Хамдам Закиров

Дословно

Реализм обыденности, реализм маленьких происшествий

Не болтай о великих стихах – шепчи их про себя.

Низами. «Сокровищница тайн»

1

Позднесоветское время было на редкость далеко от реализма, хотя, казалось бы, беспрецедентное в истории отсутствие классовых и языковых перегородок должно было бы подтолкнуть интерес молодых интеллектуалов и художников (включая поэтов) к внутреннему миру людей из той самой гурьбы и того самого гурта, в верности которым клялся перед гибелью один из их кумиров.

Но всё обернулось иначе: и тут пассеистская идентификация себя с дореволюционными привилегированными классами, особенно яростно декларируемая ленинградской неофициальной культурой 1970-х, была не уникальна. В каждой республике СССР можно было столкнуться с аналогичными конструированиями своих Золотых или Серебряных веков весьма различной направленности, воинственности и элитарности.

Их объединяло одно – эскапистское неприятие реальности: всех этих десятков миллионов крестьян, за одно поколение перебравшихся в города и непоправимо этим травмированных, всех этих нагромождений бытового убожества и даже уродства, тем не менее предохранявших общество от взрывоопасного социального расслоения, всех этих оскорбительных для людей культуры пропагандистских трюков, позволявших неповоротливой государственной машине с переменным успехом дисциплинировать глухих к логическим доводам и умиротворять в полиэтничном государстве участников вековой взаимоистребительной междуусобной вражды.

Возможно самым экзотичным, иррациональным и, одновременно, эстетически убедительным явлением этого рода выглядела заявившая о себе на рубеже 1980-х и 1990-х годов Ферганская поэтическая школа, содружество поэтов из периферийного даже для своей далекой республики городка, сочетавшая приверженность русскому языку с отказом от русской поэтической традиции, верность Genio Loci с индифферентностью к своему пропитанному тысячелетней культурой краю, декларативное неприятие иерархичности с отчетливо возвышающейся фигурой ее лидера Шамшада Абдуллаева (р. 1957).

С тех пор прошло четверть века. Шамшад Абдуллаев, давно заслуживший репутацию едва ли не самого значительного из пишущих на русском языке поэта своего поколения и (что не само собой разумеется) отмеченный многими премиями (Андрея Белого, дважды Русской премией, стипендией Фонда Бродского), остался в Фергане и встретил свой шестидесятилетний юбилей новой, пятой по счету поэтической книгой (было еще две книги эссеистики), другие члены содружества, расставшись с родными местами после крушения СССР, постепенно расстались и с поэзией. Но среди них оказался один, кто нарушил общее правило. Это был Хамдам Закиров.

2

Будучи младше на целое десятилетие (р. 1966), он выпустил в 1996 году книгу, которая так и называлась – «Фергана», после чего публиковался только в периодике. Но именно Хамдам Закиров, вторую книгу которого (вышедшую после двадцатилетнего перерыва) читатель держит в руках, не позволяет увернуться от вопроса: а насколько ставшее уже мифом наше представление о Ферганской школе соответствовало и соответствует реальности тех лет, насколько возникшая в стихах и эссеистике Шамшада Абдуллаева Фергана подлинна?

Как и полагается в исламском мире поэту в высшем смысле этого слова (тут подходят такие слова, как шаир, муаллим, усто), Шамшад или собеседует с ангелами:

Над ним – ангелы, грубые, сильные –

не ослушаются Аллаха в том, что Он приказал

Коран. Сура 66, аят 6

или пребывает в своем трагическом отстранении «от людей и джиннов»:

Возвращаясь с мазара (кладбища. – С. З.), на повороте мопедного марафона, заросшего звёздчатой колонией смолистых швов, перед пешей полосой, среди словно раздвоенных, навозно-шиферных кибиток, обратил внимание на три темнолицые фигуры в тени саманного дома, месившие босыми ногами иссера-серую глину для нового дувала…

…Замедлил шаг на шесть-восемь секунд, прощаясь с тем, что незыблемо пребудет здесь, на городской окраине, как верная своему периферийному месту в грядущих повторах, отставшая от безвременья, порционно скудная, корявая, неподъёмная горсть Тысячелетнего царства.

«Уцелевший полдень»

Но прежде чем сесть за стол в медресе, нужно освоить грамоту в мектебе, и обучать ей предназначены иные люди. Позволю себе взять на время эту смиренную роль.

Итак, для начала Фергана – это, вообще говоря, не город, а довольно большая, окруженная горами долина в верхнем течении Сырдарьи. Ее площадь и население сопоставимы со Швейцарией, Нидерландами или Бельгией.

В первом тысячелетии она входила в состав различных иранских государств, во втором тысячелетии их сменили тюркские правители. Последние два века до прихода европейцев она представляла собой самостоятельное Кокандское ханство, где мозаично сосуществовали различные социокультурные группы: ираноязычные (европейцы их классифицировали как таджиков) и тюркоязычные (сначала европейцы разделят их на три «нации»: узбеков, сартов и кара-киргизов, затем сартов и узбеков в соответствии со своими представлениями о тождестве между языком и национальностью сольют в одну, а киргизов лишат романтической приставки).

Медленное время текло, и доля тюркоязычных всё более и более увеличивалась. А между тем именно в Фергане имперская перепись населения 1897 года идентифицировала как узбеков лишь десятую часть тюркского населения (это были жители бывшей столицы, Коканда, и его окрестностей), тогда как сартами – более половины. Это были покоренные прежде ираноязычные автохтоны, несущие в своем сознании травмы, связанные со сменой языка и идентичности. Неудивительно, что сегодня это название употребляется лишь как оскорбительная кличка.

И вот сразу же после завоевания ханства (1876) в 10 км от старинного «сартского» города Маргилана покоритель здешних мест генерал Скобелев воздвигает имперскую цитадель Новый Маргилан, вскоре получившую имя своего основателя. Здесь располагаются военная и гражданская администрации преобразованной из бывшего ханства Ферганской области и появляется связанное с ней европейское (русское, польское, немецкое, ашкеназско-еврейское) население. В ходе советизации в 1924 году была образована Узбекская ССР; позднее возникнут Таджикская ССР и Киргизская ССР, и к ним отойдут крайний запад долины (Ходжентская/Ленинабадская область) и ее крайний восток (Ошская область), причем границы между республиками будут в 1920-е годы несколько раз меняться. Тогда же Скобелев переименуют в Фергану, но вплоть до конца Второй мировой войны он сохранит и свои административные функции над всей «узбекской» частью долины и 3-х – 4-х кратное преобладание европейского населения, которое становится еще более пестрым после депортаций крымских татар и месхетинских турок. При том, что расти он будет относительно медленно (много медленнее, чем его сельская округа), лишь слегка обогнав к моменту падения СССР Коканд со Старым Маргиланом и едва достигнув населения в 200 тысяч (ничтожного по масштабам европейской части страны). Тогда же доля азиатского населения начнет перевешивать европейскую.

Сохранивший осколки колониальной и сталинской архитектуры, обросший серийными позднесоветскими пятиэтажками с редким вкраплением традиционных махаллей, город обладал уникальной для Средней Азии особенностью: тенистыми бульварами, предназначенными для чуждого местному укладу жизни фланирования (в мусульманских городах не «гуляли», как не «гуляли» по древним Афинам или по средневековой Венеции). Именно здесь, на скамейках этих бульваров, в летнем тепле, продолжающемся две трети года, и родилось это причудливое поэтическое содружество, всё более и более воспаряя и уносясь в воображаемые миры, всё менее замечая за спиной Советский Узбекистан последнего колониального десятилетия.

И также как ленинградских ретромодернистов мало волновали рабочие из горячих или сборочных цехов «Кировского» или «Большевика», так и поэты ферганской школы не заметили ни лежавшего в 10 километрах к северу, застроенного допотопными глинобитными хижинами старого города, ни плантаций с согнувшимися над хлопковыми коробочками покорными низкорослыми дехканами (это их дети устроят кровавый погром летом 1989 года).

3

Ряд эссе Шамшада Абдуллаева можно расценивать как манифесты или, лучше сказать, как различные изводы одного манифеста. Вот пример его высказывания: «Подчеркивать свой антиисторизм и неприязнь к социальной реальности, страх перед действием и тотальностью наррации, депрессивно переживаемую естественность и мета-личное упрямство, с каждым разом всё больше отдаляющее нас от смысла происходящего» (Предисловие к антологии «Поэзия и Фергана», 2000). Но одно дело, если мы упиваемся наслаждением от вдохновенных слов Поэта, а совсем другое, если мы не менее страстно жаждем как раз реконструировать эту самую социальную реальность, если нами движет именно историзм, если мы кладем свою жизнь на постижение смысла происходящего. В этом случае мы обречены не на импрессионистический пейзажный этюд, а на многоаспектное картографирование интересующей нас местности с точным указанием его орографии и гидрографии.

И нашим проводником по здешним тропам будет не парящий в заоблачных высях шаир, а бахши, участник многолюдных сборищ, демократичный, склонный к диалогу, тем более что канон в литературах исламского мира строится на принципе назире – ответа (в том числе и полемического) на стихи, являющиеся святыней для мюридов.

Вообще это свойственное исламскому миру разделение поэтических амплуа неумолимо настигло ферганских поэтов при всём их желании, как сформулировал его Шамщад, «отодвигаться как можно дальше от собственных корней».

Таким бахши и стал самый младший из участников ферганского поэтического сообщества Хамдам Закиров. Уроженец древнего ираноязычного города Риштан, лежащего между Кокандом и Ферганой у подножья покрытого вечными снегами Алайского хребта, Хамдам в детском возрасте оказался в Фергане и перешел по ряду обстоятельств с таджикского не на узбекский (как это обычно бывало), а на русский. Столь же противоречила обычному порядку вещей и его дальнейшая биография: военно-морское училище в Ленинграде, многолетняя жизнь в самом центре Москвы, эмиграция в Финляндию.

4

Пришло, однако, время отметить, что ферганское сотоварищество не было единственным свежим дуновением в удушливом мареве советской сатрапии. В позднесоветское время по-узбекски стали публиковаться поэты с модернистской выучкой, как Рауф Парфи (1943–2005) или Мухаммад Салих (р. 1949), в годы перестройки зазвучали также и неореалистические ноты, например у Шавката Рахмона (1950–1996) или Хуршида Даврона (р. 1952), но парадоксальным образом пафос их проекта «узбекского возрождения» был более европейским по духу, нежели космополитический эскапизм «ферганцев». В каком-то смысле можно сказать, что они поддались на уловку колониализма, внушающего покоренным народам чувство неполноценности в виду собственной «осталости» и «нецивилизованности».

Дело в том, что исламский мир не знает «национального проекта». Веками Иран и Туран жили в симбиозе, как степь и оазис, как горы и равнина. Поэзия знала два языка: фарси и тюрки. И доминировала поэзия на фарси, при том, что политически (а затем и демографически) тюрки преобладали. Выбор языка поэтом не зависел прямо от того, был ли он для него родным. Это глубоко чувствовали сто лет назад вожди предыдущего «возрождения», джадиды. Пантюркизм для них был не мечтой о создании единого национального государства от берегов Дуная до Великой Китайской стены, но надеждой на возможность такого же культурного единства, как реальностью единства в вере переживался ислам.

И как немыслима молитва не на языке Пророка, так немыслимы стихи не на языке, освященном священной традицией. Это может быть язык могучего персидского канона от Фирдоуси до Джами, а может быть язык назире на этот канон Навои и Физули, но выбор языка для шаира мало зависит от того, на каком языке общаются между собой посетители базара в центре того или иного султаната, ханства или эмирата, будь то Стамбул, Багдад, Исфахан, Самарканд или Дели. Поэтому, когда шаир в «собрании утонченных» (термин Навои) находит для своего вдохновения слова в английском (Индостан), французском (Магриб) или русском (Туркестан) языках, он – больше шаир, чем тот, кто пытается скопировать у «неверных» их цивилизационную модель, где люди даже молятся Богу, отгородившись друг от друга в своих «национальных» закутках, число которых может множиться до бесконечности.

Лингвисты говорят нам: тюркские диалекты делятся на три группы: огузские, кыпчакские и карлукские, и такие-то и такие-то тюркские языки относятся к первой, второй и третьей группам, но потом мы узнаём, что при том, что узбекский язык – карлукский, ряд его диалектов является огузскими, а ряд – кыпчакскими. Очевидно, что тут европейская схема не работает.

Вот и получилось, что до 1920-х годов в Турции, Азербайджане, Татарстане, Туркмении, Узбекистане, Казахстане и Синцзяне был один письменный язык на основе арабской графики, позволявший при этом следовать каждому своей фонетике (так, слово «звезда» по-турецки звучит как йылдыз, по-узбекски как юлдуз, по-татарски как йолдыз, по-казахски как жулдыз, по-киргизски как жылдыз, а по-уйгурски как юлтуз), с введением же сначала латиницы, а затем кириллицы европейский фонетический принцип это единство разрушил, общее наследие сделал уделом узких специалистов, единиц, владеющих древней письменностью, а возникшую новую интеллигенцию оставил в сиротстве одиночества так называемых «малых народов».

К слову сказать, сиротство и затерянность тюркского поэта в Узбекистане стала одним из лейтмотивов творчества, возможно, первого в современном смысле этого слова интеллектуала и полижанрового писателя (кстати, сотрудничавшего и с «ферганцами») Хамида Исмайлова (р. 1954), писавшего стихи под тахаллусом «Белги», а затем создавшего и роман (под гетеронимом Мир Калигулаев) «Дорога к смерти больше, чем смерть» (2005) о гибели этого самого Белги, сначала похищенного исламистами, а затем попавшего под американские бомбы в Афганистане.

Но если для поэта в амплуа шаира новый господствующий язык мог оказаться способом «воспарения», для поэта в амплуа бахши (в западной части исламского мира он еще известен под именем ашуг), проводящего жизнь в странствиях, не чуждаясь ни дворцов беков, ни хижин дехкан, речь шла уже не о господствовавшем языке, а всего лишь о языке общения со своей аудиторией, пестрой как в классовом, так и в этническом отношении (классический пример – кавказский ашуг Саят-Нова, всемирно известный из фильма Параджанова «Цвет граната», слагавший свои песни на тюркском, родном армянском, грузинском и отчасти персидском языках).

5

Но пора перейти непосредственно к стихам Хамдама. Одно дело дружеские связи, благодарная память о юности в компании старших и более опытных товарищей, другое – природа его дарования. А оно словно специально развивалось в противоположную от общеферганских настроений сторону.

Уже в ранней книге «Фергана» буквально в каждом стихотворении прорывается тот самый социальный опыт, который призывает забыть манифест Шамшада, но самое главное – вместо высокой и холодной красоты небесной поэзии мы чувствуем сноровистость ладоней веками уважаемых городских мастеров, теплоту молодых тел, непритязательное достоинство рядовых людей:

…в прокуренной комнате, рядом с нами,

безмолвно трудятся люди. Их руки

треплют веревки, сплетаемые в трос – единственное,

что связывает их в эту минуту…

…жажда

обветрила кожу…

«Приливы»

Вторая особенность – владение той интонацией, которая когда-то связывалась с «лирическим началом», «вдохновением» и другими вещами, всякий век требующими переназывания, владение искусством диалога, умение передать слово персонажу (точь– в-точь как бахши и ашуг в дастане, пересказывающем содержание расцвеченного высокой риторикой и цитатами из классиков маснави для слушателя из народной толщи). Примечательно и как работает Хамдам с общеферганским топосом: хождением в мюриды к некоему шейху. Если у Шамшада этим шейхом становится кто-то (конкретно не названный, и в этом – дополнительная сила приема) из итальянских герметистов, то у Хамдама – виртуоз как раз такого лирического высказывания, житель мусульманского мегаполиса Аль-Искандария (Александрия Египетская) Константинос Кавафис:

Так часто

я пробовал ускорить нашу встречу:

и теребил тебя, и тормошил, и заклинал,

и плакал и смеялся, и ножом

колол себя меж ребер, примеряя

метал к биенью сердца. Часто

я забывал о том, что существуешь ты – лишь потому,

что было много прочих женщин,

с ума сводивших или заменявших

воспоминанье о тебе на время. Часто

не знал я кто ты, зная о тебе так много. Часто

я видел взгляд твой в блеске чужих глаз и путал

тебя с другими.

Третье – музыкальность. Оба амплуа мусульманского поэта работают как со словом, так и с музыкой. Конечно, разница между ними не меньше, чем между филармоническим музыкантом с белой бабочкой во фраке и диджеем с крашеными в ядовитый цвет волосами, пирсингом и татуировкой, в яркой футболке с эпатажным рисунком, но музыка и того и другого принадлежит к одному звуковому семейству, крайне далекому от европейского темперированного строя. Впрочем, между средневековой и даже отчасти ренессансной музыкой христианского и исламского миров пропасть была не столько глубокой, но уже начиная с эпохи барокко европейское ухо стало невосприимчивым к еще вчера во многом общему наследию. В поэзии Хамдама эта инаковая музыкальность не декларируется в лоб, не исключено, что она до конца и не осознается самим автором, однако чтение его книги подряд обнаруживает специфическую погруженность в звуковой и ритмический поток особой природы, не предполагающий ни яркого вступления, ни экспозиции, ни контрастных тем, ни эффектного финала (музыка должна как бы невзначай оборваться). Так на полуслове обрывается стихотворение «Дословно», представляющее собой принципиально не имеющий начала и конца монолог некой героини.

Но смерть

колышется за нашими дверьми: так

предвещает ураган, среди безветрия,

нервозность серебристых тополей.

Мне не хватает света. Впрочем,

лишь отсветы возможны, знаю. Да и что

мир может дать нам вместо наших несчастий?», ты сказала.

6

В недавнем эссе о Хамдаме Закирове (Воздух. 2016. № 1) Шамшад Абдуллаев пишет о свойственном его поэзии «постоянном возвращении к родной местности», «поиске одной и той же разновидности равновесия между авторским насилием и объективностью, одной и той же хвалы ферганскому зазеркалью и его обитателям». Всё это так, но ограничиться лишь этой проблематикой – значит не видеть тех радикальных перемен, которые изменили за четверть века не многое, но всё и в Фергане, и в Узбекистане, и в России, и в мире.

Никакой овеянной романтическим флером колониальной «окраины» больше нет – есть постколониальное государство с диктаторским режимом, пережившее демографическую катастрофу: когда Шамшад и Хамдам были детьми, население Узбекистана насчитывало, грубо говоря, 10 миллионов человек. Сейчас оно выросло до 30 миллионов, породив нищету и массовую миграцию. Кто виноват в том, что люди, несмотря на отсутствие в последние 70 лет войн и приход современной медицины, десятилетиями не могли отказаться от архаических практик выживания? Кто задержал их в рабском состоянии, когда только многодетность дает иллюзорное чувство собственной значимости? И какая травма в конце концов заставила их от этой многодетности сегодня отказаться?

Но, пожалуй, самое важное, что следует иметь в виду, беря в руки эту книгу, – резкая смена русского поэтического контекста для восприятия поэзии Хамдама, произошедшая в последнее десятилетие. Старые враги (советский режим, архаичная версификация и т. д.) давно потеряли актуальность: его всё больше определяют левые, антикапиталистические, антибуржуазные настроения. Тогда возник запрос и на реализм, понимавшийся поколением раньше не иначе, как неотделимая часть одиозного соцреализма. И тут в, казалось бы, аполитичных стихах Хамдама стала слышна эта самая реалистическая составляющая, ничего не имеющая общего с экзотизацией жизни социальных низов и нарочитым стиранием границы между пролетариатом и люмпеном, характерными для многих, особенно столичных, авторов, работающих с этой тематикой. Приведу пример из стихотворения «Пригород. Вечерняя прогулка», в котором даже такая страшная деталь жизни, как поножовщина, анализируется в контексте обычных практик обычных людей:

Как всегда в это время в этих местах

эхо доносит гулкие отзвуки свадьбы – чьего-нибудь

сына в чьем-то дворе – километрах в двух-трех. Ближе:

случайная лампа горит на столбе, воют коты да мамаша

выкликает имя ребенка протяжно, как муэдзин.

Затем –

вспышка спички, ушастый ежик метнулся к кустам,

и ты наслаждаешься первой затяжкой, остановившись, в

полную грудь. И не знаешь пока, что судьба

(тропинка ведет тебя вниз, где между холмов

речушка петляет, бревенчатый мостик в четыре шажка,

перильце из цельной и ровной ветки,

рядом, с этой и той стороны, пара деревьев –

урючина и обвислая ива, тридцать метров до трассы, по ней

до новостроек менее километра,

этот путь тебя ждет) тебя ждет и

точит ножи руками трех пьяных юнцов (которым товарищ

не прислал приглашенья на свадьбу,

с легкой руки отца, заполнявшего карточки, несколько лет

прослужившего с твоей матерью в одном учреждении, но

ты ведь не знаешь об этом). Ты докурил и

двинулся дальше. Окурок

мерцает во тьме красным глазом поверженной псины.

Пошел самолет на посадку.

Застрекотали внезапно цикады и мощный порыв –

прохладный и пыльный – ударил в лицо.

Казалось бы – обычное нанизывание слов, напоминающее журчание арыка, но в том-то и дело, что рядом с таким журчанием всегда гремит гром, сверкает молния, кричат верблюды, ржут кони и рыдают люди.

7

В принципе, в поэзии Хамдама может быть всё – ее поэтика это позволяет. Единственное, чего в ней нет – это продуманного проекта. Она непосредственна, чувственна, эмоциональна, демократична. Автор не разыгрывает роли ни важной персоны, ни креативного плейбоя, ни модного маргинала.

Но есть одно условие, выполнение которого может натолкнуться на препятствие: это стихи, требующие иного отношения к пространству текста и времени его звучания. У них в принципе нет начала и в принципе нет конца, однако их нельзя открыть на любой странице и на любой странице закрыть.

Как труд крестьянина, как труд рабочего – они требуют времени и сил. Они не забава – они серьезное дело. Поэт напрямую говорит об этом в эссе «Поэзия посредственности»:

Меня всегда интересовало каждодневное, тривиальное. И если на фоне, скажем так, вечности, то более, чем сам этот фон. Это поэзия обыденности, поэзия маленьких происшествий, внутри которых только ожидание, предчувствие настоящего события. Подкараулить, зафиксировать этот миг – вот что пытаюсь я сделать. Хотя, подумав, следует признать, что всё это – большая мистификация, задуманная посредственностью, «профаном, что лето и рай совмещает», для таких же посредственностей, для библиотекарш (кто-то из великих, если вы помните, говорил, что литература должна быть понятна библиотекаршам, и т. д.). Эта понятность, доступность, мне кажется важной. Впрочем, что вообще может быть важным в этом несчастном мире?

То же самое, но другими словами, не раз сказано и в его стихах. Вот, например, один из них:

Душа – спокойна, спокойна всегда – небо нас стережет

(пусть спят, пусть блаженствуют в укромном неведенье), и

каждый вечер (верней, конечно же, пять раз на дню)

в тишину отдыхающего предместья

азанчи[1] выкликает весть надежды,

которую ты волен услышать и принять или нет.

Тоска? Нет, просто зеленый чай (эликсир умиротворения),

льющий на мельницу здешних неспешных часов

живую и мертвую воду. Какая

на этот раз в твоей пиале, земляк?

Сергей Завьялов

Вдали от моря

Пригород. Вечерняя прогулка

Ветер гонит дорожную пыль по проторенной колее:

над руслом речушки, по левому склону холма и затем –

вниз, ущельем, чтоб выбраться дальше в долину,

укрытую горной грядой. Это ветер.

Он днюет, играя с песком, ночует же –

в дуплах деревьев, расщелинах, мгле.

День направляется к ночи с неистовством (уши торчком,

красный взгляд, мощные ноги, оскал) добермана. И –

так же пугающе. И не спится:

усталость уходит вместе с жарой, и прохлада вечерняя

к жизни тебя пробуждает, к любви, к одиночеству.

Идешь, сунув руки в карманы. Покой. Может только

мелькнет, всколыхнув темноту,

желтая бабочка или кузнечик вспорхнет на плечо.

Как всегда в это время в этих местах

эхо доносит гулкие отзвуки свадьбы – чьего-нибудь

сына в чьем-то дворе – километрах в двух-трех. Ближе:

случайная лампа горит на столбе, воют коты да мамаша

выкликает имя ребенка протяжно, как муэдзин.

Затем –

вспышка спички, ушастый ежик метнулся к кустам,

и ты наслаждаешься первой затяжкой, остановившись, в

полную грудь. И не знаешь пока, что судьба

(тропинка ведет тебя вниз, где между холмов

речушка петляет, бревенчатый мостик в четыре шажка,

перильце из цельной и ровной ветки,

рядом, с этой и той стороны, пара деревьев –

урючина и обвислая ива, тридцать метров до трассы, по ней

до новостроек менее километра,

этот путь тебя ждет) тебя ждет и

точит ножи руками трех пьяных юнцов (которым товарищ

не прислал приглашенья на свадьбу,

с легкой руки отца, заполнявшего карточки, несколько лет

прослужившего с твоей матерью в одном учреждении, но

ты ведь не знаешь об этом). Ты докурил и

двинулся дальше. Окурок

мерцает во тьме красным глазом поверженной псины.

Пошел самолет на посадку.

Застрекотали внезапно цикады и мощный порыв –

прохладный и пыльный – ударил в лицо.

Обсидиан

Говорить о ветре, рассвет будоражить

своим бессонным томлением в комнате душной,

всегда одинаковой, затканной

паутиной комариных полетов – зигзагообразных –

от плоти к крови, от опасности к наслаждению.

Твои действия – обыденные и божественные,

настолько они отшлифованы привычкой и временем,

что сам их не замечаешь, будто ты чашка,

чье содержимое бултыхается под напором неведомой ложки,

творящей алхимию над крупинками сахара. Бледное

свечение за окном – словно река, тьма во тьме, что течет

вдоль истекших уже берегов, и сон или бессонница –

лишь новое имя статичности, постоянства, куда

более жалкого, нежели сумасшествие, или

нищенское скитание, или

пагубные греховные побуждения, всё время

хватающие тебя за одно интересное место, но

всегда оставляющие сердце свободным, пустым. Где

филиппинский медик, который бы

вырвал без боли и без порезов этот

кровяной насос, уже ни на что не способный? Мне

хочется говорить, но слова

гаснут впотьмах, словно свечи. Более

ничего: сентябрь, хмурое утро грезит дождем.

Реминисценции

Анатолию Герасимову

Друзья решили меня проводить до скрещения улиц,

где я уже не заблужусь, где можно поймать такси,

тем более – есть возможность вернуться, остаться. Пока же

мы медленно движемся к свету, струящемуся внизу,

в истечении переулка в крупную магистраль –

со звенящим трамваем, вжиканьем невидимых быстрых колес

и, совсем рядом, открытой пастью закрытого метро.

Ты пинаешь банку, затем камешек, разболтанная походка,

чиркнул подошвой бордюр, метнул

горящую спичку в ночь, темный силуэт, звездочка сигареты.

Твоя нежная половина рассказывает, умолкает,

интересуется мной, глядит в небо, в кромешную тьму и

взгляд ее полон безнадежною верою в завтра. Конечно,

не время для долгой беседы. Спешим по домам.

И так слишком долго мое тело скитается от берега кофе

к берегу коньяка или джина, или порой пристает

к дорогому пристанищу в шумном, набитом битком клубе,

где мы слушаем джаз,

прячась за сигаретным дымом, за чьим-то плечом, за колоннами

от судьбы, что у входа по-над головами

чужими глазами ищет нас, ищет и ждет.

Начинается мертвый сезон, говорят за соседним столом

и слова вплетаются в басовые синкопы,

в тонкое журчание флейты (так

камни во рту ритора-неофита коверкают фразы,

приближая, однако, трибуна к изысканной речи), смещая акцент

от «невыносимой легкости бытия» к вечеру вторника,

последним деньгам, одиночеству: чувству, сейчас

зримому разве что в паузах между игрой. Дни плывут

(музыка лишь подтверждает это) в неком ритме, никак

не связанном с температурой: май как ноябрь.

Но вот – катерок, зафрахтованный за десятку,

режет волну на Садовом кольце,

таксист бубнит о дождях, томная зелень, тенор-саксофон,

и ставшая уже родной музыкальная фраза,

и я вспоминаю лето, когда мне было двадцать, и солнце,

дарившее сочные поцелуи, как-то:

инжир, ломтик дыни, хурма.

Топография: статика

Ветер меняет свое безразличие на легкие порывы,

порой теплые, порой

скользящие по лицу нежной прохладой.

В это время мы меняем ногу на ногу,

прикуривая сигарету, кивая невнятному разговору,

и листья развесистого дерева поддакивают нам, соглашаясь

со всем, что происходит там – внизу, на земле, где всё

невесомо: слова наши, чувства и даже

зрительные образы, уносящие нас

к стайке воробьев, клюющих дынную корку,

к истомленной жарой собаке, рухнувшей в пыли,

к мареву на горизонте и одинокой фигуре,

бредущей наискось через поле.

Лето нас заточило в золоченую клетку из солнечных бликов.

Дым сигареты пахнет пожаром в степи и

недоступным покоем. Рыбы в бассейне

целуют поверхность воды или бетонных стенок, покрытых

бархоткою тины. Время как будто ушло с твоим другом:

тени бездвижны не менее получаса.

Музыку, кажется, тоже заело – солист

тянет и тянет минорное «о», и непонятно уже, что утрачено –

молодость, девушка или родная земля.

Здесь, где нет ничего, ты говоришь,

актуально любое отсутствие. Дотянуться до чая,

до вечера дотянуть. И продолжить бессмысленный диалог –

молча, расслабленно, мягко – отдаться словам,

тщательно выверяя просодию, мелодичность и

точечным ударом вставляя нежданную грубость, хлесткий

оборот,

что вновь возвращает к бытию, к пронзительной реальности,

сжавшейся в комок, в звонкую монету, сверкнувшую в грязи:

среди выплеснутых чаинок, конфетных фантиков, яблочной

кожуры. Мы еще можем видеть.

И нам не важно пока положение флюгера.

Можно взобраться на крышу и смотреть

в бинокль младшего брата, смотреть

на дымчатые всхолмья – насколько дотянутся окуляры до

обозримых пустынных окраин, – как

Джованни Дрого в фильме Дзурлини, пожертвовав всем,

чтобы многие годы портить глаза

ожиданием темной точки, слабого блеска металла, ржания

вражеских лошадей. На востоке

темнеет небо: приближается пыльная буря; ставим по новой

маком в исполнении Чеслава Немена[2], ждем.

Топография: динамика

Избегая дорог, минуя мосты,

разложив по карманам сушеные фрукты,

догоняешь рассвет через поле, где свет

монохромен и сепия скрыла

реальность деревьев, обочины. Руки твои

колосятся в тумане. Лицо чуть означено. Видно

сырые потоки, что тихо текут между нами,

словно луч света, что разделяет

экран и проектор в зрительном зале. Ты не чувствуешь это

размежевание? Будто прошел землемер

и вбил колышки, всем уделив отведенные метры страданий,

пути.

Даже этот немой участок земли нам враждебен.

Роса на туфлях. На дальних холмах

синеют сухие стволы. Мы будем идти очень долго, пока

не прокричат петухи, не потянется, зевнув, собака,

не запылят первые машины, коровы

не прошествуют на поляну под свист бича,

жуя давешний сон вперемешку с прохладной и сочной

травой,

соседки не начнут перекрикиваться через забор,

не выглянет солнце, мужчины,

позавтракав, не присядут на ступеньке крыльца, чтобы

выкурить сигаретку, и утренняя сырость

не начнет отступать – недовольно и медленно –

к оврагам, скрытым деревьями поймам петляющей речки,

пещеркам в подошве скалы.

Мы будем идти, моя радость, уверенно и

неуверенно, пока не начнется опять

день, жизнь, которую

никто и ничто не думает тратить впустую,

терять чуть не на каждом шагу (как ты –

фляжку с вином, а я – записную книжку),

короче, как мы ее тратим и в этом, к примеру, походе,

скрываясь от глаз и ушей,

рыская, словно дикие звери, вынюхивая

в жухлой листве, под корнями, в дуплах и брошенных норах –

счастье, одиночество, землю,

готовую принять нас такими, какие мы есть:

врагами себе, пустой породой.

Географические открытия

Вечер оставил немножко тепла, но улетучилась хваленая

бодрость.

Листьев сухих под ногами всё больше и

поздно уже размышлять: возвращенье домой неминуемо.

Сладкие дни одиночества – в прошлом.

Подолгу приходится говорить, в горле

першит постоянно.

Кажется, что не хватает чего-то. Но

времени или событий, или молчания, или,

возможно, фруктов и солнца? Но

уже ничего не исправить.

Когда выбор сделан – выбора нет.

Ты не владеешь судьбой. Как видно из опыта,

она сама по себе и дает, ничего не давая.

Приходится с этим мириться и

не приходится сетовать. Было бы глупо

вопли свои адресовывать пасмурным небесам.

Книги пылятся на полках. Которые сутки

нет сил улыбаться. Иного

требует сердце. (Потрескавшаяся земля,

трава и легкие сандалеты. Движение без

направления. Нам ли не знать,

что горизонт на равнине недостижим, что смысл

имеет всё, кроме смысла.) Хочешь чай? Или кофе? Или,

быть может, стоит на жизнь взглянуть по-другому?

Не предаваться мечтам и не жалеть

о прошлом, которое было и не было. Мир

всегда перед нами, у нас на глазах:

зажигалка, две кружки, последняя сигарета,

след утюга на столешнице, ручка и лист,

который дальше не хочется пачкать. Чтобы мир изменился

выбрось в урну окурки.

Осень уже наступила. Иного уже не достичь.

От Кейптауна до Карачи 8600 километров.

Об одной фотографии: солнце

Года текут неспешной чередою исписанных страниц,

а почерк твой выводит

пунктиры нетерпения и паузы без слов и без надежды

прервать поток бегущих дней, и превратить их в ночи,

где арабески звезд мерцали бы на аспидном пространстве

под тремоло цикад и лисье тявканье, под перепевы

лягушек и всполошный окрик

неведомой и сонной птицы, – звуки,

стекающие в узкие воронки твоих ушей по

скользким стокам тьмы.

Игра воображенья, впрочем,

обманывает нас без злобы и тайных намерений, просто так.

Вот ветер гонит пепел и песок, озвучив посвистом

молитву богомола, ящерицы, дрожь колючек,

склоненных жарким дуновением,

и почва источает свой нектар, но этого

не передаст нам объектив.

Не передаст он и того, что расплылось

за крупным планом, за тобой, в прозрачной дымке

(снизу – дата: жизнь, как водится, расставлена по дням,

подобно фотографиям в альбоме).

Время, что нами овладело (словно бы хронометристом,

следящим за движеньем эталонных стрелок),

нас убедить пытается, мол, вечно лишь незримое –

отсутствие, что неизменно, потому – всегда присутствует.

И всё принадлежит ему: гробницы фараонов, плач

Гильгамеша, законы Хаммурапи, имена

двух сотен тысяч с хвостиком пророков,

упоминаемых в традиции исламской, но

непоименованных. (Наверняка мы так же

помечены в каких-нибудь отчетах, и числимся среди

рожденных в Азии, к примеру, в боге или в сердце,

или куривших с неким кёльнцем анашу

между Валенсией и Картахеной.) Мы

заперты в своей судьбе. Но небо и земля

не терпят неизвестности. План-кадр: горы

повисли над долиной, над тяжестью вечерних облаков.

Тихую мелодию (всё время выше на одну октаву)

напевают голоса камней: прожилки

базальтовые, точки кварца. И звенит земля. Ей вторят

флейты полых стебельков,

в сухих головках мака семена тряхнуло, как в маракасах, и

заныл песок, сдуваемый с бархана: по-арабски.

Играет Dead Can Dance и голос Лизы Джеррард

плывет по комнате и постепенно утекает

в открытое окно – во мглу и снежный шорох. Ты молчишь,

не в силах совладать с навязчивой фантазией. Ты здесь.

То, что тебя тревожит, залегло

на дне кофейной чашки, посмотри. Быть может,

ты увидишь знаки. Остальное –

домыслишь. Много ль нужно, чтоб открыть глаза?

Не больший героизм ли не видеть? Пустота

в какие-то мгновения сильней

воспоминаний и желаний. Бросить всё

и ринуться куда-нибудь взаправду – не так-то просто.

Ведь свобода, по сути, форма новой несвободы. Впрочем,

сейчас неважно – дойдешь ли ты пешком, отправишься

на самолете,

на поезде или на стуле дома. Зачастую,

неведомо знакомое – то, что всегда под боком. Но

мир трубит надсадно, бьет в литавры, чтобы

воздать себе осанну, чтобы заявить: я есмь. Для этой цели

используются модные журналы, фильмы, книги, глянец

рекламных транспарантов и щитов. А также фотографии –

оттуда, где ты себя оставил. Или – нашел.

Но там ли, здесь ли? Место

потому и место, что покидается: надолго ль, навсегда.

Вернуться – порою означает ссылку. Впрочем,

быть вздернутым на летней дыбе во сто крат

милее зимних снежных нежных кандалов.

Рвет ветер стылой пятерней заиндевевший тополь. Часть окна

покрыта ледяным ландшафтом.

Время и пространство к обману склонны.

Темные места мелодию не портят, но

распластывают, словно дым над топкою низиной:

сухие ветви, почва – всё в изломах, в трещинах;

и виден пыльный след, ведущий в никуда, верней,

к горам, к бурьяну, к сигарете,

к ветшающим дворам и дальше – в даль,

где родина всегда на горизонте, всегда видна и

так всегда немного осталось, чтоб дойти.

Смотри не отвлекаясь: этот путь нам предстоит пройти вне

речи, полной амплификаций, вне амуров, лета, что на память

нам норовит оставить лишь слепые снимки –

в разводах радужных и даже в пятнах

гелиофобии. Так одуряет свет,

что больше нет просвета. Только

и остается – двигать дальше, дальше, много дальше. Мимо

виноградников, вдоль берега, поросшего

бетоном, ряской, волосами утопленниц; смотри –

нить паутины нас соединила. Трачу пленку. Но боюсь,

что выйдет только два-три кадра: солнце. Ты

лицо закрыл рукой: диагональ

контрастной светотени. И еще

«не надо фотографий», ты сказал.

Сентябрь

Всё меньше воздуха.

Всё больше боли, слов и схем

из слов – напластований,

что сконструированы, но не конструктивны.

Твой взгляд, твое молчание, твой жест.

Ты множишься, как будто

растерзан был менадами. Слова –

не то, что мы пытались пронести

домой, сквозь толщу сумерек и дней,

набитых личностями и безликих. Занавеска

колышется. Ничто не происходит.

Смерть. Слова.

Дневник: Фергана, 2000 г

I

Здесь самая разборчивая речь –

беседа ветра с листьями. Всё остальное – звуки, голоса –

стремится к тишине, подвластное

негласному закону здешней атмосферы.

Даже рупор, динамик, что по старой традиции

разносит бодрые мотивы над парком,

доносится как будто издалека.

Последние сентябрьские дни прохладны, но

вылизаны светом, словно серебро

лежит в основе зримого процесса –

как на старых снимках –

на тусклом блеске полустершихся дагерротипов.

Город всё тот же, хоть неузнаваем:

вместо старых домишек центра – скверы. Что ж, вполне

приличный памятник тому, что в нашей

осталось памяти (где еще быть ему?). А этот,

реальный город стал как будто

доступней, мягче, податливей, как если б

сделан был из воска или пластилина

и ждал бы лишь касания руки, чтоб форму изменить.

Чтоб изменить. Чтоб измениться.

II

Углы, остановки, ветреный трёп.

Асфальт бугрится корнями и бликами.

В моем родном городе творится всё та же

вакханалия покоя и зноя,

над которыми властны лишь ветер

и смена дней и ночей. Ноги прохожих

не оставляют следов. Лица

не сохраняет память. Однако

город подвержен порче (вернее, подвергнут),

словно бы его сглазили, едва ангел-хранитель отвлекся.

Тление под стать жизни – медленно. Потому

можно еще наслаждаться иными прелестями

(покоем и зноем, к примеру), на которых не видно

следов разложения. Впрочем,

видны они лишь старожилам (которых – наперечет),

проходящим ежеутренне тем же маршрутом

и знающим наперед: что здесь было, чего уже нет.

Но город живет, превращаясь возможно в иной город или

в памятник самому себе (так, во всяком случае, видится нам),

и так же ласково солнце, и кроны деревьев

защищают его (по возможности)

от скверны большого мира, простертого там за горами.

И к тому же окраины всё так же пустынны и тихи.

Пожалуй, только собаки с большей злобой лают

вслед прохожим,

рвутся истошно с цепей.

III

Еще пару слов: то, что мы видели –

нравилось нам, смотревшим глазами приезжих.

«Пустынны и тихи» применимо не только к окраинам:

площадь ли, улица – разве что два-три силуэта мелькнут.

Практически нет знакомых.

Былая жизнь канула вместе со многими своими героями,

творящими ныне иную (ту) Фергану

в иных местах или

(Господь да пребудет с ними!)

мирах: на других побережьях.

Теперь здесь другие люди строят другую жизнь, другой город,

куда, как и писалось раньше,

мы будем приезжать, но не возвращаться.

Хотелось еще добавить пару слов о высоких деревьях,

словно щит, словно второе небо нависших над городом;

о комфорте, деньгах, интересной работе –

том, что жизнью является и выносит

нас на людные берега европейских рек и озер;

пару слов (как всегда) о солнце, ветре, молчании, но

ни слова о том, как разрывается сердце.

Здравствуй, Фергана.

Прощай, Фергана.

Здравствуй и еще раз прощай.

Тонкая нить

Читал сегодня жизнеописанье Кавафиса

и тоненькая нитка протянулась

от его дома на Рю Лепсиус до родины моей.

Ах, тоненькая нитка от бухарской ткани,

наверное, парчи, что вдруг нашлась

в его гостиной среди прочих

индийских тканей и ковров персидских…

Так живо вдруг увидел я тебя!

О, если можно было бы читать, читать и видеть,

как ты готовишься к вечернему приему,

смеешься над критической статьей

(в которой тебя учат

тому, что греческое есть, о чем писать пристало –

мол, запах сосен, влажная земля),

как подшиваешь папочку стихов,

чтобы вручить ее сегодня же в подарок

очередному молодому дарованью или, может,

судьбы подарку…

Но увы,

мне не хватило описанья залы.

И всё ж теперь я знаю точно,

что подарил бы, коль была б возможность:

атласов маргеланских, керамики риштанской, а еще

просил бы я друзей-художников нарисовать портреты

ферганских, наших, узбеков и таджиков,

добавив что-нибудь для антуража, фона

греко-бактрийское – пусть сердце твое эллинское млеет,

пусть память озарится: Мараканда, Александрия Дальняя –

ах, тоненькая нить материи бухарской домотканой…

Нас так надолго разлучили с миром

(и краем Ойкумены нам казались

границы государства), что теперь

по крохам собираем мы былую славу,

по крохам узнаём величье предков –

по тонким нитям, по обрывкам фраз…

Я в этой толстой книге разве и нашел

строк десять-двадцать о тебе, живом.

Так жаль, что жизнеописанию певца

деталей, мастера

подробностей, штрихов, что придают объем –

объема не хватило, подробностей, деталей не достало.

Ну, разве эта тоненькая нить, ну разве что она…

Вдали от моря

Мое солнце ласкает иной берег,

высушивает водоросли, остатки моллюсков из скорлупы,

золотит песок на пляжах мое солнце.

О чем говорить с ветрами, снегопадами, холодом?

Чувством исполнены сердцебиение, дыхание, губы.

Ими – влажными поцелуями – ты метила дни, истончая

и так

невеликий зазор между словом и вдохом. Стоило лишь

пальцем коснуться воды, чтобы вновь убедиться,

как жизнь прекрасна и мимолетно страдание;

боль тонет, словно рубец,

заживающий на глазах в красной целебной земле, моя

радость,

в твоей любви. Я теряю рассудок. В глазницах лета –

твое отражение и еще несколько ассоциаций, которые

не передать: юг, журчанье ручья, абрикос,

расплюснутый от падения, дарящий свой аромат –

спелой и сочной глине – нам, воздыхателям, безумно

влюбленным в тебя: берег, пенный накат.

Север, звезды

Беззвездна ночь араба печального: зимою

какие, к черту, звезды? Небо –

в мерзких тучах и ни в чем

нет ни намека зноя, пекла,

что нас пробрало б до костей и опалило

с изнанки. Эта ночь

вновь одинокой девочкой глядит в мое окошко.

Я неподвижен, если

не брать в расчет чихание и кашель,

и то, как я плетусь по направленью к шкафу

за теплыми носками. Ставлю

Дживана Гаспаряна или

Нусрата Фатеха Али-Хана, или

Халеда, если есть нужда подвигаться: мороз.

Порой напьешься водки и затянешь

маком, используя при этом блюдце[3]

страны, которой больше нет на карте –

остался вот сервиз «in DDR», все кузнецовские тарелки

побили как-то массажист и тренер,

коллеги по работе, но – друзья.

Тарелка, впрочем, мне не помогает:

ума не приложу в чем дело,

но вязкой и тягучей и неспешной

волны голосовой не получается. Возможно,

мороз тому причиной, холодный воздух, влажность?

Опять же – коммуналка – сбегаются соседи. Впрочем,

что хорошо: отпаивают чаем, зеленым, и несут варенье –

порою абрикосовое, чаще –

бурду из местных ягод. Солнца

мне не хватает даже ночью. Даже – здесь. И даже

когда есть водка с персиковым соком,

варенье тутовое и инжир сушеный,

манты из тыквы, плов с бараниной и райский

шербет. Так одиноко мне, когда на небе

нет звезд. Особенно теперь, когда и звезды,

и небо, и, пожалуй, даже солнце

мне заменила ты, любимая. Где ты?

Ах да, я вспомнил – там, среди снегов,

на севере, который мнится

арабам самым страшным из адовых кругов. Ну что ж,

пусть буду я очередным Орфеем

(мне лира не нужна и даже блюдце –

макомы буду петь, сложив ладони рупором –

тебя я докричусь), я за тобой отправлюсь, о

Эвридика, солнышко мое.

Цветущий миндаль

В том ли месте тебя мне искать,

что подсвечено вишневой завязью,

там, где-то в марте или апреле,

когда ветрам еще привольно, а солнце

еще слишком нежно? Там ли,

где жгучая пустота льнет к глинобитным стенам,

чей прах умягчает обочину,

полосуя последним прости кромку асфальта

вслед каждой горячей шине? Там ли,

откуда как водится не приходит ответа

или – вместо ответа – дата,

впрочем, чаще неверная?

Это случалось не раз:

многие уходили, возвращалась лишь боль.

Но заметнее становилась разница

между тем, что имеешь и тем, что иметь не нужно.

Становились заметней в траве конопляные вспышки,

распластанный подорожник, волчья ягода, твой след,

уводивший, конечно же, в сторону

от дороги, обжитых мест и того, что могло быть, но

не было. Память

хранит несколько подобных осечек в течении времени,

когда возможный, но не случившийся ход событий

оказался запечатлен куда отчетливей,

чем даже десятки дат, выхваченных из небытия

карточками в фотоальбоме.

Но ни память, ни фото в альбоме

не могли подсказать мне где ты.

Настоящее, лишенное прошлого,

было слишком пустым, чтоб начать всё с начала,

но сама эта возможность пьянила, хотя

было почти бесполезно искать тебя

в закоулках сердца, ибо было понятно –

сердце лишь механизм.

Во всяком случае, до тех пор, пока ты не найдешься.

Оставалось заглядывать в хрупкие цветки миндаля и урюка,

карабкаясь по кривым ветвям, пока ветер

не собрал с деревьев дань лепестками,

лишив меня последней надежды: ведь где,

если не в цветах, ты могла находиться?!

Слова для марта

Прикоснуться к полям, зеленым тобой,

обернуть тонкой тканью небесного цвета себя,

или – напротив – открыться, отдаться

летним сухим ветрам, зною сна

послеполуденного; проснуться, чтоб вновь

искать островок тишины

в молчанье твоем, пламенея от солнечной ласки, и так

скитаться дни напролет, недели и месяцы в этом

пространстве, не связанном с именем, временем или

причудами расстояний, характеров, качества

автострады, эстрады, страны.

Прикоснуться к тебе и обжечься

сонной твоей теплотой, и предчувствовать,

как и дальше, на всех изгибах

кожа твоя будет ждать, как и ты,

продолжения этой ласки –

медленной, словно вода на равнинном просторе,

словно бы плотная белая ткань,

ждущая ветра, избранника, чтобы затем

вспыхнуть тугим и мощным давлением изнутри,

и нестись, увлеченной сильной и нежною пустотой,

в никуда, как всегда, в неизвестность, где правит

то, что не существует, к чему уже не прикоснешься.

Но вновь прикоснуться, теперь –

к этому свету, что выстрадан лилиями и гиацинтами,

бледными завязями на взбухших весенних ветвях,

и тобой, да, пожалуй, тобой, мое солнце,

смеющееся во сне, говорящее во сне, открывающее

тайны юности и любви, их бурного роста

и этого вечного трепета, верного знака,

уже пометившего зимнее царство и медный утренний

небосклон

(всегда со следами вчерашнего, но

без тени или намека на завтра), и вот

ты просыпаешься: иной свет, иной голос

зовут меня, учат меня – твоею улыбкой, твоими глазами –

видеть, касаться, чувствовать, знать, говорить.

Другими словами.

Да, другими словами.

Одним словом.

Июнь

В моей жизни случается много странных событий:

гаснет в подъезде свет, и я застреваю в лифте;

после душного дня – ливень с молниями; девушка,

с которой едва знаком, вдруг остается со мной и мы

занимаемся «непотребством»; книжка

любимого поэта не доставляет удовольствия, – как если б

всё не так, хотя всё хорошо. Плавятся дни под ногами.

Ночи –

в мокром постельном белье, один ты или же с кем-то:

влажные руки, сердце в слезах. Вместо слов – пустота,

чувство свободы, имя которому – одиночество; Марк Стрэнд

и его «Элегия 1969»; эйсид-джаз, клуб «Кризис жанра», стихи

не написанные по-человечески, но снующие в воздухе как

лоскутки, а порой как полотнища ветра, открытые

ушам, глазам, кому-то другому – не

тебе. Свет мой, солнце мое, бриз,

горькая морская вода.

Истории, подслушанные на остановках

Дословно

Постойте! Поплачем, вспоминая о любимой

и ее стоянке на склоне холма

между ад-Дахулем и Хаумалем.

Имру аль-Кайс

Был вечер жарким как всегда, и ты сказала: «Я согласна,

и смерть ничто в сравненье с мукой

и радостью, что ты мне доставляешь.

Сменилось лето крепкой сигаретой,

увял бульвар, как увядает в итоге каждая из нас.

Ты мне достался сувениром

от прожитых, сгоревших дней и имя

твое я потеряла еще в мае, как зажигалку на столе в кафе.

Мы бросились через дорогу по маршруту,

который никуда нас не привел:

пустынные кварталы, одноэтажки без дверей и окон,

заборы, рваные афиши, душный ветер,

что треплет твою гриву,

ты – всё время убиравший прядь со лба, в очках

солнцезащитных, с сигаретой –

садишься на скамейку, говоришь, вот

красная пустыня наша, никуда отсюда я не тронусь, никуда.

Мы ждали позднего трамвая, ждали

события, чего-нибудь, что может

нас выведет из тупика, из онемения, в котором пребывал

сентябрь в этот год. Наш путь был не окончен и не начат.

Он снился нам как солнце подворотням сумерек, что шепчут

молитву дальним берегам начавшегося вечера. Асфальт

катил по серым водам летний календарь, окурки,

охристые жеваные листья, наши ноги – до

угла, с отбитою частично штукатуркой,

с подтеками на ржавом кирпиче.

Так и чего мы ждали? Оглядываясь, понимая,

спасение – оно лишь на мгновение, и это уловить вот

здесь, сейчас,

ты говоришь, важней, чем смысл моих слов.

Мне хочется укрыться в темной тьме, закрыть глаза и уши,

ноздри зажать, как будто бы утопленница я.

Что ты предложишь мне взамен мечтаний,

которым словно птице сводит глотку

и воздух этот, и земля, и стены? Ты мне хотел сказать

о сновидениях, что предвещают радость,

о смиренье, что как пыль, которую стирает твердая рука,

о бледных злаках, о цветах, в которых дышит солнце,

о нагих деревьях, что попали в объятья ночи,

о подземных водах, бурлящих средь корней,

и о былом, как если б его не было. Но

смерть колышется за нашими дверьми: так

предвещает ураган, среди безветрия,

нервозность серебристых тополей.

Мне не хватает света. Впрочем,

лишь отсветы возможны, знаю. Да и что

мир может дать нам вместо наших несчастий?», ты сказала.

Осень. Письмо матери

В янтарном небе – редкий всполох.

Здесь дождь щебечет, более ничто

нас не тревожит, нет. К тому же,

он сегодня. А вчера

мы о дожде не слыхивали, стольких

не ведали нюансов в его шуме.

Собаки лай, крик петуха, разбуженного молодой луной,

и ветерок, несущий запахи пустыни, лишний раз

напоминают о тебе. Как прежде всё, ничто не изменилось:

вещи

твои мы аккуратно протираем, ставим по местам. Ждет

угол твой хозяина и в наших

сердцах, – ты, сорванец, бегущий вдоль ручья

за маленькой дощечкой-кораблем.

Когда мы перестанем грезить явью,

что будет, мог бы ты сказать. Но голос,

что слышим постоянно, нам не понятен. Что ж,

мы терпеливы, и если б не язычество,

молились бы богам заморским,

в чьи земли ты ушел и не вернулся.

На них одна надежда: родовой тотем

иссох и безразличен к жертвоприношеньям. Осень

крадется медленно на наше плоскогорье; лес

становится багряным, спелым, словно абрикос, и

нежное молчание, которым

проникнуто как будто всё живое. Старый дуб

разбило молнией. К делянке

нашей зарастает тропка: реже ходим мы,

и много реже – почта. В огород

зверушки всякие повадились: то лисьи

следы, то дикобраз мелькнет среди капусты. Птицы

кружат над позолоченными кронами. В темнеющем лесу

по вечерам слышны таинственные шорохи, порой

вдруг шелохнется куст шиповника,

что за оградой, позади сарая; на сосне

прокаркает волшебный ворон,

филин ухнет в полночь, твой отец

погасит свечку, дочитав стихотворенье Тао Юаньмина.

Так жизнь течет. Мутна ее вода, и странно,

что, выросшей в горах, мне снятся реки здесь –

вширь необъятные, немые, словно глина, словно смерть.

И кто бы объяснил: сны, грусть мою, твое отсутствие и то,

что надвигается с безмолвной дрожью. В свете фонаря

платановые листья опадают, и

бабочка ночная доживает

последние часы до благовеста.

Незначительные детали

Темнеет медленно, неумолимо. Твои пальцы

очерчивают странный окоем, в котором –

шпиль, мерцающий на фоне бледного заката и деревьев,

повернутых к нам, зрителям, затылком.

Ты говоришь: вот вечер, что длится бесконечно, мои силы

не в силах выдержать его напора.

Это лето. Оно пригоршни веры нам не даст.

Лишь пыль и пекло. И без смысла

проходит каждое мгновенье.

Тихий воздух, волнуясь, пробирается в окно.

Твои слова и голос, и молитва,

которую подхватывает холодильник; и

вентилятор охлаждает твое сердце, затем мое, затем

мы молча курим. Ты говоришь:

«Мне ничего не нужно – лишь быть с тобою рядом. Пусть

не зная, кто ты и не зная ничего».

Твоя рука закроет мои веки. Ночь кончится. Сейчас же,

птицы щебечут. Монотонно

вода из крана капает. В часах

колесики вращаются и равномерно

пощелкивают: время

неумолимо. Медленно светлеет. Мое сердце

разбито вдребезги. Прости,

мне не хотелось говорить об этом, но

с каждым годом свет… он убывает. Что

можно с этим сделать, скажи, что?

Без комментариев

Жизнь течет по иным руслам. Слова

значат не то, что ты хочешь или не хочешь

сказать. Порою кажется, что жизнь

желает спрятаться, укрыться, будто

мы в чем-то перед ней повинны или

задолжали прожитые дни, и счастье,

что изредка, но всё ж нам улыбалось,

досталось слишком дорогой ценой.

Такое ощущение – вот-вот

за это спросят, потребуют возврата.

Возврата к дням, когда

мы сутки напролет сидели без надежды, без сигарет;

сгорела лампа в коридоре, нечем было заменить ее,

и потому

из темноты мы возвращались в тьму

по вечерам, ночам и даже дням, в которых,

казалось, тоже спираль разорвалась.

Ты – мое сердце. Ты –

тепло, которого мне никогда хватать не будет. Но

жизнь постоянно в стороне и дело

совсем не в том, что мы остались вне потока.

Те несколько минут или часов,

что провели мы вместе,

имеют больший смысл. К тому же,

нужно помнить, что есть нечто,

которое нам ближе, чем мы сами.

Гораздо ближе. Свет

сумеречный, сумеречный свет.

Без обратного адреса

Сны больше не мерещатся, отец,

они наваливаются грудью, как когда-то,

когда я просыпался и не мог

руками и ногами двинуть, крикнуть: горло сжато,

глаза еще не видят, только слух,

дрожа, улавливает дикий смех, который

плавно переходит в вой сигнализации машины под окном.

Свобода – призрак. Смерть

за мной бродила по пятам, с усмешкою следя за тем,

как я любил и лгал одновременно. Что было делать, папа:

я хотел, но получал ничтожные проценты.

Желания тонули в волнах ночи вместе со мною. Так же

скитался я по дням, по переулкам, по лицам, приводившим

меня в восторг, в уныние, в экстаз.

Я одинок, отец, и небо мрачно.

Полощутся как флаги нервно тучи.

Громоотвод предчувствует удар слабее, чем я – холод. Осень

не золотисто-красная, и солнце

повисло на бикфордовом шнуре: не греет и

наверняка погаснет прежде, чем

взорвется новым летом. Папа,

земля вбирает боль моих шагов.

Насколько хватит ей терпенья?

Скоро ведь октябрь и мы лет семь не виделись с тобой.

Я вспоминаю разные жилища и дороги,

стоянки, например, пустое поле в августе

и колкую щетину срезанных стеблей,

твою небритость вечную, а также

манеру подмечать в простых вещах необычайное. Так

сердце бьется перед сном –

всё медленнее, тише, глуше – словно

проигрыватель сбавил обороты, словно

упало напряжение. Мои очки разбились. Стекла

покрылись сетью мелких трещин и мутны: я

ничего не вижу, папа, ничего.

P. S. Прочел ли ты Руми и Араби,

которых я передавал? Или, быть может,

уже на равных общаешься ты с ними? Но об этом

даже подумать я боюсь.

Аквамарин

Слова твои лишь темный отклик

на тьму вещей, что с нами происходят.

Скажи мне, кто открыл тебе глаза,

кто дал возможность видеть то, что видно?

Вот дверь, вот розы высохшие, вот

жизнь моя, что тоже отцветает.

Ты различаешь вещи и события,

цвет губ и речь, которую они проговорили.

За окном

машины бороздят асфальтовое море. Здесь же –

свет подрагивает, кипятится чайник и

всё, что я бы смог произнести

наверняка окажется повтором.

Нас учат те, кто ничему не учит.

Шафраном пахнет. Бархат на диване

истерся в двух местах. На карте таракан

уселся на Гренландию. Зачем

приходят и уходят дни? Мне

ничего не остается. Смерть

близка мне, как никто другой. Ты хочешь

узнать подробности?

Ноябрь

Теперь, когда зима вот-вот

метлою мельника сметет наш город,

твоим молчаньем снежным я заболеваю.

Мои шаги листают листопад,

но уши ничего не слышат, будто

«Жил певчий дрозд» остановили на моменте,

когда герой вбегает к самому финалу,

к вступленью своему. Примерно также

смешно мы выглядим сегодня,

вдруг оказавшись посреди бульвара,

когда за ночь здесь всё преобразилось

и наша спешка ни к чему не привела.

Мне тычешь с укоризною свой зонт – знамение

несбывшейся погоды и глупых притязаний на

возможность счастья: сон,

которому не суждено закончиться:

деревья вымершие, мертвая земля.

Искусство фотографии

Искрится подсохший асфальт, и наши шаги

отдаются в узком проулке. Навстречу шмыгнул злобный пес,

бросив нам взгляд, горящую свалку и хлопья

истлевших бумажек, как пух тополиный

бреющих в воздухе. Где-то

раскрыто окно и доносятся странные звуки. Но

тень тишины следует зорко за нами. Разве мы слышим?

Шепчет нам каждое дуновение, фиолетово

жилка пульсирует, «стой, стой» гулко бьется в висках.

На втором этаже, на балконе,

бабушка греет кустик алоэ. Мне в ухо бормочешь: как жалко,

смотри какой кадр, нет черно-белой, и тут наконец

реверс сработал, и плеер бубнит голосом Кейва о баре

О’Мелли.

Для этой старушки мы тоже лишь эпизод

в безжизненной жизни, сценарий которой

исчерпан давно, если вообще был написан.

Фото такие можно снимать в любой миг, оглянись лишь.

Порой

я тоже кажусь себе таким стариком. Мне хочется

броситься в дом, щелкнуть замком, окна закрыть и

забиться в углу, ожидая нежданного – смертного часа или

прихода зимы. Греет коньяк. Но

темнота сковала руки и ноги, и ночь

улеглась на кровать, и вопрошает: чего, чего же ты ждешь?

Разве такого с тобой не бывает?

Как, например, в давешней подворотне,

упершейся в стену с граффити, которые

исчерпали все возможные направления выхода.

Август. Тупик.

«Главное в снимке, – ты говоришь, –

выдержка и наблюдательность». Что же, с годами

я кое-чего добился на этом пути. Но всё жив. Да и смерть,

как Дилан поет, еще не конец. «Пленки, –

ты добавляешь, – где Кейв, Пи Джи Харви и кто-то еще

поют эту песню». Черт,

всё-то ты знаешь. Ладно, идем, нас уже ждет

то, что вне объектива, всегда

на шаг впереди наших поисков композиции, освещения,

фактуры, себя.

На той стороне

Берег течет вдоль реки, обгоняет мельканье подошв:

ты идешь и идешь. Майский полдень

изжарен на противне солнца.

В любом насекомом скрыто что-то еще.

Бьются камни о воду. В потоке

тонет облако, твой силуэт, мои руки – мне

хочется пить, но вода не желает с этим считаться.

Ты тоже: ты

ускоряешь движение. Так

тороплива судьба и земля скрежещет об ось, и звенят

застежки хороших испанских сандалий. Вот только цветы

и высокие стрелки травы

машут, смеясь, ветерку. Я прощаюсь. Я здесь остаюсь.

Ты выбрала выбор. Цикады. Гроздь головастиков. Птица.

Они меня тоже не ждут.

Le serpent rouge

Вот несущие конструкции, мне говорят, вот мир, говорят,

повернутый к тебе задницей. Что ты на это скажешь?

Лето – очередное – считает мои дни и ночи.

Душ приму или выключу телевизор. Монитор,

и капли текут по спине, и что мне ответить?

Две стоваттные лампочки, комната словно обуглена, стены

оплавились – потоки прохлады

скользят вдоль окна, – их не влечет огонек мой.

Поеду ли в Крым, в Коктебель,

забуду там то, что забыто, покроюсь

загаром как новой одеждой, умру

от ножа, воды или камня, пить в одиночестве буду и

смотреть на толпу. А когда-то

лето случалось весной, весна же –

царила весь год. И затем:

всё влекло, ночь казалась волшебной и плотоядной, закат

рубцевался на горизонте, кровоточили окна, витрины,

бассейны, река,

и, как чайки над высохшим морем,

летучие мыши метались над городом.

Я на ничейной земле, ты в другом мире и

теперь даже воздух – более влажный. Скрываюсь от всех,

запираюсь на ключ, делаю громкость на максимум: мне

предвещает погоню и бегство франко-японская группа U. F. O.

шпионской динамикой музыки к несуществующим фильмам.

Хочу свернуться клубком и исчезнуть. Не советую

быть со мной рядом. Я

отравлен теплом и морозом, который грядет,

сменой дней и ночей, женских лиц, острых блюд и

горячих напитков, будней и выходных.

Я отравлен всем этим

однообразием. Ночь,

ты не кончилась, нет?

Внутри бульварного кольца

No woman no cry, поет Боб Марли.

Ты нервно ходишь в комнате соседней.

Скрипит паркет. И ты скрипишь зубами. Кто-то из гостей

включил зачем-то телевизор. В коридоре

дверь хлопнула: кому-то вслед

раздались громкие ругательства. Что было дальше?

Лифт уехал вверх, пролеты широки, плюс семь на улице.

Иная речь, иное место зовут –

подальше, прочь от прошлого, что требует всё больше

к себе внимания. Пустыми

шевелят ветвями зимние деревья. Мой окурок

летит по ветру далеко и, шлепнувшись,

разбрызгивает искры, будто

салютуя захолустью полночных переулков.

День катится к чертям – через пятнадцать

минут наступит завтра. Нас обгоняет парочка:

обрывки разговора

о тонкостях кино, и долго, очень долго не горит зеленый свет.

Мы пересечь хотели ту черту, что отстранила нас от мира. Но

это был всего лишь перекресток.

Попытки избежать пустот всегда пусты. И свет

не просто исчезает: он гаснет в нашем сердце. Темнота

в зрачки прокралась, и судьба

нам подает, что может. Разве ты

не чувствуешь? В руках, как прежде, ничего. И наши ноги

отмерить могут сотни километров, чтоб

убедить нас – дни все одинаковы, и ночи нет конца –

она на время лишь уходит, как вода в отливе. И тогда

вскрываются лакуны, камни,

морские гребешки и звезды, раковины

с грязною посудой, простыни нестиранные, дом,

где всё покрыто толстым слоем надежды на уборку. Так,

армия, что на пороге пустыни

смотрит вдаль и ничего не видит, уповая – пусть

поход будет не кратким, но пусть полным

оазисов, богатых женщинами, золотом и пищей.

Их полководца же волнуют не стоянки:

ему важен последний берег. Им он грезит, загоняя лошадей,

чтоб там, на отмели сырой вдруг убедиться: вот,

нет далее пути, нет удовлетворенья, смысл утрачен. Что

делать? Кто подскажет? Боги

остались в обжитых местах. И впрочем,

всё это не про них. Одно и то же

и поиски, и ожиданье на их взгляд.

Подходим к дому. Во дворе

компания хмельная затянула:

«сейчас со всей мочи завою с тоски…», и тут

собака подключилась к хору. Машинально

смотрю наверх – луна за крышами, но в отсветах синеют

рельефы облаков, изломы веток, город,

что разлучает нас всё время, соединяя,

выбрасывая бездыханные тела

в очередное сновидение, в рассвет, лишенный очертаний.

Вот и пришли, входи, я только включу свет,

конечно, это здесь, вот тапочки, да, туалет направо,

сюда клади, да-да, сейчас поставлю чайник. (Вера бьется,

как черный дрозд в помятой ржавой клетке.)

Вечер и ночь

Если ты позволишь мне быть собой,

раздавать себя по крупицам –

воде, случайному солнцу в октябрьский день,

твоей руке, продлевающей мою тень –

по асфальту, на стену, и

дальше – к тебе; взгляд твой уносится ветром.

Одно или несколько слов, наждаком повседневности

стертых до дыр, до изначального смысла: его

приемлют простые вещи, нам он неведом, однако,

и мы движемся вспять – так

зонт выгибается под напором, и мы тонем в небесных слезах,

или ступаем в нежданно глубокую лужу, или

теряемся в переходах метро в назначенный час.

Небо над нами всё то же. Собаки снуют. Прохожий

толкает плечом и ты выронил сигарету. Что будет дальше?

Что делать мне, когда осень

гробит желания налету, как заправский охотник, а лето –

уже только сон, который хотелось бы видеть, но

вечер и ночь лгут, будто им нет конца, и чем

движения медленнее, чем реже глаза открываешь, тем хуже,

и время несется, как если б упало с пятого этажа

в кровавую лужу рассвета. И нет волшебства, нет

продолжения сказки,

что выросла в темноте, как черный цветок забытья, и

корни тревоги опутали тело: серый свет, и больше ничто

тебе не принадлежит – ни минуты, ни мысли, ни рука,

протянутая к стакану с водой. Даже

если ты позволишь мне быть собой. Даже

в этом случае.

Язык дороги, греческий язык

От МИДа до Театра Образцова мы ехали минут пятнадцать.

Весна и лето завернули перед нами

на Малой Бронной, чтоб осесть у Патриарших. Осень

ушла вперед, мигалкой расчищая путь, играя

на лобовом стекле твоей машины пожелтевшим

листком, застрявшим в дворнике. Зачем-то

достал я сигарету, нет, не хочу курить. Что делать

с музыкой? Давай,

попробуем мою кассету. Или лучше

оркестр колес автомобильных

пусть прошипит симфонию асфальта:

муар из серых, черных или пепельных полос,

разбитых кое-где дорожною разметкой. Что ты скажешь?

Невыносима мысль (ну надо же, Кавафис в бардачке),

что Город – этот город, не Александрия. И что жизнь –

не вечное движение по трассе, где наперегонки

ты с временами года споришь, и обмануть пытаешься судьбу,

сворачивая в переулок и уже в другом

выныривая месте – на Тверской или Манежной, или возле

Антиохийского подворья, – и

вечно, вечно, вечно

кружишь

и обгоняешь Садовое кольцо, и побеждаешь, получая

бесценный неподъемный приз:

всё ту же жизнь, всё то же мельтешение. О, как

невыносима эта мысль!

Охра и кадмий

Жить и всё. Никакой фантастики, ничего ирреального.

Вот он: входит, выходит. Скрипнула дверь. Пыль

взбудоражена полоской света.

Ты говоришь: любовь. Ты говоришь:

сарацины под лапами сфинкса, и выбора нет.

Глаза прорисованы на оконной пыли,

в них виден двор – солнце, треснувшая земля, ослепление.

Ногтем выводишь линию подбородка,

нет, говоришь, не получается. Не спасут

ни кукнар, ни чебрец, ни золотой корень –

можешь или не можешь.

Рука, послушная року, судьбе,

предначертанной вычерченности отдельных черточек,

линий, зияний. В итоге

мир остается собой, и в этом вся прелесть,

и этого не передать.

Ты говоришь: быть художником,

передавать чувства красками; охра и кадмий, ты говоришь.

За окном кипит день, и твой друг

в своих повседневных заботах. Жизнь – вот она:

хриплые, приглушенные уличной бездной, отзвуки

рэп-речевки из окна напротив (хаос в хаосе,

ритм в ритме включения светофоров), юнцы с банками пива и

англицизмами в речи (если это еще называется речью),

природа, послушная своим капризам, и

отошедшая от нас в этом городе за грань зрения и обоняния.

В Азии было иначе.

Завтра будет иным.

Всё, добавляешь, словно бы как-то не так. Да, это так.

Последняя картина

Тешишь себя бездельем,

придвигаешь обогреватель De Longhi,

вооружаешься сигаретой, грустью, пепельницей, чашкою

кофе.

Говоришь «всё надоело»,

и поражаешься собственной правоте.

Вновь тебя окружает эта «устойчивость», это «всё»,

что лишь чуть пошатнулось под твоим взглядом,

пустило корни, под паркетом добралось до кресла,

и схватило тебя за лодыжки

уютными теплыми шерстяными носками, мягкими тапками.

Казалось бы, всё замечательно:

книги, коллекция видеофильмов, пластинки. Стены пестрят

картинами и плакатами, безделушками. Есть кое-что

и в укромных местечках, подальше от посторонних глаз –

интимное, личное – дань желаниям детства и

юности, когда-то

казавшимся даже несбыточными, порой же

и вовсе запретными, тайными. Нет,

всё хорошо, в самом деле. Всем нравится то, что ты делаешь –

картины, гравюры, шумные вечеринки, твое

коронное блюдо. Во всём

друзья находят «свежесть и искренность, неуловимую

цельность».

Однако это ли главное?

Бесценные книги, любимая музыка, редкие фильмы

лишь подтверждают бессмысленность всякой идеи

стабильности и накоплений.

Зачем же удерживать или держаться? Быть

всё время в пути, как друзья твои утверждают,

оставаясь на самом деле на месте? Совсем недавно

в любое мгновение ты мог двинуть в путь.

Может, испробовать вновь

сладость отсутствия собственной жизни?

Куда хватит денег, подальше: какой-нибудь чартерный рейс,

бронь, неудобное кресло, заоблачный duty free.

Что там – матрац в квартире знакомого знакомых,

дешевая гостиница или палатка – не так важно. Главное –

возможность всё начать с начала. Или закончить.

Не забыть (пожалуй, это важней всего)

друзьям оставить весточку, чтобы не беспокоились. Они

не знают ничего про путь, который выбрал ты сегодня,

который ты пройдешь уже не с ними. Впрочем,

осталось только несколько штрихов, две-три детали,

чтобы полотну

существованья твоего средь них

придать законченный, достойный вид.

Тот самый вид достойный,

который полностью, наверняка, навечно

твоих друзей бы удовлетворил.

Поэзия на колесах: Орфей

Достанет ли нескольких капель яда, нескольких тонких

лучащихся струй света иного,

отраженного от земли, хватит ли сил?

Пока ни одно из действий не приносило успеха.

Впрочем, о том ли сейчас говорить:

что случилось, того не отменишь, не выправишь.

Дождь и другие события, их череда

покрыла путь к дому непроходимыми лужами, глиняной

слякотью, вязкой знаковостью судьбы.

Новый тупик и старое непонимание, удивление поворотам,

рвущим твой мир на зигзаги узеньких переулков

или крупных развязок на кольцевой автотрассе.

Достанет ли смелости взяться за руль

после стольких лет, после стольких отказов, сомнений, покоя

и редких, всего-то двух-трех

моментов затишья, когда, наконец, слышен голос,

пьянящий, правда, тебя лишь, безадресный? Но

отступление было бы ведь незаметным: как если б

ты просто на месте стоял и не больше.

В чем же виниться? И всё же:

друзья, незнакомцы, этот дом и другой,

атмосфера и сны, длящие день,

чувства, что полнятся сладостью, болью –

всё теперь будет другим. Если будет. Пора,

давно пора в путь, дорога заждалась.

Печаль не нова, знаю-знаю, всегда расставание грустно.

Но нужно бросать всё и уходить, всегда

нужно бросать всё и уходить,

готовым быть к этому, готовым быть ко всему.

То, за чем ты идешь важнее того, что осталось.

Прошлое – в прошлом. Лучше сейчас оглянись,

в дороге не сделаешь этого. Разве что –

время от времени глянешь в зеркальце заднего вида, но

лишь чтоб увидеть тебя настигающий свет. Свет –

ослепляющий, и за ним – ничего.

Как всегда – ныне, и присно, и…

Покидать, покидая, покинув, покинутый, мертвый.

Покидать, покидая, покинув, покинутый, мертвый.

Покидать, покидая, покинув…

Покидать…

Мимоходом. Любовь

Мне всё удается. Сердце мое

бьется крепко, ритмично, говорит уходящему дню:

пошел прочь.

Случаются ночи, но что мне до них? Я мимо иду,

теряю то, что нашел, безразличный.

Греют многие вещи и многие остужают.

Время само по себе, я ему не судья.

Его стремление вдаль ласкает меня – как

ветерок в жаркий полдень, твои

тонкие пальцы, ручей. Ты не один,

пока рядом нет никого. Глаза всегда врут,

как и слух, как и речь; отвернись,

отвернись насовсем, дай мне руку, забудь,

умирая с каждым новым закатом. Свет

как иллюзия, вдумайся, что ты моргаешь.

Смотри не смотря, говори с тишиной, слушай легкими.

Тень – это ты, ты – это слово, дальше – трава,

корни дерева, лес категорий, небо, которое

соответствует небу. Лаз в этот мир, как всегда, на глазах,

но мы видим только цветастую пленку пейзажа, маску,

глагол.

Кто заслонил нам себя, кто открыл?

Издевательство длится:

жизнь плетет свою нить, превращая нас медленно в кокон.

Что будет дальше, ты знаешь? Мне повезло, мне легко,

я не верю в судьбу,

в отливы, которых не видел, в тебя.

Тебя нет. Но если ты есть –

мое одиночество, черт побери, безгранично.

Монолог: у городской черты

Нет, кажется, я не пытался спорить с жизнью, и это

единственное оправдание моего пребывания здесь.

Чтоб ни случалось –

я тише травы был и ниже воды. Я скользил,

скользил, как тело ужа средь осоки, или как змей –

в теплых или холодных воздушных потоках. Я пел,

пел свою песню – безмолвную – миру иному,

далекому от земли, где сейчас мы беседуем. Слово

рождалось в гортани, сердце было пустым, о душе

не знаю я ничего. Что такое душа? Мне так много о ней

говорили.

Казались глупыми мне

долгие речи, претендовавшие на бессмертие или,

в крайнем случае, на понимание оного. Ветер –

вот, что не знает конца. Или воздух. Или –

сплетенье ветвей.

Я бежал, я бежал от бессмысленных слов,

от навязчивых собеседников, от

бездарных любовниц, от скуки, что

как плюмажное пламя в кукольном фильме

сжигает картонные трафареты героев трагедии.

Не геенна страшит меня, нет. Но лишь то,

что скулит как щенок где-то под ложечкой,

или свербит в пересохшей гортани

кашлем грудным или желаньем напиться.

Напиться и умереть –

псом паршивым в пропахшей,

залитой мочой подворотне.

Конечно. Ведь большего я недостоин.

Коктебель: безветрие

Пожалуй, стоит в тень уйти. Такого солнца

давно не знали мы, сказали местные.

На море – штиль. На сердце –

такой огромный камень, что нет сил подняться.

Посидим еще. Провисший тент

от неба спрячет нас. Чуть сдвинем стулья. Всё о ней

я думаю, и потому

на всё, где нет ее, гляжу я с грустью. Дай-ка, развернусь:

не назовешь и ветром, но от пляжа

несет песок. В глаза попало, вот и слезы. Это,

только это, всё нормально, чтó ты…

Проснувшись, слушал Брамса. Представляешь,

случайно прихватил не ту кассету. Дверь была открыта,

и занавесь дрожала, словно

смычки, которые, волнуясь, перебирают струны

в такт дирижерской палочке. Лучи

пытались дотянуться до подушки, но

кровать поставил я подальше от двери.

Вчера на пляже с друзьями ее видел, но

был слишком тактичен, слишком благороден:

не подошел, не подхожу, не подойду.

Так одиноко мне. Лишь пекло и спасает:

сжигая душу, иссушая слезы. Знаешь, это ведь Господь

ее глазами на меня смотрел и

(да простится мне подобное сравненье)

ее ногами от меня ушел.

Утраты: возвращение с юга

Ничто не случится, и свет в конце дня погаснет.

Море сторонится шумного берега: пенится лишь горизонт.

Мои руки опять не у дел – с сигаретой.

Тенью упало к ногам одиночество. Лето

прощается с летом. За горной грядой

осень скользит по горчичной земле, как

разлитая краска. Пора уходить; проезжать

деревеньки и города, что существуют только на атласе

автодорог,

съезжать на обочину, время от времени

копаться в моторе, отбегать за стог сена, справляться

о направлении или бензоколонке, костер разводить,

засыпать в отсыревшей палатке и знать,

что и этого – никакого – пристанища ты недостоин,

и в небо глядеть, где оливковый цвет отражает

тысячи плачущих глаз.

Скитанье не выход. Безнадежно и тупо

сердце бьется, не в силах освободиться,

и плоть требует своего, и я пробираюсь

в твой спальный мешок.

Финал как в дурном кинофильме:

молнию заедает, я взбешен, ты смеешься;

ничто не дается в руки, сетую я, насмарку и дни и ночи,

впустую вся жизнь. Но

ты меня успокаиваешь, мол, милый, всё образуется,

повернись, давай утрем слезки,

и эта игра переходит в другую, неописуемую игру,

потом в утро, в «завтрак туриста», и вновь

в тряску на скверном асфальте, в скверном авто.

Пока же – я курю у палатки, разглядываю агрегат,

брошенный в поле, где разбили мы лагерь,

пытаясь понять – сеялка это или сенокосилка, и что

будет по возвращении, что я делаю здесь, и как

бросить всё, хоть ори, как Гаркуша,

«остановите самолет, я слезу». Тотчас

твоя голова, в брезентовой ауре и табачном дыму,

предлагает мне папироску, «одну

из возможностей выхода», цокает твой язычок и продолжает:

судя по этому эпизоду, всё, что мы можем –

только коптить небеса. Исчерпано бытие,

и фильтр уже почернел. Мое солнце,

пожалуй, стоит забыть обо всём и,

насколько это возможно, друг в друге

искать смысл несчастья и счастья.

Вечер пришел постепенно, как будто следил он за тем, как мы

змеевик наслажденья раскручиваем. Отпуск

закончился. Август уже на исходе. Пора

на север, домой.

И ведь мы приближаемся к дому, к чему-то еще.

Постепенно, но движемся. Что же тебя тяготит?

Ноябрьский сплин

Несутся дождевые струи. Твои пальцы

касаются оконного стекла, ласкают

холодную и тихую поверхность, чуть-чуть расставлены;

прекрасные пурпурные овалы ногтей, мне кажется,

вот-вот

начнут расти, и превратятся в когти.

За окном – ноябрь.

Ты смотришь в даль, но только десять метров

нас отделяет от окон напротив,

и десять метров вверх – от неба,

которое обильно орошает двор, дома.

Неяркий свет, твой профиль – чуть резкий, оттенивший

холодным медленным мерцаньем комнату, где

словно мебель, словно вечер

мы замерли. На что решишься ты,

когда всё вдруг исчезнет,

вывернется наизнанку, станет

неузнаваемым настолько, насколько это можно

представить? Колесница

несется по степи. В кургане

находят череп, разрушенный норою грызуна. А здесь –

твои следы – на краешке бокала,

в помятой сигарете, на стекле. Сочится

сгустившаяся влага. В этой капле видно,

как быстро меркнут наши отражения.

Где мы? Да там, в конце путей, куда мы добрались,

как водится, чуть опоздав, дождавшись,

что превращенье началось без нас

и фокусник почти закончил номер,

соединив дни и равнины, твою руку, солнце,

и превратив всё это в пустоту,

что окружила нас.

Сок

Жара и песок, и мои сандалеты

хрустят на асфальтовой крошке.

Мы спешим в «одинокую юрту», как ты называешь мой дом.

Припекает затылок и майка медленно рвется, и мокнет

под рюкзаком, где болтаются книжки, бутылка вина и

сердце мое, и мой спинной мозг, и

моя «жизнь в искусстве» лгать и желать нежеланного. Лето

спит в наших постелях,

запах его – в простынях, даже тело твое, моя радость,

пропитано им. Жди меня, осень,

как говорит мой знакомый,

когда-нибудь мы вернемся. Скажи,

чтобы сердце мое успокоить, и тело твое

чтоб отдавалось полудню как прежде, скажи,

почему же прошло то, что было, почему

не случились нежданные радости, не

обернулась реальностью и сотая доля мечтаний,

стало таким всё ненужным, неважным,

и к жизни пропал интерес? Где покой и услады любовные,

женщины где,

что нас бросают, чтобы любить еще больше, солнце,

куда оно подевалось в этой треклятой зиме?

Набухает сосок твой. Касаясь его языком,

я спасаюсь от мыслей – бегством в тебя, в твою лень,

в твое нежелание бегства, не бегства,

чего бы то ни было в общем.

Кружат за стеклом хлопья снега,

в моей голове же – ложится на землю пух тополиный,

либо плывет – захваченный воздухом прошлых июней.

Мой сон как и ты: весь пропитан жарой,

дынным соком, который

течет по груди, животу и по бедрам –

к низинам и впадинам, лишь добавляя

зримость и сладость касанию, чувству, мечте, и

нежданному летнему мигу – сейчас, в январе, в 10.30.

Язык двоеточий

Она мне говорила про такое,

что даже мой сосед за стенкой

вдруг нервно обрывал гитару. Вечера

скитались между нашими домами – то здесь, то там

выхватывая нас из темноты в различных позах, будто

не угасавший свет всё освещал, а стробоскоп. Как и обычно

играла музыка, и подсыхал асфальт после дождя.

Дни были словно пули в тире:

ты мог купить с десяток, но, отстреляв их, не найти

отверстий даже в «молоке».

Мы стаптывали обувь напрочь,

но город нам не становился ближе.

И лето здесь не лето. И во всём

сквозит такое чувство, будто бог

покинул здешние места, чтоб

большую окраину найти, чем наше захолустье: где

солнце увязает средь песков и

делать нечего топографу за неименьем ориентиров.

Ты сказала,

что жизнь твоя проходит в наблюдении

за дворовыми псами, за цветами,

что вянут дольше, чем цветут, за вот такими

прогулками, за чтеньем одной книги без конца.

(В такт музыке переплетаешь руки. Тень

скользит по стенке парою угрей. Полнеба ночь заполнила.

Что делать будем?) Рукава заката

ропщут у окна, и ветер завывает в шахте лифта: бог

мельниц, парусов и транспарантов, мне тяжело здесь.

Мне так тяжело, поддакиваешь ты, касаться

рукою, отказавшейся служить, предметов,

переставших что-то значить.

Всё потеряло смысл и назначение.

Пока не рассвело, быть может, новый придумать алфавит

и дать всему иные, неземные имена,

которые б никто не произнес –

не Чжуан-цзы, не бабочка, но –

ненависть-любовь, поток-порыв, жизнь-смерть, сон-явь,

ты-я.

Вначале, впрочем,

нужно поучиться компьютерным азам, а также

уменью быть слепым, глухим, немым. Смотри в окно:

палитрой осени уже занялся город.

Погасла ночь. Потухла сигарета. По земле

разбросаны чешуйки от дождя.

Игры текущего дня

В батареях шелестит вода. Вода как символ, знак –

семантика воды, миф о потопе, одиссея – всюду.

Даже телевизор (мы смотрим обозрение футбольных матчей,

Лига чемпионов) говорит: сегодня

в Европе – ливни, ливни, ливни – все три игры. Везде

поля из луж, промокшие насквозь болельщики

и футболисты.

Впрочем, мы тоже ведь Европа. Здесь, у нас

окно тревожит вялый дождь,

«Спартак» выигрывает у «Реала» (пусть не в сухую),

мы пьем чай (мед, если хочешь, овсяное печенье), шмыгаем

носами, я ставлю музыку – и надо же, туда же! –

ведь специально не хотел: Rain In Tibet!

Там тоже льет и льет аж целых три минуты

без всяких музыкальных добавлений,

и что-то там кричат тибетцы,

наверное «давай быстрей, такая, право, сырость, не

дай Лама простудиться» – это третья

дорожка на пластинке у Up, Bustle & Out –

полуэлектронной-полуджазовой английской группы.

Мерзнут ноги, кипятится чайник, масло

булькает в электронагревателе, затем трезвонит телефон.

На дальнем-дальнем проводе моя любовь воркует –

сонно, нежно, – молчит, выслушивает бред,

который вдруг течет из моих уст:

но что я слышу? она чистит зубы, она в ванной и…

бодрое струение из крана фонтаном плещет в трубке!

Я не в силах сдержаться: насморк. Где платок? Друзья,

полцарства за платок, и даже эту пластинку,

что угодно, лишь бы

этот день закончился, истек. Как истекает всё (конечно же,

в разумных пределах). О, день в потоке дней

без сердца сердца моего, без милой, волочась как камень

по каменистой простыне речушки

в том же, например, Тибете, или по

промозглой тверди неустойчивой и склизкой

судьбы – и без платка!

– Серега, может лучше водки?

– Водки, –   сказал Серега, и

полилось, и понеслось, и завертелось.

Спокойствие, страсть

Ты можешь больше не беспокоиться.

Всё, что бывает с нами (бывает, ну и что?), ничем

не выделяется особым из череды случайностей,

происходящих и с другими. Конечно,

в отличие от них, мы глубже копнули, может. Может,

острее наши чувства, что с того?

Какое в этом, к черту, преимущество? Ведь только

сложнее жить, и в легких – пустота,

которую не выявит рентген, но ты

рукою можешь убедиться, как ширится она.

Коснись моей груди, ты говоришь, и я смеюсь, сраженный

столь необычным сочетанием желанья и смиренья.

Гадать не нужно: тут же я следую твоим словам.

Меня чаруют твои губы,

когда ты произносишь «милый – это!»,

не доводя определение до фальши,

до штампов, до увядших слов –

как те, которыми я пичкаю листки,

разбросанные по тетрадям и блокнотам.

Твой голос, словно сигаретный дым,

кружится над столом и переходит

в иное состояние: уже не звук, но нежные отростки

твоей души, такой родной сегодня, и далекой как всегда.

Нет, невозможно ближе стать, чем это

позволяет столик кафе-мороженого.

Небо на нем разлилось. Мы заплатим

за опрокинутый и треснувший бокал, но кто

бессилие попыток открыть себя или понять другого

нам возместит, и чем? Только деревьям

под силу на привитой ветке жить друг другом.

Мне же сотню лет с тобою нужно быть наедине,

чтобы понять, что скрыто за взглядом, что окрестность

приравнивает к «полному дерьму»,

за каждым жестом, за гримасою, за вкусом поцелуя, за твоими

нежданными слезами, текущими, скорей, как дождь,

чем проявление обиды или грусти.

Мне нужно быть с тобой.

Но ты теряешься в ночном водовороте,

махнув рукою на прощанье – чаще,

чем появляешься. Гораздо чаще.

Осень чувств, моя любовь бесплодна.

Сеанс рисования

И краски сгущались вкруг тебя, и густо пахло выжженной

травой.

Приготовления – долгие, недолгие, – как и дорога:

то проезжая, то узкая тропка;

мы сидим на холме, курим, а солнце

бликует на мятых подушках краснеющих облаков,

постепенно скрываясь за сопкой,

которую нам недостало сил перейти,

чтоб увидеть воочию

рощу оливковую, сейчас

наверняка покрытую позолотой вечернего света.

Ты смачиваешь кисточки, затачиваешь карандаши,

раскладываешь свой нехитрый инструмент,

а время в это время

носится над нами, слегка теребит волосы, слегка

поддразнивает тишину вокруг

вдруг доносящимся гуденьем города.

Там – жизнь,

что цепко вцепится опять, едва мы спустимся,

рукою чьей-нибудь, глазами, разговором

и будет следовать за нами по пятам, обняв за талию

или держась за руку, насыщая вновь

пустой реальностью густое, гулкое пространство,

которое прихватим мы с собой

отсюда. О прости, молчу-молчу.

Твоя фантазия, что я достоин кисти

потихоньку становится вполне правдоподобной.

Моя ж мечта дробится на куски пейзажа, небо,

что прошито поздними лучами невидимого солнца,

и луну, которая бледнеет в соленом воздухе.

Моя мечта

меня рисует акварелью, меняет кисточки, достала

другой лист. И вечер, тот еще натурщик,

тоже медлит, замерев. Мы с ним

любуемся тобой. Мы с ним тебя рисуем, мешая,

сгущая краски. Сено

пахнет светом. Вечер – ветром. Акварель – разлукой.

Разлад

Отбрасываешь волосы назад усталым, вымученным жестом.

Лучится струйка света из-за штор, и мы

охвачены оцепенением –

в потемках комнаты, что вовлекает нас

в безмолвный и почти бездвижный танец,

когда предметы в комнатах пытаются

притронуться друг к дружке.

Так же мы – не в силах страх отринуть, загустевший

в высоких потолках, на книжных полках,

за спинкой кресла, в мертвом мониторе, –

прикуриваю третью сигарету, холодный кофе

допиваешь ты.

День прожит кем-то, только не нами:

ни шагу из дому и даже

телевизор не включался. Наши взгляды

пересекаются в разводах

табачных, жилистых и невесомых волн,

как ледяные валуны, отторгнутые берегом, как будто –

с отражением в удачно мелькнувшем зеркале, проплывшем

в руках статиста или ассистента режиссера. Пустота

исчерпана: в полоске света пыль клубится. В нашей жизни,

ты говоришь, уже не может ничего произойти,

способного хоть как-то изменить

начало, направление, конец; ты говоришь, и понимаешь,

что это не про нас, что с нами всё гораздо хуже.

За окном лютует солнце,

ворошит макушки деревьев и подсохшее белье

(как будто тоже выбрасывая белый флаг)

пропахший гарью ветер.

Телефон трезвонит: некий аноним

передает привет от человека давно потерянного, я считал.

Затем ты ставишь музыку, но ни на что нет сил:

я запираюсь в туалете с книжкой,

не в состоянии читать, иду на кухню,

на плечо мне падает кусок известки с облупленной стены,

и я гляжу на влажные миазмы, берущие начало с потолка,

и вот теперь добравшиеся до меня.

Знаменья хрупкие, которым несть числа,

заслонены то яркой светотенью, то всплеском тюля у окна, то

надвигающимся шумом – закипает чайник

и всё звучат последние аккорды,

перебиваемые хрипом Тома Уэйтса.

Мне тоже хочется завыть: shore leave, но кто

даст увольнительную, чтоб я наконец-то от всего

освободился?

Напрочь перечеркнут этот день,

наполненный твоим молчаньем и обидой.

Впрочем, ты можешь, если хочешь, злиться, Фаришта[4].

Как говорится, vous avez raison[5].

Ненаписанный рассказ: небытие

Твое «послушай сон сегодняшний» для всех было кошмаром.

Ты вечно приставала с этим. Сколько

ни пытались мы твои рассказы вспомнить позже –

ни в одном не обнаружили начала и конца,

запечатленных в рамках

одной, пусть небольшой картины –

натюрморта или пейзажа: горизонт,

что обозначен, если приглядеться,

натянутою шелковою нитью, или берег –

безлюдный, но всегда

избавленный от пустоты каким-нибудь окурком.

Пробовали также соединять короткие отрывки,

разбросанные по годам, по разным постелям,

чтоб выявить возможно тебе самой неведомую суть,

которая могла бы прояснить

тебя – нам, смертным. Ведь она была (и это несомненно) –

в танцующей походке, в нервной речи,

в гримасах, в тонких пальцах, что всегда

держали наготове зажигалку, жетон метро или губную

помаду. Ты словно стрекоза перелетала

(верней, металась на прозрачных крыльях)

от одного события к другому – кафе ли это, дом подруги или

моя любовь: конечно, в твоей жизни –

очередная нелепость (впрочем,

как всё с тобой происходящее). Ты так

воспринимала каждый день –

как череду преград разновеликих, – и однако

с судьбою явно была в сговоре,

ведь даже я, слепец в таких вещах,

заметил, что ты их не сторонилась,

хотя не уставала сетовать. Лишь сон

был истинной усладой и ему

ты отдавалась беззаветно и серьезно, чтоб наутро,

(как та монахиня, что в кринке молока увидев Богоматерь,

спешит знаменье сонным сестрам донести),

тому, с кем солнце заставало твою плоть,

пересказать увиденное (словно

сам факт реальности потусторонней был

важней сюжета, как в нашем случае). Сны стали

твоей единственной зацепкою за жизнь,

в которой мы погрязли (будто «в компостной жиже»,

как ты однажды бросила) в проблемах и заботах,

ты ж порхала, страдая спертым воздухом и вязкой слизью, –

тяжело, легко, – казалось нам.

Теперь, когда твой след исчез, всё, может быть, иначе:

муж, дети.

Или удалось взлететь и оторваться от земли,

и чтоб тебя увидеть нужно крепко, очень крепко

заснуть. И от любви проснуться.

И сигаретам подарить остаток ночи.

Любовная песнь героине М. К

Движение руки твоей опять меня уводит в сумеречный день,

который только-только я ощутил прошедшим, бесконечно

далеким. Твое имя

длиной меня пугало, сокращенное же – ничего

не говорило о тебе, и было словно выдох. Мы прошлись

немыслимым маршрутом, пробродили

полдня и вышли, наконец, в центральной части города

из сна как будто. Ты, впрочем, это помнишь. Я еще сказал,

что, мол, хотел бы оказаться в 66-ом

и сдохнуть на концерте «Битлз», захлебнувшись

своим истошным воплем.

Почему бы нет? Что еще нужно? Что

имеет смысл?

Небо было темным как будущее – то,

что было далее и дальше будет – ни просвета,

ни маленькой надежды на спасение

от неминуемого ливня. Ни зонта, ни крыши, как говорится, и

никто не сможет уберечь

от долгого скольженья к пропасти,

что нас разъединит. Мы так беспомощны пред тем,

что ждет нас, перед этой

развязкой неминуемой. О, сердце!

Вот почему лучше быть сдержанным, готовым ко всему.

Порой простые вещи – непривычный звук

или концовка сна, что тебя будит,

меняют напрочь взгляд на всё: ты сознаешь,

что этот день – последний, в каждом часе

скрыты миллионы шансов и

лишь один из них – не то, что затеряться, но пропасть,

исчезнуть в лабиринте одиночества. Как правило,

сей шанс и выпадает. Остается

всё делать так, как будто завтра

умрешь. Наутро глянешь: точно, мертв,

и всё вокруг мертво. И так –

неделя за неделей, пока что-то,

что можно бы назвать пружиной,

если б не всеобщее оцепенение,

тебя выталкивает на равнинный простор, на свет, на

новое начало.

Потом припоминаешь: вчера менял белье,

взбивал матрас, подушки. Может, это?

Начинаю снова.

Подыскиваю верные слова и чувствую, что это

меня когда-то доконает, где-то

споткнусь и снова выпаду. И снова не решаюсь,

оттягиваю, нахожу причины. Всё можно отложить на завтра,

даже смерть.

Конечно, громко сказано. Всё проще:

переживаю дни и тем доволен.

Свет, немного пищи, воздуха. Бездвижен

по возможности, ни с кем не заговариваю первым –

бегу от встреч и обществ, коли бегством

возможно замирание назвать, – так затаился,

что забыл о жизни и она, ослепшая, пропала

в пустом бугристом месте: спотыкается, зовет на помощь…

Будто не знает – я бессилен –

в глубине трясины пускаю пузыри и жду,

когда всё это кончится.

Конца же этим дням не видно. Ночи нет конца. И это

не ночь, а пустота, где шумно бьется сердце. Страх

и неуменье жить. На стеклах

сминаются в лепешку хлопья снега.

Я говорю себе: пройдет,

пройдет зима, давленье войдет в норму, и я усну, и

солнце будет теплым.

И разве, говорю, не много дано нам радостей, и разве

можно их сравнить с тем,

чего нет?

Но, что тут скажешь, ничего

об этом я не знаю. Впрочем,

эта неизвестность

с тобою не идет в сравненье, с тем,

что методично прячешь ты

за слабым натяженьем тонких губ, за взглядом

обращенным внутрь, в мрак. Так часто

тебя такою видел – посторонней, но всегда

присутствующей, словно

скрывалась в этом суть, которую

твое отсутствие пыталось разгадать. Твои глаза

венчали ситуацию конечной точкой, ограняя,

шлифуя камень, на котором

мы строили общение, свою среду, жизнь,

стянутую в узел жизни. Ничего

не помогало. Зеркала

не отражали ни любви, ни тлена, но виденья

пленили красочностью, шлейфом ароматов и

я просыпался мокрый, сжавший в кулаке

край одеяла.

Немногое запоминалось:

два-три слова, вкус плодов, что позже не имели вкуса,

солнце, голубое дно, бурленье облаков, когда,

улегшись на траву, от неба

я долго-долго ждал чего-нибудь. Чего-нибудь хотя бы.

Так детство протекало – мимо ручейков и речек, полное

невидимых, точнее, непонятных мне тогда знамений:

конфеток на морщинистых ладонях стариков,

таинственного языка прабабушки, читавшей «Кей-Хосров»,

«Гоштасп» и «Дарий»[6] на ночь мне, а также –

намаз, что ею совершался в положенное время, и

крестившиеся возле церкви, и

кубическая каменная ересь, статуя Хотепа,

хранителя сокровищ (Древний

Египет, Среднее царство, XII династия) – время

расправилось с воспоминаньями нещадно,

никого не пожалело, ничего.

Но дни плывут с настойчивостью, будто

она, настойчивость, и движет днями, более ничто

значенья не имеет. Я живу,

подверженный давленью внешнего, что вязкой

паутиной стягивает тело, обнажая

не мышцы (где там!) и не сердце, но судьбу,

опутавшую сетью капилляров, нервных окончаний

и событий

мои дни, часы, минуты,

прошедшие в непонимании, в попытках

понимания. Тот детский взгляд на мир, что обнажался

лишь делал шаг я, где он? Смерть

закончила недолгую и радостную пору,

когда я удивлялся, пораженный

разнообразием и бесконечностью, кружил

под солнцем у фонтана на велосипеде, строил

кораблики и бегал

за ними и не понимал: зачем, куда и почему

течет вода?

Так это кончилось: мой мяч упал и оказался

в водовороте у трубы

под пешеходною дорожкой, пытался увернуться (я

не мог его достать) и, наконец, был втянут

в черный узкий тоннель. Труба

с утробным рыканьем втянула мяч в себя

и я стоял ошеломленный даже позже, когда он

подпрыгнул над водой с той стороны.

Тогда я понял, что конец

совсем не означает «навсегда», он нечто большее –

граница между тем и этим, он ступень, с которой

ни сделать шаг назад, ни прыгнуть

через перила. Можно

по ним проехаться. Но

чаще вниз, чем вверх.

Я долго

скитался в буднях, иссеченных

дождем и солнцем, снегом, лицами, твоим

мельканьем постоянным на периферии зрения. Как будто

следила ты за мной. Но отбирала

других. В двенадцать лет я понял, что есть смерть,

что близкие мои умрут, и бога я молил

о них, и плакал я всю ночь.

Теперь, во всяком случае, я знаю,

что в отношенье некоторых небо

мои мольбы не выслушало. Впрочем,

не знал я, что утраты

намечены по всем фронтам и полководцы

планируют заранее возможное число потерь.

И моя жизнь, как и другие

давно расписана: небесный генеральный штаб

всё выверил заранее. Лишь он,

лишь этот взгляд оттуда

смотрел, как корчусь я в дурацких волнах жизни. И никто

не знает больше обо мне, никто.

Теперь, когда я помню меньше, чем прожил,

свое беспамятство виня в своем незнании, что я могу

сказать, что понял я? Что обреченность

палит нещадно, сладостная мука

ласкает кожу чьей-нибудь рукой и это –

и счастье, и несчастие одновременно. Что конечность

не оставляет шансов, кроме самое себя. Что смысл

не в том, чтобы его найти, определить, но

в том, чтобы без смысла

тянуть тягучую мелодию того,

что называют жизнью, да, тянуть

к прозрачной неизвестности багаж

прожитого, забытого, приобретенного и розданного,

и уже утраченного, даже – ненайденного. Что

всё встреченное на пути, всё, что имеешь, день

сегодняшний – ценнее будущего: не

поиск нового – оно взрастает из того, что есть. Его и нужно

лелеять и оберегать. Ведь важен

каждый день, протекший пусть и в тусклом

однообразии при зимнем солнце, но никак

не череда событий. Мы живем

не для того, чтоб жить,

но в этом смысл жизни. Свет

утраченный и свет приобретенный – имена

заката и рассвета, и не больше. Большее –

неведомо.

Достичь его стремлюсь я, зная,

насколько бесполезен этот труд.

Лишь ожидание (пустое время, если

смотреть со стороны) значение имеет.

Сказано ведь: люди

во благе пребывают и тогда,

когда лишь ожидают блага. Вот чего я жду.

Порой, мне кажется, что это благо – ты. Давно,

во всяком случае, тебя я знаю и давно

желаю познакомиться. Мы часто

бок о бок находились у могилы или

у смертного одра моих друзей и родственников. Часто

я вспоминал тебя в минуты радости,

подпорченной тоской по быстротечности мгновенья.

Часто я ждал тебя средь ночи,

в минуту одиночества, когда

не знал твой номер, был вне телефона или

было слишком поздно, чтоб звонить. Так часто

я пробовал ускорить нашу встречу:

и теребил тебя, и тормошил, и заклинал,

и плакал и смеялся, и ножом

колол себя меж ребер, примеряя

метал к биенью сердца. Часто

я забывал о том, что существуешь ты – лишь потому,

что было много прочих женщин,

с ума сводивших или заменявших

воспоминанье о тебе на время. Часто

не знал я кто ты, зная о тебе так много. Часто

я видел взгляд твой в блеске чужих глаз и путал

тебя с другими.

Ветер

ложился шалью мне на плечи,

ласкали кожу солнце, море, чьи-то губы. Многое

происходило при моем

участии или бездействии, всегда

тобою освещенное (иль кем-то, о котором

подумать я боюсь, не то, что поминать),

была ль то ночь или тяжелые гардины, или мрак,

порою наполнявший мои дни.

Моя рука блуждает в тихих звуках,

в полутонах, хранящих твой покой.

Я слышу запах твой. Крадучись,

пересекаю коридоры – немые, черные, ведущие к тебе.

Глаза твои слезятся как всегда, как будто

сочувствия полны ко всякой новой жертве.

Но разве ты не слышишь моих слов, и разве

дверь была закрыта, разве жизнь,

которая была полна ошибок, не привела меня сюда,

где ты блистаешь среди дня, как черное светило? И я брежу

отточенными резкими чертами надменного лица?

Я много растерял в дороге, я готов

утратить всё и тенью

брести по бесконечным тропам, бросив

свою повозку, лишь бы

с тобою быть: менять жилища, останавливаться, снова

пускаться в путь, чтоб снова возвращаться

и уходить, чтоб снова

возвращаться и уходить. Из ниоткуда – в никуда. Но так

как будто бы и происходит –

за мной лишь след фарватерный, что исчезает быстро,

смешиваясь с гладью, с простором и пространством

покинутым. И ты

присутствуешь – незримо, молча, ждешь

часа своего, чтобы сказать: пора.

Я этим лишь живу. Всё остальное –

значенья не имеет. Впрочем,

сегодня лучше было бы, чем никогда.

Ведь ожидание невыносимо. А любовь

меня наполнила сверх края, словно

шампанское, что вспенилось, но

так и осталось пеной.

Жизнь покрылась пленкою: трясина

и болотный смрад меня захватывают.

Вот что происходит – я не вижу,

не чувствую тебя – ты скрылась

в очередном рассвете, в этом

последнем дне октябрьском. Я

покидаю дом. Бросаю ключ. Дороги. Новые

стоянки и дома. Везде всё то же. Где ты?

Где ты? Где ты? Где ты? Где?

Ненаписанные рассказы

Другое. То же…

Ночь и день, идущие след в след, всегда обреченные на схожесть и порой заставляющие сомневаться: не было ли это со мной вчера? Или как-то еще? Или, возможно, само течение времени вдруг приоткрывает завесу и обнажает свою безликую суть, и мы понимаем, что оно эмпирически не подходит для любопытства. Иначе – обладало бы разнообразием, несравнимым с разлиновкой, произведенной в нем календарем. Иначе наверняка мы бы это заметили и добавили пару штришков: безделье, прерываемое вялым движением пальцев, или ленивая мимика, что подсказывает собеседнику, мол, что ты гундишь. Мгновения слетают с наших губ как бескрылые птицы и бьются одно за другим, не оставляя следов, будто ничего не случилось: лишь стрелки придуманных механизмов движутся, и ты наблюдаешь за ними, смещается тень и крестовина рамы полосует картину на левой стене, но сразу же накладывается твой силуэт – ты подошла к окну, озаряя улыбкой зацветший от грязи двор и отменяя радостным воскликом бессловесную пустоту, шлейфом следовавшую за тобой по комнате, обозначенную завихрениями слоев табачного дыма, доселе четко выстроенных в линию по направлению спокойных и медленных сквозняков. Тьма и свет сочетаются в нашем убогом жилище в полумрак, отшатнувшийся в укромные уголки от лучей, хлынувших сквозь тебя; что-то изменилось: обнажилось тварное, суть вещей приоткрылась более чем прежде, – когда часами искали мы смысл, очерчивали границы явного, тосковали по несостоявшемуся бытию. Воздух был пуст, словно душа, обреченная быть одинокой, и твое нежное сердце, свободное от сомнений, от плача и причитаний, от взбухшей слезами ноющей долгой молитвы, где ты (что говорить о небе?) ничего не поймешь, но этого нет, и твоя голова полна бог знает чем. Все попытки найти зазор между ускользающей истиной и неуловимой зримостью неясных для нас значений, наполняющих предметы, преисполненные статичностью, равно как и наши действия, означающие движение, даже если они совершенно бессмысленны (впрочем, и статичность, и движение одинаково не дают облегчения, не дают возможности понять, зачем жизнь устроена как тягучее влечение к тайне этого влечения, неизменно приводящее к поиску устройства не собственно жизни, но того, что присутствует вокруг нас, имея те или иные признаки – форму, цвет, запах, – которые намекают нам на некий источник, открытый листьям, воде, камням и песку, муравьям, что тащат остов жука, и мертвому жуку-носорогу, который в этот момент ближе к истине, чем, может быть, к смерти, и чей путь на спинах насекомых-общинников к муравейнику и есть верная дорога к вечно ускользающей реальности, неведомой нам, но знакомой текущей воде и лежащему камню – короче, всему, что обречено на вечную инерцию данного положения вещей, но и осчастливлено этим), – так вот, все наши попытки обнаружить эту условную грань заканчивались неудачей: нет курева, или выпито всё вино, или нападает оцепенение и малейшее движение сопровождается мукой и недоумением. Ведь есть холодная и мягкая небрежность порывов за окном, но почему-то ветер отказывает нам в ласке тогда, когда мы в ней особенно нуждаемся, ты говоришь, такая классная погода, мол, давай пройдемся по бульвару. Что ж. Тем более, что комната исполосована косыми солнечными струями, в которых мельтешенье пыли перемежается остатками сигаретного дыма (рваные сгустки былой прямолинейности) и возникает чувство, что произошло неприметное смещение, как будто вещи отвернулись от тебя, и тайна, к которой ты только что был близок, снова упрятана в их шершавую либо гладкую поверхность, и ты так и не смог стать частью этого мира: не живой, но необходимой – в данный момент, здесь. «Дойдем до ларька», говоришь ей, и место последней затяжки во рту теперь занимает вопрос – зачем нужно жить? Или этот: почему то, что дано, – неотвратимо и гибельно всё, будь то молчание или слова, и ревущий поток затягивает нас всё глубже в водоворот нескончаемых дней и ночей, идущих след в след, всегда обреченных на схожесть и порой заставляющих сомневаться: не было ли это со мной вчера? Или как-то еще?

На балконе

Воспоминания – как солнце, провал в районе полудня, полный вихрением женских прелестей, пылью дорог, а затем – пробуждение, пот, – и напрягшийся организм через силу прощается с вязкой возможностью скрыться от мира. То были дни, принесенные в жертву пеклу и ветру. Ничто не давалось легче. Сон и безделье, редкие ночи и частые дни, фруктовый пост и крепленые вина. Я бы запомнил и больше, но память съедал на ходу сухой, ослепляющий свет. Помнятся краски: пурпурный и розовый, белый в синий горошек и твой коричнево-рдеющий, словно опасность, сосок. Ты была эталоном летнего морока. Зашторив окно, по вечно разбросанным на полу тетрадным листкам, книжкам и фотожурналам, ты шла, теряясь в бордовой сочащейся тьме и появляясь, когда бил порыв и, вспыхнув, гардина взлетала, и комната зрела лучами, теснившими твой силуэт. Эти три метра ты шла слишком долго: я успевал забыть твое тело, загар, разделенный на талии узкой белой тесьмой от того, что ты называла купальником. Он ни разу мне на глаза не попался, хотя всё, когда ты приходила, наполнялось твоими вещами – кухня ли то, ванная комната, пол возле койки или мой стол: неизменно ты забывала помаду, пудреницу или платок на пишущей старой машинке. Я тешил себя стуком клавиш. Ты же мешала мне слиться с письмом, садилась мне на колени, отстраняя от прозы, разрезанной мелкими строчками, уже непослушные пальцы. Затем впивалась мне в губы: портреты на стенах закрывали глаза, и лишь цветы на обоях томились упругостью пестиков и тычинок. Переход от финала к прологу был ожидаем, и всё же – рассказ застревал где-то в горле, и его недописанный дух отлетал, чтоб уже никогда не вернуться. В жару и слова произносятся дольше, и спектакль лишь начинался мощным и быстрым зачином, чтоб дальше – в рапиде – течь и ползти, двигаясь медленно, как монолог в поэмах Янниса Рицоса, прекрасный настолько, что невыносим, а малейший любой поворот, чуть заметное действие так неожиданны и ощутимы, что дрожь, охватившая тело, долго еще будоражит сердечную мышцу. Со стула мы падали на пол, игла на виниловом диске скакала, и пара-другая слов сливались в крик возбуждения, меняя настрой, смысл песни, до того бередившей печалью и волнами кривую поверхность пластинки. Хороший сборник всегда обещает за медленным быстрое. Дальше шел ритм, оглушенный шаманскими бубнами, нашими стонами, свингом мелькающих труб. Всё, что мешало – под нами, на нас, – летело в углы, пугая укрывшихся там паучков, тишину и остатки поэзии. Лишь невесомая пыль смело кружилась в светлых полосках, а барабанщик с басистом, зараженные нами, бешено бились в динамик. Затем – песня об итальянском местечке, скрытом скалой от ветров: мы делали паузу, ты шла на кухню, я ложился спиной на холодный линолеум. Ты возвращалась с водой, садилась, нас тихо качало, несло прочь от берега. Капало в ванной. Вентилятор на стуле бормотал о прохладе. Ты же сосками шептала ладони моей о плодах, о дыне и персиках в холодильнике, я курил, пуская колечки на каждый твой такт, и мы улыбались глупым метафорам автора. Полдень жил в чужих окнах, обиженный нашим к нему безразличием. Ветер пытался отдернуть тяжелые шторы, но ему доставались лишь дырки в застиранном тюле. Мы отстранялись от августа так, как могли: разменяв пару десятков поз, восемь пластинок и тысячу поцелуев. Наше тело искрилось каплями пота. Еще мы читали «Солнечный анус» Жоржа Батая, вставляя туда, куда надо, места, которые не пропустила цензура, ели дыню, смеялись, измазав ею друг друга, пили стекающий сок. Или прыгали в ванну, и ледяная вода испарялась от наших объятий, «положи меня в воду», пел Бибигюль, и мы, подпевая ему, менялись местами. Жар внутри, хлад снаружи – контрасты были нашим излюбленным делом, всегда окружали – солнце и ветер, сухая земля против сотен ручьев, любовь и табак, чай в морозильнике, твое возвращение к мужу. Сохли уже на балконе, не обтираясь, – достаточно двух-трех минут, – и зажигались на пекле, и буколический вид, простертый за домом, шалел, небеса ж получали свидетельство. Ты держалась за парапет, я – за бедра твои, литература – за имена; меня не печатали, я был счастлив, мы грезили, кажется, еще пару лет в этом приюте, спасавшем нас от судьбы, от лета, что кончится, кончилось. Что ж, говорила ты, нужно идти, до встречи, пока, созвонимся. Я оставался один, готовил еду, листал книжки, спал на балконе, менял города и квартиры, занимался этим и тем. Но твой номер помнит, быть может, платан, одной веткой всё время глядевший в окно. Я поеду, спрошу. Наберу эти цифры на солнечном диске.

За городом

В далекой южной провинции – вечное лето. Дрожащая пленка спокойного полуденного пекла застит глаза. Оцепеневшая земля. Но зелень цветет, вернее, продолжает жить, замерев, сбавив яркость, чтобы стать неприметной для ангела смерти, который чувствует себя здесь как дома, впрочем, как и в любом другом месте. Морок бездействия над степью, пустыней, над всем, что проносится перед беглым взглядом солнечного луча. Только где-то в тени мелкий шорох, скрадываемый полутонами, или юркий всплеск воздуха, отмеченный боковым зрением (но, сколько ни приглядывайся – более ничего), намекают на существование чего-то, кроме мертвого пейзажа: на напряженных, затаившихся наблюдателей, фиксирующих каждый наш шаг, дающих оценку любому движению, будь то нервный жест руки или вытягивание затекших ног. Мы сидим под натянутым тентом – брезент, местами изъеденный плесенью и временем, с желтыми разводами от высохшей дождевой воды, прихваченный по краям белой проволокой, обмотанной несколько раз и затем аккуратно переходящей в спираль, венчающую подпорки, сделанные из просушенных тополиных стволов. На одной из них подвешен радиоприемник, на другой – лампа, облепленная пеплом мошкары. Ножки стульев вминаются в утрамбованную землю, и можно видеть по аккуратным круглым вмятинам их прежнее местоположение. Несколько спичек, твой окурок и луковая шелуха, принесенная слабыми и короткими дуновениями от места, где готовят еду, портят чистоту этого выметенного участка, простирающегося, правда, недалеко – до того места, где гравийные катыши отграничивают по-бруковски пустое пространство от хаоса обочины, всегда нашпигованной мелким сором. Мы знаем, что на виду: кругом расстилается степной простор, отчасти холмистый, или пологий – иссеченный невысокими песчаными наносами. Наши зрители: тушкан, ящерка, скорпион, какая-нибудь пичужка – следят исподволь, оставаясь в стороне, всячески делая вид, что помимо пищи ничто им неинтересно. Но мы видим их взгляд: когда отрываемся от разговора, между глотками чая, сквозь сигаретный дым. Реальность проста, и, как солончаки, разбросанные белыми островками вокруг и напоминающие о весне и не растаявшем снеге на теневой стороне, напоминает она о себе насыщенной пустотой, в которой отдельные элементы выпячены жирными мазками, явно вышедшими за рамки общей, пассивной картины. Но их наличие согласовано, как ни странно, с этой топографической автаркией, с которой нам ничего не сделать: смотрим, сидим, пытаемся не изменить шанкаровскую медленность дня. К нам, в праздный уголок, подходит твоя мать с перекинутым через плечо кухонным полотенцем; сейчас заварю чай, говорит, скоро будем кушать, как вы здесь, не скучаете, говорит. Затем проходит твой младший брат – в рабочих, не по размеру штанах, и вид цветных трусов, торчащих над ремнем, нас смешит, как и его рэперские замашки, и эта дань модному пару лет назад прикиду, особенно уморительные, когда он выводит коз и овец пастись, направляя их мимо нас с вычурной жестикуляцией и «несносной разболтанностью», как выразился ваш отец, со словами, мол, что грустите, скоро вернусь. Тень сместилась: изогнутой диагональю, пошатываясь, улеглась она на столе. Ты взялся чистить яблоко, срезая кожицу тонкими кружками, как если бы непрерывность ленты была более важна, нежели содержимое – у Эшера, помнится, пустое. Лето скользит по коже прозрачной тканью легкого ветра, оставляющего нас позади, чтобы лелеять сухую колючку, остужать камень у бахчи, насиженный твоим дедом, чтобы сдунуть лист, укрывший нору полевки, прошелестеть вокруг тополя и вернуться, чтобы погасить спичку, которую ты только что зажег. Как прекрасно безделье! Как, скажи, слиться нам с кремнеземом, с редкой влагой, с обильным солнцем? У нас кончились сигареты, и больше нет слов, и, закрыв глаза, видишь всё то же – синее влажное небо, сухие перышки облаков, ангелов, отдыхающих недалеко и сонливо поглядывающих в нашу сторону, и других ангелов, отложивших крылья, занятых повседневными делами и не понимающих наши заумные фразы, и вот, слышен голос одного из них: хош, болалар, овкат тайёр, кани келингларчи[7].

Медленное время

Земля

Свет и пыльные дороги осени –

с пламенем поодаль, где желтые, оранжевые, красные

языки вспыхивают,

едва заслышав ветер, над темнеющими стволами.

Свет утраты, багрянец еще далекого заката посреди дня.

Наша обувь шаркает на обочине,

лениво ползет под ногами долина,

клубится в мареве горизонт, над которым

сухие профили снежных склонов

висят как метафора конца света, горних высей, чертогов,

черты.

Липкая зрелищность всякой ненужной вещи.

Взгляд, зарываясь в окрестность,

грызет мрамор излишней подлинности,

уподобляясь уже не каменщику в Карраре,

но самому Микеланджело,

провидящему в рубленой глыбе будущее творение,

равное вечности. Так

избирательность памяти, неведомо почему, через десяток лет

ведет меня тем же маршрутом,

которого я не припомню, однако

сквозь закрытые веки просвечивают пыльные,

прожженные уголки:

конец города и ближний кишлак за развилкой –

набор картинок, чья четкость слаба, как и память. И всё же

только они зреют здесь солнцем и правдой:

деревянная калитка, ржавая цепь, лопнувший

от жара и времени глинобитный забор, стволы тополей,

вытянутые к небу, словно руки земли в бессловесной

и вечной мольбе.

Путь, лежащий от нас и до нас

(не потому ли такая тишь и бессобытийность?):

чуткое ухо простора встревожено вовсе не нашим

присутствием,

словно мы призраки, словно нас нет.

Тишина, описать которую пробовали не раз и не два,

и которая не поддается словам,

ускользая от всяких лексических схем,

практически всяких. Зной,

придавленный к пресной земле своей тяжестью.

Только былинки да кустики вдоль дороги,

погруженные в тупой транс вечных встреч и прощаний,

открываются слабым порывам,

двигаясь сомнамбулически медленно, неуклюже,

будто они – часть декорации,

по недосмотру статиста оказавшейся

слишком близко от зрителей.

Родная земля, хранящая свою автономность пуще плодов:

даруя нам многое, она остается чужой, недоступной.

Впрочем, это-то нас и влечет. Вот только,

в отличие от земли, нам дано мало времени:

сможем ли? успеем ли?

Солнечные цветы

И вот снова август, лишенный привычного вязкого блеска,

чуть прохладный, северный.

Одиночные приступы солнечной тщеты, разбившись

об окна,

гаснут на тщательно мытом полу. За городом

словно Ван Гог размазал тюбик любимой краски:

желтые поля, на фоне хвои –

вкрапления изжелта-красных лиственных крон.

С подсолнухами, конечно, никакой связи: здесь

они дорастают до скромных размеров

и находят последний приют в цветочных лавках

(auringonkukat: солнечные цветы).

Южный глянец, сочные полутона,

резкая грань любой тени в летний полдень

наполняют здесь мои сны против матовых будней

и холодных безжизненных красок:

прозрачное голубое небо, темная зелень,

бесхребетное солнце – мягкое, словно перина или

пышные здешние облака.

Короткое лето и ощущение утраченной цельности.

Вновь надеваю куртку: уходить, оставаться.

На берегу

Лето и Лета, слизывающая с берегов телят и козлят,

куриц, зазевавшихся прохожих и просто ротозеев,

и текущая дальше,

полнея, набухая не столько водой или промыслом,

сколько покоем и ширью, выпирающими всё больше,

теснящими берег.

Лето длится три месяца. Лета – всю жизнь

несет свою зыбкую плоть где-то поодаль, невдалеке,

ожидая от нас неверного шага.

Мы идем вдоль по руслу, раздвигая руками

ветви прибрежных ив. Наша цель, словно облако –

видима, но бесформенна. Берег, память,

стирается сзади жерновами пространства,

оставляя на коже (ладонях? лице?) едва различимые знаки.

Лета медленно дышит легкими тысяч утопших.

Как и всякой реке ей свойственно быть где-то рядом,

чтоб тут же, коль надобность будет,

поглотить, словно жертвенный пламень (со всеми

уместными тут или там ритуалами), всякое приношение.

Несчастных, обреченных стать искупителями,

обычно спасает сознанье своей

высокой и славной миссии (участи). Память –

неверная штука – в такую секунду им этого не понять.

Нам же, отданным в жертву кривым саблям зноя,

остается ночами зализывать рваные раны,

мечтая, наконец, о конце: особенно жаркий день

и пекло, словно копье, пронзающее нас прямо в сердце.

И никакой риторики, никакого надрыва.

Лето и Лета, мы здесь, в ожидании.

Медленное время

Порой случается иное событие, порой ничего не случается,

но чаще

день плывет, как горизонт вокруг бездвижной карусели,

следуя неровностям ландшафта – то вверх, то вниз.

Мы наблюдаем, болтаясь над родной землей:

лишь металлические цепи качелей в такие дни напряжены.

Погода, настроение, остатки денег, которые,

пожалуй, следует потратить на сигареты, курагу и кофе.

Порою воздух кажется давящей крышей.

Порою в спазматическом припадке ты не в силах сделать

ни шагу.

Порою день так и не наступает, хотя за утром, как всегда,

следует жаркий липкий комок безвременья, и влажный зной

тянется словно жила, словно безжалостная тетива лука

в руках мрачнейшего из ангелов – ангела смерти.

(Музыка, что при этом слышна,

достаточно прямолинейна, чтобы проникнуть сквозь

слабую бронь нашей кожи, и заставить вибрировать

на долгой и тягостной ноте сеть артерий и вен.)

Покой, который случается следом – всего лишь прохлада –

передышка уставшему телу: сердце всё также молчит.

Вещи (к примеру, книги) теряют свое содержание и лучшее –

ни к чему не притрагиваться, ничего не касаться. Впрочем,

следы наших пальцев повсюду, хотя руки, казалось,

бездвижны.

С этим ничего не поделаешь: такое время, лето, такое время.

Мысли блуждают в осенних туманах. Перед глазами

мелькают порой обрывки прекрасных строк. И всё же

большее достается ушам: журчанье ручья,

скрытные певчие птицы (чьи голоса –

пожалуй, чуть монотонные, однообразные, но –

не для азиатского слуха)… Всё это

в обрамлении прозрачной словно кристалл тишины.

Душа – спокойна, спокойна всегда – небо нас стережет

(пусть спят, пусть блаженствуют в укромном неведенье), и

каждый вечер (верней, конечно же, пять раз на дню)

в тишину отдыхающего предместья

азанчи выкликает весть надежды,

которую ты волен услышать и принять или нет.

Тоска? Нет, просто зеленый чай (эликсир умиротворения),

льющий на мельницу здешних неспешных часов

живую и мертвую воду. Какая

на этот раз в твоей пиале, земляк?

Продолжение

Настал момент – слова утрачивают зримость,

теряют видимые очертания, когда,

сказав «как трепыхались листья», ты

не видишь этого движения, не чувствуешь,

как это слово, словно сердце, бьется

в твоих руках, еще исходит паром,

изъятое из бессловесной мглы, в которой,

как и другие, оно было –

единым ритмом, частью механизма,

который движет что угодно, а не только лишь ток крови.

Зримые мгновения всё чаще

остаются без синтаксиса, огласовки, без

привитого отростка комментария. Молчанье

предпочтительней, и в сорок лет ты знаешь –

не оправдать словами ничего, не выправить, не уберечь. Так

незаметно для себя вдруг замечаешь,

что гору ты перевалил и остается –

опасный, медленный путь вниз;

и смотришь на ту сторону, на тех,

кто с шутками, играючи взбираются по склону, и,

чуть передохнув, ты продолжаешь путь…

Настал момент – и зрение тебя подводит. Вещи –

вблизи или вдали – вдруг расплываются и четкие границы,

надежные в прошедшем, обретают

двойную недосказанность: метафоричность – дань

поэтическому, скажем так, бэкграунду, и

зыбкость, прежде неизвестную в вещах,

как если б они вдруг лишились

какого-то из своих качеств.

Ясность лишь в одном – ты потерял

часть мира, часть пространства перед

глазами (мой случай – дальнозоркость), и теперь

только тактильно можешь

ориентироваться в этой «мертвой зоне». Тут

ты вспоминаешь: сорок лет, очередное

сражение, проигранное в одночасье и без боя… И,

чуть передохнув, ты продолжаешь путь.

Пепел в ноябре

Вот так вот. Что и говорить.

Лишь донести до пепельницы пепел,

не проронив, и также, молча,

продолжить этот день. Движенья, взгляды – всё

должно быть продолжением руки,

несущей осторожно этот пепел.

Как если бы не сигарета, а судьба

сгорала, и на фильтре

был след не смол, а пережитых болей.

Смотреть, молчать. Следить, как под ногтем

большой изюминою зреет гематома, напоминая

тот день и неудачный (не больной) удар, и понимать: и это

воспоминанье не имеет смысла.

Не двигаться:

молчать, прислушиваться, видеть, ждать, возможно

составить перечень того, что смысл еще имеет. (Это –

моя жена, наш будущий ребенок, лето…)

Исчезновения

Я постепенно растворяюсь,

протягивая руку вдоль по ветру,

несусь за листьями, соринками и мошкарой,

которые поток срывает с места,

чтобы внезапно опустить к арыку,

затем опять поднять и, закружив,

вернуть на землю между топчанами Урикзара[8] –

то ль смерчем маленьким, то ль

членом братства Мевлеви[9].

Я истончаюсь всякий раз,

как слышу голос мамы. Пусть

говорит не останавливаясь, пусть (хотя всё те же

известные родительские темы), главное

не слушать – слышать. Я истончаюсь – в слух,

освобождаюсь. Так же

бывало порой в детстве – я сидел

в деревне у прабабки перед дастарханом,

когда ее товарки приходили, слушал

их медленные диалоги – о том, о сём, но –

на таджикском,

мне непонятном, потому

вводившем в транс: жара и солнце, этот

просушенный в веках и полый

внутри (порой до звона), басовитый язык –

так может хлопать простыня, еще чуть влажная,

на сильном ветре – нежданные созвучья, окончанья

закрытые, прямые сочетания слогов,

не то чтобы красивые, но округленные,

как если б слово-шар: и они бьются,

выстраиваясь друг за другом, порождая,

касаньем новый звук – из ниоткуда, эхо

тысячелетий… Я исчезаю в этих звуковых пустотах.

И постепенно утекаю весь,

протягивая руку за окно, сливаясь

с каплями дождя, что в этот летний вечер

вдруг освежить решил Москву,

сбив пыль, гарь, копоть, грусть, несчастья

короткою атакою природы на этот

столп «слишком человеческого». Я лечу

плашмя о землю, брызги и воссоединенье

с родной стихией – ручеек

течет по углубленью вдоль гранитной

приступки; наших

прибывает – из водосточных труб, из желобов,

и я уже несусь в потоке

туда, где некогда родной мне Лихов переулок

стекает в менее знакомые проулки,

а там уж – в сточный водосброс – под землю, в землю…

Я медленно, но верно таю

вслед за снежинками, прилипшими к стеклу,

под солнцем – в середине марта вдруг ощутившим

уверенность, поддержку (южный ветер, наше

неодолимое желание весны). Но перед этим

оглядываюсь: спит моя семья, вот-вот проснется…

Фрагменты полуночных строк

* * *

Очень тихих слов хочется, почти неслышных.

Чтобы сплеталась паутина

из тонких звуков – невидимая, не –

способная хоть что-то удержать, кроме

букашки разве что…

* * *

После стольких лет, проведенных словно бы в другом теле,

взглянуть ночью на привычную тишь за окном, и затем

неожиданно вдруг заметить свое отражение.

Остался ли свет, не считая того, что отбрасывает монитор

с привычной в такое время надписью «сохранить

перед закрытием»? Мир

видится как на экране – плоским и ненастоящим. Вот только

твои пальцы не оставляют на нем муара и следов. Выходит,

лишь LCD-поверхность еще чувствительна

к прикосновениям.

Всё прочее – недосягаемо, при том, что близко:

мир уместился в пространство перед монитором,

оставшись при этом собой.

* * *

Прозрачность не прозрачней непрозрачности, напротив –

она покрыта тонким слоем пыли,

как данью лет, к которой привыкаешь.

И стоит сомневаться: так ли нужно

по зеркалу рукою проводить?

Не исказит ли след от пальцев тихий,

спокойный, устоявшийся наш быт?

Ведь если всё оставить так, как есть –

легко сказать потом, что раньше

всё было чище, лучше, красивей…

* * *

Слова уже не поддаются, будто

они не те. Как если бы молчанье изменило что-то

в структуре языка. Но в лексике ли дело?

Мне кажется, всё умерло, чтобы не стать стихами. Или –

готово умереть (о жертвоприношении – ни слова).

* * *

Собирать по крупицам. С годами

они становятся мельче, потому и труднее

свести всё в единый образ, слов тратится больше,

усилия тщетны и это видно уже в самом начале.

Пустота даже там, где что-то, казалось, есть постоянно:

ни опор, ни тех, кто поддержит. Жизнь остается жизнью –

лишь твоей, нужной тебе одному.

* * *

От чего отказаться, чтоб вновь быть собой? Что найти?

Не в словах же искать поддержки. Но

как быть с поэзией, выбирая молчание?

Честность в этом вопросе – но тем ли ты будешь, кем хочешь,

кто есть? Копнуть глубже?

* * *

После любого перерыва – заново учиться писать.

Заново искать расположения – нет, не критиков – слов.

Чтобы потом двигаться дальше.

Дело ведь не в языке. (И не в том, что хочу сказать я.

Это главное. Дальше: за себя, от себя, не к себе.)

* * *

Всё с начала. Найти его – самое главное. Отправная точка.

Точка.

Тактильные ощущения

Некоторые прикосновения, отдельные поверхности,

формы, либо лишь

их особо выразительные (конечно же, субъективно)

грани, материал, который

подушечки твоих пальцев готовы целовать еще и еще раз.

Как давно ты ничего не касался. Словно бы северный воздух

стер все различия; снег, облака. Как долго

мне казалось важным проникать вглубь событий, и как

так случилось, что я очутился с изнанки? Глубь оказалась

сквозным отверстием, игольным ушком, или это

еще одно понимание, обошедшее меня стороной?

Вот всё, что я знаю: кончики пальцев

нужно держать в тепле,

гладить большим подушечки прочих как четки

(и впрямь как четки), и вот, в какой-то момент

почувствовать, как они пробуждаются, как им нелегко

возвращаться в мир движений, таких касаний,

что определение «нежный» кажется непередаваемо грубым;

одеревеневшие фаланги, словно ты давно умерший для

сцены музыкант,

трогающий подзабытые клавиши – не вернуть

прежней любовницы – музыки или поэзии, но

полнота жизни даже в этой невозможности, за которой

кроются прочие мнимости, дающие кажущийся шанс

или наоборот,

но оставляющие тебя человеком

(в любом возрасте, в любом состоянии)

с предрешенной участью, однако

не готового оставить всё это (пусть и невелика

потеря, как ты сейчас понимаешь). Суть вещей

открывается, конечно, не пальцам. Но пальцами, чем же еще?

Музыка

Я смотрю на окно, собирая по каплям

красоту дождя в спящем городе.

Драгоценные сантиметры

сплетаются в длинный и долгий план, что еще

не смонтирован въедливой памятью.

Тишина длится дольше, чем музыка. Ветер –

дольше, чем мысль, что, оставив меня, вслед за ним

огибает углы новостроек – этот, этот и тот, –

рвется прочь от домов, по верхушкам сосен и елей,

качнула фонарь, затем флюгер на пристани, дальше –

вниз, над темнеющей водной гладью,

по лабиринтам проливов, заливов и отмелей – к морю,

до которого тут будто б рукой подать, если смотреть по карте.

Впрочем, я сижу дома и, редкий счастливец,

слушаю музыку, нет которой прекрасней. Возможно,

сердце мое не насос, но струна, и когда-то

она просто порвется во время игры.

Мне только хотелось бы верить, что тот, кто играет

не остановится и закончит пьесу. Я тоже

хотел бы дослушать ее до конца. Но возможно ли это?

Пока же – счастливец вдвойне – я пытаюсь

волшебство музыки передать через таинство слов,

радуясь, когда вдруг удается

вплести между прилагательных и причастий

часть мелодии, ритм, несколько нот, вплывающих в речь

вместе с отдельными звуками. (Может,

вы слышите это?) Но

чаще всего ничего не выходит. И грешить на слова –

неподвижные мертвые знаки – здесь не след.

Виноват исполнитель, порванная струна, несовершенство

речи:

что угодно, только не музыка. Ведь она,

позволяя транскрипцию,

на возможность интерпретации вовсе не намекала. И вот

еще один текст –

описание описания, пустая, но сладостная попытка.

Распахнутое окно

Иногда мужские голоса бывают как колокол,

бьющий в набат на окраине мира.

Словно бы слово, переставшее быть словом,

но снова и снова продолжающее звучать.

Дай ему возможность продлиться, не закрывай окно.

Пусть эти мгновения ничего не изменят, не это ведь важно:

просто блестящая длительность, и вечер –

как лакмусовая бумажка,

как идеальная полость, как

сонорная даль с приглушенным источником света.

Глаза отдыхают – поля и окраина леса. Но вот

первое движение: красная машина

как жук-пожарник карабкается по рухнувшему стволу

туда, где дорога целуется с небом, догнав горизонт.

Хищная красноногая мягкотелка, медлящая в полной

уже тишине.

Sich verlierend[10], как сказал бы какой-нибудь

старый любитель симфонической музыки,

хлопнув ставнями в гулкую даль.

Пионы

Снегопад раскрывает свои объятья

как белые пионы в начале июля –

поздние, слабые, на излете сезона цветения,

почти бессильные бутоны,

сдерживающие жар и хаос от силы день-два,

но всё же белые, но всё еще пионы.

Это воспоминание тянется долгим рефреном,

пока я курю и дым бездвижен,

и словно лежит в воздухе,

как жалкие ошметки сетчатых чулок,

изорванных в страстном порыве, там –

на белой простыне на втором этаже.

Лоскутки истончаются и за ними

медсестра, бросив взгляд в мою сторону, исчезает в дверях

дома престарелых.

Можно иначе: ее взгляд, как окурок, но

до меня он не долетает –

расстояние, сеть табачного дыма, северное моралите.

Но постой, а как же извечная дрожь – в тебе, вне тебя?

В детстве мы говорили «абра-кадабра»,

и фокус, волшебство-понарошку свершалось. Теперь

я говорю abreg ad habra[11],

без всякой, впрочем, надежды что-либо исправить,

просто так, чтоб не молчать.

Одуванчики

Одуванчик – тарахшакук. Родовое название Taráxacum происходит от латинизации арабского (tharakhchakon) или персидского (talkh chakok) – названия другого сложноцветного.

Вот летят по двору парашютики одуванчиков.

Летят белым сердцем, открытым воздуху, за полшага

до смерти.

Как и полет одуванчиков, жизнь твоя длится –

длится настолько, насколько ветру достанет силы.

Один среди тысяч других одуванчиков,

ты летишь, и бесценно это мгновенье, когда –

в едином порыве – мы сжимаемся и разжимаемся:

одуванчики и божественное дыхание.

Тысячи судеб проносятся мимо, пока

в долгом этом полете пересекаешь поляну.

Сколько людей стольких слов не хватает, чтоб описать

мир вокруг –

где простой одуванчик мог бы спрятать такое богатство!?

Вам и неведомо, как короток век наш, как долог полет.

Мы, одуванчики, в вас отражаемся и летим –

бедные родственники прекрасных утренних астр,

семянки с хохолками, воздушные поцелуи земли.

Весна в феврале

There’s a light

A certain kind of light

That never shone on me…

Robin Gibb. «To Love Somebody»

Мое время теперь складывается из долгих молчаний

и длинных бесед.

Я гляжу в маски, окружающие меня в съемном доме,

хватаюсь за книги на полке,

но силы хватает только на две-три строки, и далее

непрерывная цепь случайностей ведет меня к тебе,

к бесконечным разговорам о бесконечной любви.

В это время случаются катастрофы, трагедии,

рушится мир на какой-то там части суши,

новые поколения вскидывают руки, приветствуя новых

вождей,

люди бегут из страны в страну, сыплет снег,

какого уж не было столько лет,

и впервые за этот нескончаемый месяц

я вечером не увидел тебя.

Интернет создает иллюзию близости, скайп –

иллюзию для глаз и ушей, но руки

по-прежнему сопротивляются, обманываясь в пустоте.

Пальцам недостает пальцев,

их не удовлетворенной чувствительности не хватает

чувствам.

Вместо того, чтобы жить – считаю дни,

оставшиеся до встречи, считаю часы,

которые медленно тянутся к вечеру,

когда я увижу тебя, пусть на экране…

Считаю, считаю и не могу досчитать.

Из цифр складывается математическая задача,

в которой есть только одно известное –

расстояние между нами.

Ищу спасения в музыке, и вот Нина Симон

поет мне про свет, про «некий вид света»,

и я умолкаю пристыженный –

что мне сказать еще, если всё сказано?!

Впрочем, нет: мама звонила из Ферганы –

уже набухают почки, весна уже здесь.

Коллекционер дверей

Конус

Собирая слова как сдачу

с дважды вычитанного монолога,

разглядываешь их как монеты

иноземные – «жесть», «сука-блин», «недотрога», –

гадаешь: заплести ли их в косу (так делали в Азии,

впрочем, той косы и в помине нету),

или как в старом фильме пират –

попробовать на зуб – завернутую в фольгу

шоколадку, пастилку или конфету.

Быть точнее – не так уж и много

того, что в карман положишь,

иль на язык – и вкуса, впрочем, не ощущаешь:

монологу свойственно выхолащивать

всё то, что ты из себя, казалось бы, представляешь.

Пустота внутри уставшего ритора,

говоря риторически, обусловлена –

и исторически, да и физиология:

сухость в горле, и естественное «пошли все на».

На этом следовало бы и закончить

из остаточных слов сложенный

текст – стоящего ничего не выйдет и всё напрасно.

Жизнь – это усеченный конус, но только вывернутый

наизнанку,

т. е. в принципе тот же конус, только кроваво-красный.

Секреты ковроткачества

Не знаю, как это бывает у вас,

но я должен себя полностью измотать,

чтоб где-то уже в середине ночи

кубики слов начали вываливаться изо рта.

Иногда они как живые игральные кости катятся по столу,

весело падают, подскакивают на ковре и

замирают возле какого-нибудь узора –

фигуры всадника, розы, оленя, листка –

и я говорю «ах!» и «так вот какое ты, слово!».

Летние слова скачут быстрее и дальше.

Осенние – попадают под дерево,

где какая-то скучная желтая опаль.

Или порой одной своей гранью впиваются в горный хребет.

Весенние кубики звонко цокают,

как бильярдные шары при прямом попадании.

Зимние слова глухо катятся в пустоте.

И даже не падают со стола.

Они не имеют значения, полые.

Словно бы книги, в которых вырезана середина,

но секретная вещь в них так и не вложена…

Слова разбиваются о CD, как хрустальные туфли

о педали старых церковных оргáнов.

Или становятся вязкими, как нагревшийся пластилин,

если коснутся домашнего кинотеатра. К примеру,

некое слово как-то, задев DVD с Тинто Брассом,

вдруг обернулось вибратором бирюзового цвета…

А на улице кубики не получались –

всё больше камушки да сухие листья. Или

ягоды земляники. Я знаю, тебе они нравились.

Да и мне,

пожалуй.

Март

Ничто не оправдывает моего бессилия, но

что я могу сделать, когда северный ветер,

и ночь горит всеми черными звездами, и светят

лишь падающие снежинки, в которых блестит,

отраженное от фонарей, извечное таинство электричества?

Бежать от метафор, но куда деваться

от холода в конце марта, и того,

что так много вокруг ручек и поручней, но

не за что ухватиться?

Когда бы я жил на юге – писал бы уже о весне.

Когда бы я был молодым – писал о любви бы, конечно.

Когда был бы старым – писал бы о том, что помню,

еще помню, пытаюсь вспомнить –

всё бы зависело от того или иного десятка.

Но сейчас, как мне кажется, ничто ни от чего не зависит,

и даже в дневном свете я – как беккетовский герой –

в темноте.

Ну, не то чтобы, нет – так много вокруг всего, и однако –

почему ничего не возможно коснуться?

Впрочем,

устал от вопросов. Пожалуй, вы тоже.

В старом блокноте нашел незаконченные наброски.

К примеру: «если бы я пел песню,

в этом месте должна была бы порваться струна».

Что ж, вполне подойдет для финала.

В неясном свете

Мне нужно сделать несколько движений –

взять ручку, дотянуться до бумаги – возможно это

меня спасет. Окно (допустим, вечер) мрачно по-зимнему.

Еще один из дней, прошедших незамеченным.

Я, как и прежде,

готов не спать хоть сутки напролет, но –

дела семейные, работа, возраст – не хватает сил. Что делать?

Известно: «пробужденный

бодрствует всегда, когда другие спят».

Я сплю? Я грежу? Умер? Чем

является всё то, что постоянно

перед глазами, почему

я не могу сказать с уверенностью: я всё тот же?

Как солнце далеко! Лишь фонари-медузы

выхватывают из вечерней глубины

коралловые ветви облетевших кленов.

Зимняя проза

Мне решительно не дано довести до конца ничего, разве что покончить с дыханием.

С. Беккет

Хруст снега вместо трелей цикад вдоль дороги,

с их морзянками тамошним местным богам

с детальным отчетом о каждом твоем шаге.

Мое южное прошлое дарит всё меньше тепла.

Белый холодный свет, порою до боли в глазах –

как продолжение застарелой гелиофобии. Здесь

не то чтобы чувство, что Бог един:

скорее поверишь в снежную королеву.

В городе, впрочем, сказочного немного,

только природа порой заставляет впадать в экстатический

ужас.

Зимние стихи пишутся разве что летом.

Там, впрочем, другая проблема –

и гонишь на велосипеде или машине по лесной колее

в поисках уединения, в поисках легких слов,

свободных от давления, смысл которого

вряд ли уместится в стихотворный размер,

даже в этот, достаточно свободный, почти рискованный…

Одиночество достижимо лишь в этом движении –

на колесах (об этом уже кто-то писал).

Оцепенение и средства спасения от него (сауна, etc.) –

всё слишком вещно. Но вещи здесь лишены некой тайны,

они – настоящие, полные смысла (пользы), и потому –

непоэтичные. Словно бы им

уже были заданы имена – производные их полезных

качеств –

без нашего участия, не для нас.

Заданы, впрочем, людьми: здешний народ –

трудолюбивый, упорный – в вечной,

въевшейся в кровь, борьбе с холодами…

Но вернемся к поэзии. И заметим, в связи

с вышесказанным,

нет ничего, что роднило бы местных поэтов на уровне,

скажем так, онтологическом. Никакой

такой коллективной памяти: как и везде –

кто пишет в рифму, кто нет.

Кто поносит свободный стих, а кто нет,

хотя так и не понял, что трудность его в том же,

в чем трудность самой свободы – легче добиться, чем

уметь пользоваться, обладать.

Понимающих, опять же, немного – как и везде.

И однако, как говорят оппоненты,

нет ничего, что спасает нас от вопроса: зачем?

Кому это нужно, и как с этим жить?

Быть поэтом сейчас – словно накрыться с головой одеялом

(заметим, в общем-то, как и всегда),

если не хочешь играть словами и полыми смыслами –

ткать парусину, которой

никогда не коснется ветер, ибо

ей уготовано место в музее. Нет,

даже не знаю где.

Нас же всё еще увлекает эта идея упругости:

напряжение ткани, проверка на прочность нитей,

скрип такелажа и глиссирование при галфвинде.

Вот причина того, что мы гоним всё лето –

на велосипеде или машине – в полветра, прочь,

без смысла или карт. В руках

лишь детский компас. Может, потому

здесь, в этом северном эдеме всё, что имеем –

сравниваем с прошлым. Но

как сложить такие величины? – говорят они.

И что тут скажешь? Ты сказала:

– Anteeksi, en kuunnellut. Siis, mitä?[12]

Мокрый асфальт

День набухает низкой тучей, как губка в душевой кабине.

Внезапно наступивший вечер глядит на нас

огнями встречными сквозь ретушь

на ветровом стекле, где мириады капель

и зигзаги «дождевика» рисуют прихотливые узоры:

растянутый в округлые прожилки свет фонарей,

размытый абрис зданий и

серебристый проблеск луж на трассе,

будто проросшей звездами.

Картина, которую машина разрывает

(тут, впрочем, непонятно –

то нас несет через промокшее предместье, или это город

мчится – сквозь нас, и дождь, и время?), в общем,

картина прорисована рельефным контуром

под быстрым карандашным грифелем:

дождливый день идет на убыль, сумерки влажны и серы.

К этому пейзажу вряд ли что добавить –

всё смоет ливень и сотрут «дождевики».

И вечер вновь сомкнется аккурат за нами –

лишь выхлопные газы и следы

на вылаканном влажной тьмой асфальте

удержат на одно короткое мгновенье воспоминание о нас:

день кончился, нас нет, дождь – вечен (впрочем,

как всякий фон для малозначимых событий,

которые преследуют нас словно длань Господня).

Дневник 2010 года: июнь

На террасе развешаны кормушки,

но птиц на них нет – ночь – и не заметил.

Я читаю статью[13]

о том, как на юге Киргизии насиловали и убивали узбечек –

именно потому, что они узбечки. Хмель от вина –

гости из Питера, прекрасный ужин, бараньи ребрышки –

как рукой…

Теперь все уже спят:

беру сигарету, редкий случай, давно не курю.

Сердце зимы, января середина и, надо же, оттепель.

И что удивительно – ясное небо, звезды. Их немало, но

мало – в сравнении с небом Азии. Там,

под мириадами звезд, прошлым летом

грабили, жгли, убивали, поливали свинцом

безоружных защитников глинобитных кварталов,

родной махалли, своего

дома. Помню подобное в Фергане,

лет двадцать назад, когда и у нас

безумная, озверевшая толпа

шла с дубинами, утыканными гвоздями, со списками,

где имена

и адреса турок-месхетинцев, и лишь некоторых, немногих

спасли их соседи-узбеки. Больше спасли солдаты,

но здесь, в Киргизии, судя по тексту, милиция и армия

(речь, безусловно, не обо всех) шли вместе с толпой.

Впрочем, что говорить о солдатах, если министр культуры

пишет статью под названьем

«Не надо стыдиться быть националистом»

(он и сейчас министр культуры Кыргызстана, ведь как?).

Ветер поднялся: заиграла,

затенькала, будто далекий приглушенный набат,

выпотрошенный расстоянием до полых,

едва ли не звонких звуков,

бамбуковая подвеска на балконе соседей.

…Всё это слишком страшно, чтоб продолжать писать.

И читать – не осилил и половины доклада.

А утром – вновь улыбаться – гостям, жене, детям,

обнимать их, одевая, готовить на скорую руку завтрак,

повторить несколько раз (как всегда), что я их люблю,

довезти до школы и детского сада, и мчать на работу, и жить,

продолжать жить с этим камнем на сердце…

Но это завтра. Пойду, покурю еще.

Посвящение Стойе и стойкости

Мне снилось будто бы мне снится,

что я встретил на улице Стойю.

Оторопел, развернулся, догнал:

– Anteeksi, oletko Stoya? Oh, sorry! Are you Stoya?

It’s impossible! What are you doing in here?

Can you give me… этот… автограф?

O yes, я нашел CD. Да, можешь писать на нем.

Это моя любимая русская группа «Аукцыон»

и их альбом «Asshole». Напиши, что-нибудь типа

«Love me as you love this music – long and deep». Great!

I’m so happy today!.. И так далее, на каком-то таком языке…

«Что ты делаешь здесь», помнится, я спросил, добавив,

«в этом родимом пятнышке (чтоб не сказать похлеще)

с тыльной стороны дородной Европы». И еще:

«Мне так нравится не только твоя сексуальность, эротизм,

но и открытость, неподдельность, сцены с тобой –

как лучшие стихотворения

из толстой поэтической антологии, то есть –

лучшие из лучших».

Этот сон я вспоминал во сне,

за чтеньем «Ксений» Эудженио Монтале,

и сравнивал их по эмоциональному накалу.

Теперь, проснувшись, не могу понять,

что общего между поэзией Монтале

и белым, снежным телом тонкой Стойи,

как отнести к ней термин «герметичный»,

и как воспеть ее (заметим в скобках, что в ее лице всех

девушек,

но только без излишней и высокопарной патетики,

а так, чтоб всё было понятно: Стойя – порнозвезда,

изученная миллионами мужчин

до самых сокровенных сантиметров

ее почти прозрачной кожи – лучший из объектов

для вот таких, простых, как три копейки, беспафосных

стихов).

Но Бог с ней. Пару слов про стойкость.

Мы знаем в чьем лице она нам нынче предстает. И вот,

пока еще не разразился этот

кровавый рассвет, в огне которого

должны как будто бы исчезнуть

все девушки – кто в тюрьмах, кто на баррикадах, –

так хочется их видеть, смотреть на них и восторгаться,

и трогать, и так далее…

(Тут в скобках: девушки, которые хотят,

чтоб ими восхищались, и посвящали им стихи,

пожалуй, поднимите руки, подойдите после.

Я обещаю накормить, спать уложить, а утром –

снабдить вас красною косынкой,

что вырежу из старой скатерти, бутылкою воды и яблоком –

конечно же, опустошенный, но –

пораженный вашей стойкостью,

готовностью идти до самого конца

за вашу и нашу, как говорят теперь на всех углах, свободу.)

2012

Новое о текстах, организованных с помощью ритма

Он был поэтом и порноактером. Было так интересно

ритм фрикций (акт для прочих вовсе не творческий, но

в его профессии – умение и достоинство неоспоримые)

поверять количеством ударных и безударных слогов. И,

соответственно, наоборот. Он читал – про себя –

строчки лучших своих стихотворений

во время съемок альковных сцен, и – о, да! – заметил,

что безупречность размера

влияет на качество отснятого материала.

Иначе сказать, монтажные ножницы не касались

этих ритмичных длиннот, и сцена тянулась всё дальше

и дальше,

что уже никакой зритель их не выдерживал.

Но если ему, зрителю, хватало терпения –

он вознаграждался в конце сверх ожидаемой меры.

Словно бы зритель в этот момент

был не в маленьком зале кинотеатра класса XXХ,

а на огромном танцполе, где хаус сменяет техно,

и где уже под утро

очередной ди-джей мешает всё в одну кучу, и

включает секретный, давно припасенный семпл

(любимая песня его бразильской подружки),

взрывая осатаневший зал,

вопящий теперь в пять или шесть тысяч глоток.

Да, господа онанисты из маленьких кинотеатров,

вам и не снилось…

Одно смущало его –

этот вечный хлесткий и фонтанирующий финал,

как поэтический прием, давно приелся,

но законы жанра не давали ни шанса на вариации с чем-то

нейтральным, неброским, кончающимся как бы так вдруг,

ничем и никак…

А вчера он решил: на день рождения

он купит себе мобильный диджейский пульт.

Он даже приглядел одну модель

с отличной скидкой и недорогой доставкой на Amazon.co.uk.

Мироощущение в 5.15 по финскому времени

Сегодня ночью я спал, постоянно просыпаясь, или даже

вовсе не спал,

отмечая, как светает за окном при очередной смене позы.

Мне снился Навальный в небольшом северном городе,

он шел и спрашивал по дороге у встречных:

«Эй, друг! Ну, как у вас тут? Не понаехали к вам?

Ничего, много и не приедет:

известно, что 40  % таджикских мужчин живет в Москве,

с ними столько же женщин, еще их дети и старики,

а их президент управляет

российскими пограничниками, больше-то некем».

Дальше мне снился некий поэт, говорящий о похудении и

пройденных без толку километрах,

некий музыкант о приготовлении пищи,

некий литературный деятель об изменении облика среднего

москвича,

некий журналист о закрытии границ на юг

и открытии границ на запад,

или вот старая знакомая, когда-то хипповая поэтесса,

пишущая теперь слепые от ненависти статьи,

ставшая юдо– и гомофобкой,

давно прозревшая кто есть кто в мировом закулисье,

ненавистница либерастов, кощунниц и проч.,

и тут же некая светская львица,

продающая ношеное раз или два платье от некоего кутюр,

и матерящая, спотыкаясь, собянинскую плитку…

Затем я проснулся и долго, долго еще говорил себе:

нужно перестать читать фейсбук,

нужно перестать читать фейсбук, нужно… Нужно читать,

лучше портить глаза и мозги книгами, говорил я себе, а потом

сел, чтоб записать всё это и назвать

«Лента Фейсбука замещает мне сны».

Но вовсе не тебя, любимая, хотя ты мне не снилась.

Коллекционер дверей

Прежде я старался писать стихи, где сексуальность витала бы

(если, конечно, витала бы) в воздухе между строк.

Всё это называлось, к примеру, лирикой

(какое же тошное было слово),

без обсценной лексики, подробностей, нарратива

или там прямой речи героя,

такие, знаете ли, имперсональные тексты.

Но вот она вошла в мою жизнь,

ровно тогда, когда другая вышла,

и я вошел, и потом еще раз, а когда шел – другие

тоже приоткрывали двери,

и в другие войти тоже оказывалось возможным.

Иногда так и говорили: да, заходи, когда хочешь.

Другой раз говорили – только когда нет хозяина, детей

или кого там еще.

Иные прекрасные двери предлагали войти, но

если войти – то навечно:

такие, знаете ли, двери только на вход. Или на выход.

(Замечу в скобках, мне нравились яркие двери,

как в какой-нибудь Индии –

цвета охры, кари, салатные, красные,

сочно-синие, пурпурные, желтые…) А порой

встречались двери, не сознававшие, что они двери, а не часть,

к примеру, стены.

Закрашенные неумолимым хозяином в тон забору.

Или – прибитые столетними гвоздями и пылью, и забывшие,

что такое кого-то впустить. Попадались вполне

знавшие себе цену, но от чванства и гордости позабывшие,

что в иных скоромных местах

порой нужно использовать смазку –

такие скрипучие двери,

которые трудно двинуть туда, и еще труднее обратно,

при всём их внешнем приятстве и лоске.

Встречаются двери, готовые отвориться,

но долго, невыносимо долго ищущие ключи.

Порой такое случается, ну, как с молниями на джинсах.

Бывают такие как моя милая хорошенькая калиточка

на террасе –

ее практически невозможно закрыть на щеколду и

она отдается всем мимолетным ветрам. Я ее понимаю:

обожатель дверей, движения и свободы,

я не сажаю ее на цепь, на замок, на крючок.

И вот порою сижу, читаю книжку или

пишу какой-нибудь стих типа этого и

посматриваю в окно: открыта? ага, ну и пусть.

Ведь когда ваша дверь открыта –

волшебство еще может случиться. Не так ли?! Ну и потом,

как Кавафис однажды сказал:

«Ведь это был бы хоть какой-то выход».

Фантазия на тему черного и белого

Недавно в сети увидел эти чудесные фото:

белый китайский фарфор и на нем муравьи,

тщательно прорисованные немецкой художницей Эвелин

Браклоу.

Скромное обаяние правильных нежных линий,

тонкие носики, изящные ручки, непременные золотые

каемочки,

еле заметная патина, словно покрывшая

(а может и в самом деле покрывшая)

идеальный белый, заключенный в идеальных линиях

едва ль не эльфийских идеальных пропорций и форм.

И на этом прекрасном белом – цепочки муравьев,

и солнце поблескивает на их хитиновых тельцах.

У сахарниц и чайников они облепили краешек горлышка,

словно бы норовя, безрезультатно, подлезть под крышку.

Блюдца цепочки муравьев пересекают деловито и тихо,

либо облепляют единственную, нарисованную в центре

клубничку.

У молочника они слизывают остатки молока на носике,

в сухарнице – подбирают последние крошки на дне…

Всё это можно купить в интернете – от 160 долларов штука.

А мне весь этот фарфор представился в старом белом буфете

с трещинками по вздувшейся местами краске,

стеклянные дверцы которого узорчато разделены

на ромбики и треугольники тонкими рейками.

И стоит этот белый буфет на просторной кухне,

либо на террасе белого дома с видом на море,

и ветер треплет белые занавеси, и

хлопает сохнущее на дворе белье,

делая вслед за порывами замысловатые движения,

почти повторяя знак бесконечности,

и по небу плывут кучевые неспешные облака.

И, конечно, белый блестящий песок –

вниз, от двора и до моря.

Местом может быть Крым, к примеру.

И море может быть черным. С маленькой буквы.

И уже вовсе не день, а вечер, и справа красный закат

изливается кровью в темные волны. В сгустившемся мраке

не видно уже муравьев на посуде –

словно бы даже они, нарисованные,

ушли таки в свой муравейник. А слева,

над изломанным горизонтом Внутренней гряды

Крымских гор,

видны далекие алые всполохи,

и вдруг чувствуешь себя – здесь, посредине –

маленьким и беззащитным.

Наверху, в ярких вспышках – развалины крепости.

То ли это Мангуп, то ли Тепе-Кермен,

то ли и вовсе – Кирит-Унгол,

и ты зовешь – среди шорохов, шепотков и поскрипываний –

негромко и осторожно: «Смеагол? Ты где? Смеагол!»

Потому что и звать больше некого:

лишь муравьи, пауки, шорохи и поскрипывания.

(Жаль, нет ни одного хоббита,

чтоб как-нибудь скрасить сцену,

ни Эвелин Браклоу,

чтоб рисовала нам тут муравьев-альбиносов,

ни мирмеколога[14], который расставил бы всё по местам.)

Некоторые примеры, не имеющие примеров

1

В одном стихотворении Игоря Котюха упоминается

Анита Экберг.

Нашел ее ранние фотографии в гугле –

прекрасное лицо, такое, что только и сказать «ах!»,

или даже без этого – один лишь глубокий вдох,

настолько глубокий, что перехватывает дыхание…

И тут же ее последние фото.

Да, как говорят, и «в старости есть красота»,

но по фото Аниты Экберг понятно,

что надо оплакивать именно ту ее красоту.

Смотреть, наслаждаться и плакать. Сейчас.

Не женщину, не мужчину, не какой-нибудь водопад,

но то зыбкое и прекрасное, как весна в Фергане

или, к примеру, в Санкт-Петербурге: словно бы

молодое, чуть загорелое тело, едва заметные волосики,

как если после купания провести полотенцем,

и ты ощущаешь вкус персика, его мякоть тает во рту,

а кожица всё еще приятно холодит твою руку, и

с пальцев стекает сок…

Нежный запах весны,

утренней свежести между пятью и шестью –

аромат, который к середине дня станет лишь пылью:

словно бы мы проникли в суть сути

(вслед, к примеру, за монофизитами,

которые определили таки разницу в возрасте Отца и Сына),

или, подобно ритуальному фаллосу –

попали, но попали, однако,

не в то отверстие. Не в то, куда красота.

2

Или вот хочется замереть эмбрионом,

сгустком, темным клубком в темной тьме,

ничего не касаясь, потому что трудно

стоять, сидеть, лежать: как угодно –

на спине, животе, на затылке, на левом боку,

и вообще – говорить, смотреть, слушать, писать,

касаться

клавиатуры, тебя, сосок ли то, либо иная (любая)

твоя округлость, пусть даже и не округлая…

Эти иеремиады по собственному телу,

медленно остывающему к молодецким забавам,

продолжать больше нечем – и слава Богу! Можно

заняться чем-то еще.

Например, почитать Воденникова,

посмеяться или поплакать

вслед его мнительному и инфантильному герою, затем

взять увесистый том «Ненависти к поэзии»,

набраться ненависти, возбудиться,

включить музыку, сборник «Disco Not Disco»

и дергаться в рваных ритмах того,

что ты называешь танцем –

хиппи, косящий под хипстера в жестких объятьях

пост-панка.

3

А еще некоторые мои товарищи

помогают мне с легкостью смотреть на вещи:

смотри, они говорят, простота –

она просто в скольжении взглядом.

Вот река, например, она скользит,

и ты скользишь глазами по водной глади.

Но только не пиши про скользкие берега,

пиши про гладь и скольжение.

Так, постепенно, достигается простота и прозрачность.

Впрочем, темные воды и ночь.

Одна (ну, может, не очень) короткая мысль при смене пластинки

Ничто не спасает от яда этого мира –

ни музыка, ни поэзия, ни разговоры с сыном,

у которого пубертатный период и уверенность в том,

что в его-то жизни всё будет не так (это так,

ведь всё различается – у него, у меня – и,

смотря на себя как бы со стороны, я понимаю,

почему он не хочет, как говорит, быть похожим,

но это, черт побери, так похоже, так узнаваемо –

у всех ведь у нас такое бывало с родителями, –

но когда говоришь ему о таких повторениях, они ему

непонятны,

потому что опыта нет, 13 лет, и при этом

он уже практически тот, каким будет, и я не знаю пока

хорошо это или плохо, впрочем,

это будет его жизнь, а мы отвлеклись от темы),

так вот, его устремленность вперед, в позитивное будущее,

никак не совпадает с твоим ощущением,

что всё катится в пропасть;

и если когда-то я плакал,

лишь подумав о том, что солнце погаснет

(это через миллиарды-то лет! но в детстве ведь

жизнь кажется бесконечной)

и что мама умрет, и бабушка, и другие

(да, прабабушка умерла, бабушка умерла,

отец умер, мама жива, дай ей бог),

то позже стал думать, что,

пожалуй, не стоить рожать детей в этот мир,

зачем еще один путь испытаний,

еще одна жизнь, наполненная страданьем (это я, извините,

в 20 лет много читал по буддизму,

думал над смыслом жизни, и бросил,

ничего такого осмысленного не найдя),

а затем, когда дети таки родились, стал пугаться того, что

случится с ними лет через 40–50, когда нефть закончится,

начнутся войны за ресурсы, за воду,

и стабильности мира, который мы знаем,

наступит конец – и что будут делать дети,

дети моих детей, мол, что я наделал? –

но вот, как мы видим, это был еще не предел:

сейчас мы стоим на пороге такой пропасти,

размеры которой совершенно неведомы моим детям

(у меня есть и дочка, но о ней в другой раз),

и многим взрослым, казалось бы, людям,

которые полагают всерьез, что возможна, к примеру,

победоносная локальная ядерная война,

и вот я думаю – почему это так, что с годами

конечность мира кажется такой близкой,

причем обязательно катастрофой,

и в собственной смерти ты видишь, скорей, избавленье,

так как это твой личный, персональный конец –

это как выключить телевизор, лечь спать, ослепнуть

(и не надо мне говорить, что страница твоя на фейсбуке

будет едва ли не вечным свидетельством твоего бытия,

бла-бла-бла, я не про то, не про то, что вовне), потому что

ослепнуть, лишившись при этом и слуха, и речи –

это можно представить, не так ли? – а вот глобальный конец

и возможный, к примеру, постапокалиптический мир так,

как его рисуют фильмы (и выжить в котором

у тебя нет никаких шансов –

тебя одолеют потомки лесорубов и фермеров,

это наверняка) – это совсем не тот мир,

в котором хотелось бы видеть детей, и

жить самому, убирая пластинку с проигрывателя и

ставя новую, меняя тему, как вот, например, сейчас – с

(Don’t worry) If There Is A Hell Below All Gonna Go

Кёртиса Мэйфилда на Supernatural Бена И. Кинга,

потому что тут возникает

идеальное сочетание смены ритма и темпа, но

это уже про другое, об этом уже в другой раз.

На уровне атомов

Приснилась мне девушка, с которой знаком по фейсбуку.

Она пишет стихи, и вообще – исключительно хороша!

По крайней мере, на тех фото, что видел.

Впрочем, писанье стихов и внешность

не гарантируют от бытовой непрактичности и других

минусов жизни вдвоем, но кто о том говорит?!

К тому же, две тысячи километров. И вообще,

были у меня знакомые художницы, поэтессы,

журналистки, работницы фабрики, продавщицы,

дизайнеры –

констатирую:

непрактичность свойственна всем. В этом смысле

(на пятом десятке, замечу) мне даже бывает чуть боязно,

если вдруг моя новая пассия

творит чудеса на кухне, и в доме, и

в спальне… застилает постель свежевыглаженным бельем.

Несмотря на профессию и социальный статус.

О, а вот этого нужно коснуться отдельно.

(В скобках: подозреваю,

что героиня рассказа симпатизирует левым;

нужно добавить, что и приснилась она мне в

красной косынке, (а вовсе не так,

это в еще одних скобках, как вы вдруг подумали).)

Ну так вот: права женщин, сексизм

(который легко обнаружить и в этом

стихотворении), ущемленье меньшинств, эмигранты,

Путин, Америка и ее коварные планы,

бандеровцы и колорады, Пальмира,

которую разрушили и нам в ней уже никогда не бывать,

капитализм – мир чистогана и голой наживы, и тут же –

традиция и духовность на одной шестой

(на самом деле девятой) суши…

Да мало ль еще

поводов для беспокойства, того, чтоб сказать –

уверенно и однозначно – кто или что виноваты

в том, что мир катится к черту?

Хотел добавить еще

пару-другую актуальных тем из ФБ,

но их через три дня забудут, а я

уж неделю терзаюсь: сказать – не сказать, да или нет?

Ей. О том, что увидел во сне. К каким еще

это нас приведет проблемам, скоромным мыслям,

надеждам?

Может, две тысячи километров и лайки в фейсбуке – лучше,

чем что бы то ни было? Или лучше,

чтоб сбросили они уже эту свою бомбу,

которой пугают нас в новостях

(мол, «совпаденье? не думаю!»), и это б

решило все наши проблемы?!

Тоже ведь выход. А что думаете вы?

Последний понедельник

Начать с того, чтобы ближе к полудню открыть жалюзи

и впустить в комнату синеватый холодный свет.

Неважно, что за окном – беспросветная облачность,

прояснение и полупрозрачные солнечные лучи,

свисающие будто паутинные нити в прорехи в свинцовом

небе,

или, к примеру, крупные и медленные хлопья

снега (пусть так, без ветра, чтоб красивее).

С этим холодным светом ничего не придумать. Разве что

раскрасить стены в яркие цвета – теплые, сочные,

спелые цвета южной весны.

Да, но они быстро надоедают. И откуда

эта привычка к прохладному светлому? Дань

северу, финскому дизайну, скандинавской природе?..

Позже днем выставить на продажу машину,

свою любимую машину, и уже через час

увидеть на сайте, что твое объявление просмотрели 14 раз.

14 раз смотрели на снимки твоей любимой! Пусть и машины.

Словно потрогали. Словно бы ты ее уже потерял.

Закончить же день на парковке Технического музея:

курить, ждать, когда прогреется авто, и смотреть вниз –

на пороги на реке, на темную, мрачную воду

с еле заметными ввечеру бледными бурунами

и отблесками от фонарей на склизких камнях.

И этот шум, перекрывающий все звуки вокруг.

Словно и нет города, в котором живет пятая часть всей

Финляндии.

Словно бы нет ничего. Даже холод

не чувствовался в этом реве

воды, бьющейся здесь в пароксизме о старые камни.

И так бы стоять в этом шуме и тьме,

словно не возле реки Вантаа в центре Хельсинки,

а будто опять в детстве – у горного потока, готовый

раствориться, уйти медленно ввысь – как

сигаретное облачко в небо,

в бледные пятна едва различимых, но всамделишных

облаков…

Затем отвезти детей после двух выходных,

что они провели у тебя.

И вот понедельник, а ты всё еще

во вчерашнем ревущем потоке,

в тщетных попытках за что-нибудь ухватиться.

Опустошенный. Впрочем,

не знаю, какое слово лучше подходит тому ощущению,

что с детьми твой дом покидают все смыслы и все

значения – будто уходит не часть твоего сердца, а всё оно,

и ты живешь подобно Каю с льдинкой в груди,

которую, конечно, растопят опять

дети твои (больше-то некому), но

лишь спустя две недели…

Да, столько потерь за короткое время.

Никак не могу попасть в нужный ритм.

И какой из меня диджей после этого?!

Проблематика смерти в отсутствие времени

Прихожу на работу, ищу клиентов, пишу письма, звоню, развиваю бизнес. Нас теперь пятеро, есть инвесторы, но денежный поток не бесконечен, да и с кризисом как-то неясно – может ударить вновь, говорят отовсюду. Короче, работаем на себя, нет времени отдыхать.

Прихожу домой и дочка просит меня поиграть – то в прыгалки, то в догонялки, то в прятки. И я выполняю роль недостающей сестры, подружки, сверстницы – какое-то время, какое-то время, пока к этому не подключится мама. Мама, впрочем, уставшая и чаще всего удаляется в спальню – отдохнуть, посмотреть сериал или, может, уснуть, а может – уйти погулять, развеяться. Что ж, ей тяжело на новом месте – общаться на чужом языке, лавировать между разными партиями, интригами и злословием. Ее можно понять, пусть отдохнет, пойду-ка готовить ужин, дочка, пусти.

Готовлю еду, а сын начинает долгий рассказ, но не о событиях в школе – о сюжете новой игры, о том, какие прошел этапы, с чем столкнулся, что видел и слышал. Его мир где-то там, но и здесь есть еще интерес, и мне во всём этом еще находится место – кому же еще рассказать, как не папе (папа всегда был хорошим слушателем – правда, друзья и былые подруги?).

А папа по ходу дел думает, где взять денег на починку компьютера, на домашнюю сеть, на книги, на лекарство для отчима, на перевод маме, на вторую машину, на ремонт, на подарки к Рождеству, на концерт, на елку, на цирк, на беспроводные наушники: себе в подарок – чтоб ходить по обоим этажам, по террасе, двору и слушать, слушать то, что хочу…

Поиграли, поели, все легли спать. И я сонный, но не ложусь: жизнь и так, как кажется, проходит впустую – тратить редкие эти часы на сон было бы просто безумно. Сижу у компьютера – музыки столько и столько фильмов, и столько книг, что не знаешь – чему отдать предпочтение. Думаешь: сейчас выберу, только почту прочту, фейсбук, лента.ру – и всё, время два часа пополуночи, и спишь перед экраном, что бы ты ни включил – порно, новый «Аукцыон» или фильм Педру Кошты. Впрочем, нет – последнее не включаешь – на нечто серьезное просто нет сил.

И вот, встаешь, выключаешь компьютер, свет, кладешь обратно на полку приготовленную для чтения, но так и не раскрытую книжку стихов со свежей дарственной надписью, и думаешь: я хочу умереть. Я хочу умереть? Ну а что со всем этим? Поздно, друг мой, опоздал. Жди теперь своей очереди. Не один ты такой…

Сноски

1

Азанчи (тюрк.; араб. – муэдзин) – призывающий к молитве.

2

Чеслав Немен (1939–2004) – польский музыкант, певец и композитор. Имеется в виду песня «Пилигрим» на стихи Циприана Норвида с альбома «Аэролит» (1974).

3

Исполнители макомов используют блюдце для интонирования – с его помощью певец может варьировать звуки, преграждая или, наоборот, освобождая им путь из гортани.

4

Ангел (тадж.).

5

Вы правы (фр.).

6

Кей-Хосров, Гоштасп, Дарий (Дара) – главы (и персонажи) из поэмы Фирдоуси «Шахнаме».

7

Так, ребята, еда готова, идите кушать (узб.).

8

Урикзар – кишлак в окрестностях Ферганы.

9

Братство Мевлеви – дервиши, практикующие ритуальные танцы.

10

Sich verlierend (нем.) – «исчезая», музыкальный термин.

11

Abreg ad habra (ивр.) – мечи свою молнию даже в смерть.

12

Извини, я не слушала. То есть что? (фин.).

13

«Доклад по результатам независимого общественного расследования июньских (2010) событий в Кыргызстане», подготовленный группой «Ошская инициатива».

14

Мирмекология – наука, изучающая муравьев.

Content

Хамдам Закиров
Дословно

Реализм обыденности, реализм маленьких происшествий

Вдали от моря

Пригород. Вечерняя прогулка

Обсидиан

Реминисценции

Топография: статика

Топография: динамика

Географические открытия

Об одной фотографии: солнце

Сентябрь

Дневник: Фергана, 2000 г

Тонкая нить

Вдали от моря

Север, звезды

Цветущий миндаль

Слова для марта

Июнь

Истории, подслушанные на остановках

Дословно

Осень. Письмо матери

Незначительные детали

Без комментариев

Без обратного адреса

Аквамарин

Ноябрь

Искусство фотографии

На той стороне

Le serpent rouge

Внутри бульварного кольца

Вечер и ночь

Язык дороги, греческий язык

Охра и кадмий

Последняя картина

Поэзия на колесах: Орфей

Мимоходом. Любовь

Монолог: у городской черты

Коктебель: безветрие

Утраты: возвращение с юга

Ноябрьский сплин

Сок

Язык двоеточий

Игры текущего дня

Спокойствие, страсть

Сеанс рисования

Разлад

Ненаписанный рассказ: небытие

Любовная песнь героине М. К

Ненаписанные рассказы

Другое. То же…

На балконе

За городом

Медленное время

Земля

Солнечные цветы

На берегу

Медленное время

Продолжение

Пепел в ноябре

Исчезновения

Фрагменты полуночных строк

Тактильные ощущения

Музыка

Распахнутое окно

Пионы

Одуванчики

Весна в феврале

Коллекционер дверей

Конус

Секреты ковроткачества

Март

В неясном свете

Зимняя проза

Мокрый асфальт

Дневник 2010 года: июнь

Посвящение Стойе и стойкости

Новое о текстах, организованных с помощью ритма

Мироощущение в 5.15 по финскому времени

Коллекционер дверей

Фантазия на тему черного и белого

Некоторые примеры, не имеющие примеров

Одна (ну, может, не очень) короткая мысль при смене пластинки

На уровне атомов

Последний понедельник

Проблематика смерти в отсутствие времени

Сноски