтись. Но эти письмена не гномьи руны, я ничего не могу расшифровать.

– Что бы там ни было, – перебил его Звентибольд, – как ты сам недавно сказал, времени терять нельзя, и, если эта чудовищная дверь не откроется, а я надеюсь, что не откроется, необходимо повернуть назад и искать другой выход!

В тот же миг Гортензия положила руку на черное дерево и осторожно надавила, точно следуя безмолвному приглашению.

К всеобщему ужасу, дверь тут же поддалась и со скрипом приоткрылась.

– Не заперто, – охнул Звентибольд, отступая на шаг. – Двери такого рода должны быть накрепко заперты, клянусь грибными кольцами мирного леса!

– А что это за дверь? – прошептала Гортензия.

– Вроде заколдованных врат в страшной сказке, – ответил Звентибольд. – С трудом представляю, что за ней скрывается что-то хорошее.

Они завороженно смотрели на щель приоткрытой двери, где не было ничего, кроме темноты и липкого холода. Квендели задрожали.

– Давайте вернемся, – в который раз предложил Звентибольд. – Судя по ледяному затхлому ветерку, мы не найдем там ничего, что приблизит нас к свободе и Зеленому Логу! Тут кроется новая опасность, разве не ясно?

– Только на минутку, глянем одним глазком… – пробормотал старик Пфиффер, который прежде лишь молчал и хмуро смотрел на щель.

– Нет, клянусь всем на свете, нет! – воскликнул Биттерлинг, но было поздно.

Одилий шагнул вперед, чтобы еще раз толкнуть дверь. Она неуверенно скрипнула на петлях и без малейшего сопротивления распахнулась.

Могильный холод потянулся к ним, словно пытаясь схватить скользкими пальцами. Квенделям показалось, что они стоят перед огромной черной пустотой, хотя бездны за порогом не было.

Слабый свет фонарей не достигал противоположной стены, если таковая имелась. Слева и справа от входа в беспросветной пустоте поднимались кирпичные стены, потом спутники различили и пол, покрытый большими каменными плитами. Хвои под ногами не было, что каждый воспринял как угрожающее предзнаменование, хотя никто не мог назвать тому причины. Из тьмы веяло чем-то враждебным, там царила атмосфера запустения и непознанного глубинного ужаса, который мог таиться внутри.

– Здесь все иначе, чем в коридорах и в пещере над лестницей, – прошептал Карлман, стоявший между Гортензией и старым Пфиффером.

– Верно, – согласился Одилий, – веет злобой и ненавистью.

– Тогда что мы здесь делаем? – прошептал Биттерлинг, не решаясь говорить вслух.

К его ужасу, Одилий, не ответив, решительно шагнул через порог. Более того, Гортензия и Карлман последовали за ним, будто привязанные веревкой себе на погибель – так показалось Звентибольду. Если он не хотел остаться один, в темноте, с открытой пастью двери за спиной, то следовало присоединиться к ним.

– Оглуши вас всех черная труба смерти, – угрюмо выругался Звентибольд и стиснул зубы.

Всей кожей ощущая, как надвигается опасность, он, спотыкаясь, последовал за спутниками и облегченно вздохнул, только оказавшись в кругах света от фонарей.

Квендели остановились на ближайшей ко входу плите, которыми был выложен пол. Врытый в землю камень был прямоугольным, размером с очень большое ложе и небрежно обтесанным. На нем тоже было высечено несколько знаков, однако при ближайшем рассмотрении не похожих на загогулистые письмена на двери.

– Могила! Точно могила, – первым нарушил молчание Биттерлинг, выглянув из-за спины Гортензии и Одилия, чтобы посмотреть на огромный камень. – А значит, и остальные плиты – могильные. В эту знаменательную ночь нам сопутствует удача, она-то и привела нас в этот склеп. Даже не представляю, как это растолковать! – вздрогнув, заключил он.

Гортензия подняла взгляд и попыталась прочитать по выражению лица старика Пфиффера, что он думает об этой находке. Одилий осматривался настороженно и мрачно, его губы беззвучно шевелились, словно он пытался расшифровать странную надпись.

– Кто там может лежать? – шепотом спросила Гортензия, высказав то, что интересовало всех. – Для квенделя могила великовата. Этот камень наверняка древний, как и все в этом зловещем месте, но разве кто-то слышал о подземных гробницах в Холмогорье? О них нет упоминаний даже в древних летописях, да и письмена эти совсем не похожи на наши.

Она взяла Карлмана за руку, и остальные невольно встали теснее. Круг света уменьшился, а позади на стене выросли тени, как будто тот, кто покоился у их ног, восстал из забытой могилы, обернувшись многоголовым, бесформенным существом.

Не испугавшись мрачного склепа, Пфиффер хладнокровно поднял фонарь высоко над головой.

– Послушайте, давайте уйдем отсюда! – протянул Звентибольд, не теряя надежды отговорить старика от дальнейших изысканий. – Одилий, вы обещали, что мы тут не задержимся. Сами говорили, что свечи вот-вот догорят! Давайте вернемся в первый коридор, оттуда, по сравнению с этой черной дырой, так и веет дружелюбием. А здесь что-то не так… Будто могильный холод тянется к самому сердцу!

Одилий лишь рассеянно кивнул, и надежда Звентибольда угасла, когда старик, вместо того чтобы вернуться к двери, двинулся дальше.

– Одилий! – отчаянно шепнул ему вслед Звентибольд.

– Может быть, мне удастся выяснить, что это за место… Вот только гляну краем глаза, – услышал он в ответ.

Одилий шагнул к двум ближайшим могильным плитам и осветил их. Квендели волей-неволей последовали за ним, стараясь держаться поближе к старику и не отходить друг от друга.

Гортензия тоже держала фонарь повыше и с тревогой вглядывалась во все, что ненадолго возникало из темноты. Слабый отблеск ее фонаря упал на четыре расположенные в ряд могилы, а за ними на расстоянии, похоже, было еще три. Что ж, они попали либо на подземное кладбище, либо в склеп. Вероятно, перед ними были могилы целого клана.

Одилий решительно направился к трем плитам, расположенным в стороне. Он обогнал спутников и первым увидел, что за ними темнеет еще одна стена. Средняя гробница отличалась от остальных. В темноте ее было трудно рассмотреть в деталях, но казалось, что она поджидает приближающегося квенделя, будто затаившийся зверь. Не плоская, не врытая в землю, а мощная и вознесенная, плита покоилась на огромном каменном валуне, стоявшем на трехъярусном постаменте.

– Здесь комната заканчивается, – сообщил старик Пфиффер, остановившись перед возвышающейся гробницей. – Я только рассмотрю вот эту плиту поближе, и мы повернем обратно.

«Какая большая плита», – подумал Карлман, подойдя ближе вместе с Гортензией и Звентибольдом. Ему вдруг стало страшно, как в детстве, когда он оставался ночью в комнате один, а в голове роились призраки.

Здесь наверняка лежал кто-то важный, и Гортензия снова задумалась, к какому неизвестному народу принадлежали мертвецы, похороненные так глубоко под землей. Квенделей во всем Холмогорье не хоронили в таких обширных склепах и на такой глубине.

Пока остальные робко держались на расстоянии, Одилий с трудом поднялся по высоким ступеням и, добравшись до вершины, склонился над широким надгробием. В тот миг, когда он собрался его осветить, Биттерлинг издал странный звук, напоминавший хриплое кваканье.

– Кхм… – откашлялся он, чувствуя, что голос грозит его подвести. – Одилий, у вас за спиной что-то стоит! Черная тень!

Гортензия шумно выдохнула. Они с Одилием почти одновременно подняли фонари, причем старик повернулся так быстро, что едва не оступился. В колеблющемся свете все увидели то, что первым заметил Звентибольд.

– Еще одна дверь, – сообщила Гортензия.

– Двери нет, но есть проход в стене, – проговорил старик Пфиффер, который снова прочно стоял на верхней ступеньке, откуда ему все было прекрасно видно.

– То есть проход открыт, потому что там нет двери?.. – прошептал Звентибольд, шагнув к старику. – Уж лучше бы была, чтобы запереть все, что может за ней таиться!

Одилий осмотрел прямоугольное отверстие в стене. Оно действительно напоминало проем каменной двери, за которым начинался еще один темный до черноты туннель.

– Это и в самом деле лабиринт, – задумчиво пробормотал старик.

– Такого я не помню, – виновато сказал Карлман, как будто от него ожидали обратного. – Эппелин обязательно рассказал бы нам о подземном кладбище, если бы заметил его на карте.

Пфиффер покачал головой:

– Быть может, это место было помечено древними письменами, которые ни твой друг, ни кто-либо еще не смог бы прочитать. Возможно, даже сам старик Райцкер ничем бы нам не помог.

– Туда меня не затянут ни десяток лошадей, ни волки, ни другие чудища, если вам взбредет в голову такая мысль, – снова заговорил Биттерлинг.

– Я и не собираюсь туда идти, дорогой друг. Не тревожься, мы скоро пойдем обратно, – стараясь успокоить его, сказал Одилий и повернулся спиной к зияющему проему. Он в последний раз склонился над надгробным камнем, стараясь разглядеть то, что успел заметить прежде. Покрутив фонарем, он отыскал заинтересовавшее его место.

Плита была такой же старой и обветренной, как и на других могилах, но обтесана более гладко. На поверхности вплотную друг к другу располагались перекрещивающиеся насечки и странная резьба. Надпись, судя по всему, была довольно длинной и наверняка сообщала, кто спит в этом величественном гробу до конца времен. Старик Пфиффер многое бы отдал, чтобы расшифровать хоть слово. Он с лихорадочной поспешностью рылся во всех уголках своей превосходной памяти, но тщетно. В это мгновение его взгляд упал на уменьшившуюся свечу фонаря, и тогда Одилий поднялся.

– Бесполезно, надо возвращаться, – произнес он, отчего Биттерлинг с облегчением вздохнул.

Приготовившись спускаться, старик услышал еще один приглушенный возглас. На этот раз голос подал Карлман, указывая на одну из боковых стен гробницы.

– Вороны, – воскликнул молодой квендель, – там вороны!

Неожиданно разволновавшись, он оторвался от Гортензии и проворно вскарабкался по высоким массивным ступеням. Оказавшись рядом с Одилием, Карлман опустился на колени и ткнул пальцем туда, где только что скользил свет фонаря.

Здесь тоже виднелись углубления, которые повторялись через равные промежутки и на той же высоте. Боковую стенку гроба украшали три декоративные скамейки, но то, что на первый взгляд казалось простым узором, на самом деле представляло собой нечто вполне конкретное, и впечатляющая простота символического воплощения оказалась очень убедительной, стоило ее понять. Карлман выхватил образы с первого взгляда: в центре – треугольник с вытянутой вершиной, под которой соединялись в виде чашки две слегка изогнутые линии, а от них вниз уходили четыре выемки в виде лучей.

Треугольник – могучий клюв, чашка – тело птицы, а ниже располагался хвост с перьями. Над клювом виднелся круг с единственной точкой-глазом, представлявший собой голову. Слева и справа от нее – длинные дуги, из которых лучами расходились более короткие выемки. Это были крылья ворона с огромными перьями.

Одилий присел рядом с юным спутником. В свете фонаря Гортензия увидела, как зеленые глаза старика изумленно сверкнули.

Вороны выстроились в ряд, широко раскинув крылья. Парят ли они, опускаются или взлетают – решал смотрящий.

– Наверное, это как-то связано с руинами Вороньей твердыни, – предположил Карлман. – Я видел таких воронов там на камнях.

Одилий кивнул, зачарованно изучая рисунок.

– Ты прав, мой мальчик, и если все так, как я предполагаю, – торжественно заговорил он, – гробницы, у которых мы стоим, относятся к временам первых королей, населявших эти места задолго до квенделей. Когда-то здесь жил могущественный народ – об этом свидетельствуют остатки удивительных построек. Руины Вороньей твердыни, мост через Холодную реку, серая башня на западном холме, а теперь и эта погребальная камера, возникшая из глубины веков… Иначе и быть не может, клянусь заблудшими в ночи душами!

– В-вот они и поднимаются, эти з-заблудшие души, – заикаясь произнес Биттерлинг, указывая дрожащим пальцем вверх, куда-то мимо Одилия.

За каменной гробницей клубилась светящаяся белая дымка – вот проплыл один завиток, закручиваясь с обманчивым изяществом, и затерялся в бесконечной черноте. Вскоре за ним последовал второй, копия первого, тоже плавно нащупывая путь вверх, словно между стеной и гробницей тлел потаенный огонь.

Квендели в ужасе застыли. Явление, с которым они столкнулись глубоко под землей, показалось им столь же знакомым, сколь и невероятным, однако они не сомневались – перед ними не дым от пламени. Никто не решался взглянуть, откуда тянутся белесые полосы, пока Одилий, собравшись с духом, не подкрался к изголовью гробницы, чтобы осторожно заглянуть за угол.

– Боюсь, что мы видим уже знакомый туман, – негромко подтвердил он то, о чем все сразу догадались. – Он поднимается из отверстия в полу, а туннель внизу весь потонул в нем и мерцает точно так же, как в Сумрачном лесу. Значит, и сюда добрался… Вполне возможно, что проход ведет в лес, и уже не только туман, но и те, кто из него выходит, нашли путь в это подземелье.

Не успели остальные осознать смысл его слов, как Одилий обернулся к Карлману, прогоняя его со ступеней.

– Бегите, мчитесь со всех ног! – крикнул он, и его голос зазвенел в мертвой тишине. – Назад, в первый коридор!

Биттерлинг, сдерживавшийся до сих пор лишь ценой огромных усилий, мгновенно потерял самообладание.

– Клянусь черными мухоморами, теперь мы пропали! – закричал он и бросился бежать.

По пути он схватил стоявшую неподалеку Гортензию и потянул ее за собой с такой силой, что они оба споткнулись о край могильной плиты и упали на каменный пол. Фонарь Гортензии разбился, стекло разлетелось вдребезги, а фитиль догоревшей свечи утонул в воске. Над двумя неудачливыми квенделями нависла тьма.

– Елки-поганки, накаркал! – многозначительно крикнул старик Пфиффер.

Желая прийти на помощь, он подтолкнул вперед Карлмана, но сам торопиться не стал. С последней свечой требовалось вести себя очень осторожно. Без фонаря Гортензии стало значительно темнее, хотя туман уже начал изливать знакомое мерцающее сияние. Скоро будет достаточно светло, чтобы добраться от одной стены комнаты до другой, но во мраке туннеля даже слабый огонь фонаря был незаменим. Старик Пфиффер всей душой хотел бы избежать слишком близкого знакомства с чуждым серебристым туманом и уж тем более не мечтал бродить впотьмах по подземному лабиринту.

Звентибольд и Гортензия как раз с трудом поднимались, когда Одилий и Карлман подошли к ним. Пфиффер заметил, что Гортензия сжимает правый локоть, а ее лицо искажено от боли. Однако сильнее всего она горевала по разбитому фонарю. Гортензия мысленно проклинала Биттерлинга, но лишь мысленно, потому что он и так уже почти дошел до состояния, в котором его останется лишь тащить за собой по туннелям. Он снова был на ногах, но оглядывался с таким ужасом, словно повсюду видел призрачных врагов.

Одилий подался вперед. Похоже, старик прошептал Биттерлингу на ухо что-то ободряющее, потому что Звентибольд сбросил оцепенение и растерянно покачал головой.

– Идем, – сказал он, как будто ни о чем другом и не думал, и, прихрамывая, шагнул вперед.

Не теряя времени, квендели вместе побежали к широко распахнутой двери, через которую недавно попали в комнату. Больше никто не спотыкался, хотя найти проход между могилами было нелегко. Добежав до выхода, они остановились и обернулись, с трудом переводя дух.

Им открылась поистине жуткая картина. За большой гробницей туман сгустился, и всю заднюю стену окутало мерцающей дымкой. Перед ними на пьедестале чернел в клубящейся белизне массивный саркофаг, будто ворота в подземный мир. Зато теперь можно было рассмотреть всю погребальную комнату целиком. В вытянутом помещении с тяжелым сводом квендели насчитали около сорока гробниц, над которыми возвышался тяжелый арочный свод.

Деревянная дверь, через которую квендели вошли, казалась сравнительно невысокой для склепа таких размеров, и все же старик Пфиффер с трудом оттянул ее от стены и едва повернул на петлях. Дверь застряла, и ее никак не удавалось сдвинуть с места.

Одилий отдал фонарь Гортензии, уперся ногой в стену, а обеими руками схватился за дверь. Затем он со всей силы потащил створку, одновременно отталкиваясь от стены. Дверь застонала, но не шелохнулась, как будто вросла в пол или ее держала невидимая сила.

– Мы должны ее закрыть, – сквозь стиснутые зубы простонал старик. – Так туман натолкнется хотя бы на небольшое препятствие. Пока он будет пробиваться сквозь щели, мы выиграем время.

Биттерлинг бросился на помощь, Гортензия тоже попыталась помочь, упираясь левой рукой. Тем временем Карл-ман опустился на колени с другой стороны и провел пальцами по нижнему краю двери. Вскоре он наткнулся на что-то мягкое, очевидно, угодившее между дверью и полом. Сначала он не решался коснуться неизвестного предмета, а потом потянул.

– Стойте! – крикнул он. – Здесь что-то застряло, похоже на лоскут ткани. Дверь не сдвинется с места, пока мы его не вытащим. Помогите, один я не справлюсь!

Он снова взглянул на противоположную стену склепа, отчасти ожидая, что вот-вот распахнется гроб или что нарисованные вороны обретут плоть и взлетят. Если они не успеют как можно быстрее уйти из этого страшного места и закрыть за собой дверь, что-то точно произойдет – молодой квендель отчетливо это чувствовал.

Одилий опустился рядом с ним на колени, и они попытались вытянуть помеху вместе.

– Должно быть, лежал где-то за дверью, а мы, открывая, его подцепили, – произнес старик Пфиффер.

Гортензия посветила им фонарем.

– Похоже на тряпку, – заметила она.

– Да поторопитесь же, во имя всех лесных грибов, – слабым голосом взмолился Биттерлинг. – Там, сзади, уже все в тумане! И он приближается!

Квендели оглянулись: очертания большого саркофага едва угадывались, а туман простирался до середины склепа.

Дверь все не закрывалась и не закрывалась. Одилий оттолкнул Карлмана и сам потянул за лоскут изо всех сил.

А потом произошло сразу несколько событий.

Гортензия вскрикнула и взволнованно указала назад.

– Тень, – закричала она, – длинная тень за большой гробницей! Она движется! Что-то приближается к нам!

Биттерлинг в ужасе промчался мимо спутников и, не оглядываясь, исчез в дверном проеме. Одновременно с этим порвался зажатый под нижним краем двери лоскут ткани, и Одилий опрокинулся на Карлмана. Тот схватил тряпку, которую старик Пфиффер выпустил из рук, и сунул в карман, сам не зная зачем.

– Быстрее, за Биттерлингом! – крикнул Одилий, который, как и Карлман, сразу же вскочил на ноги, и они поспешили за Гортензией в туннель.

Старик вышел последним, желая закрыть дверь. Ручки на ней не было, поэтому он просто ухватился за край. Окинув напоследок взглядом противоположную стену склепа, он с ужасом увидел, что перед огромной гробницей появились три призрачных силуэта – все высокого роста, худощавые, и в руках у каждого поблескивало что-то вроде копья или длинного меча. Они медленно скользили сквозь туман и приближались, словно давно знали о визите квенделей.

Одилий изо всех сил потянул на себя дверь, и под его тяжестью деревянная створка поддалась. Отпустив ее в последний миг, он сохранил пальцы, которые иначе раздавило бы о каменную стену. Наконец, дверь с громким стуком закрылась. Замков Одилий не заметил, но створка захлопнулась надежно и не открылась, когда он с силой на нее надавил. Не мешало бы подкрепить и заклинанием гномов, чтобы не дать выйти тем, кто приближался с той стороны, и лучше бы оставить надпись, ведь слов тут недостаточно. Старик Пфиффер был в этом уверен, но ему надо было торопиться, пока не догорела последняя свеча.

Гортензия и Карлман ждали его посреди туннеля, освещая путь фонарем. Квендели вопросительно уставились на старика, но Одилий решил промолчать о том, что видел, закрывая дверь, и лишь кивнул.

– Дверь надежно заперта, и теперь нас никто не догонит, – сказал он.

– Никто? – с сомнением уточнила Гортензия. – Даже тот призрак из могилы?

– Даже он, – коротко ответил Одилий. – Давайте поищем Звентибольда, он не мог далеко уйти в полной темноте. И будем выбираться наружу!

Гортензия молча передала ему фонарь, и старик повел их назад, туда, где от главного коридора ответвлялись влево и вправо два пути.

Там они и нашли Биттерлинга. Бедняга лежал на полу, упершись руками в стену, – так он хотя бы знал, что находится перед ним.

– Теперь я знаю, как это ужасно, когда бродишь по подземелью без света, – грубовато приветствовал он своих спутников. – Ползешь, будто слепой червь, пока силы тебя не покинут. Вот бы и чувства в тот же миг угасли – из чистого милосердия!

– Свет у нас пока есть, – возразил Одилий и протянул Биттерлингу руку. – Вставай, Звентибольд, ты не червяк, и путь наш еще не окончен!

Он проговорил это доброжелательно, но с твердостью, не признающей возражений. У Биттерлинга дрожали ноги, и ему пришлось прислониться к стене, но он устоял.

– А как же та тень, что поднялась из гробницы? – с тревогой спросил он, возвращаясь мыслями к причине своего безумного бегства.

– Я запер дверь, – ответил старик Пфиффер так же, как Гортензии и Карлману, и снова уклонился от подробного объяснения. – И это сгодится.

– Ага, то есть волки-призраки не могут пролезть через щель в стене, а перед могильными духами достаточно захлопнуть дверь? – Биттерлинг в недоумении покачал головой. – Если хотите, чтобы мы поверили, будто бы этим от них спасешься, то я присяду здесь и подожду, пока у меня перестанут дрожать колени.

– Обещаю, что когда ты в следующий раз решишь присесть, то под ногами у тебя будет высокая трава на берегу Сверлянки, – заверил его Одилий. – Тогда и дрожать перестанешь. – В его голосе звучала такая убежденность, что даже Гортензии захотелось отчаянно в это поверить.

Они снова отправились в путь, и из всех трудностей, которые они пережили за эту долгую ночь, последний отрезок пути под землей стал самым тяжким их испытанием. Оставалось продержаться совсем немного, чтобы не сойти с ума под тяжестью земли и не упасть окончательно духом посреди всепоглощающей тьмы, от которой веяло сыростью. Земля окружала их повсюду, они шли по ее чреву и чувствовали себя погребенными заживо. Даже старик Пфиффер не мог не ощущать этого давления, и волю сопротивляться страхам, не сдаваться и идти дальше отделяла от отчаяния тонкая грань. Еще одно препятствие, еще одна угроза, и вся их стойкость могла оказаться бессмысленной.

Но вдруг, или благодаря мудрому предвидению Одилия, судьба послала им гонца с поверхности. Точнее, сразу двух. Они появились оттуда, где легкий утренний ветерок уже нежно играл в высокой траве, разгоняя влажную дымку ночи. Эти два создания бросились к ничего не подозревавшим квенделям, подняв такой шум, что те сначала оцепенели, испугались и лишь потом узнали добрых вестников. Тогда они поняли, что спасены.

Глава десятая

Рассвет

Был диким сон, и жутким, чрезвычайным,

И бесконечным, потрясающе-печальным.

Хотелось бы сказать другое,

Что я сегодня крепко спал,

Снов вообще я не видал, —

Но слез поток не иссякал,

И сердце билось, как чужое[14].

Николаус Ленау

Кремплинг проснулся и обнаружил, что спал, свернувшись калачиком на холодном сыром полу хижины Фенделя. Он не сразу понял, где находится, не помнил, то ли уснул, совершенно обессиленный, то ли потерял сознание. Он лежал на боку, возле входной двери. С каждым вздохом память о случившемся возвращалась к нему с беспощадной силой. Он так и лежал, будто раненое животное, которое из последних сил притащилось к месту, где ему предстоит умереть. Пирмина такой конец вполне бы устроил. Будь у него возможность решать свою судьбу, он так и остался бы лежать, дожидаясь милосердного конца. Тогда не придется возвращаться домой и жить дальше без Блоди – каждый день видеть Фиделию, которой он не смог вернуть младшего сына, брата и сестру Блоди, для которых он уже никогда не будет сильным отцом и защитником, каким был всего несколько часов назад.

Пирмин подумал об одиноком отшельнике, который не раздумывая отправился с ним навстречу опасности и в конце концов погиб. Впрочем, пока еще теплилась слабая надежда на то, что Фендель спрятался на берегу и сейчас направляется к дому или в деревню, чтобы предупредить остальных. Но Кремплинг в это не верил.

Возможно, жители Звездчатки давно встревожились, потому что мерцающий туман нельзя было не заметить, да и волков, взмывших с моста в небо на рассвете, кто-нибудь да увидел. А быть может, в этот самый миг призрачные звери бродят по деревне, дворам и садам, и страшная участь ждет любого, кто встретится им на пути в этот ранний час.

Пирмин знал, что должен идти и помочь тем, кто остался, но не находил в себе достаточно сил, чтобы выйти за порог. Он чувствовал вину, оттого что сам спасся по чистой случайности, в то время как Фенделя с Траутманом волк загнал в реку, а Блоди похитил и увел в неизвестность некто жуткий из Черных камышей. Кремплинг неотвязно вспоминал, как он обессиленно падает на колени, а его сын бок о бок с незнакомцем исчезает посреди пустоши, в недосягаемой дали.

Затем перед ним возник, будто обвиняя, образ Фенделя, который с отчаянным мужеством бросился в реку вместе с Траутманом. Пирмин представил себе остекленевший взгляд утонувшего пса. Когда Фенделя вынесет где-нибудь на берег, его глаза тоже будут давно погасшими. Пирмин не думал, что когда-нибудь станет оплакивать чудака, о котором до этой ночи почти и не вспоминал. Отшельник появился в его жизни лишь мимоходом, случайно, но окончилась их встреча непостижимой трагедией. Пирмин потерял Блоди, сына, который еще в полночь радовался рождению маленького теленка, а теперь исчез навсегда.

В окнах забрезжил утренний свет. Не найдя ни успокоения, ни сил подняться, Пирмин горько заплакал.

Наконец, сотрясавшие его рыдания стихли. Потоки слез иссякли. Плакать он больше не мог, слезы опустошили его душу и притупили боль, облегчить которую было невозможно. Однако теперь он смог медленно сесть, не обращая внимания на боль в затекшем теле. Тяжело ступая негнущимися ногами, он подошел к одному из небольших окон в стене напротив входа и увидел слева реку, а справа луг, до самой тропинки на берегу. Пирмин выглянул наружу, не заботясь об осторожности.

Ему было все равно, что с ним станет, и неважно, подстерегают ли его снаружи волки, которым ничто не мешает выяснить, что их добыча жива. Но ничего подобного не произошло: его встретила тишина. Не звенел колокол на пожарной каланче, не было на прибрежной тропе толп взволнованных квенделей, вглядывающихся в темноту или убегающих от волков.

Над водой стелилась молочная дымка, но то был обычный утренний туман, который часто поднимался летом с сырых низин и рассеивался на окраине деревни в лучах утреннего солнца. Пирмин увидел, как крыши Звездчатки заблестели, словно покрытые лаком. Над ними в голубоватое небо поднимались завитки дыма. Новый день нес свежесть и надежду.

Кремплинга и его семью, впрочем, ничего хорошего не ожидало. Пирмин понимал, что Фиделия наверняка беспокоится – ведь муж и сын не вернулись домой. Скорее всего, она вообще не ложилась, а провела остаток ночи, бодрствуя у окна, потому что давно заподозрила: что-то не так. Пирмин знал, что нет смысла оттягивать ужасный момент, когда ему придется сказать жене правду, как бы страшно ему ни было.

Собираясь уходить, он впервые обратил внимание на обстановку хижины отшельника. Единственная комната стоила того, чтобы ее осмотреть. Дом изнутри полностью соответствовал своему внешнему виду и как нельзя лучше дополнял образ своенравного хозяина. В другой раз Пирмину захотелось бы оглядеться здесь спокойно, не торопясь.

Половина крыши, заросшая бурьяном, обрушилась, отчего потолок комнаты провалился до того, что Пирмин стоя едва не касался его макушкой. Пробравшиеся внутрь сквозь бесчисленные отверстия длинные травинки свисали до самого пола. По стенам и вдоль подоконников тянулся широкий карниз, расчищенный только под окнами, чтобы оставить вид на улицу. Вдоль стен же карниз был завален всевозможными вещами, которые почти полностью скрывали осыпающуюся отделку стен. Побеги проникшего внутрь бурьяна давно переплелись с тем, до чего смогли дотянуться.

Где-то в этой неразберихе хранилась домашняя утварь, ведь в комнате не было ни шкафов, ни сундуков для хранения посуды и прочих предметов обихода. Возможно, у Фен-деля было не так уж много вещей, потому что Пирмин видел в основном находки, которые хозяин дома принес из своих странствий. Здесь было много сухих веток, например ивы или шиповника, еще украшенных серебристыми костянками или сморщенными красными плодами; на одной из веток примостилось маленькое птичье гнездо. Повсюду свисали длинные моховые завитки.

Фендель, должно быть, собрал эти ветки на берегах Лисички, или Сверлянки, или даже у Холодной реки, ведь отшельник любил бродить далеко от дома. Там и тут попадались оленьи рога, птичьи перья, кора деревьев и даже пустое осиное гнездо. Кое-что из этого, должно быть, отыскалось в Черных камышах или в Сумрачном лесу. В одном углу поверх этих странных припасов лежал выцветший череп дикого кабана с кривыми бивнями, глядящий на Кремплинга пустыми глазницами. Впрочем, из правой торчал сухой сучок.

Карниз прерывался только у левой стены – там в нише Пирмин увидел узкий камин с открытым очагом и полуразобранную постель. Должно быть, там Фендель и спал. Пирмин невольно вздрогнул: его воображение отказывалось признать, что на этом мрачном и сыром ложе можно спать и просыпаться свежим и отдохнувшим. Теперь оно навсегда останется заброшенным, как и маленький столик с единственным шатким стулом, стоявшие у камина.

Над потухшими углями висел на крюке огромный, почерневший снаружи котел. На дне очага не было видно пепла, Пирмин заметил лишь мох возле камней. Здесь давно не разжигали огонь, чтобы хоть немного согреть холодные стены или сварить суп в котелке. Котел был небрежно прикрыт веткой папоротника и наполнен чем-то, мерцающим в полумраке. На остатки еды это не походило.

Хотя мысли Пирмина были заняты другим, он все же приблизился, склонился над котелком и слегка приподнял лист папоротника. Он догадался, что увидит, еще прежде, чем охватил взглядом содержимое котелка. Сосуд был до краев наполнен золотом. Его блеск говорил о богатстве, никак не вязавшемся ни с нищетой обстановки, ни со странной личностью пропавшего хозяина. Кремплинг ошеломленно смотрел на сияющее великолепие. Ему сразу вспомнились лица детей, просиявшие при виде монет, которые подарил им Фен-дель. Он будто бы услышал звонкий голос Блоди, который пытался разумно распорядиться драгоценным подарком, – голос маленького мальчика, получившего сокровище. На глаза несчастного отца снова навернулись слезы.

Его потрясло и то, насколько отличались условия существования, на которые обрек себя Фендель, от той жизни, какую могло бы обеспечить ему на долгие годы золото – тут хватило бы на целый клан, уж если честно. Происхождение богатства оставалось загадкой, но монеты вполне могли найтись где-то еще, как бы щедро отшельник ни раздавал его детям и ни втискивал в загребущие руки старого трактирщика, покупая себе время для одиноких попоек. До жителей деревни доходили разные слухи.

Теперь же Пирмину казалось, что свое немалое состояние Фендель тратил лишь на ежевечернюю выпивку, что всегда заканчивалось более или менее вежливым изгнанием из таверны – это и привело его в последний вечер на ферму Кремплингов. Должно быть, что-то скверное грызло бедного, а в действительности такого богатого отшельника, и несчастья его было не исправить всем золотом мира. И вот теперь воды Лисички, на берегу которой Фендель прожил одинокую жизнь, положили конец его страданиям.

С улицы донеслись голоса, и Пирмин невольно вздрогнул. К одинокой хижине кто-то приближался, спускаясь по лугу к реке, – судя по всему, несколько квенделей. Прислушавшись, Пирмин с ужасом различил голоса Фиделии, Афры и Флорина, которые на ходу звали его, Блоди и Траутмана.

Выйдя из сумрачной хижины во двор, Кремплинг несколько раз моргнул, привыкая к яркому солнцу, сиявшему на безоблачном небе. При виде распахнутой двери его родные остановились.

Фиделия узнала мужа, и улыбка пропала с ее лица, как пропадает туча, унесенная ветром. Наверное, он смотрел на нее с испугом, и по его измученному виду было нетрудно догадаться: случилось что-то ужасное. Фиделии не требовалось ни слов, ни объяснений – Пирмин стоял перед ней один, грязный и измученный. Двое детей, подпрыгивавших рядом, с тревогой переводили взгляд с матери на отца и обратно.

– Где Блоди? – первым крикнул Флорин.

– А Траутман?! – последовал вопрос Афры.

Отвечать у Пирмина не было сил. Фиделия ни о чем не спросила. Она смотрела на мужа, который заговорил чужим голосом.

– Я потерял его, – проговорил он, чуть не разрыдавшись. – Блоди… – Имя он произнес шепотом. – Я не смог его спасти. Фендель и собака тоже пропали.

Кровь отхлынула от лица Фиделии, а дети замерли с расширенными от ужаса глазами, не в силах поверить.

– Что значит, ты его потерял?! – закричала несчастная мать, и по ее щекам заструились слезы. – Где он? Там, в хижине? Он ранен или?..

– Он умер? – закончили за нее Афра и Флорин и заплакали. – Блоди мертв и Траутман тоже?!

Сердце Кремплинга, и без того разбитое, разлетелось на мелкие осколки.

– Блоди остался в Черных камышах.

– Утонул в трясине? – в ужасе воскликнула Афра, ведь все дети в Звездчатке знали, как опасно гулять в том жутком месте.

Пирмин отчаянно затряс головой.

– Нет, не в трясине, дальше. И он не утонул. Но его нет, а для нас это все одно.

– Так он ушел в Сумрачный лес? – воскликнула Фиделия, с недоумением глядя на мужа. – Но почему ты стоишь здесь, а не ищешь его? Как можно оставлять его там в одиночестве? Мы должны идти к нему. Сейчас же! Отведи меня к Блоди, ну!

Пирмин едва смог взглянуть ей в лицо. Постаревший и бесконечно печальный, он тихо произнес:

– Моя бедная Фиделия, я не могу отвести тебя к нему. Никто не может. Он затерялся между болотом и лесом, в краю, которого нет в нашем мире. Должно быть, там призрачные земли, где бродит нежить, и кто-то из них увел с собой Блоди. Нам никогда его не догнать. Я пытался и готов попытаться снова, поверь мне, если не веришь ни во что другое. Но это бесполезно. Он исчез безвозвратно у меня на глазах, и я до конца жизни буду видеть, как он уходит.

Фиделия опустилась на колени и закричала. Прижавшись к матери, зарыдали и дети. Пирмин, с трудом преодолевший три шага, отделявшие его от семьи, крепко их обнял. Пока они беспомощно цеплялись друг за друга и плакали, Пирмин почувствовал, как что-то, спрятанное во внутреннем кармане, больно давит ему в грудь. То был корень мандрагоры, который дал ему на хранение Фендель и который жалил его там, где когда-то билось сердце.

Сначала туннель вел прямо, никуда не сворачивая. Квендели шли молча, с тревогой следя за мерцанием последнего огонька, который нес перед ними старик Пфиффер.

Они миновали еще несколько входов в другие туннели, и каждый раз, проходя мимо проема, в черную глубину которого можно было заглянуть лишь у самого поворота, они задерживали дыхание, прислушиваясь, не приближается ли что-нибудь, не слышно ли каких-нибудь звуков. Кто знает, за каким поворотом их поджидает опасность?

Если на них нападут, они все равно не смогут дать отпор, а потому спасение было лишь в том, чтобы как можно скорее выбраться на поверхность. Одилий выбрал верные слова, обращаясь к Биттерлингу, и теперь уже все его спутники горячо тосковали по прекрасному местечку на берегу Сверлянки, где невозможно представить себе что-либо зловещее, и с этими мыслями шли вперед, что бы ни ждало их наверху.

Вскоре они заметили, что пол туннеля поло́го поднимается вверх. И они, точно Одилий снова шепнул им слова ободрения, ускорили шаг и вскоре смогли убедиться, что на стенах туннеля рядом с отблеском фонаря играет свет. Все очень надеялись, что еще несколько шагов, и кто-то из них первым вскрикнет от облегчения, увидев в ярком утреннем свете выход из подземелья.

Однако звук, поразивший их так же внезапно, как поразил бы проблеск свободы, не вызвал возгласов радости. Квендели застыли на месте. Где-то далеко впереди раздавался отчаянный лай.

– Эх, елки-поганки, волчий боровик… – пробормотал Биттерлинг. – Они ловят нас и с этой стороны. Все напрасно, мы в ловушке…

Все поняли, кого он имеет в виду, но Одилий поднял руку в предостерегающем жесте и зашипел:

– Тс-с!

Снова раздался лай, взволнованный и громкий, и, вовсе не собираясь умолкать, напротив, к ужасу квенделей, приблизился. Сохранить спокойствие удалось только старику Пфифферу, который неотрывно прислушивался. Остальные едва держались на ногах от страха, ведь они не смогут сразиться с волками, которые отыскали свою добычу.

– Это собака, – прозвучал в напряженной тишине голос Одилия. – И, по-моему, даже не очень большая.

– Собака? – спросила совершенно сбитая с толку Гортензия. – Что за собака и откуда она вдруг взялась?

– Обычная собака, пришла сверху, – ответил старик, и в его голосе неожиданно прозвучало облегчение.

Биттерлинг неуверенно переступал с ноги на ногу. Он не знал, что делать. Ему очень хотелось сбежать, не дожидаясь нового поворота судьбы. Впрочем, развязка приближалась: лай усиливался, наполняя коридоры и звеня в ушах путников.

Звентибольд был вынужден признать, что так лают вовсе не обязательно волки. И все же ему не верилось, что его на самом деле ожидает встреча с совершенно безобидным существом.

Краем глаза он заметил рядом легкое движение. Гортензия обняла Карлмана за плечи, посмотрела прямо перед собой, а потом снова нерешительно оглянулась. Похоже, она тоже не слишком верила в предположение Одилия. Вдруг раздался еще один звук – громкое шипение, а затем послышалось рычание, переходящее в высокий воинственный клич.

– Райцкер! – воскликнул старик Пфиффер и бросился вперед, обогнав на несколько шагов изумленных спутников.

Снова послышалось шипение. В темноте полыхнула рыжая молния, ударив в гаснущий фонарь, и исчезла в темноте коридора за спинами путников. Гортензия вскрикнула, но все успели заметить, что это Рыжий Райцкер спасается от преследователя, который, похоже, был совсем рядом. Раздался громкий лай, по земле протопали сильные лапы, послышалось сиплое рычание – и непонятно откуда вынырнуло маленькое лохматое создание. На долю секунды оно взглянуло на ошеломленных квенделей, быстро повернуло остроносую морду влево-вправо и нырнуло за Райцкером в бездонную черноту туннеля. Чем дальше убегали кот и пес, тем тише становилось в туннеле.

– Елки-поганки, это и впрямь собака! – воскликнул Звентибольд, оправившись от испуга. Судя по голосу, появление тролля он и то считал более вероятным. – Полагаю, терьер. Кто знает, где он встретил кота, на земле или под землей… Как бы то ни было, выход где-то рядом!

– Это Крапп. Если Одилий прав, мы рядом с парком. – С каждым словом голос Гортензии звучал веселее. – У Моттифордов полно терьеров, больших и маленьких.

Пусть она и не любила домашних питомцев, появление маленькой собачки показалось ей предвестником безмятежности, символом оседлой жизни, какой она жила до этой ночи.

– Райцкер! Что будет с Райцкером, если его поймает собака? Или если они оба заблудятся в опасном туннеле? – с тревогой спросил Карлман, любивший животных. Его не на шутку взволновала судьба рыжего кота, который совсем недавно указал им спасительный путь от волков.

Собачий лай по-прежнему доносился до них, но значительно тише. Одилий улыбнулся и кивнул молодому квенделю, после чего негромко свистнул. Возможно, этот мелодичный свист предназначался коту – кто разберет, что у старика на уме?

– С котом все будет в порядке, – ответил Пфиффер Карлману и добавил: – К тому же собака знает, где выход на поверхность.

На этот раз даже Гортензия не усомнилась в его словах. Лай снова прекратился, и некоторое время четверо квенделей слушали только собственное тихое дыхание, перемежаемое вздохами Биттерлинга.

Одилий снова засвистел, на этот раз громче и призывнее, и снова замер в ожидании. Пламя на фитиле свечного огарка дрожало от дуновения ветерка, которого путники не замечали. Гортензия на мгновение испугалась, что свет вот-вот окончательно погаснет, но тут же взяла себя в руки: если Пфиффер уверен, что сможет вывести их наружу, то не стоит жаловаться, если придется пройти последние шаги в кромешной тьме.

Маленькое пламя разгорелось и затихло. Вскоре, тихонько постукивая лапами и опустив морду к земле, из темноты в круг света от фонаря выбежала маленькая собачка. Спокойно обнюхав носки ботинок Звентибольда, пес повернулся к Гортензии и вопросительно посмотрел на нее. Его темные умные глаза мерцали в свете свечи; охотничий пыл угас, и шерсть больше не дрожала от дикой погони за ускользающей добычей.

– Привет, Тоби, – сказал Одилий, ласково погладив животное по голове. – Это собака Гизила Моттифорда, – пояснил он. – Видите коричневое пятнышко над правым глазом? Он редко отходит от почтенного хозяина, и сей господин из Краппа наверняка сейчас бродит по лугам где-то на берегах Сверлянки в поисках своего друга.

Гортензия уставилась на собаку у своих ног.

– Точно, теперь я его узнаю! На последнем чаепитии у Дорабеллы он притащил дохлого кролика на покрывало для пикника и не отдал добычу, даже когда Гизил попросил его. Если он в самом деле послушался твоего свиста и отказался от охоты на Райцкера, то здесь замешано настоящее колдовство! Об этом надо обязательно рассказать Гизилу. Если мы когда-нибудь с ним встретимся.

Старик Пфиффер лишь кивнул, никак не подтвердив свои магические способности.

– Этот умник, – сказал он, снова погладив по голове Тоби, который теперь прыгал у его ног, выжидательно виляя пушистым хвостом, – доставит нас прямиком на луг, верно, малыш? Готовьтесь к последнему рывку, – заключил он, улыбаясь так, точно близилось окончание долгой прогулки перед чаепитием.

Затем он снова повернулся к собаке, ожидавшей команды со склоненной головой, как будто это было самым важным в жизни.

– Давай, Тоби, веди нас к своему хозяину; будь хорошим мальчиком и беги домой!

Тоби не нужно было повторять дважды. Он оживленно залаял и пустился рысью. Одилий последовал за ним, призывая остальных не отставать. Старик Пфиффер высоко держал фонарь и всякий раз, когда Тоби на своих проворных лапах грозил вырваться из круга света, тихонько свистел и удерживал его. Когда проход вдруг стал круто подниматься вверх, Тоби, очевидно, решил, что выход совсем близко, и так заторопился, что квендели едва не потеряли его из виду.

– Звездовик мне в суп! Попросите его притормозить! – обратился Биттерлинг к Одилию.

Фонарь покачивался, слабое пламя мерцало, освещая задние лапы и хвост веселого пса, который то и дело пропадал в темноте. Вдруг Карлман споткнулся и упал, едва не сбив с ног Гортензию.

– Одилий, подожди! – крикнул Звентибольд, останавливаясь, чтобы помочь спутникам.

Темнота сгустилась вокруг них, так как старик Пфиффер с фонарем отошел уже довольно далеко. Карлман попытался встать и поскользнулся во второй раз. Гортензия подала ему руку.

– Священный лес, неужели он нас не услышал? – с тревогой спросила она.

Гортензия скорее ощущала присутствие других, чем видела, хотя все они стояли совсем рядом. Карлман взял ее за руку, а Биттерлинг дышал так громко и тяжело, словно из последних сил пытался отогнать страх темноты.

– Он ведь не бросит нас здесь? – сбивчиво пробормотал он. – Теперь, когда у него есть собака, мы становимся для него обузой… Особенно я, ведь в детстве я даже в подвал не спускался, если мог этого избежать. Ну да, конечно, он ушел, а мы остались здесь, в кромешной тьме, и теперь нам уже никогда не прилечь на мягкую травку на берегу Сверлянки.

– Успокойся, я тут, – услышали они голос старика Пфиффера всего в нескольких шагах впереди. – Елки-поганки! Надо верить в своих! Свеча догорела, и Тоби устал нас ждать. Наверное, уже бегает по травке… А теперь возьмитесь-ка за руки и держитесь крепко – нам нельзя потеряться в этой кромешной тьме. Однако вы сами видели, что туннель идет вверх, так что не отчаивайтесь, а лучше представьте, что мы вот-вот выйдем на солнечный свет!

Следующий отрезок пути напомнил Гортензии, как они шли от Сумрачного леса к живой изгороди, а сильный ветер то подгонял их, то тащил назад. В душе она горько проклинала себя за то, что так боится темноты. За обещанное спасение приходилось упорно бороться.

Как и раньше на лугу, спутники вцепились друг в друга, чтобы не потеряться. Ничего не было видно, и оставалось лишь идти, боязливо передвигая ноги и настороженно вслушиваясь.

Квендели шли так медленно, что им казалось, они идут по странному и чуждому небытию бесконечно, ощущая лишь стену туннеля слева и поло0го поднимающийся пол под ногами. Однажды Карлман ощутил, что у его ног пронеслось что-то мягкое и живое – скользнуло бесшумно и плавно, это не мог быть Тоби. Карлман вздрогнул, подумав, что их обогнал Райцкер, который спешил к выходу из подземелья с завидной быстротой.

Звентибольд, шагавший последним, несмотря на все трудности пути, все время оглядывался через плечо на коридор позади. Во всяком случае, он полагал, что смотрит именно в том направлении, поскольку тьма повсюду была одинаково непроницаемой.

Он ждал, когда же впереди мелькнет проблеск дневного света, указывая путь к спасению. Там, откуда они шли, дневному свету было взяться неоткуда. Из глубин подземного лабиринта могла прийти лишь опасность, и свет за спиной или даже призрачный туман означали бы, что их преследуют. Но что, если невидимые руки вдруг потянутся к ним, когда справа или слева внезапно откроется новый коридор с поджидающими там тварями?

Все тело Биттерлинга покалывало, и порой он сильно вздрагивал – ему казалось, что к нему кто-то прикасается. Гортензия, сжимавшая руку Звентибольда, пугалась этой дрожи, ведь она и сама напряженно вслушивалась и всматривалась в темноту.

– Что еще такое?! – прошипела она, не оборачиваясь.

– Кажется, там что-то есть, – выдохнул Биттерлинг.

Гортензия ничего не ответила, но, когда это повторилось снова, она невольно дернула спутника за руку.

– Звентибольд, успокойся. Каждый раз, когда ты вздрагиваешь, я пугаюсь до смерти ни за что ни про что.

– На этот раз очень даже «за что» и «про что», – тревожно прошептал тот, дыша ей в шею. – Если меня не подводят глаза, я вижу дальние стены нашего туннеля, а это может означать только одно: там становится светлее.

Гортензия в тревоге обернулась. Сначала она увидела только тьму. Моргнув, она снова посмотрела в ту сторону и различила вдали слабый намек на изгиб стены.

– Одилий, – крикнула Гортензия через голову Карлмана, – нам надо бы прибавить шагу и выбраться наконец из этой темной дыры! Позади становится подозрительно светло!

Она не видела выражения лица старого Пфиффера, но, во всяком случае, он не остановился.

– Идите, – раздалось спереди, – и не оглядывайтесь, крепко держите друг друга за руки, а если кто оступится, не двигайтесь с места, пока строй не сомкнется! Прибавим шагу!

Спутники заметили, что Одилий пошел быстрее и сильнее потянул их за собой. Квенделям оставалось надеяться, что никто не оступится. Вытянув левую руку в сторону, Гортензия коснулась прохладной влажной земли и убедилась, что стена коридора на месте.

Несмотря на слова Одилия, Биттерлинг всю дорогу боролся с почти непреодолимым желанием оглянуться. В конце концов, если кто-то их догонит, его схватят первым. Подумав так, он снова попытался посмотреть назад, не мешая остальным. Незаметно обернуться не получилось, и Гортензия сердито дернула его за руку.

– Хватит, Звентибольд! Ты разорвешь меня пополам! Не выпускай мою руку!

Но остановились они не из-за Биттерлинга. Одилий вдруг споткнулся обо что-то и не устоял на ногах. Все повалились друг на друга. Старик ударился с такой силой, что все его тело отозвалось болью. Однако, выяснив, что попало ему под ногу, он вздохнул радостно и с облегчением.

– Ступеньки! – торжествующе объявил он в темноту. – Я споткнулся о первую ступеньку лестницы. Помните, как мы спустились из той пещеры за живой изгородью? Точно так же мы поднимемся на поверхность. Все на месте? Никого не потеряли?

– Все здесь, – воскликнула Гортензия.

Она скрючилась на полу, прислонившись спиной к стене и крепко держа руку Карлмана. Рядом с ней громко дышал Биттерлинг.

– Тогда вперед, по ступенькам! – крикнул старик Пфиффер. – Ноги выше, и выберемся к солнцу!

После этого приглашения они с трудом поднялись по невидимой лестнице, сначала нащупывая ступени с трудом, но постепенно шагая все быстрее и быстрее.

– Уходим, Тоби, пора домой! – вдруг раздалось вдалеке. – Елки-поганки, куда ты подевался?! Тоби, к ноге, немедленно вылезай и будь хорошей собакой!

Четверо квенделей замерли на лестнице, не веря своим ушам.

– Слышите? – прошептал Биттерлинг без малейшей необходимости.

– Тс-с, – шикнула Гортензия, и все нетерпеливо прислушались.

– Тоби, да где же ты?! Считаю до трех!

Нетерпеливый голос, принадлежавший, скорее всего, Гизилу Моттифорду, был первым звуком после долгих часов преследования, который не предвещал опасности. К тому же если достойный житель деревни Крапп спокойно гулял по лугам при свете дня и тревожило его лишь непослушание любимой собаки, то вряд ли по берегам Сверлянки бродили волки или призраки из потустороннего мира.

Биттерлинг звонко рассмеялся и почувствовал, что у него наворачиваются слезы. Он не мог поверить неожиданно нахлынувшему счастью, и даже тьма стала ему совершенно безразлична. Еще немного, и они увидят солнце, а бесконечная ночь останется позади.

– Какое чудо, – услышал он рядом голос Гортензии, а затем звук, очень похожий на поцелуй. Что-то зашелестело – вероятно, это Карлман уворачивался от ласк Гортензии почти с той же быстротой, как прежде спасался от волков и клубов тумана.

– Тоби! Где ты, нехорошая собака?!

Голос Гизила Моттифорда раздался ближе, но Тоби, судя по всему, по-прежнему не было.

– Мы здесь! Здесь, внизу, достойнейший из Моттифордов! – крикнул Биттерлинг, но вместо слов вышло лишь хриплое кваканье. – Позови его ты, Одилий, – обратился он к Пфифферу шепотом. – Похоже, я растерял в этой темной и сырой дыре не только душевный покой, но и голос.

– Скоро позову! – раздался в ответ голос старика откуда-то сверху. – Надо подойти поближе к выходу. Криками из преисподней мы только напугаем доброго Гизила, и его станут упрекать в том, что он сбежал от подземных жителей. А нам, возможно, понадобится его помощь. Так что поторопитесь! Если его голос слышен так ясно, значит, он где-то рядом!

Гортензия вздохнула, сдерживаясь, чтобы не высказаться в защиту Гизила Моттифорда, который никогда не побежал бы от чего-либо, не попытавшись выяснить, в самом ли деле ему грозит опасность и откуда она исходит. Моттифорда она знала с детства и всегда, нанося визиты друзьям в Краппе, слегка робела перед внушающим уважение квенделем, слово которого было непререкаемо для всех, кроме Тоби.

Они собрали оставшиеся силы, чтобы еще прибавить шагу, хотя по-прежнему ничего не видели. Вскоре спутники услышали прямо над головами деловитое царапанье и сопение.

– Наверное, это Тоби! – воскликнул Одилий и снова тихонько свистнул.

Все стихло. Собака, похоже, его услышала.

Старик Пфиффер добрался до широкой площадки, которую на всякий случай ощупал, вытянув руку с той ступеньки, на которой стоял. Тоби встретил их оглушительным лаем, который испуганно отпрянувшие квендели слышали совсем недавно – при первой встрече с псом.

Вдруг Одилию показалось, что он видит перед собой очертания терьера, который возбужденно двигался взад-вперед, – он даже не сразу поверил своим глазам, пробыв так долго в полной темноте. Но терьер продолжал бегать туда-сюда по площадке и наконец с силой ткнул Одилию холодным носом прямо в лицо. Осталось обнаружить источник дневного света и выход на луг.

Старик взобрался на площадку и осторожно выпрямился, что было бы нелегко даже при свете, поскольку Тоби с радостным возбуждением бегал вокруг его ног. Когда собака ненадолго прекратила лаять, снаружи снова послышался сердитый голос, приглушенный, но отчетливый:

– Тоби! Во имя всех лесных грибов! Что ты теперь обнаружил? Рыжий кот взобрался на дерево, так что можешь остыть, неуемный ты пес! Мы так опоздаем к завтраку!

Одилий улыбнулся. Иного он и не ожидал, но все же испытал огромное облегчение, узнав, что Райцкер выбрался из подземелья и даже сбежал от Тоби.

– Завтрак… – пробормотал Биттерлинг, который теперь шел позади Пфиффера вместе с Гортензией и Карлманом. – Никогда не думал, что это слово когда-нибудь прозвучит так сладко. Надо как можно скорее сообщить, что мы здесь, и попросить старину Моттифорда выделить нам место за его длинным, богато накрытым столом!

Четверо уставших путников сбились вместе. Постепенно их глаза привыкли к густому сумраку, ненамного светлее безлунной ночи. Мучительно долго лишенные всякого света, они напряженно оглядывались в поисках хотя бы намека на луч солнца и наконец разглядели вдалеке слабое мерцание.

– Смотрите, – сказал Биттерлинг, – выход где-то там. Что бы еще ни поджидало нас на пути, мне все равно!

Тем не менее он не убежал, дожидаясь, что скажут остальные.

Одилий поднял руки и потянулся в пустоту. Возможно, лестница вела в очередную подземную комнату. Осторожно шагнув на площадку и стараясь не споткнуться о неугомонного Тоби, он увидел, что дальше снова идут ступеньки, но на этот раз ведут вниз.

– Идите за мной, только смотрите под ноги, чтобы не упасть. Здесь, похоже, всего три широких ступеньки, дальше будет ровно и легко! – крикнул он остальным и услышал, как они осторожно последовали за ним.

Жизнерадостный пес Гизила сопровождал их восторженным визгом. Снаружи было тихо, а значит, Моттифорд ушел куда-то в сторону.

– Вот что, Тоби, – послышался голос Одилия. – Беги вперед и покажи нам, как ты сюда попал. Где твой хозяин? Давай, ищи! Беги к старику Гизилу!

Тоби дважды гавкнул, а потом отпрыгнул куда-то в сторону. Квендели смотрели ему вслед или, по крайней мере, туда, где, по их мнению, он мог быть, а затем им показалось, что на узкую полоску света на мгновение упала тень.

– За ним! – крикнул Звентибольд и, обойдя остальных, бросился в ту сторону, куда скрылась собака.

Споткнувшись, он упал, выругался и тут же снова вскочил на ноги.

– Елки-поганки, здесь начинается резкий подъем! Сразу за ним – другой проход и, кажется, на этот раз очень узкий, – крикнул он остальным. – Слева, справа и сверху я не чувствую ничего, кроме земли и корней, а внизу лежат камни, целая груда, как будто здесь когда-то была стена, которая рухнула. И все же Тоби явно прошел тут. Я отчетливо слышу, как он перебирает лапами и пыхтит впереди. Идите за мной, здесь безопасно.

Не дожидаясь остальных, он принялся подниматься по осыпи.

– Если этот проход образовался после обрушения, то нам очень повезло, и своим спасением мы во многом обязаны нашим четвероногим друзьям, – заметил старик Пфиффер, прежде чем поспешить за скрывшимся в проходе Биттерлингом. Было слышно, как тот аккуратно карабкается впереди, совсем недалеко от Одилия.

– Это совсем не похоже на то, что рассказывал Эппелин. Ничего не понимаю, – расстроенно вздохнул Карлман.

– Не бери в голову, парень, – сказал старик, помогая ему протиснуться к входу в узкий коридор, – так или иначе мы найдем отсюда выход.

– Да хоть ползком, – вздохнула Гортензия и полезла за Карлманом.

Как раз в ту минуту, когда Одилий собрался двинуться следом за ними, впереди снова послышался голос Биттерлинга:

– Тут из стены торчит громадный корень, наверное, дуба. Прочный, как ножка стула. Пес и кот здесь проскользнули, но мы-то с вами будем покрупнее. Я пытаюсь его расшатать – пока не получается… Эй, коренище, уступи дорогу!

Послышались стоны и вздохи квенделя, борющегося с препятствием.

– Зато становится светлее! Я отчетливо вижу и проклятый корень, и стены этого кротового хода с камнями повсюду, и даже следы Тоби на мягкой земле. Свет, должно быть, проникает совсем недалеко отсюда, это точно… Погодите, у меня получается! Если я смогу оторвать этот корень от земли, в которую он врос, то пройду.

Гортензия и Карлман остановились. Застрять в узком туннеле никому не показалось бы приятным, но приходилось терпеть – они надеялись, что Биттерлинг скоро разделается с корнем. Предложение Карлмана о помощи он решительно отверг: там и так было слишком тесно.

Старик Пфиффер остался один в полной тишине, слушая, как бьется сердце. Ему отчего-то расхотелось ползти за остальными. «Наверное, просто устал, – сказал он себе. – Ты уже не юный атлет, старина. Передохни немного, а потом пойдем дальше».

И все же он не делал никаких попыток сдвинуться с места. Наоборот, его охватило странное уныние, хотя до выхода на поверхность оставалось совсем немного. За спиной у него простиралась темная пещера, размеры и внешний вид которой оставались для всех загадкой. Даже если в нескольких шагах от них была пропасть, или очередные могилы, или продолжение туннеля, который они покинули, – без факелов и фонарей ничего нельзя было разглядеть. Им повезло, что Тоби и слабый отблеск света привели их к нужному выходу.

«Надеюсь, нам это не показалось и никто не заманил нас в ловушку», – мрачно подумал Одилий, мысленно призывая Биттерлинга поторопиться.

Испугавшись собственных мыслей, старик Пфиффер передернул плечами. По спине его пробежал холодок. Волосы на затылке встали дыбом, и он заподозрил, что позади что-то изменилось, но обернуться не решался. Его будто придавило к земле. Он и хотел бы проверить, не приближается ли оттуда кто-то или что-то, но не мог пошевелиться. Одилий стоял неподвижно, прикованный к месту, и мучился от того, что перестал быть хозяином своей воли. Нужно было предупредить остальных, но он даже не попытался крикнуть. Старик Пфиффер искал в памяти колдовские слова, но ничего не приходило на ум. То, что надвигалось на него сзади, было сильнее и, похоже, начинало парализовать и его мысли.

Одилий застывал, словно превращаясь в статую, и вдруг перед ним сверкнули ледяные искорки. Явились те, кого заперли в зале с огромной гробницей, и ни деревянная дверь с надписями, ни его заклинание не смогли их остановить. Высокие вытянутые силуэты напоминали виденные в лесу худые фигуры, что возникли на краю темного бесплодного ландшафта, – бездушные тени воинов, павших в давно забытых сражениях и не нашедших покоя ни в жизни, ни в смерти.

Вероятно, квендели потревожили гробницу одного из вождей, за которым когда-то шли в атаку призрачные воины. Быть может, там, среди верных подданных, спал вечным сном король, похороненный в недрах земли. Теперь мертвецы служили другому владыке – этот никогда не спал и был более решительным и могущественным, чем любой правитель среди живых и мертвых. Его мрачное царство граничило со всеми землями, которые он жаждал захватить, и призрачные разведчики бродили вдоль туманных границ, ожидая подходящего момента, чтобы их пересечь.

– Путь открыт! Места не так уж много, но мы протиснемся!

Слова едва доносились до онемевших ушей Одилия, но все же он узнал голос Биттерлинга. А вот радости в ответ на сие гордое заявление не ощутил.

– Ну наконец-то, – услышал он Гортензию, которая с облегчением вздохнула и последовала вместе с Карлманом к Биттерлингу, а тот уже наверняка перелез через корень и теперь стремился к свету.

Одилий же оказался в ловушке, и его затопило отчаяние. Он вот-вот останется совсем один! Как бы ему хотелось позвать на помощь, но он не мог заставить себя произнести ни слова. Вместо этого он вспомнил о Бульрихе и почувствовал себя глупо.

Старик был уверен, что поиски окажутся короткими и успешными. Но первый признак того, что все может оказаться гораздо сложнее, встретился ему в нескольких шагах за воротами сада, когда Райцкер отпрянул от странного блеска под липой. Пфиффер знал, что значит это весьма тревожное послание: грядет то, чего он боялся до глубины души, но что притягивало его и не отпускало с давних пор. Он поделился этим знанием с немногими жителями Холмогорья, которые сохраняли бдительность, в отличие от остальных беззаботных и доверчивых квенделей. Бульриху Одилий ничего не рассказывал, и все же старый картограф почему-то вдруг набрался смелости и решил променять спокойную жизнь на опасности Сумрачного леса. А для Одилия поиски Бульриха стали подходящим поводом узнать как можно больше о том, что пробудилось этой ночью.

Все это промелькнуло в его голове в одно мгновение. Старик закрыл и снова открыл глаза. Сверкающие искры не исчезли, как и ощущение, что он больше не один. Позади раздался звук, не заметить который было невозможно: что-то приближалось к нему тихими, шаркающими шагами. Неизвестное существо, похоже, знало, что Пфифферу не скрыться, и ничуть не спешило.

«Какие медлительные, тяжелые шаги», – подумал старик Пфиффер. Голова закружилась, и он опустился на колени, ожидая ледяного прикосновения. Холодный ветер хлестнул его спину – открылась дверь к бесплодной пустоши, откуда за ним пришли. Воздух наполнился смолистым запахом свежей хвои, и Одилий вяло удивился, ведь на бесплодной равнине, по которой двигались призрачные захватчики, никакого леса не было.

Внезапно его что-то сильно ударило в грудь. Одилий отшатнулся, поняв, что спереди к нему тоже что-то подбиралось. В немом ужасе он ощутил, как по его плечу скользнула рука, нетерпеливые пальцы нашли и схватили его правую ладонь. А потом послышался энергичный голос:

– Одилий, помогите мне, а потом я вас вытяну!

Старик смущенно узнал голос Гортензии, которая незаметно вернулась за ним. Ее рука крепко стиснула его руку, и он с удивлением обнаружил, что может сжать в ответ ее пальцы, что способен снова двигаться. Гортензия не отпускала его, и он благодарно подумал, что это она разрушила злые чары.

Содрогнувшись, Одилий задумался, удастся ли спастись от того, кто шел к нему сзади. Ему показалось, что он снова слышит неспешные шаги, но теперь они удалялись. Ледяные искорки больше не плясали перед глазами, а холодный ветер утих. Ошеломленный Одилий, опираясь на руку Гортензии, сумел влезть в проход. Он заметил, что она ползет задом наперед и тянет его за собой.

Туда, где их ждали Звентибольд и Карлман, они продвигались невероятно медленно.

Старик Пфиффер чувствовал себя так, словно с каждой минутой прогонял все дальше настырный ночной кошмар. Ему подумалось, что от долгого путешествия под землей его обычно надежный разум не выдержал. И он отругал себя за тщеславие, вспомнив, как обвинил старого Моттифорда в том, что тот боится подземного народа.

Чем дальше они продвигались, тем светлее становилось вокруг.

Впереди раздался испуганный голос Карлмана:

– Гортензия, Одилий с тобой?

– Я здесь, Карлман, мой мальчик. Я здесь…

Старик Пфиффер и сам понял, что его слова прозвучали слабо.

Гортензия остановилась, и за ее спиной Одилий разглядел упрямый корень, торчащий сбоку из земли. Чувствуя близость свободы, Биттерлинг, похоже, набрался сил, раз уж разделался с таким мощным препятствием. Теперь он стоял рядом и смотрел на спутников.

– Все в порядке? Идите вперед. Я придержу корень и освобожу вам дорогу.

Когда Гортензия и старик Пфиффер протиснулись мимо препятствия, прижавшись к стене, Звентибольд выпустил шишковатый корень, который держал, пропуская их. Корень тут же вернулся на место, свистнув, будто плеть, и все, кроме Одилия, почувствовали, что, помимо двери в гробницу, за ними закрылся еще один, хотя и слабо защищенный, проход.

За корнем узкий туннель быстро расширялся и, наконец, оканчивался почти сферической полостью, в которой квендели могли стоять, выпрямившись во весь рост. Биттерлинг первым ступил в эту небольшую пещеру, где царил мягкий полумрак. Упавший сверху солнечный луч, в котором плясали пылинки, осветил блаженное выражение на его лице.

– О, смотрите! Взгляните же… – произнес он, указывая пальцем вверх.

На высоте в три квендельских роста в стене прямо под куполообразным потолком пещеры зияло узкое отверстие. Со стен и потолка повсюду свисали длинные корни, но если присмотреться, то между зелеными травинками, росшими у края отверстия, можно было разглядеть кусочек голубого неба.

– Интересно, как мы туда заберемся? – задумчиво произнесла Гортензия. – Может быть, животные пришли другим путем?

– Скорее всего, – подтвердил Биттерлинг, указывая куда-то влево. – Вот там, видите? Узкий выступ, который постепенно поднимается вдоль стены к отверстию. Райцкер и Тоби точно прошлись по нему вверх-вниз. Для них-то это удобная и широкая лестница, а нам по ней не подняться, даже Карл-ман не пролезет. Боюсь, нам придется нелегко…

– А разве нам хоть раз пришлось легко после вчерашнего вечернего чая? – с горечью спросила Гортензия.

Она подошла к стене и посмотрела на сомнительный путь наружу. «Тропа для горных коз», – подумалось ей.

Карниз был очень узким. Подняться наверх можно было, лишь прижавшись к стене, на что они решились, придумав держаться руками за густую паутину корней, выступавших из стен пещеры. Звентибольд взобрался на каменный уступ рядом с Гортензией и, поставив одну ногу на карниз, подергал за корни, проверяя их прочность.

– Похоже, меня выдержит, – хмыкнул он, ставя на карниз и вторую ногу.

Держась за корни обеими руками, он сделал несколько шагов и медленно двинулся вверх. Он шел, прижавшись к стене и раскинув руки, а пятки свисали в пустоту – Звентибольд был похож на огромного жука, который полз не быстрее улитки.

– Все в порядке, – выдохнул он и с довольным видом стряхнул с лица тонкие отростки корней, щекотавшие ему нос.

Гортензия хмуро наблюдала за ним. Сейчас-то все в порядке, а что будет, когда он приблизится к потолку?

– Что думаете, Одилий? Справитесь? – обратилась она к старому Пфифферу, который уже давно молчал.

Гортензия решила, что чары, остановившие старика в темном туннеле, еще не выпустили его из своей хватки. Если бы она не провела с ним столько времени, то сейчас подумала бы, что Одилий испуган и не понимает, где находится. С чем же он столкнулся там, внизу, прежде чем она за ним вернулась?

Он отстал и все не шел, когда они с Карлманом и Звентибольдом уже миновали торчащий из стены корень, и не отвечал на зов. В конце концов Гортензия решила, что повернет назад и отыщет его, потому что уйти Пфифферу было некуда. Конечно, непросто было отворачиваться от проблеска света и возвращаться в темноту, но она думала о том, что старик может быть ранен или захвачен злыми силами, которые, вероятно, сопровождали их с тех пор, как на тропе у живой изгороди вспыхнул призрачный свет.

И Гортензия вернулась, дошла до туннеля, где в последний раз видела Одилия, и, когда ее глаза привыкли к темноте, различила очертания старика, сидевшего перед входом. Он был абсолютно неподвижен, будто окаменел, и напомнил Гортензии зловещую прачку у дома Бульриха. Она еще тогда обругала бедняжку Хульду за трусость, но сейчас вера в камни, способные внезапно оживать, показалась Гортензии более чем оправданной. И все же она взяла себя в руки и позвала Одилия, надеясь, что у входа в узкий туннель сидит именно он, и никто иной.

Узнала она его, только подойдя так близко, что могла бы без труда дотронуться. Старик, похоже, ее не слышал, потому что и правда не двигался, больше похожий на каменную или деревянную скульптуру, сросшуюся с окружающими его стенами, а не на квенделя из плоти и крови.

Глядя на совершенно неподвижного Одилия, Гортензия засомневалась, жив ли он еще. Потом ей показалось, что издали доносится тихий звук, как будто что-то крадется, желая остаться незамеченным. Ей стало жутко, но она заставила себя посмотреть поверх головы Одилия в глубь туннеля. Возможно, за ней следили из темноты, но, как ни странно, страх отступил. Внезапное дуновение свежего ветра оживило ее чувства, и на мгновение она вспомнила утренний еловый лес, еще влажный после дождя и источающий пряный аромат.

Встряхнувшись, она вновь обратилась к старику Пфифферу. Когда она позвала его в этот раз, то с облегчением обнаружила, что он жив и шевелится. Вскоре, гораздо быстрее, чем она смела надеяться, ему удалось забраться вслед за ней в туннель.

– Что там было? – спросила она теперь, пока Звентибольд карабкался наверх.

Одилий поднял голову и заметил, что Гортензия пристально на него смотрит.

– Я никого не видела, кроме вас. Вы сидели совершенно неподвижно. А потом вдруг дунул холодный ветер и запахло хвоей, как осенью в сыром сосновом бору.

Старик Пфиффер задумчиво покачал головой.

– Я ничего и не помню, – ответил он, – какое-то гнетущее ощущение… Точно меня удерживали злые чары, а может, то была моя собственная слабость. Дорогая Гортензия, я от всего сердца благодарю тебя за то, что ты так храбро меня спасла! Без тебя я бы точно погиб…

Он не рассказал ей о сосновом аромате, который тоже почувствовал. Когда Одилий пытался подробнее припомнить те минуты, ему казалось, что там был кто-то еще, благодаря кому он смог освободиться и дойти до этой пещеры с Карлманом и Звентибольдом.

Гортензия, в свою очередь, оставила мысли при себе. Она лишь кивнула старику и повторила прежний вопрос:

– Так вы сможете туда забраться?

Одилий посмотрел на упорно продвигавшегося к потолку Звентибольда и сказал, пытаясь наполнить голос обычной решительностью:

– Конечно, чего же мы ждем?

Следующим на карниз отправили Карлмана, предварительно снабдив бесконечными напутствиями держаться крепко и немедленно сообщить, если потребуется помощь.

– Не так уж и высоко, – отмахнулся молодой квендель от преувеличенной заботы. В конце концов, этой ночью они преодолевали и не такие трудности. – Мы с Эппелином и ребятами забираемся на деревья раза в три выше.

– Тем хуже для тебя! – рявкнула Гортензия, настаивая на том, чтобы поддерживать Карлмана снизу, пока она сможет дотянуться.

– Оставь мальчика в покое, – услышала она голос Одилия. – Лучше сама ступай за ним следом. А я пойду последним, наверняка буду забираться медленнее всех.

Гортензия задумчиво качнула головой.

– Ну нет, следующим пойдете вы, а я – последней. Так я сразу узнаю, если вы устанете на полпути. – Она вздохнула и неуверенно улыбнулась. – Вы совершенно правы, Одилий. Мальчик справится сам, просто мы, старые грибы, истосковались по солнечному свету.

Вскоре все четверо путников оказались на узком карнизе и принялись медленно пробираться наверх. Руками они осторожно хватались за корни, которые иногда обрывались, и тогда требовалось немедленно искать новую опору, чтобы не сорваться вниз. В таких случаях квендели пугались и дружно вскрикивали.

– Ничего страшного, – растерянно отвечал тот, из-за кого начался переполох. Только старик Пфиффер ни разу не вскрикнул.

Пока они потихоньку пробирались к отверстию в потолке, Гортензия думала о том, как им выбраться, когда они дойдут до цели. А Биттерлинг, который лез первым и поднялся уже довольно высоко, размышлял по пути, что отныне мыслит категориями, о которых ни один квендель и понятия не имеет. «За эту ночь мы сильно изменились», – пришло ему в голову, и черная волна грусти нахлынула на него при мысли о судьбе кузена Бульриха. Однако он приказал себе отложить на потом печальные мысли и осторожно повернул голову влево, чтобы увидеть синее утреннее небо.

Когда они добрались примерно до половины пути, снаружи снова послышался лай, а затем голос Гизила Моттифорда:

– Тоби, к ноге! И не отходи от меня!

В то же мгновение проем над путниками потемнел, потому что терьер просунул в него голову. Обнаружив, что путь в глубину перекрыт, Тоби возмутился и предупреждающе зарычал. Ему показалось странным, что четыре квенделя стоят, прижавшись к стене, да еще так близко, словно они были одним существом, ползущим наверх медленно и задумчиво, как улитка в винограднике. Рычание перешло в угрожающий лай.

– Сию же минуту вылезай из кроличьей норы, горный ты гном! Подожди, вот я до тебя доберусь! И эти жалкие кусты меня не остановят! После завтрака отправлю Лауриха с топором, и он наведет здесь порядок!

Все в округе знали, что, когда рядом никого нет, владелец деревушки Крапп обсуждает дела со своими псами.

– Неужели ночью разыгралась буря, да такая, что выкорчевала дерево? – продолжал Гизил. – Я ничего не слышал, хотя Дорабелла…

– Помогите, господин Гизил, помогите! Мы здесь, в этой проклятой дыре! На помощь, погибаем! – так внезапно и пронзительно завопил Биттерлинг, что все трое, следовавшие за ним, вздрогнули. Затаив дыхание, квендели прижались к стене.

Снаружи воцарилась напряженная тишина. Замолчал даже Тоби, кончик его морды пропал из отверстия. Потом послышался шорох, и Звентибольд, стоявший ближе всех, подумал, что это либо отошел пес, либо подкрался его хозяин. «Какая разница», – подумал он и решил не останавливаться.

Осталось совсем немного, еще чуть-чуть – и удастся подтянуться за край проема, если он окажется достаточно прочным.

– Гизил, пожалуйста, послушайте! – раздалось под сводами пещеры. – Это я, Гортензия, и вы не ослышались: мы здесь, у вас под ногами, в темной пещере, куда забирался ваш Тоби, и отчаянно пытаемся выбраться. Если вы как можно скорее нам не поможете, то старый Пфиффер свалится первым, потому что его силы уже на исходе, да и остальные долго не продержатся.

Раздался еще один шорох, и в проеме показалась седая голова квенделя. Тень падала на его лицо, но все услышали, как Гизил Моттифорд громко и отчетливо задышал. Затем он с шипением выдохнул сквозь стиснутые зубы, будто свистом подзывал собаку. Звентибольд, как истинный ценитель, узнал аромат трубочного табака «Баумельбургская камнеломка».

– Гортензия? – ошеломленно воскликнул Моттифорд. – Во имя всех лесных грибов, это действительно ты? Скажи еще что-нибудь, подтверди, что меня зовут не подземные призраки или кое-что похуже!

– Конечно, это я, – отозвалась Гортензия, – а со мной Одилий Пфиффер, Звентибольд Биттерлинг из Звездчатки и юный Карлман!

Несмотря на затруднительное положение, Карлман отметил, что криками из-под земли можно напугать всякого, кто верит в подземных духов и прочую нечисть, и решил при случае предложить такой розыгрыш приятелям.

– Хотел бы я в это поверить, – проговорил тем временем Гизил Моттифорд, точно разговаривал сам с собой или с Тоби, а не с хорошо знакомыми ему квенделями. Он мог представить их себе где угодно, только не там, где они сейчас находились.

В самом деле, он никак не ожидал этим солнечным утром увидеть соседей в норе под землей. Туда залезали разве что во время охоты на барсуков или кроликов, обычно посылая вперед собак. Ни Звентибольд Биттерлинг, ни Одилий Пфиффер, ни тем более Гортензия, насколько ему было известно, охотой не увлекались. Впрочем, мальчишка Бедды Шаттен-барт вполне мог заблудиться в какой-нибудь пещере, куда забредали только балбесы. Но что там делали остальные – оставалось совершенно непонятным. Несмотря на все загадки, его помощь требовалась немедленно, и вызывать подкрепление из дома было некогда.

– Спокойствие! – крикнул он. – Я вытащу вас одного за другим.

Отодвинувшись в тень, Гизил смог разглядеть лицо Биттерлинга, стоявшего на карнизе первым. Звентибольд, который никогда не появлялся в гостях иначе, как в праздничном наряде, и с неиссякаемым энтузиазмом блистал на маскараде в Баумельбурге, сейчас выглядел жалким подобием себя. Выражение его лица вполне могло соперничать с печальнейшей маской в Холмогорье.

«Клянусь святыми трюфелями, что же с ними произошло?» – задумался Моттифорд и по привычке потянулся за трубкой. Однако закуривать не стал, потому что просовывать руку с трубкой в дыру в земле было бы неудобно. Изумленный Гизил начал размышлять вслух, как обычно делал только в присутствии Тоби.

– Какое сегодня странное утро! И вы здесь, хотя день еще только начался! Наверняка это связано с деревьями и бурей, которой я не видал и не слыхал. Спозаранку пришли странные вести из Зеленого Лога, а теперь еще и наш старый клен, который рос тут целую вечность… Но, конечно, все это бледнеет по сравнению с тем неслыханным фактом, что среди корней появляются четыре квенделя, будто подземные жители, о которых мне сказывала сказки старая няня!.. Поднимайся, Звентибольд Биттерлинг, дай мне одну руку, а другой обопрись о стену, пока я не ухвачу тебя как следует обеими руками. Положись на меня, я тебя вытащу из этого жалкого барсучьего логова! Не беспокойся, я схвачусь за дерево и постараюсь найти ногам твердую опору…

Говоря все это, Гизил вытащил голову из отверстия и потопал вокруг, проверяя, выдержит ли земля, прежде чем снова наклониться к нему.

Едва увидев перед собой сильную руку, Звентибольд тут же за нее схватился и сразу почувствовал, как его тянет вверх. Да, без посторонней помощи выбраться им вряд ли бы удалось…

Узкий карниз вел прямо к выходу, но проходил так близко под потолком пещеры, что только Райцкер и Тоби могли стоять там во весь рост. Квенделям же пришлось бы зависнуть над пропастью, чтобы одной рукой дотянуться до отверстия, а другой оторваться от стены с корнями, надеясь ухватиться за траву и выбраться наружу. Исполнить такой акробатический кульбит было бы трудно даже отдохнувшему и сильному квенделю.

В следующую секунду Биттерлинг почувствовал, как Гизил схватил его за запястье левой руки, которой он судорожно вцепился в корни. Последний, решительный рывок – и Биттерлинга вытащили на зеленую траву, залитую ослепительно ярким утренним светом. Путник растянулся на мягкой душистой траве, как и обещал ему Одилий. Гизил Моттифорд без лишних слов отпустил его и оставил в покое. Звентибольд запрокинул голову и вздохнул, глядя в безупречно-синее небо, обещавшее прекрасный новый день. Он был рад даже тому, что утренняя роса просачивается сквозь многочисленные прорехи его праздничной куртки и впитывается в рубашку.

Гизил Моттифорд помог выбраться из-под земли оставшимся квенделям. Прошло совсем немного времени, и вот уже спутники, прошедшие сквозь ночь и ужас, сидели, лежали и стояли на коленях рядом с Биттерлингом на прибрежном лугу Сверлянки. На первый взгляд, это была привычная мирная картина, но если бы прохожие взяли на себя труд приглядеться, некоторые детали наверняка показались бы им более чем странными.

В траве лежал вырванный с корнем великолепный серебристый клен, совсем недавно росший там, где садовая дорожка вела от усадьбы Моттифорда по небольшому пешеходному мостику на прибрежный луг. Серебристая крона нависала над берегом Сверлянки, речные воды омывали ветви упавшего дерева и уносили начавшие желтеть листья. На другом конце ствола торчали перепачканные землей корни. Возле лежащего клена на земле сгрудились четверо квенделей, настолько изможденных, что их состояние вряд ли можно было объяснить утренней прогулкой.

Лица и руки у странных путников были сильно испачканы, одежда разорвана и тоже перепачкана. Рядом с ними сидел и спокойно курил Гизил Моттифорд, выглядевший гораздо солиднее, чем бродяги рядом с ним. Их можно было принять за воров, которые пытались проникнуть во фруктовый сад через пышную буковую изгородь, но были вовремя пойманы хозяином и его собакой.

Вытащить в одиночку Одилия Пфиффера оказалось делом не из легких, поскольку того одолевали головокружение и тошнота. Старик двигался очень медленно и не так решительно, как остальные, чем вовсе не помогал спасителю. Теперь он сидел на земле, прислонившись к стволу поваленного дерева, а Гизил Моттифорд задумчиво рассматривал Одилия и его усталых спутников, которых он только что извлек из-под корней. Моттифорд курил трубку и не спешил засыпать спасенных вопросами. Любому было понятно, что этим несчастным для начала требуется прийти в себя, прежде чем у них появятся силы рассказать о том, откуда они, елки-препоганки, взялись.

Тоби улегся у ног хозяина, чтобы вздремнуть после выпавших на его долю волнений, и не пошевелился, когда Гизил вдруг поднялся и, не говоря ни слова, спустился на берег. Там он достал из кармана серебряную фляжку, на блестящем боку которой был изображен семейный герб Моттифордов – две лозы плюща, обвивающие стилизованную сову с горизонтальным полумесяцем над ней.

Гизил наклонился, зачерпнул из Сверлянки прозрачной воды и подошел к Гортензии, которая сидела на траве, обвив руками колени и склонив голову. Он протянул ей фляжку, и она выпила прохладную сладковатую воду до последней капли.

– О, как вкусно, – ахнула она, запрокинув голову, чтобы встретиться взглядом с Гизилом.

Никогда он не видел Гортензию такой измученной, к тому же она смотрела на него скорее печально, чем с облегчением. Ободряюще улыбнувшись ей, он вернулся к реке. Снова наполнил фляжку и опустился на колени рядом со старым Пфиффером. Поддерживая Одилия, Гизил осторожно поднес фляжку к его губам. Старик пил маленькими глотками, не открывая глаз, и большая часть воды текла мимо.

Моттифорд дождался, пока фляжка опустеет, и удостоверился, что Пфиффер выпил не менее четверти ее содержимого. Потом он принес воды Звентибольду и Карлману – оба напились жадно и без его помощи. После этого Гизил уселся на ствол упавшего клена, достал свою трубку и стал ждать, когда четверо вышедших из подземелья квенделя вновь будут способны говорить.

Первым бодрость духа обрел Карлман. Выпив воды, он вскочил и бегом добрался до реки. Опустившись на берегу на колени, он окунул голову и руки в быстро текущие воды Сверлянки, потом встряхнулся и блаженно зажмурился. Утреннее солнце принялось осушать его блестящее влажное лицо со следами грязи, которые не смылись коротким погружением в воду. Карлман улыбнулся, глядя на голубое небо, переливы солнечных лучей на изгороди и деревьях, зеленую траву и блики на воде. Это была незабываемая минута для молодого квенделя, который с каждым вздохом ощущал себя более живым, чем когда-либо за свою короткую жизнь.

Его поразил вид старого кургана в тени могучего дуба на левом берегу. Карлман будто видел его впервые. Теперь он догадался, от какого дерева был тот огромный корень, перегородивший им проход. Если он правильно рассчитал расстояние до дуба, то пещера с лестницей наверняка находилась под курганом. Возможно, там был еще не открытый проход и другая лестница, ведущая в зал под большими камнями, что совпадало с рассказом Эппелина о карте.

Но где же та дыра, откуда Гизил вытащил их на свет? Слегка оправившись после ошеломляющих событий солнечного утра, Карлман подумал и об этом. Теперь он понял, что проход из подземелья открылся после падения вырванного с корнем дерева. Там, где клен держался корнями за землю, теперь зияла темная рана. Куст орешника, прежде росший слева от клена, тоже вырвало из земли. Под переплетением корней и трав открылось отверстие. Карлман подумал, что совсем недавно выхода здесь не было – когда дерево еще стояло, здесь могла быть разве что мышиная нора. Но как же Райцкер попал туда? Неужели дождался, пока упадет клен, или воспользовался тайным выходом, который, как подозревал Карлман, находился под курганом?

Моргнув, он оглядел широкую крону дуба, и ему показалось, что на одной из нижних веток мелькнула рыжеватая тень. Однако старик Пфиффер неподвижно сидел в траве и, похоже, не собирался искать своего кота.

Наконец, зашевелился Биттерлинг. Усевшись, он недоверчиво, с некоторым подозрением огляделся.

– Разве думали мы всего час назад, что снова увидим белый свет? – хрипло обратился он к своим спутникам. – Неужели эта кошмарная ночь закончилась? Волков, во всяком случае, не видать. А завтра все случившееся будет казаться пустым сном…

– Где же вы побывали, дружище? – вмешался Гизил Моттифорд. – Полагаю, что имею право знать, кто или что загнало вас под землю, ибо волей случая вытащил вас оттуда, как морковку из грядки. И при чем здесь волки? Вы, друзья мои, поганок наелись, что ли? Если не считать Тоби, рыжего кота и пони на правом берегу, сегодня утром я не встретил у реки ни единого четвероногого, не говоря уж о волках. Скажите-ка мне, кто-нибудь из вас серьезно ранен или не может идти? Если нет, то предлагаю дойти до Краппа. Там вы отдохнете, а потом расскажете свою историю. Конечно, после плотного завтрака и бодрящей ванны – без этого никак не обойтись. Что скажешь, старина? – повернулся он к Одилию. – Вид у тебя неважный. Давай-ка я схожу за подмогой, а ты подождешь тут на солнышке, пока за тобой не придут? А тебя, моя бедная Гортензия, мне хочется взять на руки и отнести в деревню, как в те времена, когда ты еще заплетала косички.

Гортензия неспешно поднялась, со всем достоинством, на какое была способна.

– Дорогой Гизил, позвольте сердечно поблагодарить вас за энергичную помощь, без которой мы, без сомнения, так и блуждали бы во тьме, – обратилась она к Моттифорду. – Но я пока в состоянии передвигать ноги и с радостью прогуляюсь до вашего дома. Идти здесь недалеко, по лугам и через парк, – мы отдохнули, дышим свежим воздухом, а значит, жизнь продолжается.

Гортензия улыбнулась, и Гизил Моттифорд улыбнулся в ответ.

– А вот об Одилие нам стоит позаботиться, – продолжила она, с тревогой глядя на Пфиффера.

Старик сидел молча, закрыв глаза и прислонившись к стволу серебристого клена. Он даже не шелохнулся и не попытался ответить на вопрос Гизила или слова Гортензии. Склонившись к нему, Карлман робко коснулся его плеча.

– Спит! – удивленно сообщил он. – Похоже, так устал, что заснул на месте, едва мы оказались в безопасности и с правильной стороны корней.

– И с правильной стороны живой изгороди, верно, мой мальчик? – неожиданно произнес старик Пфиффер, и Карл-ман вздрогнул.

Одилий открыл свои удивительные глаза, и солнечные лучи зажгли в них зеленый блеск, изгнав усталость. Карлман в который раз подумал, что у старика совершенно кошачьи радужки.

– Всего лишь минутка отдыха после долгого и страшного пути, что вполне мог стать для меня последним, – пояснил Одилий и обратился к Гизилу: – Что ты сказал, лучший из Моттифордов, сразу после того, как обнаружил нас? Мы тогда еще были под землей. Что-то связанное с деревьями и зеленью, верно? Мне бы хотелось услышать подробности, прежде чем решать, как действовать дальше.

С каждым словом его голос звучал все уверенней – старик Пфиффер снова превращался в командира поискового отряда.

Это изменение не ускользнуло от внимания Гизила Моттифорда. Он удивленно поднял брови.

– Елки-поганки, Одилий! У тебя и вправду особые способности к восстановлению! Твои познания в целительстве, как говорят, помогли очень многим, тебя даже приглашали к немощным в Крапп. Но что за чудодейственную траву ты проглотил, чтобы излечиться от сильнейшей усталости так же легко, как сбрасывают куртку в разгар лета? Расскажи, мне тоже не помешает этому научиться, а то у нас тут деревья вырывает с корнем в безветренную погоду, а сонные жители видят в небе и в своих садах жутких чудовищ.

Старик Пфиффер бросил на него острый взгляд.

– Что случилось в Зеленом Логе? Рассказывай, Гизил, ради святых трюфелей! – Тон, которым было произнесено это повеление, требовал немедленного ответа.

Гизил Моттифорд нахмурился. Он не привык, чтобы с ним разговаривали подобным образом. Но что-то в выражении лица Одилия подсказало ему, что сейчас не время настаивать на вежливости.

– Сегодня рано утром из Зеленого Лога приехал Томс. Он обычно ездит на своем пони за ореховым пирогом для Дорабеллы, который правильно умеет печь только толстый Рехерлинг. К завтраку пирог нужно подавать теплым, и потому Томс уехал еще на рассвете. Вернулся он в страшном волнении и без пирога. Пекарь не растопил печь, потому что он, как и прочие жители, полночи провел на деревенской площади под старой липой. Там царило большое оживление. Все собрались прямо в ночных колпаках, чтобы взглянуть на треснувшее посередине дерево. – Гизил расстроенно помолчал. – Гибель липы всех потрясла. Говорят, могучий ствол раскололо до самого корня, словно в него ударила молния. Но никто не помнит грозы. Правда, некоторые рассказывали о странных облаках, которые плыли по небу, будто живые.

Моттифорд прервал свою речь и раздраженно затянулся погасшей трубкой.

– Будто живые? – переспросил старик Пфиффер.

С каждым словом Гизила он беспокоился все сильнее, да и остальные прислушивались с тревогой. Выходит, не только они столкнулись этой ночью с необъяснимым.

– Что это были за существа? – снова поинтересовался Одилий. – Сообщил ли Томс какие-нибудь подробности?

– Еловые подробности, – фыркнул Гизил, засовывая холодную трубку в нагрудный карман куртки. – Нам действительно пора идти. Все, как я погляжу, вполне отдохнули, а оживленную беседу можно вести и прогуливаясь по лугам.

Гортензия заподозрила, что Гизил, любивший слушать интересные истории, вдруг стал таким неразговорчивым из-за презрения к страшилкам и глупым сказкам.

– В небе видели волков? Верно? – От Пфиффера было не так просто отделаться.

– Ха, – снова фыркнул Гизил, скрестив руки перед грудью.

– Это были волки, – с неповторимым упорством заявил Одилий.

– Елки-поганки, да, волки! – раскрасневшись, вскричал Гизил. Тоби вскочил и зарычал, поддерживая хозяина. – Кто-то ляпнул, что видел в небе волков, целую стаю на охоте. Что за беда! Неужели вчера в Зеленом Логе так веселились, что пили до ночи, а потом собрались под липой в ночных колпаках?! Я встал на рассвете, но не видал даже тумана и тем более облаков причудливой формы. Не понимаю, что на вас нашло! Некоторые странности я заметил, признаю: здоровые деревья просто так не вырвать с корнем, верно? – Он угрюмо указал на лежащий на земле серебристый клен, посаженный еще его дедом. – А как вас занесло под землю? Вернее, что вы там делали? Кстати, дорогая Гортензия, до меня дошли слухи, что в твоем саду тоже без неприятностей не обошлось! Пожалуй, в сложившихся обстоятельствах не стоит от вас ничего скрывать… Томс рассказал нам, что Хульда Халлимаш, которую с полным основанием можно назвать трусливым опенком, а также твоя матушка, юный Карлман, ужасно напугались из-за большой дыры в розовой беседке, из которой к ним тянулась какая-то тварь. Неужели уже настало время Праздника Масок или зимнего солнцестояния? До сих пор я считал Зеленый Лог тихой сонной деревушкой. О, как я ошибался!

– Клянусь всеми квенделями! – Услышав последнее, Гортензия побледнела. – Хульда и Бедда в порядке?

– Полагаю, живы-здоровы, раз уж Томс видел их на деревенской площади, – пожал плечами Гизил. – Похоже, что никто не пострадал, если не считать старой липы. Но и она еще стоит, хоть с зияющей трещиной в стволе. А вот мой клен…

Моттифорду было трудно воспринимать все эти волнения в деревне всерьез. Он с удивлением осознал, что, слушая его рассказ, Гортензия и Карлман не на шутку разволновались.

– Нам нужно немедленно вернуться в Зеленый Лог и узнать, что там произошло, – сказал старик Пфиффер. – Необходимо выяснить, что случилось с Хульдой и Беддой. Я был уверен, что в доме Гортензии они в безопасности. Значит, все еще хуже, чем я думал…

– До свидания, приятно вам позавтракать, – вздохнул Биттерлинг и тут же поймал неприязненный взгляд Гортензии.

– Как не стыдно, Звентибольд Биттерлинг! – воскликнула она. – Не успел спастись, как все мысли только о собственном благополучии! Одилий прав, нам нужно немедленно отправиться в деревню, как мы и собирались. Не исключено, что случилось или вот-вот случится что-то ужасное. А в деревне никто ни о чем не подозревает.

– Что все это значит? – Гизилу Моттифорду надоели все эти утренние странности и намеки. – Похоже, что между вашим странным появлением и переполохом в Зеленом Логе есть какая-то связь. По крайней мере, так мне кажется, если судить по вашим непонятным разговорам.

– Тем не менее будь добр, помоги нам еще раз, Гизил, – сказал Одилий. – Позже ты поймешь, что дела плохи и что мы не фантазируем. Я знаю, что недалеко, возле сторожки, можно достать лошадь и телегу, и был бы очень признателен, если бы ваш егерь Лаурих довез нас до Зеленого Лога кратчайшим путем.

Гизил ответил не сразу. Сначала он внимательно изучил серьезное выражение лица Пфиффера, затем перевел взгляд на остальных, подмечая смертельную усталость Биттерлинга, с трудом подавляемое беспокойство Гортензии и смятение Карлмана.

– Я сам вас отвезу, – решил Моттифорд. – Это самое малое, что я могу сделать, чтобы вернуть вас, несчастных бродяг, на правильный путь во всех смыслах этого слова. По дороге расскажете мне свою историю, а заодно я узнаю, что происходит в Зеленом Логе, из первых рук. Теперь мне это очень интересно.

Глава одиннадцатая

Спящий, бледный и безмолвный

Сказал он: я в лесу блуждал,

Я был в стране чудес.

По дому вдруг затосковал —

И вновь покинул лес.

Там вечный праздник дан судьбой,

Там злато кудри вьет…

Цветком, и солнцем, и луной

Зовется там народ[15].

Георге Стефан

Вышло так, что квендели во главе с Одилием и Гизилом направились к Краппу не по восточной тропе через фруктовые сады, как предполагалось вначале, а вдоль реки. При других обстоятельствах прогулка была бы великолепной, ведь воздух быстро прогревался под жаркими золотистыми лучами солнца, а легкий ветерок играл в длинных мягких травинках, ласкавших ноги. Но, выслушав известия о случившемся в Зеленом Логе, спутники просто не находили сил любоваться сверкающими росой лугами, вдоль которых катила свои воды Сверлянка.

Гизил Моттифорд бодро шагал вперед вместе со стариком Пфиффером. Они шли так быстро, что порой им приходилось останавливаться, дожидаясь остальных. Перед ними мчался Тоби, то и дело нетерпеливо оглядываясь. Верный пес ожидал, что сейчас они направятся завтракать и ему достанется угощение со стола. Хозяин же почему-то повернул в противоположную сторону, и Тоби пока не знал, как к этому отнестись. В конце концов он сообразил, куда все идут, и понесся вдаль, не обращая внимания на возмущенный свист Гизила. Когда Тоби скрылся из виду, Одилий в свою очередь свистнул, мягко и маняще, и негромко позвал:

– Райцкер, котик мой!

Потом старик остановился и кивнул спутникам, предлагая идти дальше. Едва мимо Пфиффера прошел Звентибольд, как в живой изгороди, окаймлявшей земли Моттифордов вдоль берега Сверлянки, послышался шорох. За изгородью неподалеку темнел Колокольчиковый лес с его могучими старыми деревьями и широкими полянами. Через мгновение сверху спрыгнул кот Одилия. Его шерсть цвета меди ярко блестела в солнечных лучах, пока зверек осматривал окрестности.

– Райцкер, друг мой! Иди ко мне, все спокойно!

Не обнаружив признаков опасности в виде развеселого терьера, кот устремился к старику Пфифферу, приветственно подняв хвост. Подойдя поближе, он ласково потерся о ноги хозяина. Одилий осторожно взял его на руки и прижался щекой к бархатистой голове питомца. Не выпуская рыжего друга, он поспешил за остальными. Кот не сопротивлялся и, устроившись на груди Пфиффера, затих, как раньше, когда хозяин нес его в куртке, спасая от ночных ужасов.

На берегу, за кустами, шагах в пятидесяти, показалась высокая кирпичная стена, которая, словно крепость, защищала сторожку Краппа. Ее плоская крыша, увенчанная бойницами, выглядывала из-под большого каштана, росшего в центре двора. Вид у сторожки был нарочито воинственный. Домик стоял в укромном уголке между Сверлянкой и живой изгородью у самой границы Краппа. Ворот здесь давно не было. Мимо сторожки дорога вела к дому на вершине холма, обращенному окнами на пологий южный склон.

В противоположном направлении эта дорога шла по каменному мосту через реку, а затем выходила на тракт до Зеленого Лога. Под мостом и к западу от деревни бежала Сверлянка, делая этот край неприступным, что пришлось очень кстати в давние времена. С тех пор много воды утекло, и теперь по старому мосту и через сторожку проходили в основном гости Моттифордов или те, кто хотел осмотреть древний курган. На приезжих никто не обращал внимания: ни сами Моттифорды, ни даже егерь Лаурих Сток, живший в сторожке с дочерью Эмблой и старой служанкой Йордис. Если на мост забредали знакомые, они иногда заводили разговоры с женщинами. Лаурих предпочитал помалкивать, только обсуждал важные дела в поместье или беседовал с хозяином, когда у того появлялись просьбы.

Рядом с каменным мостом реку пересекал еще один, через который шла тропа от Зеленого Лога, защищенная живой изгородью. В этом месте она так близко подходила к дороге на Крапп, что их разделяли только высокие заросли. Оба моста стояли совсем рядом, и казалось, путники, шедшие по ним, могли бы пожать друг другу руки, если бы не высокие каменные перила и колючие стебли.

Второй мост был деревянным, крытым и так пышно зарос дикими лозами и плющом, что едва отличался от живой изгороди, за что его даже прозвали живым мостом. Когда-то он был построен из камня – под деревянными настилами скрывались грубо обтесанные гранитные плиты, напоминавшие о давно минувших днях. Теперь на камнях в сильном течении трепетали длинные водоросли, а в косых солнечных лучах мелькали рыбки, чтобы тут же исчезнуть в надежной тени.

Кто построил первый мост, когда и почему он рухнул – никто в Холмогорье не помнил. Несмотря на то что с юга от Краппа шла живая изгородь, Моттифорды предпочитали въезжать на свою землю другой дорогой. И все же они позаботились о строительстве деревянного настила, под которым Сверлянка текла мимо полей и садов к фермам Трех Мостов. Лаурих, который заботился о двух мостах одновременно: ухаживал за живой изгородью и по весне устранял ущерб, нанесенный деревянным конструкциям зимним морозом, – подозревал, что даже у смотрителя в Запрутье было гораздо меньше дел и забот на могучем каменном мосту через великую Холодную реку.

Маленький отряд подошел к сторожке с тыльной стороны. Ворота здесь всегда держали на запоре, поэтому Гизил повел спутников вдоль стены высотой со среднего квенделя дальше, к парадному входу. Двор так и остался закрыт от посторонних глаз.

«Как будто им есть что скрывать, – подумалось Биттерлингу. – Воистину, в этом уголке нет ничего, кроме живых изгородей, стен и мостов. Да и мрачновато здесь, даже огромный каштан посреди двора не спасает».

Звентибольд нечасто проходил тут: направляясь к Краппу, он обычно шел по тропинке вдоль живой изгороди, пока не добирался до узкой двери, за которой открывался проход через луг. А дальше все, кто знал дорогу, поднимались к террасному саду Моттифордов на южном склоне холма и шли к дому.

Причина, по которой Звентибольд обходил сторожку, не заглядывая внутрь (чего никогда не стеснялся во время маскарада), звалась Гринделем и представляла собой огромного волкодава. Звентибольд ясно вспомнил лохматого зверя и задумался, встретит ли их Гриндель у двери, к которой они подошли. Когда-то его уверяли, что собака, несмотря на внушительный вид, совершенно безобидна и очень послушна. Однако, впервые приехав в Крапп как устроитель Праздника Масок, Биттерлинг убедился в обратном: вскоре после того, как он, ничего не подозревая, вошел во двор, Гриндель с угрожающим рычанием и оскаленными зубами набросился на него у каштанового дерева.

Сколько ни звал Биттерлинг на помощь, никто так и не пришел. Ферма казалась пустой, и бедняга просидел наедине с чудовищным псом размером с хорошенького пони около часа, пока обитатели сторожки не вернулись с прогулки в Три Моста и не освободили его из затруднительного положения. Несмотря на то что Гриндель не тронул Звентибольда ни единым когтем, квендель с тех пор избегал сторожки у мостов, полагая, что любые вести и так дойдут до Лауриха и его семьи.

Как всегда, главные ворота во двор стояли полуоткрытыми. В этот ранний час там никого не было видно, кроме трех кур, которые тихонько кудахтали на песке возле курятника, почти у самого входа. Дальше во всю длину стены, за которой протекала Сверлянка, темнела конюшня. Слева от ворот разросся сад, окаймленный кустами самшита, аккуратно подстриженного до уровня колен. Клумбы с цветами и травами также окружал самшит. Поскольку стояло позднее лето, здесь еще цвели полынь, водяника и эхинацея, над которыми весело кружили мотыльки и пчелы. На одной клумбе главное место занимали кусты белой розы, а росшие рядом настурция и жимолость, не желавшие мириться с отведенными им границами, перелезали через темную самшитовую листву на узкие садовые дорожки.

Сад был гордостью и радостью дочери Лауриха, Эмблы, которая из года в год ухаживала за растениями в таком неудобном месте – между узкими стенами и в тени внушительного каштана. Она-то и встретила гостей, стоя между клумбами, и тут же присела в реверансе, узнав Гизила Моттифорда. Спутников владельца поместья девушка разглядывала с нескрываемым недоумением, узнав только старика Пфиффера, который иногда заходил в сторожку и обменивался с ней парой фраз о саде. Одилий, как ни странно, держал на руках своего рыжего кота и теперь осторожно опустил его на землю: два-три прыжка – и Рыжик скрылся в тени каштанового дерева. Взглянув пристальнее на даму, которая, несмотря на спутанные волосы и грязную одежду, держала ровную осанку, она узнала Гортензию Самтфус-Кремплинг – частую гостью у Моттифордов.

Эмбла жила на редкость уединенно и нечасто выходила за стены двора, но даже она поняла, что с четырьмя квенделями, нерешительно и устало вошедшими во двор вслед за Гизилом Моттифордом, что-то не так. Судя по виду, они возвращались из долгого изнурительного похода. Но какой же разумный квендель, больше всего ценящий уют и надежную крышу над головой, станет бродить без нужды по ночным тропам?

– Доброе утро, Эмбла, – обратился к ней Гизил. – Хорошо, что ты уже встала и нам не придется никого будить. Скажи, твой отец еще в постели? Именно он мне и нужен, чтобы срочно отвезти этих господ в Зеленый Лог. И если, пока готовится повозка, у тебя найдется что-нибудь, чем можно подкрепиться, это будет просто замечательно, ибо, боюсь, скоро мои спутники свалятся с ног.

– Отец с собаками у мостов, – ответила Эмбла звонким голосом, напомнившим Биттерлингу щебетание птиц. – Четверть часа назад прибежал Тоби, господин Гизил, а вы знаете, что он не отходит от Гринделя. Они вернутся с минуты на минуту. Или я могу сходить за ними, если хотите.

– Ничего страшного, не спеши, – сказал Гизил, – лучше подай моим бедным друзьям чего-нибудь для поднятия духа, а там и Лаурих вернется.

Эмбла кивнула и побежала к открытой двери. На пороге появилась старуха Йордис, которая, услышав голоса во дворе, пожелала узнать, кто это заявился в такой ранний час. Охватив взглядом плачевный вид путников, она без лишних слов поспешила за Эмблой в просторную кухню.

Гости вошли внутрь вслед за женщинами. Напротив входной двери они увидели огромный камин, который невольно привлек их внимание, и не только потому, что в нем потрескивал огонь. На каминной полке в длинный ряд выстроились с десяток невероятно зловещих масок, которые, казалось, враждебно смотрели на вошедших пустыми глазницами.

Гортензия от неожиданности вздрогнула, Биттерлинг шумно вдохнул и замер на месте. У Карлмана заколотилось сердце. По крайней мере две из этих свирепых масок изображали головы могучих волков: один застыл в оскале, другой глядел молча.

Гизил Моттифорд рассмеялся, но к смеху примешивалась горечь.

– Вот, видите? Опять волки! Они, кажется, сегодня все утро нас преследуют, но эти-то сделаны из дерева… Радуйся, Звентибольд: в награду за то, что ты вынес этой ночью, можешь теперь лицезреть самые впечатляющие маски в Холмогорье. Лаурих недавно обнаружил их в старом сундуке на чердаке. Пожалуй, стоит надеть их на следующий маскарад. Моттифорды устроят настоящий переполох во время парада, вот увидите!

– Потрясающе, – пробормотал Биттерлинг, благодарно улыбаясь Йордис, мягко подтолкнувшей его к стулу.

Возможно, после трудной ночи все его чувства обострились, но он не мог припомнить, чтобы раньше ему встречались столь выразительные маски. Они казались живыми: волки, медведь, сова, а в центре олень. Слева и справа – еще две совершенно непонятные личины, ясно было лишь, что смотрели они на окружающий мир вовсе не дружелюбно. На мгновение затаив дыхание от испуга, четверо квенделей притихли и задумались, не настиг ли их снова ночной кошмар. Им вдруг захотелось дождаться возвращения Лауриха во дворе, залитом солнечным светом.

Старик Пфиффер промолчал, но с тревогой в сердце отметил, что жуткие маски появились в доме Моттифорда именно в это неспокойное время. Он решил выяснить причину позже и с благодарностью принял чашку с дымящимся травяным чаем, которую протянула ему Эмбла. Осторожными глотками он выпил чай и понял, что Йордис добавила в него щедрую порцию кое-чего покрепче. В обычный день она, наверное, не стала бы подливать хмельное юному Карлману.

– Во имя лесных грибов, господин Гизил, – обратилась она к хозяину поместья, – что с ними стряслось? Если вы подобрали их на утренней прогулке в таком виде, каких еще ждать сюрпризов?

– О нет, драгоценнейшая Йордис, – ответил тот, – сейчас не до сюрпризов! Нам необходима повозка, чтобы отвезти дорогих гостей обратно в Зеленый Лог. Там, судя по всему, выдалась бессонная ночка, что, конечно, необычно, но не опасно. Как только Лаурих соизволит вернуться и мы сможем отправиться в путь, я все выясню…

В его голосе слышалось легкое нетерпение, потому что он уже давно должен был сидеть во главе стола за завтраком. А вместо этого пришлось наблюдать, как Эмбла и Йордис раскладывают гречневую кашу из большого котла по пяти деревянным мискам и раздают их гостям. Гизилу тоже подали, и он, признав, что запахи меда, гречки и молока манят его, как всегда, сел вместе с остальными и принялся за еду.

Едва они успели обмакнуть ложки, как сквозь дверной проем белой молнией пронесся Тоби и приветствовал хозяина громким радостным лаем, как будто это не он опрометчиво сбежал по своим делам. Затем в комнате потемнело, и квенделям на мгновение показалось, что один из зверей на каминной полке все-таки ожил, потому что на пороге замер пес размером с годовалого теленка. Вздыбленная шерсть, которая сошла бы и за медвежью, придавала ему грозный вид. Он смотрел на собравшихся большими черными глазами, напоминавшими сливы. Звентибольд в ужасе привстал со стула.

– Оставайтесь на месте, Звентибольд Биттерлинг! – раздался голос из-за двери, и вот уже Лаурих Сток вошел на кухню и кивком поприветствовал сначала владельца поместья, а затем его гостей. – Гриндель, во двор! Эмбла принесет тебе что-нибудь вкусненькое, – негромко, но твердо приказал он собаке, достающей ему до плеча.

Гриндель бросил последний суровый взгляд в сторону незнакомцев, отвернулся и спокойно вышел через открытую дверь обратно на улицу. Тоби, звонко лая, последовал за своим огромным другом. Рядом с Гринделем терьер смотрелся как поросенок возле боевого коня, но не выказывал ни малейших признаков страха. Карлман, сидевший напротив входа, увидел, как Тоби с Гринделем устроились под каштаном и принялись внимательно следить за дверью. Облегченно вздохнув, Звентибольд откинулся на спинку стула и доел кашу.

– Лаурих, прости, что беспокою тебя в столь ранний час, – обратился Гизил Моттифорд к своему егерю, – но этим четверым срочно нужно вернуться в Зеленый Лог кратчайшим путем. Для этого нам нужны повозка и пони. Я буду править сам, но ты, если хочешь, можешь поехать со мной. В той деревне, кажется, поднялся переполох из-за ночного происшествия. А я с утра обнаружил следы подобной беды неподалеку от нас: серебристый клен у кургана вырван из земли с корнями без видимой причины. Вот эту странную компанию я подобрал там же, рядом с кленом, при еще более странных обстоятельствах.

Лаурих прищурился и окинул «странную компанию» таким же строгим взглядом, как и Гриндель, что наводило на мысль о некоторой схожести хозяина и собаки.

Гортензия гневно нахмурилась. Неужели кто-то мог подумать, что они имеют отношение к выкорчеванному дереву? Она была до крайности возмущена. В конце концов, дерево – это вам не разбросанный мусор после пикника. Вчетвером они пережили ужасные опасности и едва не погибли, когда вышли на поиски друга, чтобы спасти его от верной смерти. К несчастью, им это не удалось, но Гортензия не желала сдаваться.

При всем уважении к почтенному дому Моттифорда Гортензия не могла больше сидеть спокойно. Она вскочила и завела такую речь, что и удивившийся Гизил, и все остальные растерялись – впрочем, они все равно не смогли бы вставить и словечка.

Гортензия описала все, что пережила в эту страшную ночь после чая в розовой беседке. Она говорила твердо, с ледяным спокойствием, но беды, ее постигшие, искали выхода. Ей необходимо было поделиться всем, начиная с Бульриха и его исчезновения в запретном месте, которое прямо на ее глазах превратилось в чуждый край, полный угроз, до мрачных незнакомцев, происхождение и намерения которых остались неизвестны, и охотящихся волков в грозовом небе. Она поведала об отчаянном бегстве в черные глубины земли, описала деревянную дверь, испещренную заклинаниями, и жуткий могильный склеп за ней. Ничуть не смущаясь, она рассказала, как за огромной гробницей клубился туман, от которого ей захотелось бежать без оглядки, и как погасла последняя свеча в фонаре, после чего наступила полная темнота. Но этим все не закончилось, потому что они снова собрались с силами и пошли вперед. И это в конце концов привело их – о чудо! – обратно на поверхность, где их спас Гизил, которого она никогда не перестанет благодарить. И если они заявились с утра в гости в таком неприглядном виде и, может быть, ведут себя немного растерянно и странно, то, хотелось бы надеяться, присутствующие понимают: это все не из-за запоздалой попойки при лунном свете, а вследствие невероятных событий, которые она постаралась описать как можно короче.

Наконец, поджав губы, Гортензия опустилась на стул, уронила голову на сложенные на столе руки и беззвучно зарыдала. В кухне на некоторое время стало так тихо, что от треснувшего в открытом камине полена все вздрогнули.

Первым зашевелился и поднялся с кресла Гизил. Взгляд его упал на каминную полку и задержался на одной из волчьих масок – на той, что с обнаженными клыками. Казалось, эта маска смеется над их невежеством, и впервые с тех пор, как он поразился ее грозному виду, Моттифорд пожалел, что не обнаружил маски в своем доме и не повесил их там, хотя это и был дом и очаг Лауриха. Гизил проклинал сильное беспокойство, в которое поверг его поразительный рассказ Гортензии, ибо чувствовал, что она говорит правду. Он подошел к дверце стенного шкафа позади и бросил на Лауриха вопросительный взгляд, на что егерь ответил едва заметным кивком. Лаурих тоже смотрел на Гортензию с изумлением, а Йордис и Эмбла обескураженно присели на каминную скамью, и одна из них тихо всхлипнула.

Гизил открыл шкаф и достал из него пузатую бутылку и изящный хрустальный кубок. Он щедро плеснул в кубок янтарного цвета медовуху, обошел вокруг стола и осторожно похлопал по плечу неподвижно сидевшую Гортензию. Она подняла залитое слезами лицо и поглядела на Гизила, который протянул ей кубок с переливающимся, пряно пахнущим напитком.

– Пей, – настойчиво произнес он, и Гортензия с благодарностью подчинилась.

С каждым глотком на ее восковое лицо возвращались краски.

– Ради всех квенделей и того, что вы пережили за эту ночь, – заговорил Гизил, – простите мою подозрительность, я и предположить не мог ничего подобного! Я всегда был способен определить, когда говорят правду, да ты и не стала бы, милая храбрая Гортензия, пугать нас жуткими байками! Если то, что ты рассказала, – правда, а я вижу по вашим лицам, что так оно и есть, значит, Холмогорью угрожает величайшая опасность. Однако же пока ничего, кроме нескольких вывороченных с корнем деревьев, на это не указывает.

– Мы готовы доказать, что угроза реальна, – вмешался старик Пфиффер, – потому что испытали все это на себе. Гортензия ничего не утаила и не прибавила, и я благодарю ее за красноречие. Никто не смог бы рассказать об этой ночи лучше.

Одилий, хоть и удивился порыву Гортензии, слушал ее речь с растущим удовлетворением, как и Биттерлинг с Карлманом. Ее слова не вызвали возражений и у остальных слушателей.

– Пойду запрягать пони, – обронил Лаурих в задумчивой тишине, наступившей после слов Пфиффера. Он не понимал, что все это значит, но чувствовал, как в нем поднимается страх перед чем-то неопределенным.

В то утро Лаурих вышел рано и по дороге встретил Томса. Тот торопливой рысью возвращался в Крапп на пони и остановился лишь на минутку, чтобы сбивчиво рассказать о волнениях в Зеленом Логе, чем поразил Лауриха до глубины души. Томс был молодым парнем, который при всей своей рассеянности каждый год в день зимнего солнцестояния показывал, надевая маску, выдающиеся артистические способности, в отличие от всех своих товарищей. Томс создавал невероятно жуткие маски, рядился в лохматые меха и, появляясь там, где его не ждали, хорошенько пугал своих жертв. Вот почему Лаурих принял рассказ Томса о стае небесных волков и призрачном чудище, появившемся в саду Гортензии Самтфус-Кремплинг, за глупую игру. Возможно, парень заключил пари, чтобы доказать, каким бессмысленным глупостям могут поверить наивные квендели.

Однако теперь, спустя пару часов после утренней встречи, в его доме сидела сама Гортензия и рассказывала такое, что выдумки Томса казались доброй шуткой. Лаурих и раньше видел Гортензию на приемах в поместье. Он не был с ней знаком, но точно знал, что столь уважаемая дама не склонна ни к экстравагантности, ни к преувеличениям. Он верил ей, и это побудило его действовать.

– Я поеду с вами в Зеленый Лог, господин Гизил, – обратился он к Моттифорду. – Йордис, Эмбла, пока меня не будет, вы поступите так, как не поступали в этом доме уже много лет: закроете ворота во дворе и задвинете засов, а сами скроетесь в доме. Гриндель присмотрит за вами до моего возвращения.

Дочь кивнула, глядя на него широко раскрытыми, полными страха глазами. Если ее отец всерьез воспринимает ужасы, которые они только что услышали, значит, и впрямь есть чему испугаться.

Лаурих словно прочитал ее мысли, и ему было больно видеть, как страдает его единственный ребенок.

– Просто на всякий случай, мой цветик, – попытался он смягчить свои наставления. – Наверняка все сразу прояснится, стоит доехать до Зеленого Лога. Ну а пока давай соблюдать осторожность. Я скоро вернусь.

Он уже собрался идти в конюшню, когда остальные тоже поднялись из-за стола и еще раз поблагодарили Йордис и Эмблу за дружеский прием. Девушка заверила их, что помогать ей в радость и что все обойдется, но испуганное выражение ее лица говорило об обратном.

– Надеюсь, вы найдете Бульриха дома, целым и невредимым, – робко сказала Эмбла на прощание. Она и представить себе не могла, каково это – потеряться в темноте.

Гортензия молча покачала головой и сжала руку Эмблы, после чего вышла из дома вместе с остальными. Она избегала смотреть на каминную полку, но на пороге все же ощутила взгляды зловещих масок.

К двери подъехал Лаурих на повозке, в которую он запряг двух крепких серых пони. Гизил Моттифорд помог сначала Гортензии, а затем Карлману и Звентибольду залезть в открытый фургон, где слева и справа стояли две скамьи. С тех пор как они вышли из дома, Биттерлинг не сводил глаз с Гринделя.

Тоби вскочил и закружил вокруг хозяина, с нарастающим волнением наблюдая за приближающимся отъездом. Но Гизил погладил Тоби по голове и указал ему на входную дверь. Маленький пес озадаченно переводил взгляд с Гизила на Грин-деля и обратно. Он не понимал, почему хозяин отсылает его прочь, а не берет с собой. Наконец, взгляд Гринделя подействовал на него ободряюще, и Тоби перешагнул порог следом за своим огромным другом, где их встретила Эмбла.

Едва собаки ушли, как Одилий свистнул, подзывая кота, и, конечно же, Райцкер выскочил из-под сдвоенных пней.

Старик Пфиффер посадил Рыжика в плетеную корзину, которую попросил у Йордис, и забрался с ней в повозку. Наконец, Моттифорд поднялся на кучерское место рядом с Лаурихом, взялся за поводья и вывел повозку на дорогу. Отдохнувшие пони перешли на бодрую рысь, и за ними с глухим стуком закрылись ворота.

Они уже давно миновали мост, когда позади что-то дважды гулко бухнуло – Йордис и Эмбла задвинули изнутри большие деревянные засовы. В последний раз такое случалось лишь во времена прадеда Лауриха, когда в лесу на дальнем берегу Сверлянки стало небезопасно из-за раненого кабана.

В любое другое утро квендели получили бы удовольствие от такой прогулки, хотя и в этот раз прокатились неплохо. Слева от них сквозь быстро проплывающие кусты на живой изгороди пробивался солнечный свет, а справа открывался вид на пойму реки, где первые редкие рощицы намекали на близость Колокольчикового леса. Прежде чем живописный пейзаж сменился частоколом серебристых буков и прогалинами зеленых полян, которые не имели ничего общего с жуткой темнотой Сумрачного леса, дорога постепенно пошла в гору, и пони немного сбавили ход.

Квендели молча думали каждый о своем. Гортензия, несмотря на все, что ожидало ее дома, размышляла лишь о том, что Бульрих потерян навсегда. Карлман задумался о том же, но еще тревожился о матери.

Звентибольд тем временем вспоминал один ночной кошмар за другим. Глядя на освещенную солнцем равнину, он видел непроглядную тьму, коварный туман, волков, могилы и снова тьму.

Старик Пфиффер почесывал шею Райцкера, вспоминая, что произошло с ним под землей, когда он уже не мог идти дальше, а Гортензия пришла ему на помощь. Но не только благодаря ей он возвращался в Зеленый Лог вместе с остальными. В этом он уже не сомневался и теперь пытался осмыслить и увязать воедино все то, что обрушилось на них этой ночью. Взгляд Одилия вдруг упал на сидевшего напротив Карлмана.

– Что это у тебя торчит из кармана? – спросил старик, наклонившись вперед. – Я об этой зелено-коричневой тряпке… Где ты ее взял? Дай-ка взглянуть.

Карлман вынырнул из своих размышлений и удивленно оглядел себя: действительно, из кармана его куртки выглядывал обрывок ткани. Это был лоскут, который застрял под дверью могильного склепа, а молодой квендель зачем-то прихватил его с собой.

– Эта тряпка застряла под дверью в подземную гробницу, – сказал он и вытащил пыльный обрывок из кармана.

Впервые взглянув на ткань при дневном свете, он хотел было передать ее старику Пфифферу, но вдруг вскрикнул, чем привлек к себе всеобщее внимание. Даже Лаурих, который, вопреки намерениям Гизила, взял в руки поводья, обернулся, чтобы узнать, в чем дело.

– Смотрите! – воскликнул Карлман, раскрасневшись, – так его поразило то, что он держал в руках. – Здесь пуговица, а сама тряпочка – из бархата, внутри коричневая, а снаружи зеленая. На пуговице выбит трилистник, смотрите сами! Вот я оттираю грязь, и она снова блестит… О, я узнаю эти пуговицы, ведь столько раз бывал в гостях у того, кто прежде носил этот жилет почти каждый день!

Карлман поднял глаза на остальных. Гортензия, подавшаяся было вперед, отпрянула и прижалась к спинке сиденья.

– Я тоже знаю эти пуговицы, – сказала она, побледнев. – Они принадлежат Бульриху и были нашиты на его любимый жилет… а теперь от него остался только клочок. И ты нашел его в склепе? Хорошего не жди!

Поразительная находка кочевала от одного к другому, ее щупали и переворачивали, пока Одилий не забрал у них кусок ткани. Нахмурившись, он осмотрел его и недоверчиво уточнил:

– Вы уверены? Это от одежды Бульриха?

Карлман и Гортензия энергично кивнули, а Биттерлинг окончательно развеял сомнения.

– Увереннее некуда, – сказал он, и его голос дрогнул от страха и волнения. – Когда мы вчера днем разговаривали в зарослях живой изгороди, на Бульрихе был этот жилет. Я хорошо его знаю, потому что пуговицы блестели на солнце, и я отлично запомнил лист клевера.

– Значит, он жив! – крикнул Гизил Моттифорд спереди, перекрывая грохот телеги и стук копыт пони. – Порванный жилет не обязательно означает несчастный случай со смертельным исходом.

Однако угрюмые выражения лиц его спутников не изменились.

– Клянусь всеми грибами мирного леса, вы не были там, господин Гизил, – мрачно произнес Звентибольд, качая головой. – Разорванный жилет, без сомнения, говорит о чем-то плохом, тем более нашли его в таком ужасном месте. А раз у нас в руках лишь крошечный его обрывок, не похоже, что с Бульрихом произошла мелкая неприятность. Скорее, его жилет был разорван на тысячу кусочков, что свидетельствует о трагическом конце: его задрали волки или схватил один из тех призрачных королей, а этот клочок в пылу драки просто угодил под дверь.

Он всхлипнул и закрыл лицо руками.

– Мне надо было лучше смотреть по сторонам, – упрекнула себя Гортензия. – Я не обратила на это внимания, даже не заметила, как Карлман засунул лоскут в карман.

– О чем ты говоришь? – спросил Одилий, качая головой. – Неужто забыла? Мы тогда очень спешили, и не зря, да и света не было. Даже знай мы о жилете, все равно не смогли бы искать Бульриха, пока к нам подбирался тот туман. Нет, нет, – продолжал старик, сжав одной рукой корзину с Райцкером, стоявшую у него на коленях, а другой – бархатную тряпочку, которую он передал обратно Карлману, – никто не виноват в этом упущении, а то, что тряпка застряла там, конечно, не простое совпадение. Прежде всего это означает, что кто-то, если не сам Бульрих, принес к склепу этот жилет…

– По пятам за ним шли волки, а это значит, что Бульрих умер ужасной смертью, – вырвалось у Гортензии. – Его разорвали, растерзали, съели!

– Но волки шли и за нами, однако в лабиринт не забрались. Да и крови на ткани нет, – возразил Карлман, снова и снова вертя бархат перед глазами, как будто на лоскуте можно было обнаружить что-то еще, кроме пуговицы с трилистником.

– Мы не знаем, что случилось с Бульрихом, – сказал старик Пфиффер, – но, по крайней мере, обнаружили его след. Быть может, мы были от него неподалеку.

– Этим меня не утешить, – вновь возразила Гортензия. – А вдруг он умер совсем рядом с нами? В другом коридоре, в дальней пещере, за следующей потайной дверью, где все пропитано его кровью… – Она вздрогнула, не в силах удержаться от страшной мысли. – Что, если он уже был мертв, когда мы отправились из Зеленого Лога на его поиски? Его разорвали на части и утащили под землю… Всего в нескольких шагах от нас, в ту могильную тьму… Немыслимо!

– Ах, дорогой кузен Бульрих! Надеюсь, что ты принял легкую смерть! – в ужасе завопил Биттерлинг и громко высморкался в носовой платок.

– Елки-поганки, мухоморы вы гнилые, а ну, возьмите себя в руки! – крикнул им с высоты кучерского сиденья Моттифорд. – Одилий совершенно прав: мы еще ничего толком не знаем! Нельзя ни о чем судить на основании куска ткани, даже если его, как вы говорите, действительно оторвали от жилета Бульриха. Зато теперь мы можем с полной уверенностью сказать, что напали на его след, а значит, можно спуститься вниз и еще раз его там поискать. Неужели вам это не пришло в голову? Вернемся в тот склеп с крепкими ребятами, прихватив крепкие фонари, топоры и дубины, и как следует там осмотримся. А заодно потесним всех этих могильных сов, волков и призраков! Моттифорды имеют право на подземные туннели под своим поместьем! Я уверен, что мы найдем старину Бульриха, и, пока еще ни один добрый квендель не погиб от темных сил, сделаю все возможное, чтобы дать им отпор!

Несмотря на охватившую его печаль, Карлман с восхищением смотрел на Гизила. В пылких речах Моттифорда отражалось все мужество и отвага, на которые были способны представители его старинного рода.

«Неустрашим и вечен» – таков был геральдический девиз клана Моттифордов, возникший в те времена, когда они защищали первый родовой замок за деревянным забором на холме Крапп. Тогда голодные волки бродили по диким лесам и, что еще хуже, оспаривали земли по берегам Сверлянки у первых Моттифордов. Оставив в прошлом неприятности, Крапп стал тем открытым, гостеприимным домом на холме, где теперь жил Гизил. И даже если вернутся волки или другие жуткие твари, его это не испугает. Гизил умел защитить себя, как умели и его предки.

Старик Пфиффер грустно улыбнулся подобному проявлению фамильной гордости, которую он, впрочем, очень ценил. Однако он сомневался, и не без причины, что одного только Моттифорда хватит, чтобы противостоять угрозе, которая, как он опасался, нависла над Холмогорьем. Клочок жилета Бульриха, невидимый в темноте, должен был остаться на каменном полу у входа в погребальную камеру, но случилось невероятное, и они его нашли.

«Разве это не совпадение, граничащее с чудом? А за ночь произошло несколько таких чудесных совпадений», – подумал Одилий.

Легкое подозрение, зародившееся в нем после тревожных событий на второй лестнице, усилилось. Он не сомневался, что там был кто-то еще. Задолго до того, как Гортензия пришла ему на помощь, этот кто-то позаботился о нем и не позволил ему стать жертвой призраков, поднявшихся из глубин склепа. Когда мрачные чужаки вышли из огромной гробницы, он в последнюю секунду успел захлопнуть дверь, и то лишь потому, что Карлману удалось вытащить из-под нее застрявший кусок ткани. И именно этот лоскут после тщетных поисков Бульриха указал, где искать пропавшего.

Старик Пфиффер подозревал, что одинокий кротовый холмик на опушке Сумрачного леса, где обнаружилась береста с пометками Бульриха, тоже вписывается в число странных совпадений. Он не знал каким образом, но ему казалось, что где-то действуют силы, не имеющие ничего общего ни с туманом из темноты, ни с волками в небе, ни с могилами под землей, но тем не менее связанные со всеми этими явлениями. Казалось, что, несмотря на все бедствия прошлой ночи, нечто посылало квенделям и Холмогорью добрые знаки.

«Наверное, эта светлая воля и пахнет свежей хвоей», – размышлял Одилий. Затем он заметил, что спутники вопросительно смотрят на него: похоже, они задали какой-то вопрос и не получили ответа.

– Вы меня слышите, Одилий? – различил он слова Гортензии. – Мы подъезжаем к Зеленому Логу, и я спрашиваю, стоит ли всем рассказывать о том, что с нами произошло? Если прошлой ночью здесь действительно случилось что-то плохое и все узнают, что Бульрих ушел в Сумрачный лес, они подумают, что это он во всем виноват. Наверняка решат, что он разбудил нечто такое, которое было бы лучше не трогать. И, возможно, даже окажутся правы.

Она замолчала и посмотрела мимо Одилия на залитые светом предгорья Колокольчикового леса, которые перетекали в пологие луговые склоны. От садов Зеленого Лога их отделяла только живая изгородь.

– Мы должны рассказать правду, – ответил старик Пфиффер и посмотрел на Лауриха и Гизила. – Что ж, раз все уже всё знают, незачем скрывать то, что в любом случае не останется тайной надолго. Бедда и Хульда наверняка давно сообщили о вчерашнем происшествии. Однако Бульрих тут не виноват, это точно… И вряд ли кто-то поверит, будто бы старина Шаттенбарт призвал небесную волчью стаю или расколол старую липу. Скоро все поймут, что проснулись куда более могучие силы, и чем скорее мы с ними разберемся, тем лучше для всех нас.

Гортензия гадала, действительно ли Одилий собирается взбудоражить всю деревню мрачными предзнаменованиями из глубин легендарного прошлого. Это все равно что призывать Дикого Охотника явиться перед глазами собравшихся на деревенской площади. Его именем легко пугать во тьме, а не при ярком утреннем свете, который всегда был лучшим средством от кошмаров и ночных теней. Поверит ли Одилию хоть кто-нибудь, пусть липа и расколота от корней до кроны?

Гортензия с грустью вспомнила, как ночью пообещала себе прогуляться с Бульрихом при свете луны, если они найдут его целым и невредимым. На короткий миг она попыталась представить, что Бульрих вот-вот вернется. Но клочок ткани из склепа говорил об обратном, и Гортензия сглотнула вновь подступившие слезы. «Еловые елки да поганые поганки, – подумала она, – вот бы уснуть на сто лет, пока все не забудется».

Слева и справа от дороги замелькали дома. Гортензия заметила, что многие входные двери и садовые ворота стояли нараспашку, как будто жильцы слишком торопились, чтобы аккуратно прикрыть их за собой. В открытом окне развевалась на ветру занавеска. Кругом стояла неестественная тишина и не было видно ни души.

Дорога от Краппа к Зеленому Логу вела прямо к главной деревенской площади, но задолго до нее Лауриху пришлось ехать медленнее, пока повозка совсем не остановилась. Теперь стало понятно, куда подевались жители из своих садов и домов. Они собрались на площади, запружив и прилегающие улочки. Тут были все, кого носили ноги: и стар и млад, – из толпы доносились крики детей и лай собак. На повозку из Краппа никто не обратил особого внимания.

Приехавшим было все прекрасно видно с высоты сидений. По дороге они встретили немало выдернутых из постелей квенделей, которые не успели толком одеться. Жители в развевающихся ночных халатах и наскоро накинутых куртках, разбившись на группки, окружили старую липу. Немало было и тех, кто словно закаменел, глядя на разбитое дерево. К стволу, впрочем, никто приближаться не рисковал.

Рассуждая о том, что могло послужить причиной неслыханного события, квендели держались на некотором расстоянии от липы. И хотя время от времени кто-нибудь делал шаг вперед, чтобы повнимательнее присмотреться к испорченному стволу, он вскоре возвращался к остальным и, покачивая головой, делился с ними мыслями и подозрениями. Над площадью стоял неумолчный гул, напоминавший жужжание пчел в солнечный денек. Разница была лишь в том, что почтенная липа Зеленого Лога навеки распрощалась с летним покоем. Напротив, дерево выглядело жертвой сильнейшей осенней бури с громом и молнией, которая, не оставив на коре ожогов, расколола ствол надвое – от макушки до пят, если так можно сказать о дереве.

«Как будто открылись темные врата», – Биттерлинг даже вздрогнул от пришедшей на ум мысли.

Издалека разбитая липа выглядела просто кошмарно. Звентибольд с ужасом понял, что смотрит на то самое место, где Одилий и Райцкер так уютно дремали под теплым солнышком еще вчера. Теперь в стволе зияла черная дыра, а скамейка, на которой отдыхали старик Пфиффер с котом, исчезла без следа. Липа распалась на две половины, каждая шириной с входную дверь, – чудо, что она вообще стояла! Несчастное дерево напоминало выпотрошенное животное, которое так и бросили со вспоротым брюхом. Никто в деревне не знал, что липа внутри была полой.

«И до этой ночи она была другой», – подумал старик Пфиффер, который поднялся со своего места возле Звентибольда и смотрел в ту же сторону.

Биттерлинг взглянул на Одилия, размышляя, не вспоминает ли старик о том мерцании, которое они впервые заметили под липой.

Одилий же громко произнес:

– Я хочу подойти поближе и все рассмотреть.

– Согласен, дельное предложение, – ответил Гизил Моттифорд. Вид у него был самый ошарашенный. – Должно быть, тут свирепствовала та же сила, которая погубила наш серебристый клен. И кто-то в деревне должен был заметить, как все произошло, ведь такое не утаишь. Это на берегу Сверлянки по ночам ни души, а посреди деревни, наоборот, уйма народа… Да уж, елки-поганки, мне не терпится узнать, что квендели об этом говорят! Давайте оставим повозку вон там.

Гизил указал направо, и Лаурих увел пони в сторону и остановил повозку у забора, отделявшего сад Левина Дрого от ближайших соседей Самтфус-Кремплингов. Гортензия встала и встревоженно обернулась, чтобы взглянуть на свой дом, крыша которого выглядывала из-за деревьев. Пока она отвлеклась, Карлман проворно спрыгнул с повозки.

– Я поищу маму, – бросил он через плечо. – Сейчас вернусь!

– Подожди, Карлман! – попыталась остановить его Гортензия, но он скрылся в толпе.

– Оставь его, – сказал Одилий. – Здесь он не заблудится.

Старик тоже слез с повозки и потянулся за корзиной с котом, которую передал ему Звентибольд. Рыжик спрятался в глубине, наружу выглядывали только кончики его ушей. Перегнувшись как можно дальше через ограду ближайшего сада, Одилий наклонил корзину рядом с клумбами.

– Вот что, мальчик мой, беги домой, – успокаивающе сказал он коту, – по знакомым тропинкам и подальше от суеты. Ты заслужил спокойный денек на своем любимом месте. Увидимся дома.

Райцкеру не нужно было повторять дважды. В следующее мгновение старик Пфиффер поставил пустую корзину обратно в повозку, чтобы Лаурих вернул ее Йордис.

– Ну что ж, давайте выясним, что произошло этой ночью в Зеленом Логе, – сказал Одилий и зашагал к липе, и за ним последовали остальные.

Все вместе они прошли через толпу, направляясь к дереву. Время от времени кто-нибудь из них задумчиво здоровался с окружающими, хотя желать друг другу доброго утра после такой жуткой ночи казалось очень странным. Не успели они дойти до липы, как их остановил резкий крик, и все присутствующие обернулись в ту сторону.

– Гортензия! Звентибольд! И уважаемый Пфиффер здесь! Хвала святым пустотелым трюфелям, вы наконец-то вернулись! Живые и здоровые? Не верится! Ведь вы не знаете, с чем мы столкнулись… А вы нашли его? Скажите, нашли? – Голос поднялся до пронзительного вскрика и оборвался рыданиями.

К ним протиснулась Хульда, бледная и растерянная, но в остальном, как с облегчением заметил Одилий, невредимая.

– Где Карлман, ради всех волчьих боровиков? Где мой сын? – раздался другой голос.

За спиной Хульды появилась Бедда. Не сразу обнаружив в толпе Карлмана, она в ужасе застыла. Платье Бедды было разорвано на плече, а правая рука безвольно свисала, что не ускользнуло ни от Гортензии, ни от старика Пфиффера.

– Успокойся, – обратилась к ней Гортензия. – Мальчик должен быть где-то здесь. Он просто побежал искать тебя. С ним все в порядке!

Она была благодарна за то, что вопрос Хульды, который, конечно же, был о Бульрихе, пока можно было отложить. Во всяком случае, никто из окружающих ничего не заметил, даже Эва и Квирин Портулак, которые только что присоединились к ним. Квирин был в пиджаке поверх белой ночной рубашки, а Эва прихватила с вешалки старый плащ мужа, который был ей великоват. Слева и справа из-за пышных фалд плаща выглядывали двое квенделят – они прижались к матери и с тревогой глядели по сторонам.

– Кто пропал? Карлман?

Следом за Портулаками подошли Гунтрам и Розина Изенбарты. Гунтрам хотел было ободряюще похлопать Бедду по плечу, но в последний миг поспешно отдернул руку. Гортензия увидела этот жест, и ее подозрения усилились, когда она заметила под отложным воротником платья Бедды синяк возле ключицы.

– Я только что видел Карлмана возле липы. Не бойся, храбрая Бедда! – заботливо пояснил Гунтрам. – Мальчик отлично себя чувствует, с ним все в порядке. Сейчас я его приведу.

Он повернулся и ушел, а Розина Изенбарт заняла место рядом с Беддой и Хульдой, словно желая защитить их обеих.

– Ты ранена? – спросил старик Пфиффер, указывая на плечо Бедды.

Видеть, как та, что никогда не лезла за словом в карман, пытается сдержать слезы, не в силах выдавить ни слова, было очень грустно. Ей удалось лишь слабо покачать головой.

– Что такое, дорогая соседка?! – в искреннем изумлении воскликнул Биттерлинг, который всегда видел Бедду решительной, собранной и никогда не унывающей.

Гунтрам вернулся с Карлманом и подтолкнул его в объятия матери. Самообладание окончательно оставило Бедду, и она безудержно разрыдалась, изо всех сил обнимая сына единственной рукой, которая ей еще повиновалась.

– Что с тобой, Бедда? – снова спросил Одилий, подойдя ближе и осторожно взяв ее за правое плечо.

Бедда всхлипнула от боли. Она упала бы, если бы Одилий и Карлман ее не подхватили. Она медленно опустилась на землю, белая как простыня, но с улыбкой на губах.

– Все хорошо, я так рада, что ты вернулся, мой дорогой мальчик, – пробормотала она и потеряла сознание.

– Мама! – испуганно закричал Карлман, стоя на коленях рядом с ней. – Мама, скажи что-нибудь! Что с тобой?

– Вот так загадка! – воскликнула Гортензия, склонившись над ними. – Надо отнести ее ко мне домой, – обратилась она к Одилию. – И поскорее, у нее что-то с правой рукой! Где Гизил и Лаурих? Гунтрам, Квирин, помогите нам вынести ее из этой толпы!

Все немедленно бросились выполнять указания, и Квирин осторожно принял Бедду из рук Одилия, причем оба старались не задеть поврежденное плечо. То ли им это удалось, то ли Бедда настолько лишилась чувств, что не замечала происходящего. Гунтрам осторожно взял ее за ноги, и Бедду понесли сквозь толпу. Впереди Гортензия прогоняла с дороги тех, кто не успевал освободить место или стоял к ним спиной. Карлман, Звентибольд и Одилий с Хульдой, тихо переговариваясь, не отходили от Бедды ни вправо, ни влево. Гизил Моттифорд и Лаурих тоже бросились на помощь, хотя предпочли бы осмотреть липу. Только Розина и Эва остались на месте, чтобы отыскать разбежавшихся детей.

Квендели еще не дошли до ближайшего переулка, когда Бедда со стоном открыла глаза.

– Воды, – охнула она. – Глоток воды, пожалуйста…

– Сейчас, – тут же отозвалась Гортензия. – Еще чуть-чуть, и мы дойдем до моего дома. Держись, Бедда! Быстрее, быстрее же! – поторопила она мужчин.

– Воды, я горю… – снова застонала Бедда и закатила глаза.

Хульда и Карлман испуганно вскрикнули, и Гунтрам с Квирином остановились.

– Подождите, – сказал Лаурих, – у меня в повозке есть вода.

Он указал направо, где у садовой ограды стояла повозка, запряженная пони.

– Ладно, Лаурих, сбегай принеси воды, – подхватил старик Пфиффер. – Гунтрам, Квирин, осторожно прислоните Бедду к ограде. Пусть она сначала попьет, раз уж так просит. К тому же мы не знаем, что нас ждет в доме Гортензии.

Бедду бережно усадили в тени куста орешника, раскинувшегося над забором. Пытаясь выпрямиться, она привалилась спиной к ограде. Лаурих поспешно вернулся с кожаной бутылью и передал ее Одилию. Старик встал на колени рядом с измученной женщиной, желая ее напоить.

– Минуточку, – остановил его Моттифорд, снова доставая свою серебряную фляжку. – Так будет проще.

Пфиффер поднес флягу с водой к бескровным губам Бедды. Сделав первый глоток, она принялась жадно пить.

– Не торопись, – мягко сказал Одилий, глядя на нее с беспокойством.

Выпив все до последней капли, Бедда опустила голову на плечо старика Пфиффера.

– Еще чуть-чуть, – пробормотала она. – Где Карлман?

– Я здесь, мама, – сказал молодой квендель, опускаясь на колени рядом с ней и беря ее за руку. И тут же на измученном лице Бедды заиграла нежная улыбка.

Биттерлинг, стоявший рядом с ними у забора, испуганно таращился на Бедду.

– Елки-поганки, что не так с моим домом? – вполголоса прошипела Гортензия, обращаясь к Одилию. – Что вы имеете в виду?

Она заметила, что Гунтрам и Квирин покорно молчат, а Хульда сверлит их тревожным взглядом.

– Говорите! – раздраженно рявкнула Гортензия. – Все будто языки проглотили, хотя мне давно известно, что в моей розовой беседке произошло что-то зловещее. Поверьте, после того, что мы пережили этой ночью, глупо со мной церемониться… Я видела такое, о чем вы даже не подозреваете! Так что случилось в моем доме?

– Бедде не случайно так плохо, – уклончиво начала Хульда.

Проговорив это, она поняла, что у нее не хватит сил на подробное описание событий прошлой ночи. Однако, взглянув в испуганное лицо Гортензии, попыталась взять себя в руки.

– Сначала все было спокойно, – продолжила она. – Но когда вы ушли, часа через два-три мы увидели из окна кухни, что от розовой беседки исходит странное голубоватое свечение. Я очень испугалась, а наша храбрая Бедда решила выйти в сад и посмотреть, в чем дело. И я пошла за ней, потому что тот бледный свет притягивал нас, как пламя свечи – мотыльков. Наверное, это сложно представить, надо видеть самим… Облако тумана мерцало, будто тысяча ледяных кристаллов, это было жутко и прекрасно одновременно.

Четверо квенделей, бродивших в ночи, многозначительно переглянулись.

Голос Хульды дрогнул.

– Да, вот и мы обожглись, как мотыльки, не поняв, какой страшной опасности подвергались… Но кто мог предвидеть, что мы наткнемся на такой ужас в твоем прекрасном саду!

Она вздрогнула и замолчала.

Гортензия заметила, как глаза Хульды наполняются слезами, и потому подавила нетерпение и растущее беспокойство, решив не задавать пока вопросов. Как бы то ни было, стоило выяснить, как на самом деле обстоят дела в доме. Еще несколько шагов, и она окажется перед садовой калиткой.

Словно угадав ее мысли, Квирин Портулак загородил ей дорогу.

– Что с тобой, Квирин? – От волнения голос Гортензии прозвучал более резко, чем предполагалось. – Клянусь громовым грибом, я сейчас же отправлюсь домой, и никто мне не помешает!

Гизил Моттифорд встал с ней рядом, намекая, что не нужно идти туда одной.

– Позвольте мне сначала кое-что вам сказать, – мягко начал Квирин.

Но не ему было суждено отговорить Гортензию от ее замысла. На нее не повлиял даже мучительный стон Бедды, которая, откинувшись на колени Одилия, становилась все бледнее, словно перед очередным обмороком.

Старик Пфиффер под обеспокоенными взглядами Карл-мана и Звентибольда отодвинул воротник платья, открыв правое плечо Бедды. Большой бурый кровоподтек выглядел очень пугающе, поэтому Одилий осторожно наклонил Бедду вперед, чтобы осмотреть ее спину. Квендели вздрогнули от ужаса, а Биттерлинг громко вскрикнул, увидев на коже страшный след от когтей.

– Неужели мама умрет? – печально сморщившись, спросил Карлман у Одилия.

Он о многом успел подумать за эту ночь, убегая от волков и призраков, но и представить не мог, что мать пострадает, дожидаясь его, в доме Гортензии. Как странно, что на нее напали посреди родной деревни, а он, который дошел до опушки Сумрачного леса, прятался от волчьей стаи и едва не потерялся в подземном лабиринте, отделался несколькими мелкими царапинами и дырами на одежде. И будто словами можно было отвести беду, Карлман заставил себя еще раз спросить:

– Выглядит просто ужасно… Одилий, это ее убьет?

– Тс-с! – только и ответил тот, покачав головой, словно опасался, что Бедда, несмотря на свое состояние, услышит их разговор.

А Гортензия так и стояла перед Квирином Портулаком, и Гизил замер рядом с ней.

И тут от деревенской площади до них донесся резкий шум и голоса собравшихся у липы квенделей. Раздались испуганные крики, но понять, о чем речь, не получалось. Гортензия и Моттифорд обернулись, Одилий вскинул голову, а Карл-ман вскочил на ноги. Все напряженно вслушивались, гадая, почему опять поднялась суматоха.

Те квендели, что оставались в переулке, отступили в сторону, к заборам, вместе с тем вытягивая шеи, чтобы не пропустить вестей. Кажется, происходило что-то необычное и, по всей видимости, с липой, потому что вскоре жители Зеленого Лога стали медленно отступать с площади на соседние улицы.

Карлман проворно, будто белка, вскарабкался на орешник и встал на забор. Крепко держась за ветки куста, он лихо развернулся и посмотрел на площадь.

– Что-то не так с липой! – крикнул сверху молодой квендель. – Рядом с деревом осталось всего несколько квенделей. У одного из них с собой лопата, и они, похоже, раздумывают, что делать. Остальные сгрудились по краям площади, держатся в стороне.

– Скажи мне, с деревом ничего не происходит? – спросил Одилий, который явно был не прочь увидеть все своими глазами.

Карлман напряженно вгляделся вдаль.

– Нет. Отсюда кажется, что все как раньше. Нужно подойти поближе…

Вдруг к квенделям, собравшимся у сада трактирщика, выбежала откуда-то Розина Изенбарт. Она бросилась в объятия Гунтрама и закричала срывающимся голосом:

– Ох, святые пустотелые трюфели! Внутри этого ужасного дерева что-то движется! Сначала глубоко под ним затрещало, точно в недрах земли. Я услышала это очень отчетливо, ведь как раз схватила одного из близнецов Портулаков и собиралась отвести его обратно к Эве. И вдруг все бросились бежать, потому что кому-то показалось, будто дерево вот-вот рухнет! Мальчик опять убежал, потерялся в толпе… Потом закричали те, кто остался возле липы. Кажется, среди них был егерь Лаурих из Краппа… Елки-поганки, они говорят, дерево гудит так, словно внутри него бушует буря! О, Гунтрам, Квирин! Я не знаю, куда ушла Эва с детьми, а между тем липа вот-вот упадет и раздавит толстыми ветвями всех, кто рядом!

Не проронив ни слова, Квирин обогнул Изенбартов, сорвался с места и побежал на площадь. В развевающейся ночной рубашке он напоминал огромного буревестника, который погружается с распростертыми крыльями в бурлящее море. Гизил Моттифорд, воспользовавшись случаем, помчался следом, коротко бросив через плечо:

– Ждите здесь!

Никто из них не заметил отсутствия Лауриха. А между тем егерь, обдумав странные вести, услышанные сначала от Томса о липе в Зеленом Логе, а потом от Гизила о клене на берегу Сверлянки, решил сам разобраться, почему крепкие деревья ночью упали ни с того ни с сего.

Гортензия же подумала, что состояние липы волнует ее гораздо меньше, чем состояние дома. Однако тут до них снова донеслись громкие крики, как будто кто-то сильно испугался и хотел предупредить остальных.

Карлман вдруг крикнул, от волнения чуть не свалившись с забора:

– С липой что-то происходит! От нее все отпрыгнули и смотрят… Я вижу Лауриха, а теперь еще и Гизила Моттифорда! А вон Квирин Портулак в своей заметной ночной рубашке, он отгоняет всех, кто пытается к нему подойти!

Его слова были встречены недоверчивым шепотом, который разносился все дальше, как затухающее эхо.

– Святые пустотелые трюфели! Теперь от ствола поднимается что-то вроде дыма или тумана… Оно тянется из темных глубин, будто под старой липой земля разверзлась! – крикнул кто-то.

Гортензия узнала Куно Штаублинга, хозяина трактира «Зеленологский одуванчик», которого мало что могло по-настоящему вывести из себя. Сейчас же он места не находил от тревоги – то ли потому, что его трактир находился на той стороне деревенской площади, напротив липы, то ли потому, что дерево раскололось ночью совсем рядом с ним.

– Что-то вроде тумана? – переспросил резкий голос.

Куно в замешательстве огляделся по сторонам и заметил старика Одилия Пфиффера, привалившегося к забору с чрезвычайно бледной Беддой на руках.

– Да, там и впрямь поднимается туман, – ответила сестра Куно Стелла, – но вовсе не обычный!

Штаублинги уже много лет вместе управляли старым трактиром. Стелла с ее вспыльчивым характером была полной противоположностью уравновешенного брата.

– Странный он какой-то, вроде как клочья грозовых туч… Такой уже проносился над деревней под утро, – мрачно продолжила Стелла, будто ночное происшествие оскорбило ее лично. – Некоторые тут думают, что я накануне выпила лавровую настойку из бокалов посетителей, вместо того чтобы их помыть. О нет, я проснулась свежа как роза! А перед самым рассветом собралась закрыть окно, потому что проклятый петух Тишеров снова завопил в ужасную рань… Вот тогда-то я его и увидала, ну да! – Она доверительно подалась вперед и заговорила быстрее, заметив, с каким вниманием к ее словам прислушивается Звентибольд Биттерлинг из Баумельбургского совета устроителей, а также старик Пфиффер и даже, ничего себе, достопочтенная Гортензия Самтфус-Кремплинг. – Клянусь гоблинским мхом и громовым грибом! Я видела облака и туман, и летели они так быстро, будто их хлестал ледяной ветер при зимней луне. Клочья тумана летели как живые, хотя ветра-то никакого не было. Волчий боровик мне в суп, если я не видела своими глазами, как по небу мчались серые четвероногие звери! А уж морды у них как самые жуткие карнавальные маски… Они бежали на север, в сторону Вороньей твердыни. Не к добру это было, вот что я скажу! А потом сразу и липа треснула, как корабль, налетевший на скалу. И это тоже дурной знак, будьте уверены!

Она наконец замолчала, и брат мягко обнял ее за плечи, успокаивая.

Пока Стелла говорила, старик Пфиффер подозвал Хульду, которая с нескрываемым ужасом слушала этот драматический рассказ.

– Хульда, – обратился к ней Одилий, – позаботься о Бедде, пока я не вернусь. Я ненадолго, мне очень нужно пойти на площадь и посмотреть на липу. Держи Бедду на руках, как держал ее я. Карлман останется с вами и, если Бед-де станет хуже, сбегает за мной на площадь. Я попрошу Лауриха и Гизила отвезти ее ко мне домой на повозке, потому что лучше ей побыть у меня и подлечиться. А пока ей не будет ни лучше, ни хуже. Если попросит, дайте ей воды, и пусть она чувствует ваше тепло, особенно сына.

Несмотря на жгучее любопытство, Карлману не пришло в голову оставить мать или спорить со старым Пфиффером. Одилий снова говорил с ним как с равным, и молодой квендель почувствовал себя взрослым. С величайшей осторожностью они переложили Бедду на руки Хульды, которая нежно обняла подругу. Карлман настороженно присел рядом с матерью, своим напряженным видом напоминая терьера Тоби. Он кивнул Одилию, как бы говоря, что тот может идти к липе и ни о чем не беспокоиться.

– Гортензия, Звентибольд, – обратился старик Пфиффер к ним обоим, – пойдемте на деревенскую площадь, посмотрим, что там такое. Может, и разберемся, раз уж столько повидали за эту ночь.

Гортензия бросила последний тоскливый взгляд на свой сад, до которого ей так и не удалось добраться. Между фиолетовыми и красными ветвями доверчиво сиял цветок настурции, словно подмигивая ей. Казалось, дома все как обычно. Гортензия вздохнула, потом решительно отвернулась и пошла вслед за Одилием и Звентибольдом между тесно стоящими зелеными заборами.

Липа застыла, будто мертвая. Мерцающий туман вытекал из ее обширной раны и погребальной пеленой в безутешном плаче окутывал разрушенный ствол. И это внешне безобидное явление показалось тройке квенделей, проведших всю ночь на краю тьмы, коварнейшей угрозой. Никто, кроме них, не подозревал об истинной подоплеке происходящего.

«Облако тумана мерцало, будто тысяча ледяных кристаллов, это было жутко и прекрасно одновременно» – так Хульда описала жуткую дымку в розовой беседке.

Квирин Портулак слышал ее слова на своей кухне, но не видел воочию того, что произошло в саду Гортензии. В конце концов он обнаружил Эву с детьми на дворе трактира «Зеленологский одуванчик» и передал их Гунтраму и Розине, которые хотели только одного – вернуться домой. Сам же он остался на площади, не понимая, что его к этому побудило. Он вспомнил, как Бедда и Хульда снова и снова говорили о мерцающем тумане, из которого вышел призрак, оставивший такие ужасные следы на теле Бедды. Но их рассказ казался столь невероятным, что вид туманных щупалец, обвивавших расколотый ствол дерева, пугал его не сильнее дурных вестей, из-за чего все квендели вылезли из теплых постелей в неприлично ранний час.

Неподалеку от липы стояли Гизил Моттифорд и Лаурих с несколькими жителями, среди которых выделялся дородный квендель в халате цвета мха, державший в руке огромную хлеборезку. Это был Венцель Рехерлинг, пекарь из Зеленого Лога, у которого Томс из Краппа несколько часов назад тщетно просил теплого орехового пирога. Рехерлинг сжимал деревянную задвижку в руках, будто дубину, и по его мрачному лицу и напряженной позе было ясно: вооруженный таким образом, он готов противостоять всему, что может явиться из расколотой липы, за исключением разве что клубов тумана. Стоявший рядом с ним Левин Дрого, сосед Гортензии, тоже выглядел готовым к нападению, хоть и опирался на посеребренную трость. Из кармана его жилета выглядывали два блестящих ключа. Заметив их, Лаурих подумал, что не только он в это утро, вопреки обыкновению, наглухо запер дом и двор, прежде чем отправиться на деревенскую площадь.

– Пахло бы дымом, можно было бы подумать, что под корнями что-то тлеет, – сказал Криспин Эллерлинг, фермер с восточной окраины деревни, где недавно проезжала повозка Лауриха. Старая куртка Криспина была вся в соломе, будто он пришел прямиком из конюшни, что было вполне возможно в такой ранний час.

– Нет, этот блеск какой-то странный! Уж больно холодный для искр от костра, – зарычал пекарь Венцель. – Скорее напоминает мелкие хлопья снега… Меня трясет, как подумаю, что стало с нашей великолепной старой липой! Если тот, кто это сделал, еще там, внизу, пусть вылезает – я его встречу! – Последние слова он почти прокричал, точно надеялся добраться до тех, кто спрятался в глубине под искалеченным деревом.

Гизил Моттифорд нахмурился. Он хорошо знал пекаря и ценил его заварные пирожные и пироги с лесными орехами и маслом куда больше, чем грозные речи, которые тот произносил, чаще всего перед своей семьей. Моттифорд был наслышан о бахвальстве пекаря, что время от времени подтверждал и Томс.

– Кто там, внизу? – неожиданно спросил кто-то позади них твердым голосом. От Гизила не ускользнуло, что пекарь испугался больше всех.

Собравшиеся у дерева квендели обернулись и узнали Одилия Пфиффера в сопровождении Гортензии Самтфус-Кремплинг и Звентибольда Биттерлинга из Звездчатки.

– Боже мой, дорогая Гортензия! – с ужасом воскликнул Левин Дрого, узнав соседку, которая явно провела бессонную ночь. – Я недавно услышал на площади, что в вашем саду случилось нечто ужасное, а мы, соседи, ни сном ни духом… Что же это было? Пострадало еще какое-нибудь дерево? Вам нужна помощь?

Гортензия устало улыбнулась и махнула рукой.

– Все в порядке, Левин. У меня пока не было времени посмотреть, но я уверена, что там все не так плохо. Дом, кажется, еще стоит, я видела крышу.

С этими словами она прошла мимо него и вслед за Звентибольдом и стариком Пфиффером направилась к липе. Сосед озадаченно смотрел ей вслед, пытаясь понять, что означает такой странный ответ.

Все трое остановились в стороне от падавшей на землю тени. Что-то подсказывало им, что, рассматривая дерево, стоять лучше на солнце. Расщепленный ствол уже разошелся над корнями на несколько сантиметров. Казалось, липа застыла в ужасе от собственной гибели. Над площадью висела жуткая тишина, изнутри ствола не доносилось ни малейшего стона или скрипа – звуки, недавно вызвавшие панику среди жителей, стихли. Липа держалась вертикально каким-то чудом: ее могучий ствол раскрылся, как разведенные в стороны пальцы, и чем дальше вверх, тем шире раздвигалась крона. Бывшая достопримечательность Зеленого Лога теперь напоминала гигантский гнилой гриб.

Старик Пфиффер гадал, переживет ли дерево эту жестокую метаморфозу или же вместе со сверкающим туманом сквозь поредевший полог листвы из него вылетит в утреннее небо душа и вся полнота жизни. Трое квенделей в молчании созерцали этот облик смерти. Одилий и Биттерлинг смотрели туда, где накануне вечером впервые заметили в воздухе нездешний блеск.

Пфиффер ясно вспомнил, как дремал здесь вчера вечером в блаженном неведении. Он даже ощутил твердость ствола и шершавость коры, к которой прижимался спиной. Незадолго до того, как он уснул, с дерева к нему спустился длинноногий паук и исчез где-то справа от скамьи. Одилий от всей души пожелал пауку, чтобы тот, отправившись на длительную прогулку, пропустил гибель своего дома. В пожелании этом не было особого смысла, однако плачевное состояние липы не позволяло ему думать о другом.

– Это началось вчера вечером, да? – резко спросил Биттерлинг.

Обращаясь к старику, он не мог оторвать взгляда от серебристой полосы тумана, которая скользнула из глубины полого ствола и с ловкостью водяной змеи устремилась, извиваясь и мерцая, к верхушке дерева.

– Вчера, когда мы шли к Гортензии, вы с котом поняли, что тут что-то не так. А я еще подумал, что под липой просто светлячки мерцают. – Биттерлинг вздрогнул.

Одилий промолчал, и Звентибольд с Гортензией внимательно уставились на него. Их взгляды пересеклись, и Звентибольд прочел возмущение на лице Гортензии.

– То есть вы догадывались, что произойдет с липой? – обратилась она к старику необычайно резким тоном. – Елки-поганки! Всю ночь напролет вы пугали нас намеками и случайными обрывками ваших великих знаний, но промолчали о липе. Даже тогда, когда несчастье свершилось… Почему? Разве это неважно? Надо было предупредить деревню! Просто чудо, что эта гнилушка до сих пор стоит и никто не пострадал!

Одилий издал звук, похожий на печальное фырканье.

– О чем или о ком я должен был предупредить тебя и деревню, распрекрасная Гортензия? – ответил он скорее устало, чем защищаясь. – Неужели мне стоило сказать, что старой деревенской липе грозит опасность и что скоро волки спрыгнут на землю с ночного неба? Думаешь, мне бы поверили? Скорее, сочли бы, что я окончательно сошел с ума… Да, мы с Райцкером заметили странный блеск, но предсказать, что случится с деревом и с Холмогорьем, было невозможно. Для меня это стало такой же неожиданностью, как и для тебя, и для всех остальных. Будь я чуть внимательнее, смог бы заметить признаки надвигающейся беды, но, к сожалению для нас всех, мне это не удалось. Я всего лишь старый глупец, и мои знания, похоже, ограничены, как и мои силы. – Он вздохнул и озабоченно покачал головой. – Да и время поджимало, надо было искать беднягу Бульриха.

– Что-то многовато загадок! Полагаю, ты должен нам многое объяснить, – сурово потребовал Гизил Моттифорд, прежде чем Гортензия успела ответить. Он подошел незаметно и, очевидно, услышал достаточно, чтобы вмешаться. Следом за ним приблизился и Лаурих.

– Если ты обо мне, дорогой мой Гизил, то я никому ничего не должен, однако всегда чувствовал себя обязанным хранить наше Холмогорье и всегда был глубоко привязан ко всем его наивным обитателям, – ответил Одилий со смесью ехидства и достоинства. При этом он гордо расправил плечи, и легкого движения оказалось достаточно, чтобы старик изменился настолько, что и Моттифорд, и егерь невольно отпрянули. Голос Одилия вдруг тоже зазвучал иначе: властно и раскатисто. – Нам придется провести совет, и не только здесь, в Зеленом Логе. Дело предстоит важное: пора всем объяснить и открыть то, что давно требуется. Боюсь, прошлой ночью не только в нашей деревне случилось несчастье. Старейшины всех деревень и владельцы окрестных усадеб и ферм должны собраться вместе, и каждого, кто имеет что сообщить, необходимо выслушать. Ибо на этот раз речь идет не о праздничных забавах и маскарадах – на этот раз наши худшие кошмары воплощаются в жизнь!

Пока Одилий говорил, солнечные лучи зажгли искорки в его кошачьих глазах. Или же его глаза сами излучали сияние?

Не только Биттерлинг и Гортензия удивились и преисполнились благоговения перед аурой, которая столь неожиданно окутала старика Пфиффера.

Все произошло так быстро, что, когда закончилось, никто не мог с уверенностью заявить, будто действительно наблюдал странное превращение Одилия. Теперь перед ними был прежний старик, который знакомым голосом громко спрашивал у прохожих:

– Кто-нибудь из вас осмеливался заглянуть в липу? До того, как поднялся туман? Я слышал, что он идет из глубины полого ствола.

– Некоторые, конечно, заглядывали, – ответил ему Криспин Эллерлинг, указывая за спину, будто те, кого он имел в виду, стояли прямо там. – Я и сам посмотрел, когда пришел сюда, но, кроме тьмы, ничего не увидел. Похоже, ствол на самом деле полый, и туман уходит вниз, точно под деревом есть подземный ход или нора, а может, старый подвал или что-то подобное. Странно только, что раньше ничего такого не замечали, ни разу за долгие годы! Видимо, еще ни одна собака не рылась тут под корнями. – Он покачал головой, как будто последнее утверждение его особенно удивило. – Или вся эта история просто не дошла до нас.

– Да, все верно, оглуши меня черная труба смерти! – Теперь уже важно шагнул вперед толстый пекарь и поставил рядом с собой хлеборезку. – С первыми же лучами солнца липа раскололась пополам с таким оглушительным треском, что и мертвого поднимет. Я услышал его за три улицы, лежа в своей постели, и все мои домашние проснулись и перепугались. Мне с трудом удалось их успокоить. А потом к нам прибежали соседи, которых тоже разбудил этот жуткий треск. Мы все двинулись сюда, на площадь, и из осторожности поначалу держались на расстоянии. Казалось, что дерево может упасть в любую минуту!

– А потом? Может, кто-то все же посветил фонарем в полый ствол? – с нажимом уточнил Одилий.

Венцель Рехерлинг посмотрел на него так, будто старик окончательно выжил из ума.

– Светить фонарем вниз? В дерево? Да никто не решался подойти к стволу, не то что посветить в него! Но вскоре туман стал сиять так ярко, что даже издалека было видно, что липа полая и внутри нее – черная бездна.

– Вы могли бы задействовать свою хлеборезку, господин Рехерлинг. Кто знает, что удалось бы выяснить, – заметил Моттифорд с самым серьезным выражением лица.

Пекарь покраснел, словно опасаясь, что именно этого от него сейчас и потребуют, и попытался незаметно отойти подальше вместе с верным инструментом. Отступление его прошло успешно, так как всеобщее внимание в эту минуту привлек громкий отчаянный крик.

Устав от разговоров и не замечая остальных, Гортензия медленно шагнула назад. К чему тратить слова, когда судьба дерева за их спиной была предрешена так же неотвратимо, как у старой башни, которая вот-вот обрушится? Гортензия почувствовала нарастающую тревогу, словно липа манила ее подойти поближе.

Всем известно, как притягательна зияющая бездна, когда даже с риском для жизни подходишь к ее краю, – так и Гортензию что-то заставило поддаться. Потребовался всего один шаг, чтобы перейти из теплых лучей утреннего солнца в раскидистую тень дерева.

Она немного поколебалась, так как боялась прикоснуться к туману – кто знает, что может произойти? Гортензия подумала о Райцкере, который чудом выбрался из мрака, пожертвовав одной кошачьей жизнью, и о Бедде, на которую напала жуткая тварь из такого же туманного облака. Гортензия снова задумалась, как лучше поступить. Сопротивляться? Или сдаться? И решила идти вперед.

Всего шаг – и хорошая погода резко сменилась плохой.

Теперь Гортензия стояла прямо в глубокой тени под деревом, на виду у остальных, и вместе с тем – в другом мире. Здесь было удивительно холодно и сыро. Туман приближался и все сильнее сужал свои сверкающие круги, словно паук, оплетая жертву серебряными нитями. Гортензия прогнала зашевелившийся страх. Именно так она чувствовала себя в детстве, играя в парковом лабиринте Краппа в игру «Гриб и грибник». Было одновременно весело и жутко прятаться в мрачном дупле старого дерева, и когда ее наконец находил «грибник», она с огромным облегчением возвращалась к яркому солнцу, с радостным криком меняя одиночество на круг друзей.

Протянув руку, Гортензия коснулась потрескавшейся коры. Дерево распахнулось перед ней, словно причудливый шкаф с треснувшими стенками, и оттуда, будто привидения, выплыли клубы тумана. Гортензия замерла в сомнамбулическом забытьи. Издалека до нее доносился гнусавый голос толстого Рехерлинга, но она не понимала ни слова. Гортензия была как одинокий ребенок, который вот-вот утонет в пруду, пока родители, позабыв о нем, болтают с приятелями на берегу.

Впереди лежал проход к озеру мрака, куда не стоило нырять с чистой совестью. Она замешкалась и с содроганием глянула на щепки высотой по колено, которые торчали из земли у ее ног, как выбитые зубы. Это был порог, за которым ждал спуск в глубину. Слева и справа, окружая вход, возвышались половины расщепленного ствола. Гортензия протянула руки и почувствовала прохладный ветерок.

Он был холодным, серебристым и скользящим, как ночной воздух или ледяная вода, и этот холод проникал под кожу и касался самого сердца.

Был ли виной тому туман, который теперь все плотнее обволакивал липу, или ее собственная слабость, из-за чего затуманилось зрение? Почему никто не заметил, что с ней творится? Почему Биттерлинг не обратил внимания? Как могло случиться, что даже Одилий и Гизил Моттифорд упустили, что она идет к своей гибели в совершенном одиночестве? Гортензия закрыла глаза и снова их открыла.

Видела она уже не так четко, как раньше, – зазубренные контуры потрескавшегося дерева поплыли. У Гортензии закружилась голова, и в поисках опоры она ухватилась обеими руками за стенки полого ствола, наклонилась вперед. Поднимающийся из глубины туман коснулся ее лица живительной прохладой, развеяв головокружение и страх. Как завороженная, она вглядывалась в белое мерцание тысячи кристаллов, переливающихся всеми оттенками воды и неба.

Перед ней открылась невероятная, неземная красота. Так ли сияет великолепный вечерний закат за серой башней? Найдется ли более тонкое плетение, чем в паутине волшебного света?

Внизу зияла черная пасть бездонного колодца. Туман почти не скрывал фигуру Гортензии, однако никто не заметит, когда она исчезнет. Мерцающая завеса поднимется и опустится за ней, бесшумно, как вдох и выдох. Гортензия подняла правую ногу, чтобы переступить через высокий порог. Ей было все равно, где она окажется. Ее ждал шаг в небытие.

И вдруг в тень под липой ударил сияющий луч, золотым мечом рассекая туман. Это утреннее солнце заглянуло за угол трактира «Зеленологский одуванчик». Белесая пелена расступилась, явив взору глубину пустотелого дерева. К безграничному изумлению Гортензии, она различила крутые ступени, поскольку солнечный свет, который теперь захлестывал спуск, как звуки могучей музыки, проник далеко вниз.

В том месте, где луч солнца столкнулся с темнотой, стало видно большое белое пятно. Сердце Гортензии замерло – она различила очертания фигуры. Кто-то, живой или мертвый, лежал у подножия лестницы. Она закричала громче, чем в детстве, в тот жутко прекрасный миг, когда «грибник» вытаскивал ее из кромешной тьмы на свет.

Оглушительный крик эхом разнесся по деревенской площади и до глубины души поразил стоявших у липы квенделей. Все, собравшиеся вокруг Одилия и Гизила, замерли. Они смотрели друг на друга округлившимися от ужаса глазами, с трудом сохраняя самообладание. Пекарь выронил хлеборезку, и Звентибольд заметил, как сам впился ногтями правой руки в ладонь Лауриха, но тот словно и не ощутил.

– Да чтоб поганки выросли на этой липе! – отчаянно воскликнул Моттифорд.

Все попятились, с тревогой ожидая от дерева нового подвоха.

– Клянусь сморчками! Это Гортензия! – закричал Биттерлинг. – Только посмотрите! Кажется, она застряла в полом стволе!

Полускрытую тенью, туманом и ветками, Гортензию нелегко было заметить.

– Но как она туда попала? Я не видел, чтобы она уходила! – вопил Звентибольд.

Четверо квенделей одновременно бросились к дереву: Звентибольд, отпустивший руку егеря, сам Лаурих, его хозяин, а впереди всех – старик Пфиффер.

Не успели они добраться до Гортензии, как она снова закричала:

– Помогите! Там, внизу, кто-то есть! На лестнице в дуплистом дереве! Ох, скорее же! Я больше не могу, у меня нет сил!

Она едва держалась, чтобы не упасть и не исчезнуть в провале.

Гизил отчанным рывком подхватил ее в последнюю секунду.

– Во имя святых трюфелей, девочка, сколько раз я должен вытаскивать тебя из ям в земле за одно утро? – прорычал он, крепко держа ее в своих объятиях.

Бледная как смерть, Гортензия указала за спину.

– Там, внизу, – выдохнула она.

Не выпуская ее из рук, Моттифорд повернулся и увидел, что Биттерлинг и Лаурих встали слева и справа от пустого ствола и склонились над зияющим проемом.

– Стой здесь, – приказал Гизил Гортензии, убедившись, что она способна держаться на ногах. – Я сейчас вернусь.

Он поспешил присоединиться к остальным, чтобы заглянуть Одилию через плечо.

Несмотря на то что квендели преграждали путь солнцу в глубину, над их головами в шахту падало достаточно света, чтобы разглядеть то, что увидела Гортензия. Туман рассеялся, воздух стал прозрачным, в глубине было прохладно и липко, пахло сырой землей. «Не пылью, как в погребальной камере, а точно из свежевырытой могилы», – подумалось Биттерлингу.

И внизу действительно кто-то был.

Примерно в тридцати шагах от них, у нижней ступеньки, неподвижно лежало существо. С головы до ног оно было закутано в ткань, которая бледно светилась.

– Интересно, что это такое, – прошептал Звентибольд и задрожал. Его охватил неописуемый ужас, хотя очертания существа ничуть не напоминали жутких чужаков из Страны теней. Скорее, это мертвый квендель в саване, пришло ему в голову.

– Кто бы это ни был, он мертв, – заметил Лаурих, словно прочитав мысли Звентибольда. – Иначе и быть не может. Спит вечным сном, хотя и без гроба. Бледный и безмолвный. Быть может, он вообще лежит здесь с древних времен. Могила под липой… Есть еще одна, где-то под живой изгородью.

– Вопрос лишь в том, есть ли тут связь с уничтоженными деревьями, – задумчиво произнес Моттифорд.

– Не исключено, что он жив, но без сознания или ранен, – неуверенно произнес старик Пфиффер, пропустив мимо ушей слова Гизила. – Сверху определить невозможно. Нам нужен факел или фонарь, чтобы разглядеть как следует. А лучше спуститься по ступенькам.

Наступившая тишина была подобна тяжелой снежной крыше. Если она рухнет, то сойдет лавина, и все понесется кувырком. Молчание затянулось, и даже Моттифорд, казалось, вел безмолвную борьбу с самим собой.

– Надо что-то делать! – Биттерлинг вздрогнул с такой силой, что его рука соскользнула с дерева. Он качнулся вперед, а вернув равновесие, с ужасом уставился на Гортензию, которая внезапно оказалась за их спинами. На ее изможденном лице читалась решимость.

– Кто бы ни лежал там, внизу, живой или мертвый, мы должны запечатать проход. Могила посреди главной площади Зеленого Лога! Лестница в глубину, полную злобных тварей! Как мы будем с этим жить? Множество квенделей сегодня ночью едва избежали опасности, а один и вовсе пропал без вести. Предлагаю собрать самые большие камни, какие только можно найти в деревне, пусть их придется выламывать из домов! Лазейки для чужаков должны быть закрыты, все до единой. Даже проход у кургана, из которого мы выползли сегодня утром, как перепуганные мыши!

К концу своей речи она почти кричала, но все же квендели расслышали звук, донесшийся из глубины, – нечто вроде бесконечно печального стона.

– Смотрите! Он все-таки жив! – высказался против предыдущего предположения Лаурих и огляделся в поисках подходящего для обороны сука, который можно выломать из липы. – Живой, какой ужас!

– Скорее, живой мертвец! – прорычал рядом с ним Моттифорд. – Пусть только рискнет подняться наверх!

Существо у подножия лестницы снова застонало и пошевелилось. Казалось, оно безуспешно пытается освободиться от своей оболочки.

Биттерлинг дрожал как лист, но эти звуки заставили его насторожиться, точно он услышал что-то отдаленно знакомое, но пока не распознанное.

– Не похоже, что он опасен. Скорее, ему нужна помощь, – произнес Одилий.

– Клянусь черными мухоморами! Вам жаль порождение могильного холода? – воскликнула Гортензия. – Говорю вам, это ловушка, в которую мы все угодим, если сейчас же не примем единственно верное решение! Запечатайте смертельно опасный проход, пока не стало слишком поздно! Гизил, Лаурих, чего вы ждете?

Повернувшись к ним, Гортензия обнаружила, что кое-кто из квенделей, наблюдавших за липой с безопасного расстояния, теперь подошел ближе. Она увидела соседа Левина Дрого, Криспина Эллерлинга, трактирщика Куно и еще двух-трех жителей окрестных домов. Во главе их шел Квирин Портулак, мрачно размахивая хлеборезкой, а толстяка Рехерлинга видно не было.

– Что там такое? – громко воскликнул Квирин, подходя ближе.

– Ох, грибы вы заячьи, до сих пор не слишком-то торопились это разузнать, – насмешливо заметил Гизил Моттифорд. – Там просто-напросто лестница, которая ведет под землю через полый ствол, словно через портал. И насколько можно разглядеть, там, внизу, кто-то лежит. Или что-то. Смотря как посмотреть.

– Больше похоже на живой труп, – пробурчал Биттерлинг, и новоприбывшие остановились.

– Подойдите-ка поближе и взгляните сами, – ехидно предложил Лаурих.

К дереву подошли только Квирин с трактирщиком и надолго уставились вниз.

– Кто или что это может быть? – спросил наконец Квирин, ошеломленно оглядываясь.

– Если бы не это странное место, можно было бы подумать, что в белом мешке один из наших, – заметил трактирщик, у которого было много здравого смысла, но мало воображения.

– В самом деле, елки-поганки, – согласился старик Пфиффер, похоже, подразумевая кого-то конкретного. – Вы заметили, что там, внизу, снова клубится туман? Скоро он скроет из виду этого несчастного, и станет слишком опасно спускаться туда. Так что дайте-ка мне скорее ваши спички, свои я все растратил!

– Что, во имя всех квенделей, вы задумали? – набросилась на старика Гортензия, зная ответ еще до того, как Одилий раскрыл рот. – Гизил, Квирин! – в отчаянии обратилась она к самым рослым из присутствующих. – Заклинаю черными мухоморами, остановите его! Бессмысленно спускаться туда, зря подвергая нас всех опасности…

В эту минуту липа, молчавшая столько времени, издала негромкий скрип. По листве пронесся тихий, но угрожающий шелест, как будто дерево вздрогнуло, прежде чем прийти в движение. Квенделям показалось, что липа протягивает к ним свои искалеченные конечности.

Двое жителей, недавно пришедших с Квирином, снова убежали и скрылись за углом ближайшего дома, а остальные мужественно остались на месте. Они смотрели друг на друга, готовые в любой миг обратиться в бегство. Только старик Пфиффер будто ничего не заметил.

– Скорее, я сказал, – повторил он властным голосом, чтобы никто не решился с ним спорить. – Боюсь, у нас мало времени… Гизил, Лаурих, вы идете со мной! А еще кто-то должен встать на страже здесь, наверху лестницы, чтобы докладывать, как продвигаются дела внизу. Есть желающие? Ты, Квирин? Или нет, лучше Куно, ведь у тебя, прости, не такая большая семья, мой добрый Штаублинг. А всем остальным отойти на край площади. Ждите нас, надеюсь, мы быстро!

– Я пойду с вами, – неожиданно проговорил Биттерлинг, и в его голосе прозвучала та же решимость, что у Одилия. – Мне необходимо с этим покончить!

Старик Пфиффер пристально посмотрел на него, сдвинув брови, и наконец кивнул:

– Если чувствуешь в себе силы, идем.

– А я буду сторожить, – твердо произнесла Гортензия. – Уходи с остальными, Куно. Я видела, как все началось прошлым вечером, и дойду до конца, хорошего или плохого, вместе с Биттерлингом и Одилием. Если, конечно, нам удастся завершить это дело после неимоверно долгой ночи.

Снова зашумела листва, хотя ветра не было, и в ветвях липы послышался стон. Гортензии в страхе показалось, будто бы расколотый ствол наклонился, когда старик Пфиффер, Звентибольд, Гизил и, наконец, Лаурих зашагали вниз.

Одилий чиркнул длинной спичкой, которую ему дал Моттифорд, и поднял ее высоко над головой. Он спускался первым, так медленно и осторожно, словно нес фонарь с угасающим огрызком свечи. Маленькое пламя слабо мерцало, но не гасло. Гизил, шедший следом за Биттерлингом, зажег вторую спичку, и теплые светящиеся точки вступили в возобновившийся танец ледяных кристаллов.

«Две одинокие огненные бабочки в снежном буране, они замерзнут насмерть», – подумала Гортензия, стараясь унять дрожь.

К ее ужасу, с тех пор как четверо квенделей скрылись внутри, липа скрипела все сильнее. Гортензия не понимала, чего добивается старик Пфиффер, желая рассмотреть полумертвое существо вблизи, но знала, что его не остановить никакими возражениями.

Биттерлинг неподвижно смотрел на маленькое пламя, плывущее перед ним примерно на уровне глаз. Одилий снова вел их в подземелье. Звентибольд лишь смутно представлял себе, почему он, так ужасно страдавший в мрачном лабиринте, вдруг ощутил в себе силы добровольно спуститься под землю. Как и все квендели, он верил в приметы, которым лучше следовать, чтобы не противиться капризам судьбы, даже в спокойном краю вроде Холмогорья. Однако, как теперь выяснилось, обманчивому покою их обыденной жизни не стоило доверять. Бульрих, всегда стремившийся познать границы их мира, пожалуй, первым это заметил, что и привело его в Сумрачный лес, как некогда Эстигена Трутовика и несчастных братьев из Звездчатки. Что-то подсказывало Биттерлингу, что он должен спуститься на глубину в память о своем храбром кузене.

Старик Пфиффер неожиданно остановился. Звентибольд, с усилием сохранив равновесие, шагнул в сторону и уткнулся спиной в стену. Ощущение было почти знакомым: земля, корни и камни.

К ним присоединились Моттифорд с егерем, и все четверо уставились туда, где на пути лежала преграда. Погасла спичка, и спустя мгновение Одилий, Гизил и Лаурих зажгли новые и осветили белый мерцающий ком у своих ног.

– Странная ткань, – заметил Одилий, – непрозрачная и тонкая одновременно, как будто соткана из нитей тумана.

У Гизила Моттифорда под рукой неожиданно оказалась посеребренная трость Левина Дрого. Он осторожно ткнул ей в центр свертка, и все затаили дыхание. Раздался еще один мучительный стон, наполнивший квенделей ужасом. Кто скрывался под этим покровом, друг или враг?

Огонек в руке Лауриха задрожал и померк, да так, что он пошатнулся.

– Клянусь святыми грибницами! – зашипел он и отступил к стене.

– Еще раз, господин Гизил, ткните еще раз вашей палкой, – неожиданно потребовал Звентибольд, сам себе удивляясь. Моттифорд уставился на него так, словно тот потерял рассудок. Уголки рта Звентибольда подергивались, как будто ему хотелось не то плакать, не то смеяться. – Только слегка! Я просто хочу снова услышать его голос…

Услышав эту странную просьбу, старик Пфиффер метнул на Биттерлинга острый взгляд. Звентибольд выдерживал его до тех пор, пока не заметил в сверкающих глазах Одилия оттенок понимания.

– Ладно, давай еще раз, – призвал, в свою очередь, Гизила Одилий. – Сделай, как просит Звентибольд. Похоже, он о чем-то догадывается.

Моттифорд и Лаурих с подозрением воззрились на своих спутников, словно не узнавая их. Новая дрожь, куда сильнее, чем прежде, сотрясла липу до кончиков тянущихся к квенделям корней.

– Ну же, за дело! – поторопил Одилий.

Неодобрительно покачав головой, Гизил довольно сильно ударил по свертку. Раздался жалкий стон, затем сверток зашелся в таком сильном кашле, что едва не покатился прочь.

– Держите его! – закричал Биттерлинг в сильном волнении, пытаясь поймать того, кто, по его мнению, находился под тканью. – Я знаю этот голос! Только один квендель в Холмогорье так кашляет, будьте уверены! Как же распутать эту проклятую пеленку?! Мне нужно немедленно увидеть его лицо! О, священные грибные кольца мирных лесов, пусть после всех наших несчастий моя догадка окажется верна!

Никто не успел остановить его или поддержать в стремительных действиях, потому что в эту минуту липа заскрипела, как крыша, которая вот-вот рухнет. На квенделей посыпались земля и камни, и они услышали крик Гортензии с вершины лестницы. Снизу неожиданно быстро поднялся туман, и вместе с ним вверх взметнулись предательские мерцающие огни.

– Скорее, – крикнул старик Пфиффер, – нужно выбираться отсюда! Гортензия, беги, прячься! Мы идем!

Колебались они не дольше мгновения, затем Гизил и Лаурих схватились за один конец свертка, а Биттерлинг и Одилий – за другой. Со своей ношей они поспешно, насколько хватало сил, поднялись по лестнице, чувствуя, как ступени дрожат под их торопливыми шагами и медленно, но верно покоряются.

Гортензия, не послушав старика Пфиффера, ждала их у выхода. Когда они выбрались наружу, гигантский ствол треснул так громко, словно лопнуло то немногое, что еще удерживало его вертикально.

Лаурих, последним перепрыгнувший через острые щепки порога, на мгновение оглянулся и увидел, что стены лестницы раскачиваются, как карточный домик на чайном столе. Облако пыли взвилось вверх и смешалось с туманом.

Квендели поспешно миновали затененный участок под сенью дерева и выскочили на солнечный свет.

– Уходите с площади, бегите со всех ног! Липа вот-вот упадет! Спрячьтесь подальше, безумные вы глупцы!

Голос старого Пфиффера рокотал, как гром, заглушая все остальные звуки.

Липа погибала в смертельных муках. Последние любопытствующие, задержавшиеся рядом с деревом, спешно бежали с площади. Где-то послышалось ржание пони Моттифорда, а быстро удалявшийся стук копыт свидетельствовал о том, что животные, должно быть, убежали вместе с повозкой.

Одилий велел своим спутникам остановиться, когда они добрались до двора перед трактиром. Липа была совсем недалеко.

– Здесь мы в безопасности, – выдохнул он, утирая лоб.

Квендели осторожно опустили на землю вырванный у тьмы сверток. Площадь позади них опустела, там не осталось ни единого жителя. Посреди площади высилось умирающее дерево, которое все еще стояло.

Гортензия вместе со всеми посмотрела на загадочный мерцающий кокон у своих ног. Она заметила улыбку Биттерлинга, но не могла понять, чему он улыбается. Быть может, радуется, что вырвался из-под земли? Лицо старика Пфиффера, напротив, застыло строгой маской.

– Осторожней, ради всех мирных лесов, не спеши! – наставлял он Биттерлинга, который лихорадочно пытался развернуть белую ткань.

– Звентибольд, Одилий, вы что, с ума сошли? – в ужасе воскликнула Гортензия, догадавшись, что эти двое затеяли. – Гизил, держите свою трость наготове, чтобы хоть один из нас мог достойно встретить то, что сейчас восстанет. Эти двое не ведают, что творят, с тех пор как попали в туман!

Видимо, так и случилось, иначе объяснить поведение Биттерлинга было невозможно. Нечто, с чем он столкнулся на лестнице под липой, сделало его столь смелым, что это граничило с глупостью. Он нетерпеливо тянул во все стороны искусно завернутую ткань.

Старик Пфиффер тоже был околдован: он с интересом взирал на старания Биттерлинга, словно тот разворачивал подарок на день рождения. Однако и Гизил не пытался их остановить, как с горечью заметила Гортензия, хоть и держал трость так крепко, что костяшки его пальцев побелели. Еще она заметила, как напрягся Лаурих, тем сильнее сжимая кулаки, чем быстрее разворачивалась ткань под руками Звентибольда. Наконец, Биттерлинг добрался до последнего слоя и нетерпеливо отбросил его в сторону.

Гортензия вскрикнула, еще не понимая, что видит. А когда поняла, у нее перехватило дыхание, и она притихла.

В недоумении она подалась вперед вместе с остальными, не в силах разобрать, что именно освещает солнце. Перед ней было лицо квенделя, бледное, как снежная пелена тумана, из которого он появился, – оно больше напоминало холодную маску цвета слоновой кости. Глубоко запавшие глаза, окруженные тенями, были закрыты, и, если бы не стон, вырвавшийся из синеватых губ, можно было подумать, что он мертв.

– Бульрих, – почти одновременно сказали Гортензия с Биттерлингом и заплакали.

Старик Пфиффер опустился на колени и впился взглядом в знакомое лицо. Он пытался понять, что в действительности изменилось в этом квенделе. И дело было не в анемической бледности, странности лежали гораздо глубже.

– Дорогой ты наш Бульрих Шаттенбарт, старина! Наконец-то мы тебя нашли, – ласково и сочувственно обратился он к неподвижной фигуре. – Где же ты пропадал? Судя по всему, бесконечно далеко…

В эту минуту в воздухе раздалось странное шипение, как будто просвистел гигантский топор, а потом порыв воздуха настиг их одновременно с оглушительным треском – мир точно раскололся надвое.

Позади квенделей упала липа, похоронив под обломками подземную лестницу.

Примечания

1

Перевод А. Бабаева.

2

Перевод В. Соломахиной.

3

Перевод И. Назаровой.

4

Перевод Б. Пастернака.

5

Род Грюншпан-Траушлингов из Баумельбурга имел репутацию крайне нечистоплотной семьи. – Прим. авт.

6

Перевод В. Соломахиной.

7

Перевод Н. Заболоцкого.

8

Перевод Ю. Канзберга.

9

Перевод В. Соломахиной.

10

Перевод В. Соломахиной.

11

Перевод О. Комкова.

12

Перевод В. Соломахиной.

13

Перевод О. Кайдаловой.

14

Перевод В. Филиппова.

15

Перевод Н. Кан.

Content

Каролина Роннефельдт
Квендель
Книга 1
Сумрачный лес

Глава первая Картограф из Зеленого Лога

Глава вторая Сумрачный лес

Глава третья Неожиданный визит

Глава четвертая Крик совы

Глава пятая На ночных дорожках

Глава шестая Свет в беседке

Глава седьмая В Черных камышах

Глава восьмая Путь в никуда

Глава девятая С небес и из-под земли

Глава десятая Рассвет

Глава одиннадцатая Спящий, бледный и безмолвный

Примечания