Виктор Франкл

Гуманистическая психотерапия. Преодоление бессмысленности жизни

Эту книгу хорошо дополняют:

Неврозы

Виктор Франкл

Психотерапия и экзистенциализм

Виктор Франкл

Выбор

Эдит Эгер

Дар

Эдит Эгер

Информация от издательства

Научный редактор Светлана Штукарева

Франкл, Виктор

Гуманистическая психотерапия. Преодоление бессмысленности жизни / Виктор Франкл; пер. с нем. М. Матвеевой; науч. ред. С. Штукарева. — Москва: МИФ, 2024. — (Психология МИФ. Классика психологии и психотерапии).

ISBN 978-5-00214-632-1

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Das Leiden am sinnlosen Leben. Psychotherapie für heute by Viktor E. Frankl © 2021 Verlag Herder GmbH, Freiburg im Breisgau in agreement with Viktor E. Frankl heirs.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2024

Памяти Лео Бека (1873–1956)

Введение

Страдание от бессмысленности жизни

[1]

У каждой эпохи свой невроз и своя психотерапия. Сегодня мы сталкиваемся не с сексуальной фрустрацией, как во времена Фрейда, а с экзистенциальной фрустрацией. Нынешний среднестатистический пациент страдает не столько от чувства неполноценности, как во времена Адлера, сколько от неизмеримого ощущения бессмысленности, которому сопутствует чувство внутренней опустошенности. Я называю это экзистенциальным вакуумом.

Возьмем для примера письмо, которое я получил от одного американского студента. Я процитирую из него всего два предложения: «Мои ровесники в Америке в отчаянии ищут смысл существования. Мой лучший друг недавно ушел из жизни, потому что не сумел его найти». Мой опыт (а я читал лекции в 129 американских университетах и общался со студентами) подтверждает эти слова и реальность настроения и жизнеощущения в среде студенческой молодежи.

Речь, однако, не только о молодежи. Я укажу на результаты исследований, которые проводил Рольф фон Экартсберг среди выпускников Гарварда. Через 20 лет после окончания университета значительная часть опрошенных (которые преуспели в карьере и вообще имели вполне достойную и счастливую жизнь) жаловались на опустошающее чувство конечной бессмысленности.

Множество признаков свидетельствует о том, что ощущение бессмысленности охватывает все больше людей. Это подтверждают даже коллеги, настроенные исключительно психоаналитически или марксистски. Недавно на международной встрече последователей Фрейда ее участники единогласно подчеркнули, что пациенты жалуются на сильное переживание полной бессмысленности жизни. Коллеги даже предположили, что в отдельных случаях бесконечного психоанализа он становится, так сказать, faute de mieux[2] единственным смыслом жизни. В завершение стоит также упомянуть американского профессора Клицке, которой работал по приглашению в одном из африканских университетов. В своей статье «Студенты в развивающейся Африке — логотерапия в Танзании»[3] Клицке показал, что в странах третьего мира экзистенциальный вакуум встречается все чаще, по крайней мере среди студентов. Аналогичными сведениями мы обязаны Джозефу Филбрику[4]:

Когда меня спрашивают, чем я объясняю появление этого экзистенциального вакуума, обычно я даю краткий ответ согласно следующей формуле: в отличие от животного инстинкты не говорят человеку, что ему нужно делать, и в отличие от прошлых эпох традиции не говорят ему, что делать должно. Что ж, не зная ни того ни другого, человек теряется по поводу того, чего, в сущности, хочет. Тогда он думает, что следует поступать так, как другие. Это конформизм! Или же делает лишь то, чего — от него — хотят другие, и это тоталитаризм[5].

Помимо двух этих последствий, мы не должны забывать также о третьем — о невротизации, о том, что я называю ноогенным неврозом. В отличие от невроза в узком смысле слова, который по определению представляет собой психогенное заболевание, ноогенный невроз сводится не к обычным комплексам и конфликтам, а к конфликту совести, столкновению ценностей и, не в последнюю очередь, к экзистенциальной фрустрации, которая периодически находит свое выражение и отражение в невротической симптоматологии. Джеймсу Крамбо, руководителю психологической лаборатории в Миссисипи, принадлежит заслуга разработки теста для определения цели в жизни (PIL — Purpose in Life-Test). Изначально этот тест предназначался для дифференциальной диагностики ноогенных и психогенных неврозов. После того как Крамбо проанализировал данные с помощью компьютера, он пришел к выводу, что в случае ноогенных неврозов речь идет об иной картине болезни, разрывающей рамки традиционной психиатрии в отношении не только диагностики, но и терапии.

Что касается вопроса распространенности ноогенных неврозов, нужно указать на результаты статистических исследований, проведенных Нибауэр и Лукас в Вене, Бакли в Ворчестере (США), Вернером в Лондоне, Лангеном и Фольгардом в Тюбингене, Приллем в Вюрцбурге, Попельски в Польше и Ниной Толл в Мидлтауне (США). По данным ученых, ноогенные неврозы составляют примерно 20 процентов от остальных невротических расстройств. Элизабет Лукас также разработала новый, так называемый логотест для точного выявления экзистенциальной фрустрации и поиска не только терапевтических, но и профилактических возможностей[6].

По данным ученых, среди американских студентов самоубийство занимает второе место по причинам смерти после ДТП. При этом количество попыток самоубийства без летального исхода больше в 15 раз. Мне известны примечательные данные одного статистического исследования, в котором приняли участие 60 студентов Университета штата Айдахо, пытавшихся покончить с жизнью. Их подробно расспросили о мотивах попытки суицида, и выяснилось, что 85 процентов студентов перестали видеть в своей жизни смысл; при этом 93 процента были физически и психически здоровы, не испытывали проблем с финансами, отлично ладили с близкими, активно участвовали в общественной жизни и отличались успехами в учебе. Дело было отнюдь не в дефиците удовлетворения потребностей. Тем актуальнее вопрос: что же приводит к подобным попыткам самоубийств, что еще должно входить в condition humaine[7], чтобы человек попытался лишить себя жизни, несмотря на удовлетворенные основные потребности? Вероятно, это возможно только в том случае, если человек стремится найти в своей жизни смысл и исполнить его (по крайней мере, изначально). В логотерапии мы называем эту мотивацию волей к смыслу. На первый взгляд покажется, будто мы переоцениваем человека, помещаем его на слишком высокий пьедестал. В связи с этим я всегда вспоминаю слова своего авиаинструктора: «Предположим, я хочу лететь на восток, когда дует боковой ветер с севера. В таком случае самолет будет сносить на юго-восток; если же я направлю самолет на северо-восток, тогда он полетит как раз таки на восток и я приземлюсь там, где хотел». Разве с нами, людьми, дело обстоит не так же? Если мы будем говорить о человеке как есть, мы сделаем его хуже, но если мы будем считать его таким, каким ему быть должно, мы сделаем его таким, каким он может стать. Впрочем, такого мой авиаинструктор не говорил. Эта мысль принадлежит Гёте.

Как известно, существует психология, которая претендует на название «глубинной». Но где же тогда «вершинная психология», которая учитывала бы волю к смыслу? В любом случае от стремления к смыслу нельзя просто так отмахнуться, будто это лишь иллюзия, оторванная от реальности. Речь идет скорее о «самоисполняющемся пророчестве» — так американцы обозначают рабочую гипотезу, которая в итоге предопределяет то, что создает. А мы, врачи, сталкиваемся с этим каждый день, каждый час, на каждом сеансе с пациентами. Например, мы измеряем пациенту артериальное давление и видим, что оно составляет 160 мм рт. ст. Если пациент нас спросит о показаниях и мы назовем ему эту цифру, то будем уже неправы, ведь вследствие волнения давление у него подскочит до 180 мм рт. ст. Если же мы скажем, что давление практически в норме, тогда мы ему не соврем, а он с облегчением признается нам, что уже ждал инсульта, но, судя по всему, этот страх был беспочвенным, и, измерив давление еще раз, мы убедимся, что оно нормализовалось.

Концепцию воли к смыслу вполне реально подтвердить эмпирически. Я укажу лишь на несколько работ Крамбо и Махолика[8], а также Элизабет Лукас, которые разработали тесты, чтобы провести количественный анализ концепта воли к смыслу. Логотерапевтическую теорию мотивации подтвердили в десятках диссертаций именно с помощью этих тестов.

В силу временных рамок я не могу остановиться подробно на всех работах, но хочу упомянуть результаты исследований, которые проводили не мои ученики. Кто станет сомневаться в воле к смыслу (заметим: именно как в специфически человеческой мотивации!) после того, как заглянет в отчет Американского совета по образованию, согласно которому среди 189 733 студентов в 360 университетах первоочередной интерес (73,7 процента) заключается в том, чтобы «прийти к мировоззрению, с позиции которого жизнь имеет смысл». Или обратимся к отчету Национального института психического здоровья: среди 7948 студентов в 48 вузах ведущая группа (78 процентов) хотела бы «найти в жизни смысл».

Все это актуально не только для молодых людей, но и для старшего поколения. Исследовательский центр Университета Мичигана опросил 1533 специалиста на предмет ценности их работы. Согласно результатам, хорошая зарплата оказалась на пятом месте среди критериев ценности. Психиатр Роберт Коулз предоставил нам результаты проверочного испытания на практике: участники исследования, с которыми он общался, жаловались в первую очередь на ощущение бессмысленности. Таким образом, мы можем согласиться с пророчеством Йозефа Катца из Университета штата Нью-Йорк, что следующей волне сотрудников организаций будет интересен не только заработок, но и то, какой смысл он будет придавать их жизни. Конечно, больной прежде всего хочет выздороветь, а бедный мечтает разбогатеть. «Если бы я был богат…» — поет молочник в мюзикле «Скрипач на крыше». Но нельзя не согласиться, что здоровье и деньги нужны им, чтобы исполнять в жизни некий смысл, как они себе его представляют!

Как известно, Маслоу различал низшие и высшие потребности и считал, что удовлетворение первых — необходимая предпосылка для возможности удовлетворения вторых. К потребностям высшего порядка он относил также и волю к смыслу и даже обозначал ее как «первичную мотивацию человека». Это предполагает, что человек начинает претендовать на смысл лишь тогда, когда у него все хорошо («Сначала хлеб, а нравственность потом»[9]). Однако это противоречит тому, что все мы (и не в последнюю очередь психиатры) то и дело наблюдаем: потребность в смысле жизни вспыхивает в людях именно тогда, когда дела обстоят паршивее всего. Это могли бы подтвердить наши смертельно больные пациенты, а также выжившие в военном плену и концентрационных лагерях!

Конечно, вопрос о смысле возникает не только при фрустрации низших потребностей, но и при их удовлетворении, например в контексте «общества изобилия». Мы не ошибемся, если увидим в этом кажущемся противоречии подтверждение нашей гипотезы, согласно которой воля к смыслу представляет собой мотивацию sui generis[10], и она не сводится к другим потребностям и не является их следствием. Крамбо, Махолик, а также Кратохвил и Планова смогли доказать это эмпирически.

Мы сталкиваемся с человеческим феноменом, который я называю фундаментально антропологическим: с самотрансцендентностью человеческой экзистенции! Человеческое бытие всегда направлено за собственные рамки — на что-то или кого-то, будь то смысл, который ему надо исполнить, или другой человек, которого он любит. Человек реализует себя в служении чему-то или в любви к другому. Чем больше он растворяется в своей задаче, чем больше отдается партнеру, тем больше становится самим собой. То есть реализоваться как человек он может лишь в той мере, в какой позабудет о себе, перестанет замечать себя. Разве не так обстоит дело с глазом? Если он не видит сам себя, значит, с ним все в порядке. Когда глаз видит себя? Только если есть заболевание. При помутнении хрусталика человек видит темное пятно — так он воспринимает катаракту. При глаукоме — радужный ореол вокруг источника света. В той же мере страдает и снижается способность видеть мир.

Здесь стоит упомянуть об одном из 90 промежуточных результатов исследования, которое провела Элизабет Лукас. Обнаружилось, что объективный показатель экзистенциальной фрустрации у посетителей известного венского парка отдыха и развлечений Пратера гораздо выше, чем у жителей Вены в среднем (при этом он находится примерно на том же уровне, как и показатели, выявленные японскими и американскими авторами). Иными словами, у людей, которые стремились к удовольствию и развлечению, фрустрирована воля к смыслу, то есть, по Маслоу, они потерпели неудачу в своем «первичном» стремлении.

Напомню один американский анекдот. Человек встречает на улице своего врача, и тот спрашивает его о самочувствии. Вскоре выясняется, что пациент в последнее время стал плохо слышать. «Наверное, пьете много», — укоризненно говорит врач. Спустя пару месяцев они вновь встречаются на улице, врач спрашивает пациента о здоровье, но теперь уже говорит громче. «Да не надо так громко кричать. Я прекрасно слышу», — сообщает мужчина. «Наверное, перестали пить, — говорит врач, — отлично! Продолжайте в том же духе!» Два месяца спустя история повторяется. «Как у вас дела?» — спрашивает врач. «Что?» — переспрашивает подопечный. «Я спрашиваю, как у вас дела», — повторяет врач. Пациент наконец-то понял и говорит: «Вот опять плохо слышу». — «Наверное, снова пить начали», — повторяет врач. И тут пациент объясняет: «Знаете, сначала я выпивал и плохо слышал; потом перестал пить и стал слышать лучше, однако то, что я стал слышать, было не таким приятным, как виски». Итак, мы можем сказать, что за неимением смысла жизни, исполнение которого сделало бы мужчину счастливым, он пробовал испытывать это чувство, минуя всякое исполнение смысла, окольным путем, через химию.

Ощущение счастья, которое по природе своей не может мыслиться как цель стремлений человека, представляет собой, скорее, лишь побочный продукт достигнутой цели. Этот побочный продукт, этот эффект можно вызвать в том числе приемом этилового спирта. Б. А. Маки, директор Реабилитационного центра для алкоголиков при ВМФ США, утверждает: «При лечении алкоголиков мы нередко видим, что жизнь потеряла для них смысл». Одна моя ученица из Международного Университета США в Сан-Диего в рамках своих исследований, которые она затем использовала в диссертации, показала, что в рассмотренных ею 90 процентах хронических случаев тяжелого алкоголизма было явное ощущение бессмысленности. Поэтому неудивительно, что проведенная Крамбо групповая логотерапия алкоголиков, подразумевающая работу с экзистенциальной фрустрацией, была успешнее, чем традиционная терапия в контрольных группах.

То же касается и наркозависимости. Если верить Стенли Криппнеру, ощущение бессмысленности характерно для 100 процентов страдающих от наркозависимости. На вопрос, не кажется ли им все бессмысленным, утвердительно ответили 100 процентов опрошенных. Согласно данным аспирантки Бетти Лу Пэдлфорд, а также данным Шину и Фехтману, среди наркозависимых экзистенциальная фрустрация выявляется в два раза чаще, чем в контрольной группе. Опять же неудивительно, что Фрейзер, который использует логотерапию в своем Калифорнийском реабилитационном центре для наркозависимых, смог добиться успеха в 40 процентах случаев, а не в 11 процентах (средний показатель).

Согласно исследованиям Блэка и Грегсона из Новой Зеландии, преступники гораздо чаще экзистенциально фрустрированны, чем население в среднем. Эту картину дополняют успехи Барбера: при использовании логотерапии в работе с малолетними преступниками в реабилитационном центре в Калифорнии средний показатель рецидивов удалось снизить с 40 до 17 процентов.

Позволим себе сделать шаг вперед и порассуждать в рамках вселенского масштаба. Не пришла ли пора переориентации также и в области исследования проблемы мира на земле? Ведь, по сути, мы уже много лет как застряли на теории, утверждающей, что человеку свойственна агрессивность, будь то в понимании Зигмунда Фрейда или Конрада Лоренца. В этом вопросе мы по-прежнему остаемся на субчеловеческом уровне и не осмеливаемся перейти в измерение человеческого. Заглянув в измерение человеческих феноменов (в котором и находится воля к смыслу), мы легко поймем, что в конечном счете агрессию развивает или даже порождает именно фрустрация воли к смыслу, то есть экзистенциальная фрустрация, а также растущее ощущение бессмысленности — именно у человека, то есть на человеческом уровне, а не у животного.

Как теория агрессии в смысле психоанализа Зигмунда Фрейда, так и биологическая теория, основанная на сравнительной этологии Конрада Лоренца, игнорируют интенциональность, характерную для психики человека как такового. В измерении человеческих феноменов просто не существует такой агрессии, которая всегда присутствует в каком-то количестве, накапливается и в определенный момент заставляет меня как «несчастную жертву» разыскивать объект для ее вымещения и отреагирования. Даже если агрессия в большой степени обусловлена биологически и имеет психологическую подоплеку, на человеческом уровне мы позволяем ей возникнуть, мы позволяем ей перерасти (по Гегелю) в нечто совершенно иное: в ненависть! В отличие от агрессии, ненависть интенционально направлена на какой-то объект.

Любовь и ненависть — это человеческие феномены, потому что они интенциональны и потому что у человека есть основания, чтобы их испытывать. Речь идет об основании, вследствие которого он любит или ненавидит, а не о (психологической или биологической) причине, из-за которой возникает агрессивность или сексуальность без его ведома и участия. Биологическую причину демонстрируют нам эксперименты В. Р. Гесса, во время которых он вызывал агрессию у кошек, проводя электрический ток через подкорковые центры их головного мозга.

Мы были бы несправедливы по отношению к борцам антинацистского сопротивления, если бы считали их лишь жертвами «импульсов агрессии», которые случайным образом были направлены на Адольфа Гитлера. Ведь, по существу, они боролись даже не с самим Гитлером, а с национал-социализмом, со всей системой. Они выступали не против определенного человека, а против конкретной идеи. И по большому счету, только благодаря такой идейности, только в тот момент, когда мы признаем себя готовыми не только жить какой-то идеей, но и умереть ради нее, мы действительно становимся людьми.

Если, исследуя проблему мира на земле, мы не отойдем от понимания феномена агрессии в субчеловеческом смысле и не займемся анализом феномена ненависти, все наши старания будут бесплодными. Человек не перестанет ненавидеть, если ему внушать, что им управляют механизмы и импульсы. Такой фатализм не учитывает факт, что при любой агрессии решающую роль играют не бессознательные механизмы и импульсы во мне, но то, что ненавижу именно я. Биологического оправдания агрессии не существует, есть лишь ответственность за нее.

Принято считать, что агрессию можно направить в определенное русло или сублимировать. Но специалисты по этологии из числа учеников Конрада Лоренца доказали, что безобидное вымещение агрессии на определенных объектах, например при просмотре телевизора, в действительности лишь провоцируют агрессию и закрепляют ее как рефлекс.

Более того, социолог Каролин Вуд Шериф опровергла бытующее мнение, что спортивные соревнования способны заменить кровопролитные войны. Она наблюдала за тремя группами подростков в летнем лагере и пришла к выводу, что спортивные состязания, наоборот, усилили их агрессию. Примечательно то, что за все время пребывания в лагере ребята лишь один раз перестали вести себя агрессивно по отношению друг к другу — в тот момент, когда сообща толкали увязшую в грязи телегу с провизией. Отдавшись этой задаче, подростки буквально позабыли о своей агрессии.

В этом я вижу более плодотворный подход к исследованию проблемы сохранения мира, нежели в бесконечном пережевывании концепции врожденной агрессивности, с помощью которой человека пытаются убедить, что война и насилие — это его судьба.

Я уже затрагивал эту тему в одной своей работе[11], сейчас я лишь процитирую всемирно известного специалиста в этой области, психолога Роберта Джея Лифтона, автора книги History and Human Survival («История и выживание человека»): «Люди склонны к убийствам именно тогда, когда их жизнь лишена смысла». И действительно, импульсы агрессии чаще вспыхивают там, где царит экзистенциальный вакуум.

Все то, что мы сказали о преступности, можно применить и к сексуальной сфере. Сексуальное либидо буйствует только в экзистенциальном вакууме. Увеличение экзистенциального вакуума ведет к сексуально-невротическим реакциям. То, что мы говорили о счастье как об эффекте, справедливо и в отношении сексуального удовольствия. Чем больше человек стремится к получению сексуального удовольствия, тем дальше оно от него устремляется. На основании своего многолетнего клинического опыта осмелюсь утверждать, что большинство случаев расстройств потенции и аноргазмии сводятся именно к этой характерной реакции, то есть сексуальность страдает в той мере, в которой человек хочет охватить ее своим вниманием. Чем больше он отвлекается от партнера и концентрируется на сексуальном акте, тем больше он его блокирует. Мы наблюдаем это во всех случаях с пациентами, которым важнее всего показать свою мужскую силу, способность к полноценному оргазму или отсутствие фригидности. Как мы видим, человек пытается ухватить то, что обычно является и должно оставаться эффектом. Не понимая этого, человек сам все портит.

Случаев сексуальных расстройств может становиться все больше, поскольку злоупотребление сексуальностью процветает именно в экзистенциальном вакууме. Сегодня мы имеем дело с сексуальной инфляцией, которая, подобно инфляции денежной, идет рука об руку с обесцениванием. Сексуальность обесценивают в том смысле, что ее лишают человечности. Ведь человеческая сексуальность — это больше, чем просто сексуальность, на человеческом уровне это средство выражения надсексуальных, личностных отношений. Такие отношения невозможно разместить в прокрустовом ложе теорий наподобие «стремлений с вытесненным мотивом» или «обычной сублимации» лишь вследствие того, что их приверженцам приходится пренебрегать реальностью, взрывающей рамки подобных популярных упрощающих идей. Эйбл-Эйбесфельдт показал, что сексуальность обладает подобной функцией также и на субчеловеческом уровне — в животном царстве. Конечно, она не служит средством для поддержания личностных отношений, но, к примеру, половое поведение плащеносных павианов имеет социальную функцию, и «половое поведение позвоночных животных в принципе нередко несет функцию поддержания общности в группе».

Даже тому, кто изначально стремится лишь к сексуальному наслаждению, было бы полезно вывести свои отношения за рамки чисто сексуальных контактов, то есть поднять на уровень человеческих. На человеческом уровне сексуальность приобретает функцию выражения любви, ее воплощения, инкарнации (будь то любовь или влюбленность). То, что сексуальность лишь в этом случае может приносить счастье, показали результаты опроса американского журнала Psychology today: 20 000 респондентов ответили, что лучшая стимуляция потенции и оргазма — это романтика, то есть влюбленность в партнера, или любовь, в которую она переходит после романтического периода.

С точки зрения профилактики сексуальных неврозов персонификация сексуальности желательна не только в отношении партнера, но и в отношении собственной личности. Нормальное сексуальное развитие и взросление человека связано с растущей интеграцией сексуальности во всю структуру личности. Это значит, что всякая ее изоляция мешает интеграции и дает зеленый свет невротическим тенденциям. Дезинтеграция сексуальности, ее отрыв от самой личности и межличностных надсексуальных отношений ведет к регрессу.

Подобный расклад очень благоприятен для индустрии сексуальных развлечений, а этот своеобразный бизнес ждет своего часа. Тут-то и начинается танец вокруг золотой свиньи. Опять же с точки зрения профилактики сексуальных неврозов нас должна насторожить склонность современного человека к потреблению сексуального содержания, которое навязывает ему индустрия сексуального просвещения. Мы, психиатры, нередко узнаём от пациентов, как сильно довлеет над ними общественное мнение, ведь эта индустрия манипулирует им. Люди чувствуют себя почти что обязанными интересоваться сексом как таковым, обезличенным и обесчеловеченным. Но именно такой интерес может приводить к ослаблению потенции и мешать достижению оргазма. Тот, кто думает, что ему поможет изощренность любовной техники, лишает себя остатка спонтанности, непосредственности и естественности — условий и предпосылок нормального сексуального функционирования, в которых более всего нуждается невротик с сексуальным расстройством. Все это не означает, что мы поддерживаем какие-то табу и высказываемся против свободы в сексуальной жизни. Однако свобода, которую кое-кто подразумевает и о которой так часто толкуют, в конечном счете представляет собой свободу для бизнеса с его так называемым просвещением. В действительности оно лишь поставляет материал для фантазии людям, страдающим половой психопатией и вуйаеризмом. Просвещение — это хорошо. Но мы должны понимать, кому нужно это просвещение. В связи с этим мне хотелось бы рассказать об одном любопытном факте. Не так давно по телевизору показывали интервью с владельцем кинотеатра, репертуар которого состоял в основном из так называемых просветительских кинофильмов. Так вот, мужчина признался, что его клиентура, страстно желающая «просветиться», состояла за малым исключением из людей в возрасте от 50 до 80 лет… Мы все выступаем против лицемерия в сексуальной жизни. Но мы должны также выступить против лицемерия тех, кто говорит «свобода», а подразумевает деньги.

Вернемся к экзистенциальному вакууму и ощущению бессмысленности. В одном своем письме Фрейд выразил такую мысль: «Если человек задается вопросом о смысле и ценности жизни, значит, он болен, потому что объективно ни первого, ни второго не существует. В таком случае человек лишь показывает, что у него не удовлетворено либидо». Лично я так не думаю. По моему мнению, помимо того, что для человека характерно задаваться вопросом о смысле жизни, он может также в принципе сомневаться в его наличии. У молодых людей в этом отношении есть особая привилегия, которой они нередко пользуются: демонстрируя свое взросление, они все подвергают сомнению.

Эйнштейн однажды сказал, что тот, кто считает свою жизнь бессмысленной, не только несчастен, но и едва ли способен к выживанию. Действительно, волю к смыслу можно охарактеризовать понятием «фактор выживания», которое ввели американские психологи. Пребывание в концентрационных лагерях Освенцима и Дахау научило меня не в последнюю очередь тому, что выживать в пограничных ситуациях способен скорее тот, кто направлен на будущее, на задачу, которая его ждет, или на смысл, который хочет исполнить. Американские психиатры впоследствии показали это на примерах японских, северовьетнамских и северокорейских лагерей для военнопленных. И поскольку мы говорим о проблеме сохранения мира на земле, нам стоит задаться вопросом: возможно ли, что человечество получит единственный шанс выжить, только если сплотится в выполнении общей для всех задачи, реализуя всеобщую волю ко всеобщему смыслу?

Конечно, это вопрос не только лишь для нас, психиатров, и пока он остается открытым. Однако им необходимо задаться. И сделать это, как мы уже говорили, на человеческом уровне, ведь только там есть воля к смыслу и происходит ее фрустрация. Для патологии духа времени характерно все то, что мы говорили о неврозах и психотерапии личности. Бороться с растущими тенденциями деперсонализации и дегуманизации сможет лишь психотерапия, вернувшаяся к гуманизации.

О чем мы говорили вначале? У каждой эпохи свой невроз, и каждая эпоха нуждается в своей психотерапии. Теперь мы знаем, что только возвращение к гуманистической психотерапии поможет распознать симптомы болезни нашей эпохи и помочь в устранении актуальных проблем. Попробуем ответить на вопрос: можем ли мы дать смысл человеку, который пребывает сегодня в экзистенциальной фрустрации? Впрочем, мы должны радоваться уже в том случае, если его не лишают смысла вследствие приверженности к редукционистской индоктринации. Можно ли создать смысл? Можно ли возродить утерянные традиции или даже инстинкты? Или же прав был Новалис, когда сказал, что обратной дороги к наивности не существует и лестница, по которой мы забрались наверх, исчезла?

Дать смысл человеку означало бы прийти к морализаторству. А мораль в традиционном смысле слова скоро изживет себя, потому что рано или поздно мы заменим моральные категории на онтологические: добро и зло перестанет означать то, что нам нужно и нельзя делать; добром мы будем считать то, что способствует исполнению данного нам смысла, а злом — то, что этому препятствует.

Смысл нельзя дать, его нужно найти. Процесс поиска смысла похож на восприятие гештальта. Еще основоположники гештальтпсихологии Левин и Вертгеймер говорили, что каждая ситуация, с которой нас сталкивает действительность, предъявляет к нам свои требования. Вертгеймер даже приписывал объективность (objective quality) каждому требованию (requiredness), свойственному отдельной ситуации. Впрочем, Адорно тоже заявлял, что «понятие смысла включает в себя объективность по ту сторону всякой человеческой деятельности». Я считаю, что, в отличие от восприятия гештальта, выявление смысла не сводится к восприятию фигуры, которая вдруг бросается нам в глаза на общем фоне. Улавливая смысл, мы открываем возможность на фоне реальности. Эта возможность уникальна. Она не вечна. Но не вечна лишь сама возможность смысла, потому что, если смысл осуществляется, это происходит навсегда.

Смысл следует найти, а не изобрести. Изобрести можно либо субъективный смысл, либо иллюзию, бессмыслицу. Неудивительно, что человек, убегая от ощущения пустоты и будучи не в состоянии найти смысл своей жизни и изобрести его, начинает выдумывать свой субъективный смысл или бессмыслицу. Если бессмыслица может быть разыграна на сцене (театра абсурда!), то субъективный смысл человек порождает, одурманивания себя веществами, в частности ЛСД. При этом есть риск пройти мимо истинного смысла и реальных задач, которые ставит перед нами действительность (в отличие от иллюзии исполнения смысла, которая проигрывается только в голове). В связи с этим я вспоминаю подопытных животных, которым один калифорнийский ученый вживил электроды в гипоталамус. При подключении тока животные испытывали удовлетворение (как от принятия пищи или совокупления); в итоге они сами научились замыкать электрическую сеть, игнорируя полового партнера и реальную пищу, которую им предлагали.

Смысл не только можно найти, его нужно найти. В этом поиске человек руководствуется совестью. Иными словами, совесть — это орган смысла. Он способен уловить уникальный, специфический смысл, сокрытый в каждом моменте. Совесть — это феномен, свойственный лишь человеку. Она настолько человечна, что составляет часть condition humaine и, как и все в жизни человека, несет печать бренности. Кроме того, совесть может повести человека по ложному пути. До последнего вздоха, до последней минуты своей жизни человек не знает, действительно ли он исполнил свое предназначение в жизни или он просто думал, что исполняет его — ignoramus et ignorabimus[12]. Со времен Петера Вуста мы знаем, что неведение и риск неразрывно связаны между собой. И пусть совесть так и оставит нас в неведении, удалось ли нам уловить и постигнуть смысл жизни, такое неведение все равно не избавляет нас от необходимости идти на риск — повиноваться голосу совести или хотя бы прислушиваться к нему.

Такое неведение предполагает не только риск, но и смирение. Ведь если даже на смертном одре нам не дано узнать, не заблуждался ли наш орган смысла, то есть наша совесть, значит, нам остается лишь смириться с тем, что прав был кто-то другой. Это не значит, что истины не существует. Истина всегда одна, но никто не может быть уверен в том, что именно он знает истину, а не кто-то другой. Так что смирение означает терпимость, а терпимость — это не равнодушие, ведь уважать инакомыслящего — не значит разделять его убеждения.

В наше время ощущение бессмысленности распространяется все шире. Воспитание сегодня — это не только передача знаний. Нужно учить человека прислушиваться к голосу совести, так чтобы он улавливал требования, исходящие от каждой ситуации. Сейчас, когда многие, кажется, уже позабыли о десяти заповедях, человеку нужно вернуть способность воспринять десять тысяч заповедей, зашифрованных в десяти тысячах ситуаций. Тогда он будет ощущать свою жизнь осмысленной и выработает иммунитет против конформизма и тоталитаризма, этих двух порождений экзистенциального вакуума. Лишь человек с пробужденной совестью устойчив, не склоняется к конформизму и не прогибается под тоталитаризм.

Сегодня воспитание больше, чем когда-либо, касается ответственности. Быть ответственным — значит быть избирательным, осторожным. Мы живем в обществе изобилия, в информационной перегрузке, во времена контрацепции. Если мы не хотим сгинуть в этом потоке тотальной вседозволенности, мы должны научиться различать, что существенно, а что нет, что имеет смысл, а что его не несет, а также то, за что можно брать на себя ответственность, а за что нет.

Итак, смысл всегда конкретен в конкретной ситуации. Это требование часа, и оно всегда адресовано конкретному человеку. И так же, как всякая ситуация неповторима, каждая личность уникальна. Каждый день, каждый час несет свой новый смысл, каждого человека ждет свой смысл. То есть существует смысл для каждого, и для каждого он особенный. Смысл, о котором мы говорим, меняется в зависимости от человека и ситуации. При этом он есть всегда. Нет ситуации, в которой жизнь отказала бы нам в смысловой возможности, и нет человека, для которого она не имела бы задачи. Возможность осуществления конкретного смысла дается лишь однажды, и есть только одна личность, которая может ее осуществить. Можно обратиться к публикациям таких авторов, как Браун, Кашиани, Крамбо, Дансар, Дурлак, Кратохвиль, Лукас, Лансфорд, Мейсон, Мейер, Мерфи, Планова, Попельски, Ричмонд, Робертс, Рух, Салли, Смит, Ярнелл и Ягнг, и убедиться, что возможность найти в жизни смысл присутствует в любом случае, несмотря на гендерную принадлежность, интеллектуальные способности, образованность, на приверженность к какой-то религии или религиозность в принципе[13]. Было доказано, что поиском смысла могут заниматься люди разного склада вне независимости от их окружения.

Ни один психиатр, психотерапевт (и логотерапевт) не скажет пациенту, в чем заключается смысл, но все они могут дать ему понять, что этот смысл существует. Более того, жизнь сохраняет его при всех условиях и обстоятельствах именно благодаря возможности найти последний смысл в страдании. Если мы проведем феноменологический анализ непосредственного, подлинного опыта самого простого, среднестатистического человека с улицы и переведем его на язык науки, то сможем убедиться, что любой человек не только стремится найти смысл жизни вследствие воли к смыслу, но и находит его, причем тремя путями. В первую очередь он видит смысл в том, чтобы что-то делать или создавать. Кроме того, он усматривает смысл в том, чтобы что-то переживать, кого-то любить. Но даже в безнадежной ситуации, в которой он оказывается беспомощным, в определенных обстоятельствах он способен увидеть смысл. Все зависит от его позиции и установки, с которыми он встречает свою необратимую и неизбежную судьбу. Только его позиция и установка позволяют ему засвидетельствовать то, на что способен лишь человек: превратить страдание на человеческом уровне в достижение, трансформировать его. Студент-медик из США, о письме которого я упоминал ранее, поделился следующим: «Не так давно я потерял своего лучшего друга, который не видел смысла в жизни. Сегодня я знаю, что мог бы помочь ему, используя логотерапию. Но его уже с нами нет. Его смерть всегда будет служить мне напоминанием, и я буду поддерживать тех, кто находится в беде. Я думаю, что более глубокой мотивации для меня не существует. Несмотря на мою скорбь по другу, несмотря на то что я тоже виноват в его смерти, я уверен, что его жизнь (теперь уже смерть) несет огромный смысл. Если я когда-нибудь осмелюсь стать врачом и со всей ответственностью буду исполнять свой долг, значит, его смерть была не напрасна. Более всего на свете я хочу одного: чтобы такой трагедии ни с кем больше не повторилось».

Не существует действительно бессмысленной жизненной ситуации. Аспекты человеческой жизни, которые кажутся негативными, в особенности трагическая триада (страдание, вина и смерть), можно превратить в нечто положительное, в достижение, если подойти к ним с правильной позицией и установкой.

Мы регулярно сталкиваемся с экзистенциальным вакуумом. И это происходит в обществе изобилия, в котором не осталось никаких неудовлетворенных потребностей, названных Маслоу основными. Это обусловлено тем, что удовлетворяются лишь потребности, но не воля к смыслу. Один американский студент писал мне следующее: «Мне 22 года. У меня высшее образование, шикарная машина, я финансово независим и всего, что связано с сексом и престижем, более чем достаточно. Но мне не дает покоя вопрос, в чем смысл всего этого».

В обществе изобилия царит избыток свободного времени, которое хоть и должно предоставлять возможности для наполнения жизни смыслом, но в действительности лишь усугубляет разрастание экзистенциального вакуума. Нам, психиатрам, известно это по так называемому воскресному неврозу. С ним мы встречаемся все чаще. Вот почему Джерри Мэндел утверждает: «Техника избавила нас от необходимости прилагать усилия для борьбы за существование. Мы создали общество всеобщего благоденствия, в котором человеку не нужно сильно напрягаться, чтобы выживать. И если когда-нибудь дойдет до того, что благодаря технике 15 процентов трудоспособного населения США смогут покрывать потребности всей нации, мы столкнемся с двумя проблемами: кто же войдет в эти работающие 15 процентов и что все остальные будут делать со свободным временем и потерей смысла жизни? Возможно, логотерапия сможет дать Америке следующего столетия больше, чем она уже дала Америке нынешней».

К сожалению, проблема, с которой мы сталкиваемся здесь и сейчас, иная. К избытку свободного времени нередко приводит безработица. В 1933 году я описал типичный невроз безработицы. Без работы жизнь казалась людям бессмысленной, а себя они считали бесполезными. Самым удручающим была для них не сама безработица, а ощущение бессмысленности. Не пособием единым жив человек.

Сегодняшний экономический кризис, в отличие от 1930-х годов, связан с источниками энергии. К своему ужасу, мы обнаружили, что они иссякаемы. Смею надеяться, что меня не сочтут фривольным, если я скажу, что энергетический кризис и сопутствующий ему экономический спад — большой шанс для нашей фрустрированной воли к смыслу. У нас есть шанс опомниться. В эпоху общества изобилия у большинства людей было достаточно средств к существованию, но многие люди не знали его цели. Сегодня же может произойти сдвиг акцента со средств к существованию на его цель, то есть на жизненный смысл. И, в отличие от источников энергии, смысл неиссякаем и существует везде.

Что дает нам право утверждать, что жизнь никогда и ни для кого не перестает иметь смысл? Дело в том, что человек в состоянии даже безвыходную ситуацию превратить в достижение. Поэтому страдание дает нам еще одну возможность смысла. Конечно, речь идет только о неустранимом и неизбежном страдании, о ситуации, которую нельзя отвратить. Как врач я в первую очередь думаю о неизлечимых болезнях, например о неоперабельной опухоли.

Исполняя смысл, человек раскрывает себя. Осуществляя смысл в страдании, мы раскрываем самое человечное в человеке, мы развиваемся, растем над собой. Именно там, где мы беспомощны и теряем надежду в том смысле, что не можем изменить ситуацию, нас призывают изменить самих себя. Никто не выразил это лучше, чем Иегуда Бэкон, который в детстве пережил Освенцим и впоследствии страдал навязчивыми идеями: «Когда я видел торжественные похороны с великолепным гробом и музыкой, я смеялся. Они с ума сошли? Устраивать такое из-за какого-то трупа? Когда я ходил на концерты или в театр, мне приходилось считать в уме, сколько времени потребуется, чтобы отравить газом всех людей, которые там собрались, и сколько одежды, золотых зубов и мешком с волосами от них останется». Иегуда Бэкон спрашивал себя, какой смысл имели все те годы, которые он провел в Освенциме: «Будучи парнишкой, я думал, что расскажу миру обо всем, что увидел в Освенциме, — в надежде, что мир изменится. Но мир не стал другим и ничего не захотел знать об Освенциме. Только потом я действительно понял, в чем состоит смысл страдания. Страдание имеет смысл, если меняешься ты сам».

Возвращение к гуманистической психотерапии

[14]

Фрейд, Адлер и Юнг

Не вызывает никаких сомнений, что Зигмунд Фрейд (1856–1939) и есть тот самый великий первопроходец в психотерапии и та самая гениальная личность. Если бы меня попросили изложить учение Фрейда в двух словах, я бы сформулировал так: его заслуга в том, что он поставил вопрос о смысле. И ее не преуменьшает то, что Фрейд задался этим вопросом не так, как делаем это сегодня мы, и не ответил на него. Фрейд мыслил в духе того времени и находился под его влиянием. Во-первых, в материальном отношении он оставался заложником жеманной культуры Викторианской эпохи, которая, с одной стороны, была щепетильной в сексуальном отношении, с другой — похотливой. Во-вторых, в формальном отношении в основе его идей лежала механистическая модель, которая ни в коей мере не станет более приемлемой, если приписать ей эвфемизм «динамическая».

Фрейду было особенно важно трактовать смысл невротических симптомов, что заставило его прорваться в бессознательную сферу души и открыть таким образом целое измерение психического бытия человека. То, что мы, в свою очередь, смогли внутри области бессознательного разглядеть нечто большее, чем влечения и инстинкты, то, что мы, выйдя за рамки бессознательной инстинктивности, смогли выявить бессознательную духовность и даже бессознательную веру[15], — это уже новый лист, который ни в коей мере не перекрывает историческое значение трудов и учения Фрейда.

То, что смысл невротических симптомов для Фрейда был бессознательным, означало не то, что он являлся забытым, а то, что он был вытеснен в подсознание, то есть речь шла о чем-то ставшем бессознательным, сделанным таковым из-за неприятия. Мы имеем в виду содержание, которое могло стать для человеческого сознания неприятным в условиях жеманной Викторианской эпохи. Нет ничего удивительного в том, что в те ханжеские времена пациент вытеснял в первую очередь сексуальность, но нам не стоит забывать, что для психоанализа понятие сексуальности более широкое, чем генитальная сфера, но более узкое, чем понятие либидо, которое ввел в психологию Фрейд.

Для психоанализа невроз в конечном счете сводится к компромиссу между конфликтующими влечениями или между притязаниями различных интрапсихических инстанций: «оно», «я» и «сверх-я». Компромисс, по сути, также и то, что Фрейд называл оговорками, а также сновидения. Приведу пару примеров оговорок. Бывший национал-социалист говорит, что в клинике с печальной репутацией, в которой регулярно проводилась эвтаназия, пациентов умерщвляют, а не размещают[16]. Я был свидетелем, как один социалист в своей речи вместо «предохранение от нежелательной беременности» сказал «предохранение от злого рока»[17]. В таких случаях мы видим, что наружу прорывается содержание, которое пало жертвой вытеснения или в какой-то мере ему подверглось.

Что касается снов, речь идет о компромиссе вследствие так называемой цензуры сновидений. Макс Шелер был первым, кто указал на слабое место психоанализа, а именно на логическое противоречие этого понятия: инстанция, которая вытесняет, сублимирует и накладывает цензуру, не может быть сведена к влечениям, которые сами представляют собой объект вытеснения и потому не могут являться их субъектом. Своим слушателям на лекциях я обычно объясняю это так: еще ни разу река не создала собственную плотину.

Однако мы можем говорить о сужении поля зрения психоанализа не только в отношении генеалогии морали, то есть ее сводимости к вытеснению влечений, но и в отношении принципа телеологии[18], который властвует над психикой человека, ведь, согласно психоаналитической теории, принципу гомеостаза, заимствованному у биологии, подчиняется вся природа, а также культура человека. В итоге это означает, что человеку важно и нужно лишь «справляться с определенным объемом внутренних и внешних раздражителей, с которыми он сталкивается, и устранять возбуждение», а «душевный аппарат предназначен для выполнения этой функции»[19]. «Согласно Фрейду, принцип жизнедеятельности основывается на гомеостазе, это значит, что он объясняет всякие действия через необходимость восстановления баланса. И все же основанное на физике того времени предположение Фрейда, что первичные стремления живого существа сводятся к снятию напряжения, просто не соответствуют действительности. Рост и размножение — это процессы, которые противоречат теории, основанной на принципе гомеостаза»[20]. Итак, если принцип гомеостаза не главный в биологическом измерении, то в психологическом и ноологическом тем более.

«Человек “творящий” создает что-то в реальности, которая воспринимается позитивно, тогда как человек приспосабливающийся и стремящийся к поддержанию гомеостаза воспринимает ее негативно» (там же). Гордон Олпорт также выразил свою критику в дискуссии о принципе гомеостаза: «Мотивацию рассматривают как состояние напряжения, которое вынуждает нас к поиску равновесия, спокойствия, адаптации, удовлетворения и гомеостаза. В рамках такого представления о человеке личность — это не более чем инструмент для снятия всякого вида напряженности. Конечно, такая теория отлично сочетается с лежащим в основе всякого эмпиризма представлением, что человек с самого начала пассивное существо, которое только принимает сигналы извне и на них реагирует. И это так, покуда мы имеем дело с оппортунизмом, но это ни в коем случае не может быть так, если мы считаем, что для сути человеческих стремлений важно не снятие напряжение, а, наоборот, его поддержание».

Альфред Адлер (1870–1937), в отличие от Зигмунда Фрейда, вышел далеко за рамки психологического и обратил внимание на такой биологический фактор, как неполноценность органа. Будучи соматическим фактором, он ведет к ощущению неполноценности, которое является психической реакцией не только на неполноценность органа, но и на ощущение своей слабости, болезненности и непривлекательности. Чувство неполноценности, в свою очередь, требует компенсации в рамках общества, для психики это проявляется в чувстве общности (здесь, помимо биологического фактора, свою роль играет также социальный фактор).

Неврозы, согласно теории индивидуальной психологии, обусловлены стремлением к компенсации или гиперкомпенсации чувства неполноценности вне коллектива. В то время как petitio principii[21] психоанализа заключается в том, что влечения вытесняют сами себя, индивидуальная психология Адлера пытается нас убедить, что именно социальные факторы определяют позицию и установку человека по отношению к самому обществу: его окружение, воспитание, семья.

Говоря о Карле Густаве Юнге (1875–1961) и его аналитической психологии, невозможно переоценить его заслуги, ведь он осмелился определить невроз как «страдание души, не нашедшей смысла» еще в самом начале двадцатого века. Тем сильнее соблазн поддаться психологизму, которым пронизана аналитическая психология Юнга. Заслуга выявления у Юнга психологизма принадлежит Виктору фон Гебзаттелю, который в своей книге Christentum und Humanismus («Христианство и гуманизм»)[22] рассматривал личность как надпсихологическую инстанцию, отсутствующую в юнгианском представлении о человеке. Только она способна наводить порядок в хаосе подсознательных религиозных мотивов и внутреннего опыта, который она отвергает или принимает, ориентируясь по своим меркам. В юнгианском представлении о человеке отсутствует инстанция, которая принимала бы решения в отношении порождений бессознательного. Тогда готовность принять Бога — это не вопрос веры. «Ведь это психологизм! — подытоживает свои рассуждения Гебзаттель. — Тогда с таким же правом можно утверждать, что человек, назвавший слона маргариткой, может считаться ботаником»[23].

Критику юнгианской психологии высказывает также Шмид, упрекая ее в том, что она превратилась в религию. Архетипы стали новыми божествами. Только относительно них жизнь может иметь смысл. Таким образом, в результате своих метафизических исканий человек замыкается на себе самом, а его психика — этакий современный Олимп, населенный божествами-архетипами. Индивидуальная психотерапия становится сакральным действом, а индивидуальная психология — мировоззрением. Вместе с Гансом Йоргом Вайтбрехтом мы «с удивлением задаемся вопросом, как возможно, чтобы теологи не обратили внимания на такое настойчивое стремление заключить всякую трансцендентность в рамки психологической имманентности и сами могут быть убежденными последователями Юнга». Трансцендентность даже заключается в рамки биологической имманентности: «Архетипы наследуются вместе со структурой мозга, являются ее психическим аспектом»[24].

Более того, Юнг с триумфом заявляет, что двум американским исследователям «путем стимуляции ствола мозга удалось вызвать у испытуемого зрительную галлюцинацию архетипической формы», представляющую собой один из «символов мандалы», которые, как давно предполагал Юнг, «локализуются именно в мозговом стволе». «Если догадка о такой локализации этого архетипа подтвердится в ходе дальнейших экспериментов, то мы получим еще одно доказательство того, что патогенный комплекс способен самопроизвольно распадаться под воздействием специфического токсина, а деструктивный процесс можно будет трактовать как своего рода ошибочную биологическую защитную реакцию». Не стоит забывать о том, что, к примеру, Медард Босс назвал архетип «изолированным, гипостазированным и абстрактным понятием».

Было бы ошибкой полагать, что о правомерности теории динамического психологизма можно судить по результатам терапии, то есть ex juvantibus[25]. Нам давно известно, что в области психотерапии традиционное преклонение перед фактами и показателями эффективности себя изжило. Мы уже не можем просто так следовать заповеди «По делам судите их». Независимо от психотерапевтического подхода среднестатистический показатель полностью или в значительной степени излечившихся пациентов, согласно данным Карузо и Урбана, Апелля, а также Ламона, Мейерса и Харви, колеблется в пределах от 45 до 65 процентов. Лишь в исключительных случаях — например, в психотерапевтической амбулатории под руководством Евы Нибауэр, где применяются принципы логотерапии, — этот показатель достигает 75 процентов. Более того, Б. Стоквис, практикующий комбинированный подход к лечению, смог показать, что результаты применения методов вскрывающей и поддерживающей психотерапии были одинаково хороши. Нам известно, что нет никакой связи между показателем частоты случаев стойкой ремиссии и типом психотерапевтических методов; разница лишь в сроках лечения. Кроме того, следует отметить, что в ходе тестирования, проведенного в одной иностранной психотерапевтической клинике, среди больных, которые стояли в очереди на лечение, то есть еще не проходили его, объективные признаки улучшения состояния обнаруживались гораздо чаще, чем у тех, кто уже проходил лечение. Кому в этой связи не придет на ум указание фон Шальтенбранда, что терапевтические меры против рассеянного склероза, если они не приводят к улучшению в определенном проценте случаев, а именно в проценте, соответствующем тенденции заболевания к спонтанной ремиссии, уже равносильны причинению пациенту вреда?

Все это можно понять, лишь дистанцировавшись от этиологического предрассудка, будто психотерапия, в особенности психоанализ, работает не в смысле неспецифической терапии, а терапии каузальной; однако все те комплексы, конфликты и травмы, которые так часто принимают за причину заболеваний и вскрытием которых психотерапия так успешно занимается с помощью своих разоблачающих методов, не так уж патогенны, как предполагают. Мои сотрудники составили произвольную выборку историй болезни пациентов, проходивших лечение в нашем неврологическом отделении, а также произвольную выборку историй болезни пациентов психотерапевтической амбулатории, затем сопоставили их и показали, что нашим пациентам пришлось столкнуться с гораздо большим количеством комплексов, конфликтов и психических травм, и мы объясняем это тем, что учитывается весь груз дополнительных проблем, с которыми сталкиваются пациенты с неврологическими заболеваниями. Так или иначе, о том, что эти комплексы, конфликты и травмы действительно патогенны, не может быть и речи, потому что они встречаются повсеместно.

То, что принято считать патогенным, на самом деле патогномично, то есть не столько причина, сколько признак заболевания. Когда в рамках сбора анамнеза на поверхность выходят конфликты, комплексы и травмы, во многом это похоже на ситуацию с рифом, который становится видимым при отливе. Риф не причина возникновения отлива, при отливе он лишь становится видимым. Аналогичным образом анализ экфорирует, проявляет комплексы, которые, по сути, представляют собой симптомы невроза, признаки болезни. То, что в случаях конфликтов и травм речь идет о чрезмерной нагрузке, то есть, по определению Селье, о стрессе, дает нам весомый повод остерегаться распространенного заблуждения, что якобы только чрезмерная нагрузка патогенна, но не ее резкое снятие. Нагрузка, пока она дозирована и выражается, скажем, в том, что человек занят задачей, предъявляющей к нему определенные требования, может быть антипатогенной. Больше стресса, чем было в Освенциме, едва ли можно себе представить, но именно там психосоматические заболевания, которые, как считается, вызывают стресс, практически не встречались.

Дело не только в том, что комплексы не патогенны сами по себе, но и в том, что они могут быть ятрогенными. Например, Эмиль Гутхейль и Ян Эренвальд показали, что пациенты фрейдистов видят сны, связанные с эдиповым комплексом, а у пациентов, которых лечат по методу Адлера или Юнга, во сне фигурируют конфликты на почве борьбы за власть или архетипы. Мы не можем более полагаться на трактование сновидений. Как заявляют некоторые выдающиеся психоаналитики, сны часто «идут навстречу» лечащему врачу, то есть его методу трактования. «Если психоанализ оказывает терапевтический эффект, во многом это происходит за счет терапии внушения. Пациент не понимает, как проводимые врачом поиски вытесненных комплексов могут ему помочь, если ему не объяснят цель этого процесса, а объяснение он получает благодаря большой популярности основных понятий психоанализа. Следовательно, пациент, который отправился на сеанс психоанализа, уже доказал, что он увлечен его идеями и в нем уже присутствует соответствующее ожидание, имеющее аутосуггестивное действие»[26]. «Процесс суггестии начинается еще до беседы, — подмечает М. Пфланц. — А понимание того, что почти в любой терапии в той или иной мере присутствует внушение, о котором говорил еще Стоквис, возможно, устранит предвзятость, с которой к нему относятся».

Помимо фактора внушения, свою роль играет также возможность выговориться: именно она дает пациенту чувство облегчения. Нам легче переносить не только разделенное горе, но и страдание, которым мы просто поделились, о котором рассказали. Если на этот счет нужны доказательства, то его хорошо иллюстрирует следующая история. Однажды ко мне обратилась американская студентка, которая хотела поведать мне о своем страдании. Она говорила на таком яром сленге, что я не мог понять ни слова, хотя очень старался. Она продолжала изливать мне душу, и я, дабы она не заметила мое смущение, направил ее к моему американскому коллеге под предлогом того, что ей нужно сделать электрокардиограмму, и назначил ей прием на другой день. Однако она не пошла к коллеге и ко мне тоже не вернулась. Мы столкнулись с ней как-то на улице, и выяснилось, что той встречи со мной ей оказалось достаточно, чтобы разобраться с ее конфликтной ситуацией. И по сей день я понятия не имею, что привело ее ко мне!

Принято думать, что психоанализ способствует изменению динамики аффективных процессов и преобразованию энергии влечений, но в действительности если психоаналитикам и удается достичь успеха в лечении, то только благодаря тому, что под влиянием психоанализа у пациента происходит экзистенциальная перестройка. Без опасения перед громкими словами можно сказать, что движущая сила лечебного процесса в психоанализе — встреча человека с человеком. Даже так называемый перенос — это всего лишь особое средство для такой встречи, поэтому мы можем понять Роттхауса, который не считает перенос обязательным условием психотерапии. Очевидно, что экзистенциальная перестройка (которой своими методами стремится достичь экзистенциальный анализ) как таковая, как экзистенциальная, так же как и так называемый перенос, выходит за рамки чисто интеллектуальных, рациональных процессов, затрагивает эмоциональную основу в человеке, то есть запускает процесс в человеке, меняющий его в целом. Менее очевидным может быть то, почему экзистенциальная перестройка не может входить в состав техник или методов. Для нас уже не секрет, что метод, который использует психотерапевт, не главное. Важно построение человеческих взаимоотношений между врачом и пациентом. Известно немало случаев, которые показывают, что именно отказ от позиции стороннего наблюдателя и установки на дистанцирование производит на пациента впечатление и в принципе делает возможным лечение. Мне кажется, что пора пробудиться от полувекового сна, в котором грезили о механике души и технике по ее исцелению, иными словами, о толковании психики на основании механики и лечении душевных проблем с позиции техницизма.

Логотерапия

Поговорим теперь о психотерапии, которая действует не как каузальная, а как неспецифическая (за исключением использования ее при лечении ноогенных неврозов). О ней, то есть о логотерапии, Эдит Джоэльсон из Университета Джорджии пишет в «Заметках о венской школе психиатрии» следующее: «Возможно, психодинамическая теория неврозов права в отношении того, что их возникновению во многом способствуют конфликты влечений в раннем детстве, однако это не значит, что в случае взрослых пациентов решающим в достижении терапевтического эффекта не может стать переориентация на смысл и ценности»[27]. Иными словами, для человека важно отдаться какой-то личной, конкретной задаче, которую необходимо выявить во время экзистенциального анализа.

«Печальная тенденция сегодняшних дней такова, что истинной психотерапией считают именно психоанализ. Это ведет к абсолютно ложному представлению, будто всякий невроз всегда нарушение, возникшее в раннем детстве и глубоко укоренившееся в личности, а любой другой психотерапевтический подход означает лишь неполноценную замену, полумеру, самообман врача и так далее. Подобное опасное заблуждение могло возникнуть лишь в кругах специалистов, в которых позабыли об общих функциях врача в принципе»[28].

Психотерапия, не ориентированная на психоанализ, тоже может быть успешна. Это в первую очередь касается школ бихевиоризма и рефлексологии. Впрочем, степень этого успеха можно увеличить, если осмелиться заглянуть в истинно человеческое измерение. Об этом преимуществе рассказывает Н. Петрилович. Он считает, что логотерапия, в отличие от других видов психотерапии, выходит за область самих неврозов в измерение специфически человеческих феноменов[29]. Психоанализ видит в неврозе результат психодинамических процессов и пытается вылечить его, создавая новые психодинамические процессы, например перенос. Поведенческая терапия, основанная на теории научения, видит в неврозе продукт выработки рефлексов и пытается исправить это, запустив процесс некоего переучивания, возникновения новых условных рефлексов. В отличие от них логотерапия поднимается в человеческое измерение, и там она может оперировать специфически человеческими феноменами.

Успешность любого метода разнится от случая к случаю, от терапевта к терапевту. И что касается психотерапии в целом, то касается и логотерапии. Иными словами, она не панацея! Если Иоганн Хуберт Вандерпас берет на себя смелость заявлять, что «логотерапевты могут обойтись и без психоанализа», то Эрик Ледерман из дневного амбулаторного центра в Мальборо считает, что лечение с помощью экзистенциального анализа не исключает анализ либидо, который становится предпосылкой успешной логотерапии. А Густав Гейер заявляет следующее: «Нельзя согласиться с распространенным мнением, будто глубинная терапия предполагает надстройку в виде фазы синтеза после аналитической фазы. Такое представление ошибочно и сводится к механистическому подходу — будто психику (“душевный аппарат” по Фрейду) сначала разбирают на части, а потом заново собирают. Тот, кто с самого первого сеанса, а также в решающий момент упускает из виду целостность пациента, невредимость его личности, таинство индивидуальности, тот пренебрегает главным принципом сопровождения и лечения больного. Идея об отдельных фазах синтеза и анализа показывает, что их приверженцы застряли в ортодоксальном фрейдизме». В завершение А. Мэдер клятвенно заверяет: «Никаких схем наподобие “сначала анализ, потом синтез”». «Никак не могу понять, почему в дом нужно заходить только через подвал и почему ремонт всегда нужно начинать снизу», — недоумевает Франц Яхим[30]. Однако из письма Фрейда к Людвигу Бинсвангеру мы знаем, что он сам относился к психоанализу именно так: «Я не поднимался выше подвала и цокольного этажа».

Следующие два примера хорошо показывают, что психоанализ не обязательно должен предшествовать логотерапии. Юдит К. с 13 лет страдала сильной боязнью открытого пространства. Несколько раз была у известных врачей, один раз подверглась гипнозу, один — наркоанализу, несколько раз проходила лечение электрошоком в неврологических больницах. Но все это не принесло результата. На тринадцатый день лечения логотерапией, которое проводил доктор Коцоурек, пациентка смогла без сопровождения пройтись по улице (хотя она на протяжении 13 лет не могла даже оставаться одна дома!). После четырех недель терапии пациентку отпустили домой, и на протяжении всего контрольного периода она ни на что не жаловалась. Однажды она рассказала, что даже возобновила сексуальные отношения с мужем (после 4 лет воздержания!). Было бы ошибкой объяснять этиологию такого невроза сексуальным воздержанием, тут дело обстоит как раз наоборот: сексуальное воздержание — не причина, а проявление невроза, точно так же как сексуальная реабилитация — это лишь (побочный) эффект нашей терапии!

Этот случай напоминает нам еще один, а именно историю болезни Геды Р. Она 14 лет страдала тяжелой формой навязчивого невроза. Ей приходилось стучать по ящикам в определенном ритме, чтобы убедиться, что они действительно закрыты. Из-за постоянного вынужденного контроля она до крови стирала костяшки пальцев и ломала ключи. Пациентку приняли в стационар, где доктор Коцдера лечила ее с помощью логотерапии. После двух дней терапии ей уже не нужно было что-то контролировать. Примечательно, что только после этого терапевтического эффекта выяснилось: когда пациентке было 5 лет, ее брат сломал ее любимую куклу. После этого случая пациентка начала прятать свои игрушки. Когда ей было 16, сестра без разрешения брала ее платья, и их тоже пришлось прятать в шкафу. Даже если эти психические травмы, полученные в детстве и пубертате, были действительно патогенными, их вскрытие с помощью психотерапии создало бы лишь видимость эффекта, тогда как он был достигнут иным путем.

Разумеется, для начала нужно разобраться с естественным условием для духовной экзистенции человека. Мы не должны определять источники расстройства однобоко и видеть их исключительно в психике, как это часто происходит. Это было бы ошибкой, ведь патогенным может быть не только психическое, но и соматическое, а также ноэтическое. Психоанализ грешит этиологической однобокостью в двух отношениях, его взору мешают шоры, которые располагаются не по бокам, а сверху и снизу. Психоанализ, полагаясь на психогенез, пренебрегает соматогенезом, а также ноогенезом невротических заболеваний.

Обратимся сначала к соматогенезу. Приведем конкретный случай. Врачи попросили меня посмотреть одну пациентку, которая лежала в санатории. Пять лет лечения у психоаналитика не дали никакого результата. Когда у нее лопнуло терпение и она предложила своему психоаналитику прервать курс лечения, та ей объяснила, что об этом не может быть и речи, поскольку лечение еще не началось, а сопротивление пациентки все это время мешало процессу… Я со своей стороны назначил ей инъекции ацетата дезоксикортикостерона и спустя несколько месяцев узнал от коллег, что пациентка стала полностью работоспособной, смогла продолжить учебу в университете, закончить диссертацию. Речь шла о гипофункции коры надпочечников при клинической картине деперсонализации.

Как я уже говорил[31], если гипофункция коры надпочечников сопровождается «психическим адинамическим синдромом» (деперсонализация вкупе с нарушением концентрации и запоминания), то гиперфункция щитовидной железы часто вызывает агорафобию, причем нередко это является ее психическим моносимптомом. В таких случаях я рекомендовал применять метансульфонат дигидроэрготамина. В наше отделение направили пациентку, которую обследовали и лечили на протяжении нескольких месяцев. У нее выявили психогенное заболевание вследствие конфликта с мужем, притом неразрешимого. Однако, как мы вскоре установили, речь шла не о психогенном неврозе, а о псевдоневрозе. Несколько инъекций дигидроэрготамина полностью избавили пациентку от симптомов, так что после выздоровления она даже смогла справиться со своим семейным конфликтом. Этот конфликт, без сомнения, имел место, но он не был патогенным, поэтому заболевание не было психогенным. Если бы всякий конфликт с партнером сам по себе был патогенным, то 90 процентов супружеских пар наверняка были бы невротиками.

Однако гиперфункция щитовидной железы не обязательно должна приводить к боязни открытого пространства, как мы видели на примере выше; дело в том, что она лишь несет с собой готовность к страху, которой затем овладевает страх ожидания. Этот механизм хорошо знаком нам, психотерапевтам. Безобидный сам по себе, мимолетный симптом вызывает в пациенте фобическое опасение перед его возвращением. Этот страх ожидания усиливает симптом и в итоге закрепляет его. Порочный круг замыкается, и пациент оказывается в нем как в коконе. В таких случаях можно образно сказать, что желание — это отец мысли, а боязнь — мать процесса, то есть процесса болезни. Страх ожидания во многих случаях тот самый патогенный момент, который фиксирует симптом. Наша терапия должна воздействовать одновременно и на психический, и на соматический полюс такого кругового процесса. Целевое медикаментозное лечение направлено на устранение готовности к страху, а метод парадоксальной интенции, о котором мы будем говорить далее, одновременно борется со страхом ожидания. Таким образом, невротический круг разрывается с помощью терапевтических «щипцов».

Что же провоцирует страх ожидания? Обычно это страх пациента перед самим страхом; прежде всего, пациент боится возможных последствий тревожного возбуждения для своего здоровья, то есть потери сознания, инфаркта, инсульта. Из страха перед страхом он бежит от него, но парадоксальным образом остается на месте, не выходя из дома. В нашем случае мы имеем дело с типичной агорафобной реакцией. В клинической логотерапии мы выделяем характерные типы реакций.

Пациент с неврозом страха реагирует на приступы тревоги страхом, а невротик с навязчивостью реагирует на приступы навязчивости страхом перед навязчивостью, и только эта реакция манифестирует невроз навязчивости в собственном, клиническом смысле слова. Такие пациенты боятся приступов навязчивости из-за того, что видят в них признаки или предзнаменования психоза или же боятся реализовать свои навязчивые идеи. Однако, в отличие от пациентов с неврозом страха, которые вследствие страха перед страхом подаются от него в бегство, пациент с неврозом навязчивости начинает с ней бороться. Пациент с неврозом страха бежит от страха, а пациент с неврозом навязчивости прибегает к борьбе, и во многих случаях навязчивого невроза лишь этот механизм истинно патогенный. Размышляя о конституциональной базе невроза, мы можем говорить о предрасположенности к психопатии, а именно ананкастической психопатии (обсессивно-компульсивном расстройстве), к которой присоединяется та или иная форма страха пациента перед самим собой.

Ананкастическая психопатия (субстрат невроза навязчивости) не относится к (духовной) личности пациента, а связана с его (психическими) характеристиками. В этом отношении пациент не имеет свободы и не несет ответственности, чего нельзя сказать о его установке к собственной ананкастичности (навязчивости). С точки зрения терапии важно расширить это пространство свободы, создавая дистанцию между человеческим в больном и болезненным в человеке. Такая терапия не симптоматическая — напротив, она обращается к личности пациента, стараясь привести его к изменению установки по отношению к симптому. В той мере, в которой логотерапия направлена не на устранение симптома, а на изменение установки по отношению к нему, она является истинной психотерапией, ориентированной на личность.

В противовес реакциям, характерным для невроза страха и невроза навязчивости, при реакциях, типичных для сексуальных неврозов, мы видим, как пациент, по какой-то причине потерявший уверенность в своем нормальном сексуальном функционировании, реагирует на эту неуверенность тем, что начинает либо усиленно стремиться к сексуальному удовольствию, либо чрезмерно рефлексирует по поводу сексуального акта. Так он делает этот акт обязательным, однако удовольствие невозможно получить усилием, оно должно случиться в процессе, само по себе, без интенции. Чем сильнее человек к нему стремится, тем быстрее оно исчезает.

Мы уже говорили, что, испытывая страх, человек притягивает то, чего боится. Теперь мы можем добавить, что слишком интенсивное желание гонит прочь желаемое. Логотерапия использует эту закономерность и старается привести пациента к тому, чтобы он хоть на долю секунды парадоксальным образом пожелал именно того, чего боится, вознамерился это сделать. Такой метод способен по меньшей мере лишить силы страх ожидания.

Парадоксальная интенция

Перейдем к парадоксальной интенции. Этот метод я описал в своей статье 1939 года «О медикаментозной поддержке психотерапии при неврозах»[32]. В своих книгах «Неврозы. Теория и терапия», «Психотерапия на практике», «Воля к смыслу» и «Доктор и душа» я описывал случаи применения парадоксальной интенции на практике. Сегодня мы сделаем упор на материал, который еще не был опубликован.

Спенсер М. из Сан-Диего, Калифорния, пишет мне следующее: «Два дня спустя после того, как я прочитал книгу “Человек в поисках смысла”, я столкнулся с ситуацией, которая дала мне возможность испытать логотерапию на практике. В университете я посещаю курс, посвященный Мартину Буберу, и на первом семинаре я не стеснялся выражать свое мнение, хотя оно отличалось от мнения других студентов. При этом я сильно начинал потеть, а при мысли, что кто-то может это заметить, нервничал и потел еще сильнее. Тогда я вспомнил случай врача, который был у вас на консультации по поводу страха своей потливости, и подумал, что моя ситуация очень похожа. Я не особо верю в психотерапию, не говоря уже о логотерапии. Но моя ситуация показалась мне уникальной возможностью испробовать парадоксальную интенцию на деле. Что вы посоветовали вашему коллеге? Чтобы он разнообразия ради вознамерился показать людям, как хорошо он умеет потеть. Я вспомнил слова из вашей книги: “До сегодняшнего дня из меня вылился 1 литр пота, а теперь это будет 10 литров!” И вот когда я выступал на семинаре, то сказал самому себе: “Ты тоже не плошай и покажи коллегам, как хорошо умеешь потеть, Спенсер! Но только по-настоящему! То, как ты потеешь сейчас, еще пустяк, а ты должен потеть куда сильнее!” Через пару секунд я заметил, что моя кожа сухая, и посмеялся про себя. Я совсем не был готов к тому, что парадоксальная интенция сработает, тем более так быстро. “Черт возьми, — подумал я. — Это подействовало, несмотря на то что я скептически относился к логотерапии”».

Мухаммед Садик рассказал нам о следующем случае: «Госпожа Н., 48 лет, страдала от тремора, причем не могла даже держать чашку кофе или стакан воды, не разлив ее. Также она не могла писать или спокойно держать в руках книгу. Однажды утром мы сидели с ней за столом, и она снова начала дрожать. Тогда я решил попробовать применить парадоксальную интенцию, причем с юмором. Я сказал ей: “Госпожа Н., что если нам устроить соревнование по тремору?” — “Что это значит?” — спросила она. “Посмотрим, у кого дольше и сильнее трясутся руки”, — объяснил я ей. “Не знала, что вы тоже страдаете тремором”, — удивилась пациентка. “Нет, не в этом дело, — ответил я. — У меня могут трястись руки по моему собственному желанию”. Я хорошенько продемонстрировал ей это. “Надо же, у вас получается быстрее, чем у меня!” — заявила она и, улыбаясь, стала наращивать скорость своего тремора. “Давайте быстрее, госпожа Н., надо дрожать еще быстрее!” — командовал я. “Но я больше не могу, прекратите, у меня не получается!” Она действительно устала. Пациентка встала, пошла на кухню и вернулась с чашкой кофе. Она выпила его, не пролив ни капли. Каждый раз, когда я замечаю у нее тремор, мне достаточно сказать: “Ну, госпожа Н., как насчет нашего соревнования?” На это она обычно отвечает: “Что ж, давайте!” И это помогает из раза в раз».

Американский доктор Джордж Пинаммутил рассказывает следующее: «Однажды ко мне обратился молодой человек с тиками, которые настигали его каждый раз, когда ему надо было с кем-то говорить. Поскольку люди начинали спрашивать, что с ним случилось, он начинал еще больше нервничать. Я отправил его к психоаналитику, однако после нескольких сеансов он вернулся ко мне и сообщил, что психоаналитик не нашел причину его тиков, так что о помощи с его стороны не могло быть и речи. Тогда я порекомендовал ему при разговоре с кем бы то ни было как можно чаще моргать, дабы продемонстрировать собеседнику свое мастерство в этом деле. Он подумал, что я, наверное, сошел с ума, раз даю ему такие советы, ведь это только усугубит его тики. Но однажды он пришел ко мне и с воодушевлением поведал, что тем временем произошло. Поскольку он не счел мой совет полезным, то и не думал ему следовать. Тики прогрессировали, и как-то ночью молодой человек вспомнил мои слова и сказал себе: “Ничего не случится, если ты попробуешь!” На следующий день при разговоре с первым встречным он вознамерился моргать как можно больше — и, к собственному изумлению, не смог моргнуть ни разу. С тех пор тики к нему не возвращались».

Вот письмо одного университетского сотрудника: «Мне нужно было пройти интервью, чтобы получить должность, а это было для меня очень важно, потому что тогда я смог бы перевезти жену и детей в Калифорнию. Но я очень нервничал и прилагал все усилия, чтобы произвести хорошее впечатление. А каждый раз, когда я нервничаю, у меня начинают подергиваться ноги, да так сильно, что окружающие это замечают. Это могло произойти и во время интервью, но тогда я сказал себе: “Я заставлю эти чертовы мышцы дергаться так, что пущусь в пляс. Пусть они подумают, что я рехнулся. Эти чертовы мышцы будут сегодня дергаться как никогда, и я установлю свой личный рекорд!” Однако этого не произошло, и я получил должность, так что моя семья скоро сможет перебраться в Калифорнию».

Садик, которого мы недавно цитировали, однажды занимался терапией пятидесятилетней пациентки, которая стала зависима от снотворного. Из-за этого она была госпитализирована. Садик рассказал следующее: «В 10 вечера она вышла из палаты за снотворным. “Можно попросить вас дать мне мою таблетку?” — сказала она. “Мне жаль, они закончились, а сестра забыла заказать новые”, — ответил я. “Как же я теперь засну?” — возмутилась женщина. “Сегодня придется обойтись без лекарства”, — ответил я. Спустя два часа она пришла ко мне снова. “У меня не выходит заснуть”, — пожаловалась она. “А что, если разнообразия ради вы ляжете в кровать и постараетесь не засыпать, как обычно, а, наоборот, не спать всю ночь?” — посоветовал я ей. “Мне все время казалось, что я сошла с ума, но, оказывается, вы тоже”, — отреагировала она. “Знаете, иногда мне нравится тронуться умом. Вам трудно это понять?” — “Вы серьезно?” — удивилась пациентка. “Что именно?” — переспросил я. “Что я должна постараться не засыпать”, — пояснила она. “Конечно серьезно. Вы попробуйте! Вот и посмотрим, сможете ли вы продержаться всю ночь”, — объяснил я ей. “Хорошо”, — согласилась пациентка. Утром сестра зашла в ее палату, чтобы принести завтрак, но оказалось, что она еще спит».

Удивительно, с каким успехом парадоксальную интенцию часто используют и обычные люди. Перед нами письмо женщины, на протяжении 14 лет страдавшей боязнью открытого пространства. Она 3 года безрезультатно посещала классического психоаналитика, 2 года посвятила гипнозу, после которого ее состояние слегка улучшилось. Женщине пришлось лежать в больнице 6 недель. Ничего не помогало. Вот что она пишет: «Ничего, по сути, не поменялось за 14 лет, каждый день был как в аду». Однажды, выйдя на улицу, она уже собиралась развернуться и пойти домой, как вдруг вспомнила то, что прочла в моей книге «Человек в поисках смысла». Она сказала себе: «Сейчас я всем вокруг покажу, как хорошо я умею паниковать и терять сознание». Ей сразу же стало спокойнее. Она продолжила свой путь в супермаркет и сделала все необходимые покупки. Но когда дело дошло до оплаты на кассе, у нее выступил пот и ее начало трясти. Тут она сказала себе: «Покажу кассиру, как я умею потеть до потери сознания. Вот он удивится». Только на обратном пути она заметила, насколько успокоилась. И пациентка продолжила в том же духе. Спустя несколько недель благодаря парадоксальной интенции женщина могла контролировать свою агорафобию очень хорошо и даже не могла поверить в то, что когда-то была нездорова.

На симпозиуме по логотерапии, который был организован в рамках Шестого Международного конгресса психотерапии, доктор Герц, клинический директор государственного госпиталя в Коннектикуте (США), рассказал следующую историю. Пациентка А., 45 лет, замужем, мать шестнадцатилетнего сына, болезнь длится уже 24 (!) года. На протяжении этого периода она страдала тяжелейшим фобическим синдромом, состоящим из клаустрофобии, агорафобии, боязни высоты, страха перед лифтами, мостами и многого другого. Со всеми этими жалобами она за 24 года прошла лечение у многих врачей, в том числе несколько раз была на долгосрочном психоанализе. Несмотря на все транквилизаторы, которые она принимала, она постоянно была в состоянии сильнейшего возбуждения. Интенсивный психоанализ у опытного аналитика, длившийся полтора года, тоже не был успешен. Первого марта 1959 года доктор Герц взялся за этот случай. Он применял метод парадоксальной интенции. Невероятно, но факт: спустя пять месяцев пациентка впервые за 24 года освободилась от всех страхов. Вскоре ее выписали. С тех пор прошли годы, которые она счастливо провела в кругу семьи.

Вот случай одного пациента с синдромом навязчивости. М. П., 56 лет, адвокат, женат, у него есть восемнадцатилетний сын, который учится в колледже. Около 17 лет назад на него «совершенно внезапно, как гром среди ясного неба» напала ужасная навязчивая идея, будто он ошибся на 300 долларов в расчетах своего подоходного налога и тем самым обманул государство, хотя он качественно и добросовестно заполнял декларацию. «Я больше не мог избавиться от этой мысли, как ни старался», — сказал он Герцу. Он уже видел, как прокуратура преследует его за мошенничество, арестовывает его, видел про себя статьи в газетах и как его лишают должности. Тогда он отправился в санаторий, где проходил сначала психотерапию, а потом 25 раз подвергся электрошоку. Без результата. Тем временем его состояние ухудшилось настолько, что ему пришлось закрыть свою юридическую контору. Во время бессонных ночей ему приходилось бороться со своими навязчивыми мыслями, которые множились изо дня в день. «Едва я освобождался от одной, как возникала другая», — говорил он Герцу. В особенности его мучила навязчивая идея, что может закончиться срок действия его договоров о страховании, а он этого не заметит. Ему все время приходилось их перепроверять и затем класть в специальный стальной сейф, перевязав каждый отдельный договор много раз. В итоге он заключил в лондонской компании Lloyds специально разработанную для него страховку, которая могла его обезопасить от последствий случайных ошибок, которые он мог совершить во время своей судебной практики. Но практика эта скоро закончилась, потому что навязчивое повторение стало настолько невыносимым, что пациенту пришлось лечь в психиатрическую клинику Мидлтауна. Тогда Герц начал лечить его парадоксальной интенцией. Четыре месяца подряд три раза в неделю пациент посещал сеансы логотерапии. Ему постоянно рекомендовали использовать следующие формулировки в духе парадоксальной интенции: «Плевать я на все хотел. Черт с ним, с этим перфекционизмом. Мне все равно, пусть меня запрут в тюрьме. Чем раньше, тем лучше! Бояться последствий ошибки, которую я могу нечаянно сделать? Можете арестовывать меня — хоть три раза в день! По крайней мере, ко мне вернутся мои кровные денежки, которые я отдал этим господам в Лондоне». Пациент начал парадоксальным образом намереваться сделать как можно больше ошибок, полностью провалить свою работу и доказать своему секретарю, что он «самый большой мастер по ошибкам». Герц не сомневался, что пациент не только сможет выражать свои парадоксальные намерения, но и формулировать их в максимально юмористической форме, чему доктор, разумеется, должен был поспособствовать. Например, он приветствовал пациента в своей ординаторской следующим образом: «Бог милостивый! Вы все еще на свободе? Я думал, вы давно уже сидите за решеткой. Я уже смотрел в газетах, не написали ли они про большой скандал, который вы учинили». На это пациент обычно отвечал смехом. Он все больше перенимал это ироничное поведение и подшучивал над своим неврозом. К примеру, он говорил: «Мне на все наплевать, пусть меня посадят. В лучшем случае обанкротится страховая компания». Прошло более года после завершения лечения. «Эта парадоксальная интенция успешно справилась с моим случаем. Словно произошло чудо, вот и все, что я могу вам сказать! За четыре месяца ей удалось сделать из меня совершенно другого человека. Конечно, время от времени какой-то старый страх приходит мне в голову, но теперь я сразу могу с ним справиться, теперь я знаю, как с ним управляться!»

Я применял парадоксальную интенцию на практике еще в 1929 году[33], но только в 1947 году я написал о ней в своей книге[34]. Нельзя отрицать сходство парадоксальной интенции с популярными методами лечения бихевиористов, и это сходство не могли не заметить некоторые представители данной школы. Тем удивительнее то, что первая попытка экспериментально доказать ее эффективность была предпринята именно бихевиористами. Профессора Л. Шойом, Гарса-Перес, Б. Л. Ледвидж и К. Шойом из психиатрической клиники Университета Макгилла выбирали пациентов с хроническим неврозом навязчивых состояний, у которых было два одинаково выраженных симптома, и с помощью парадоксальной интенции нацеленно воздействовали на один из них, а второй, «контрольный» симптом, не трогали вовсе. В итоге у пациентов исчезли лишь те симптомы, над которыми работали во время лечения, причем в течение нескольких недель. Ни в одном случае не возникло замещающих симптомов![35]

Моим сотрудникам Курту Коцоуреку и Еве Коцдере с помощью парадоксальной интенции удалось добиться того, что пациенты с застарелым неврозом навязчивости в короткие сроки снова стали трудоспособными. Такие результаты не в последнюю очередь доказывают то, что так называемая краткосрочная терапия способна быть эффективной.

Частое опасение, будто за устранением симптома в таких случаях обязательно должно следовать образование замещающего симптома или иного расстройства, — абсолютно необоснованное обобщающее утверждение[36]. Однако это не означает, что логотерапия позволяет добиться успеха во всех случаях так же быстро, как в тех случаях, которые я привел с дидактической целью.

Дерефлексия

Реакции, характерные для сексуального невроза, заключаются в борьбе за удовольствие. И снова мы видим, как человек оказывается в ловушке порочного круга. Борьба за получение удовольствия, борьба за потенцию, борьба за оргазм, стремление к удовольствию, форсированная гиперинтенция не только лишают человека всего этого, но и приводят к гиперрефлексии. Он начинает наблюдать за собой во время сексуального акта, а также следит за реакцией партнера. Так исчезает спонтанность.

Приведем конкретный случай. Госпожа С. обратилась к нам из-за фригидности. В детстве она подверглась сексуальному насилию со стороны отца. Во время сбора информации и исследования возможных причин возникновения болезни мы ведем себя так, будто психосексуальной травмы нет. Мы спрашиваем пациентку, думала ли она, что инцест нанес ей вред, и пациентка подтверждает наше предположение. Она находится под влиянием популярной книги, в которой речь идет о вульгарной интерпретации психоанализа. «Это не проходит бесследно» — таким было убеждение пациентки. Иными словами, у нее развился страх ожидания. Пациентка попадала во власть этого страха ожидания каждый раз, когда оказывалась в интимном контакте с партнером, она была настороже. Она хотела утвердиться в своей женственной полноценности, из-за этого ее внимание разделялось между самой собой и партнером. Все это должно было препятствовать оргазму, ведь в той мере, в которой человек концентрируется на самом сексуальном акте, он не способен отдаться ситуации.

Понятно, что если с целью терапии при патогенно форсированной интенции у пациента мы используем парадоксальную интенцию, то в случае патогенной гиперрефлексии для исправления ситуации необходимо прибегнуть к дерефлексии. Довольно часто мы видим, что с целью устранения симптома нужно снять внимание, которое фокально сконцентрировано вокруг этого симптома. Так было и в случае моей пациентки С. Я уверил ее, что у меня на тот момент не было времени, чтобы заняться ее лечением, и сказал прийти через два месяца. До того момента ей не надо беспокоиться о своей способности или неспособности достичь оргазма, об этом речь пойдет в рамках дальнейшего лечения, а пока ей надо уделять больше внимания партнеру во время интимной близости. Дальнейшее подтвердило мою правоту. То, чего я втайне ожидал, произошло. Пациентка пришла не через 2 месяца, а уже через 2 дня — исцеленная. Перевода внимания с самой себя, со своей способности или неспособности достичь оргазма, одним словом, дерефлексии и, следовательно, более непринужденной самоотдачи партнеру оказалось достаточно, чтобы впервые испытать оргазм.

Что произошло? Пациентка стала жертвой собственного форсированного желания достичь оргазма. В логотерапии это называется гиперинтенцией. Обычно к ней присоединяется то, что мы называем гиперрефлексией, то есть чрезмерное внимание, направленное на сам сексуальный акт. Судорожная гиперинтенция и сковывающая гиперрефлексия замыкаются в порочный круг, и в нем-то и оказывается пациент. Как же у нас получилось вызволить оттуда пациентку? С помощью того, что называется в логотерапии дерефлексией.

Обратимся теперь к проблеме импотенции. Для начала зададимся вопросом: что заставляет пациента выражать свою гиперинтенцию в такой степени, что это приводит к нарушению потенции? Наши исследования показали, что пациент с этим нарушением переживает соитие как нечто имеющее характер требования, призывающее его к чему-то. Принуждение может исходить извне или от самого пациента, который это соитие, так сказать, запланировал. Бывает, что требование исходит от партнерши, когда она берет на себя инициативу, и неуверенный в сексуальном отношении мужчина не может совладать с ситуацией. Это все понятно с точки зрения человеческой психологии. Но не только: Конрад Лоренц однажды натренировал самку бойцовой рыбки таким образом, чтобы она не уплывала кокетливо от самца, а энергично плыла ему навстречу. Самец, как пишет Лоренц, реагировал «по-человечески»: импотенцией.

К трем названным инстанциям, требующим от человека достижений сексуального характера, присоединяются еще два фактора. Во-первых, значимость, которой общество достижений наделяет способность человека достигать чего-то в жизни, в том числе и в сексе. Peer pressure (общественное давление), то есть зависимость индивидуума от себе подобных и от трендов, которые его группа разделяет, ведет к тому, что человек форсированно стремится продемонстрировать свою потенцию и способность достижения оргазма. Остатки спонтанности, не тронутой peer pressure, забирают у человека pressure groups (группы влияния). Мы имеем в виду индустрию сексуальных удовольствий и индустрию полового воспитания. Принуждение к сексуальному потреблению (которое в данном контексте и является целью) осуществляется с помощью скрытых увещевателей, которым подыгрывают средства массовой информации. Весь парадокс в том, что молодые люди позволяют себе потакать этой системе, оседлав секс-волну и не замечая, кто ими манипулирует. Те, кто выступает против лицемерия, должны выступать против него также и там, где порнографию, дабы не потерять своей выгоды, выдают то за искусство, то за просвещение.

Сегодня все больше ученых (Гинзберг, Фрош, Шапиро и Стюарт) заявляют, что количество случаев расстройств потенции среди молодых людей увеличивается, и единогласно указывают на характер требования сексуального акта, которому на руку сыграло распространение противозачаточных таблеток, а также внедрение женских свобод, в результате чего женщины переняли инициативу в сексе.

Мы, логотерапевты, отвечаем на гиперрефлексию дерефлексией. Что касается борьбы с патогенной гиперинтенцией, которая возникает в случаях импотенции, у нас есть техника, известная еще с 1947 года[37]. Мы рекомендуем побуждать пациента к тому, чтобы он не «планировал сексуальный акт, а остановился на ласках, не выходя за рамки предварительной любовной игры». Также мы просим пациента «передать партнерше, что соитие строго запрещено». В ее собственных интересах снять с партнера сексуальное давление. Как только пациент освободится от этого прессинга, он сможет постепенно увеличивать спектр предварительных любовных игр, которые будут становиться все менее фрагментарными. Однако он должен отложить само соитие до тех пор, пока не окажется перед fait accompli[38], то есть соитие произойдет само собой.

Уильям Саакян и Барбара Саакян[39] полагают, что результаты исследований, проведенных Мастерсом и Джонсоном, вполне подтверждают наши данные. Да и терапевтический метод, разработанный в 1970 году Мастерсом и Джонсоном, во многих пунктах напоминает вышеописанную методику, которую я предложил еще в 1947 году. Далее проиллюстрируем наши размышления с помощью примеров из практики.

Так же как дерефлексия противодействует гиперрефлексии, запрет соития блокирует гиперинтенцию. Наш трюк может быть успешен только в том случае, если ни один из партнеров не знаком с его механизмом. Насколько изобретательным нужно быть в такой ситуации, видно из следующего примера, коим я обязан своего бывшему ученику Мирону Хорну. «Одна молодая пара обратилась ко мне с проблемой импотенции. Жена неоднократно говорила мужу, что он паршивый любовник и она уже подумывает завести себе другого, чтобы наконец-то испытать удовлетворение. Я призвал обоих на протяжении недели лежать голыми в постели и делать что угодно, но только на соитие наложить строгий запрет. Спустя неделю они ко мне пришли снова и сообщили, что пытались следовать моим указаниям, но, “к сожалению”, у них три раза произошло соитие. Я сделал вид, что рассердился и настоятельно рекомендовал им придерживаться моих указаний хотя бы на следующей неделе. Спустя несколько дней они мне позвонили и сказали, что у них не получилось следовать моему совету и соитие у них происходило по несколько раз на дню. Через год я узнал, что все так и осталось».

Калифорнийский сексолог-консультант Клод Фэррис показал мне описание случая из его практики, в котором он применял парадоксальную интенцию при вагинизме. Для пациентки, которая воспитывалась в католическом монастыре, соитие было строгим табу. Она пришла лечиться из-за сильных болей во время сексуальной близости. Фэррис рекомендовал ей не расслаблять генитальную зону, а, наоборот, напрягать мышцы влагалища так, чтобы ее муж не мог в него проникнуть. Спустя неделю они пришли и сообщили, что соитие впервые прошло у них без боли, и она больше не вернулась.

Итак, мы видим, что расслабления тоже нельзя добиться с помощью прямой интенции, однако мы можем прийти к нему с помощью интенции парадоксальной, то есть обратной. В работе Дэвида Норриса, моего ученика из Калифорнии, можно прочитать про следующий случай. В рамках одного исследования он должен был провести электромиографию испытуемых, чтобы измерить тонус их мышц в расслабленном состоянии. У одного из добровольцев стрелка электромиографа стабильно указывала на 50 микроампер. Этот молодой человек так старался расслабиться (возможно, лучше сказать «выражал свое форсированное желание, гиперинтенцию»), что результат был обратным. Руководитель эксперимента потерял терпение и воскликнул: «Да вы, Стив, похоже, никогда не расслабитесь». Стив разозлился и выдал: «К черту это расслабление! Если хотите знать, мне вообще на него плевать!» В тот же миг стрелка электромиографа упала с 50 на 10 микроампер, причем так быстро, что Норрис сначала подумал, что возникли проблемы с электричеством.

Воля к смыслу

Как мы говорили, психоанализ игнорирует не только соматогенез, но и ноогенез невротических заболеваний. Неврозы необязательно должны быть вызваны эдиповым комплексом или комплексом неполноценности — они могут корениться в духовной проблеме, в конфликте совести или экзистенциальном кризисе.

Психоанализ познакомил нас с волей к удовольствию, основой принципа удовольствия, а индивидуальная психология рассказала нам про волю к власти в форме стремления к признанию. Однако есть еще что-то, имеющее в человеке более глубокие корни, и я называю это волей к смыслу — его борьбу за наилучшее осуществление смысла его бытия.

Разве человек изначально не стремится к счастью? Не признавал ли это сам Кант, добавляя, что человеку стоит стремиться и к тому, чтобы быть достойным счастья? Я бы сказал, что человек в итоге хочет не столько состояния счастья, сколько основания быть счастливым. Как только у него есть это основание, то счастье и удовольствие возникают автоматически. В клинической практике мы часто наблюдаем, что концентрация внимания не на основании для счастья, а на чем-то другом не дает мужчинам с импотенцией или женщинам с фригидностью стать счастливыми. Из-за чего же это происходит? Из-за фиксации внимания на самом счастье, самом удовольствии. Как же прав был Кьеркегор, говоря, что дверь к счастью открывается наружу, а для того, кто пытается ломиться внутрь, она только крепче закрывается.

Как это объяснить? На основании своей воли к смыслу человек стремится найти его и осуществить, но он также хочет встретиться с другой человеческой формой бытия, полюбить «ты». И то и другое — осуществление смысла и встреча с «ты» — дает человеку основание для счастья и удовольствия. У невротика же это первичное стремление сворачивает со своего пути и превращается в стремление напрямую к счастью. Вместо того чтобы удовольствие оставалось тем, чем оно должно быть, а именно эффектом (побочным эффектом осуществленного смысла и встречи с «ты»), оно становится целью форсированной интенции, гиперинтенции. Удовольствие превращается в единственное содержание и предмет внимания. Но в той мере, в которой невротик беспокоится об удовольствии, он теряет из виду его основание. Тогда эффект в виде удовольствия не может произойти.

Что касается расхожего мнения о самореализации, осмелюсь утверждать, что человек может реализовать себя лишь в той мере, в которой он осуществляет некий смысл. Императив Пиндара, согласно которому человек должен стать тем, кем он всегда был, требует дополнения, которое я вижу в словах Ясперса: «Человек становится тем, кто он есть, благодаря занятию, которое он сделал своим». Подобно бумерангу, возвращающемуся к охотнику лишь в том случае, если он не сбил дичь, к самореализации стремится лишь тот, кто потерпел неудачу в реализации смысла, а возможно, даже и не нашел смысла, который надо было осуществить.

Это касается также воли к удовольствию и воли к власти. Но если удовольствие — побочный эффект при осуществлении смысла, то власть становится средством для достижения цели, если осуществление смысла связано с определенными общественными и экономическими условиями и предпосылками.

Когда человек стремится к эффекту удовольствия, когда он ограничивает себя лишь средством для достижения цели, именуемой властью? Воля к удовольствию или воля к власти утверждаются в человеке лишь тогда, когда воля к смыслу в нем оказывается фрустрированной. Иными словами, принцип удовольствия не менее, чем стремление к признанию, является невротической мотивацией. Вполне объяснимо, что Фрейд и Адлер не разглядели первичное для человека стремление к смыслу, ведь они развивали свои теории, опираясь на невротиков.

Мы более не живем в век сексуальной фрустрации, как во времена Фрейда. Наш век — это век экзистенциальной фрустрации. Больнее всего она бьет по молодым людям. «Кто актуальнее для сегодняшнего молодого поколения, — спрашивает Бэкки Лит, главный редактор студенческой газеты Университета Джорджии, — Фрейд или Адлер? У нас есть противозачаточные таблетки, которые освобождают нас от последствий удовлетворения потребности в сексе — у нас больше нет медицинских причин подавлять себя в сексуальном отношении. У нас также есть власть — достаточно взглянуть на американских политиков, которые трепещут перед молодым поколением, или на движение хунвейбинов в Китае[40]. Франкл говорит, что сегодня мы живем в экзистенциальном вакууме и что он проявляется прежде всего в виде скуки. Скука — это звучит по-другому, не так ли? И довольно знакомо, правда? Или вы не знаете людей, которые жалуются на скуку, хотя им достаточно протянуть руку и взять все, что им нужно, включая секс и власть, о которых писали Фрейд и Адлер?»

Сегодня все больше пациентов обращаются к нам с ощущением внутренней пустоты, которую я назвал экзистенциальным вакуумом, с чувством тотальной бессмысленности своего бытия. Было бы ошибкой предполагать, что речь идет о феномене, который распространен исключительно в западном мире. Освальд Выметал настойчиво указывал на то, что «эта сегодняшняя болезнь, потеря смысла жизни, особенно характерная для молодых людей, без какого-либо разрешения переходит границы капиталистических или социалистических государств». Именно Выметал, будучи председателем Неврологического конгресса в Чехословакии, назвал себя последователем Павлова и с восхищением отзывался о его достижениях, но добавил, что психотерапевт, сталкиваясь сегодня с экзистенциальным вакуумом, не может обойтись лишь теориями Павлова. То, что экзистенциальный вакуум начинает распространяться также и в развивающихся странах, показали нам Клицке[41] и Филбрик[42].

Еще в 1947 году Пауль Полак в своем докладе перед членами Общества индивидуальной психологии предсказал, что, «решив социальные вопросы, мы столкнемся с проблематикой духовности, произойдет ее мобилизация; человек освободится и сможет заняться собой, проблемами своего бытия, на которые обратит должное внимание». И недавнее изречение Эрнста Блоха вторит ему: «Людям выпадает возможность думать о вопросах, которые тревожили их лишь в смертный час».

Экзистенциальная фрустрация

Сегодня психиатр нередко сталкивается с волей к смыслу в форме ее фрустрации. Существует не только сексуальная фрустрация, то есть фрустрация сексуального влечения или воли к удовольствию в целом, но и фрустрация экзистенциальная, под которой в логотерапии понимается ощущение бессмысленности собственной экзистенции. Что касается этиологии невротических заболеваний, это ощущение бессмысленности ныне актуальнее чувства неполноценности. Современный человек страдает не столько оттого, что ощущает себя неполноценным, сколько оттого, что не видит в жизни смысла. Именно экзистенциальная фрустрация часто оказывается патогенной, то есть возможной причиной душевных расстройств, тогда как раньше их причиной считали пресловутую сексуальную фрустрацию.

Экзистенциально фрустрированный человек не знает, чем заполнить то, что я называю экзистенциальным вакуумом. Шопенгауэр считал, что человечество мечется между нуждой и скукой. Что ж, сегодня нам, неврологам, скука доставляет больше проблем, чем нужда, а сексуальную нужду мы можем и вовсе исключить. Все чаще обнаруживается, что за случаями сексуальной фрустрации стоит фрустрация воли к смыслу: либидо буйствует только в экзистенциальном вакууме.

Неспроста есть такое выражение — «скука смертная». Некоторые авторы утверждают, что причина самоубийств в конечном счете кроется во внутренней пустоте, с которой связана экзистенциальная фрустрация. Сегодня все это особенно актуально. Мы живем в эпоху, когда свободного времени становится все больше. Но свободное время существует не только от чего-то, но и для чего-то; экзистенциально фрустрированный человек не знает, чем его наполнять.

Если задаться вопросом о главных клинических формах, в которых нам встречается экзистенциальная фрустрация, прежде всего стоит назвать описанный мной невроз безработицы[43]. В этом смысле мы понимаем также кризис пенсионного возраста, ставший актуальной проблемой. Вместе с Гансом Гоффом мы даже можем утверждать следующее: «Возможность придать жизни смысл, заинтересованность в будущем может во многих случаях отсрочить появление старческого психоза». Мы видим, насколько мудр был Харви Кушинг, величайший хирург всех времен, произнеся слова, которые процитировал Персиваль Бейли в своей торжественной речи на сто двенадцатой конференции Американской психиатрической ассоциации: «Единственный способ проживать жизнь — это всегда иметь перед собой задачу, которую надо выполнить». Я никогда не видел столько книг, ждущих своего часа, как на столе у венского профессора психиатрии Йозефа Берце, которому было на тот момент 90 лет.

Если кризис пенсионного возраста представляет собой, так скажем, постоянный невроз безработицы, то существует еще и периодический невроз безработицы — воскресный невроз, то есть депрессия, настигающая человека, который вдруг осознает пустоту своей жизни в выходной день, когда трудовая деятельность приостанавливается и образуется экзистенциальный вакуум.

Обычно экзистенциальная фрустрация не проявляется, оставаясь латентной. Экзистенциальный вакуум может оставаться скрытым, замаскированным, и нам известны различные маски, под которыми он прячется. Вспомним о «болезни менеджера», когда сотрудник яро исполняет свои трудовые обязанности, при этом воля к власти (если не сказать ее самая примитивная и банальная форма — «воля к деньгам») вытесняет волю к смыслу!

Horror vacui — страх пустоты — существует не только на физическом, но и на психологическом уровне. В попытке перебить экзистенциальный вакуум ревом двигателя и оглушительной скоростью я вижу психодинамическую подоплеку все ускоряющегося процесса моторизации. Я считаю, что растущая скорость жизни представляет собой напрасную попытку самоисцеления от экзистенциальной фрустрации. Чем меньше человек знает о цели своей жизни, тем больше он ускоряется. Как поет венский шансонье Хельмут Квалтингер в своих пародийных куплетах от имени лихого мотоциклиста: «Я понятия не имею, куда еду, но доберусь туда во мгновение ока».

Иногда честолюбие может достигать небывалых высот. Я знаю пациента с самой типичной «болезнью менеджера» из встреченных мною. При беседе сразу стало ясно, что он перетрудился до смерти. А причина, по которой он так сильно погружался в работу, была не в бедности — у него даже был свой самолет. Пациент сам признался, что все поставил на то, чтобы вместо обычного самолета позволить себе купить реактивный.

Озабоченность по поводу наличия смысла человеческого бытия, сомнение в нем и даже отчаяние из-за мнимой бессмысленности человеческой экзистенции ни в коем случае не являются признаками болезни, патологией. Именно в клинической области мы должны остерегаться подобного представления о патологизме. Забота о смысле своей экзистенции характерна для человека как такового, ведь нельзя представить себе животное, которое задавалось бы таким вопросом. Кроме того, мы не должны это человеческое, более того, самое человеческое, опускать до уровня недостатка, например: болезни, симптома, слабости.

Дело обстоит как раз наоборот. Мне известен случай пациента, профессора университета, которого направили в мою клинику из-за того, что он отчаялся найти смысл в своей жизни. Выяснилось, что у профессора эндогенная депрессия — не психогенная, то есть невротическая, а соматогенная, то есть психотическое расстройство. Мы установили, что озабоченность по поводу смысла жизни поглощала его не в депрессивные фазы, как можно было бы предположить; в эти периоды он был в состоянии такой ипохондрии, что о чем-то таком не мог думать. Он размышлял об этом, только когда не был в депрессии! Иными словами, между духовной нуждой, с одной стороной, и душевной болезнью, с другой, в данном случае существовало даже взаимоисключение.

Итак, экзистенциальная фрустрация, или, как мы еще можем ее назвать, фрустрация воли к смыслу, ни в коем случае не представляет собой нечто патологическое. Тем более нельзя считать патологической волю к смыслу, ведь она, будучи запросом человека на максимальное наполнение смыслом своего бытия, сама по себе не является чем-то болезненным, так что ее можно и нужно мобилизовать с целью терапии. В этом заключается достойнейшая из задач логотерапии, ведь она ориентируется на логос, то есть на смысл, на который она также направляет внимание пациента. Но в определенных ситуациях речь идет не только о мобилизации воли к смыслу; там, где она спрятана, не осознана, вытеснена, нужно ее прежде всего разбудить.

Смысл страдания

Врач в силу своей профессии постоянно имеет дело со страдающим человеком, например с неизлечимо больным. Такой пациент сталкивается (и сталкивает врача) с вопросом, не становится ли жизнь абсолютно бессмысленной перед лицом неизбежного, неотвратимого страдания. В этом случае (как, впрочем, и всегда) задача врача заключается не только в том, чтобы больной смог трудиться и получать удовольствие от жизни. Здесь речь идет также о способности пациента переносить страдание.

В конечном счете способность переносить страдание — это не что иное, как способность осуществлять то, что я называю ценностями отношения. Человеческой жизни придает смысл не только деятельность (которая соответствует способности человека к труду, и в этой связи я говорю о творческих ценностях) и не только переживания, встреча с «ты» и любовь (которые соответствуют способности человека получать удовольствие, и здесь мы говорим о ценностях переживания), но и страдание. Речь идет не просто о какой-то возможности, а о возможности осуществить высшую ценность, о шансе исполнить глубочайший смысл.

С врачебной точки зрения, а точнее со стороны пациента, важна позиция, которую он занимает по отношению к болезни. Иными словами, важно достоинство, с которым он переносит свое судьбоносное страдание. То, как он это делает, несет в себе возможность осуществления смысла. Как не процитировать здесь стихотворение Юлиуса Штурма, переложенное на музыку Хуго Вольфом[44], [45]:

Спускается ночь, сгущается тьма, и радость и боль пронзают.

И лишь осознаешь, осмыслишь — они как туман исчезают.

Всевышнему сердце открой, поведай,

О том, что случилось в жизни с тобой, о радостях и о бедах[46].

Действительно, важно то, как человек принимает свою судьбу, если он более не в состоянии каким-то образом на нее повлиять. Иными словами, там, где более невозможно действовать и формировать свою судьбу, необходимо занять достойную позицию.

Мы понимаем, насколько был прав Гёте, утверждавший, что «нет такого положения, которое нельзя было бы облагородить достижением или смирением». Мы лишь добавим, что по крайней мере в смысле достойного проживания страданий и собственной судьбы смирение уже само по себе достижение, и даже больше — высшее достижение, на которое способен человек. Вот что имел в виду Герман Коэн[47], когда говорил, что «высшее достоинство человека заключается в страдании».

Попробуем ответить на вопрос, почему смысл, который открывает человеку страдание, считается высшим из возможных. Ценности отношения превосходят ценности творчества и переживания, поскольку смысл страдания превосходит смысл любви в димензиональном отношении. Почему же? Будем исходить из того, что homo sapiens (человек разумный) включает в себя homo faber (человека творящего), исполняющего смысл своего бытия через труд, homo amans (человека любящего), который обогащает свою жизнь смыслом через переживания, встречу с «ты» и любовь, а также homo patiens (человека страдающего), который претерпевает страдания. Homo faber — это так называемый человек успеха; ему известны только две категории, в которых он и мыслит свою жизнь: успех и неудача. Он существует на линии между двумя экстремумами этики успеха. По-другому обстоит дело с человеком страдающим. Его категории — это далеко не «успех» и «неудача», это «исполнение» и «отчаяние». С этими категориями он располагается вертикально по отношению к этике успеха. «Исполнение» и «отчаяние» относятся к другому измерению; человек страдающий может реализовать себя даже в ситуации крайней неудачи, поражения. Итак, мы видим, что «исполнение» и «неудача» не исключают друг друга, так же как и «успех» и «отчаяние». Но это можно понять лишь с точки зрения димензиональной разницы между парами двух категорий. Конечно, если бы мы спроецировали триумф человека страдающего, который осуществляет смысл и самого себя через страдание, на линию этики успеха, тогда он выглядел бы точкой из-за разницы в измерениях, то есть как ничто, как абсурд. Иными словами, в глазах человека творящего триумф человека страдающего кажется глупостью и вызывает у него негодование.

При всем этом мы понимаем, что прежде чем возникает необходимость с достоинством принять судьбу как данность, у нас есть возможность осуществить творческие ценности, то есть взять в руки свою судьбу, осуществляя достойную деятельность. Даже если смысловые возможности, которые раскрываются в страдании, по своей ценности превосходят смысловые возможности творчества, приоритет все же остается за смыслом, который человек осуществляет через творчество. Брать на себя не судьбоносное, а лишнее страдание было бы не достижением, а блажью. Ненужное страдание, согласно Максу Броду, — это неблагородное несчастье.

Что же все это значит для врачебной практики? Например, карцинома, которую можно прооперировать, не является болезнью, из-за которой страдание имело бы смысл, это было бы преднамеренным страданием. Такому пациенту стоило бы проявить храбрость и лечь на операционный стол, а человеку с неоперабельной карциномой, неистово спорящему со своей судьбой, было бы необходимо смирение. Боль в целом не является чем-то судьбоносным и необходимым, она скорее представляет собой бессмысленное страдание; даже в крайних случаях существуют способы унять боль. Ни в коем случае человеку не надлежит отказываться от наркоза или местной анестезии или, при заболевании, не поддающемся хирургическому вмешательству, от обезболивающих; на это мог пойти такой человек, как Фрейд, ведь он до последнего не принимал анальгетиков, совершая подвиг в виде героического отказа. Но такого отказа не требуется от каждого человека. Нельзя называть подвигом всякий преднамеренный отказ от обезболивания.

Врачи часто наблюдают, как в человеке происходит поворот от возможности придать своей жизни смысл через творчество (такая возможность присутствует на переднем плане повседневного бытия среднестатистического человека) к необходимости придать ей смысл через страдание и принятие своей судьбы. Далее на конкретном примере мы покажем, как вынужденный отказ не только от труда и содержащихся в нем возможностей смысла, но и от любви способен привести человека к восприятию иной возможности исполнения смысла. Эта возможность как раз таки и заключается в проживании ситуации, связанной с судьбоносным обнищанием смысловых возможностей.

Ко мне обратился пожилой практикующий врач. Год назад умерла его горячо любимая жена, и он никак не мог справиться с потерей. Мы спросили глубоко удрученного пациента, думал ли он о том, что произошло бы, если бы он умер раньше, чем она. «Сложно представить себе, — ответил он, — насколько моя жена была бы огорчена». Нам было достаточно лишь обратить на это его внимание. «Видите, это миновало вашу жену, благодаря вам, ценой того, что вам приходится о ней скорбеть». В этот момент его страдание обрело смысл: смысл жертвы. Ничего нельзя было изменить в его судьбе, изменилось лишь его отношение к ней! Судьба потребовала от него отстраниться от возможности исполнения смысла через любовь, однако у него осталась возможность занять определенную позицию к ней.

Приведу несколько строк из писем, которые я получил от заключенных из тюрьмы Флориды: «Я нашел смысл своей жизни сейчас, находясь под арестом, и мне нужно немного подождать, пока у меня появится возможность все исправить. Теперь я смогу все сделать лучше». Заключенный номер 049246 писал мне: «Здесь, в тюрьме, появляется все больше возможностей служить чему-то и расти над собой. Должен сказать, я здесь каким-то образом счастливее, чем когда-либо». Вот письмо от заключенного номер 552–022: «Дорогой доктор! В последние месяцы группа заключенных собиралась для чтения ваших книг и прослушивания ваших записей. Это правда: и в страдании можно найти смысл… Моя жизнь будто только началась — какое прекрасное чувство! Очень волнительно видеть моих братьев по группе, когда они со слезами на глазах обретают смысл здесь и сейчас, хотя они никогда даже надеяться на это не смели. То, что происходит, подобно чуду. Люди, которые были беспомощны и безнадежны, вдруг начинают видеть новый смысл в жизни. Здесь, в тюрьме с жесточайшими правилами безопасности во всей Флориде, всего в паре метров от электрического стула, — именно здесь наши мечты становятся реальностью. Сейчас канун Рождества; но благодаря логотерапии для нас наступает Пасха. В это пасхальное утро над голгофой Освенцима восходит солнце. Нас ждет новый день!»

Душепопечительство во врачебной практике

Поговорим о душепопечительстве, с которым врач сталкивается постоянно, на каждой встрече с пациентом. Оно составляет одну из профессиональных задач, встающих перед врачом. С заботой о душе сталкивается врач-терапевт, когда имеет дело с неизлечимыми болезнями, гериатр, к которому на прием приходят пожилые люди, дерматолог, имеющий дело с обезображенными пациентами, ортопед, лечащий пациентов с инвалидностью, хирург, к которому обращаются больные после ампутации. Перед всеми этими врачами оказываются пациенты, которым приходится иметь дело с неминуемой судьбой, с ситуациями, на которые они никак не могли повлиять. Если пациента нельзя вылечить, если нельзя унять его боль, остается его только утешить. О том, что таким умением должен обладать профессиональный врач, свидетельствует трогательная надпись над главными воротами общественной больницы Вены. Табличку с этой надписью распорядился повесить кайзер Иосиф Второй при открытии и передаче больницы в общественное пользование: Saluti et solatio aegrorum («Исцели и утешь страждущего»). Это говорит о важности не только исцеления, но и утешения больных. В рекомендациях Американской медицинской ассоциации прямо сказано, что последнее обязательно входит в сферу ответственности врача: «Врач должен также утешать душу. Это задача не только психиатров, это задача любого практикующего врача». Конечно, врач может выполнять работу и без оглядки на все это, но тогда, как говорил Поль Дюбуа, он будет отличаться от ветеринара только клиентурой.

Врач вынужден заниматься душепопечительством. «Именно пациенты возлагают на нас задачу взять на себя обязанности душепопечителей в психотерапии» (Густав Балли). Речь идет о роли, которую врач вынужден на себя взять (Карл Ясперс, Альфонс Медер, Вальтер Шульте, Густав Гейер, Герберт Вайтбрехт). «Психотерапия обязательно в той или иной степени является душепопечительством, даже если не осознаёт или не желает этого… Часто она должна действовать именно с заботой о душе»[48]. Конечно, врач не может заменить духовника или священника, душепопечительство остается их прерогативой; но обозначенная фон Гебзаттелем «миграция западного человека от душепопечителя к неврологу» — факт, на который душепопечитель не может закрывать глаза, и требование, от которого не может отмахнуться невролог.

В наше время, в век распространяющейся экзистенциальной фрустрации, когда многие находятся в отчаянии из-за сомнений в смысле жизни вследствие того, что они не способны переносить страдания и в то же время переоценивают или обожествляют способность к труду или получению удовольствия, — в это время врачевание души приобретает особую актуальность. Конечно, то, что мы называем экзистенциальной фрустрацией, существовало и раньше. Но люди, страдавшие от нее, ходили не к врачу, а к священнику.

Мы не должны забывать следующее: сколь мало экзистенциальная фрустрация сама по себе патологический фактор, столь велика возможность, что она станет патогенной и приведет к неврозу. Но это возможное, а не обязательное развитие событий. Точно так же невроз может восходить к экзистенциальной фрустрации, сомнениям и отчаянию в смысле личностного бытия, но это не всегда так.

Если факультативно патогенная экзистенциальная фрустрация становится патогенной фактически, то есть в конкретном случае действительно приводит к невротическому расстройству, тогда мы называем такой невроз ноогенным. Итак, не каждая экзистенциальная фрустрация становится патогенной и не каждое невротическое расстройство ноогенно.

И здесь, наряду с опасностью патологизма, о которой мы говорили ранее, существует еще одна опасность: опасность ноологизма. Ошибка патологизма в том, что для него всякое отчаяние ведет к неврозу, а ошибка ноологизма в том, что для него всякий невроз объясняется отчаянием. Мы не должны игнорировать духовное, но мы не должны его и переоценивать. Видеть причину невротического заболевания исключительно в духовном — значит пасть жертвой ноологизма. Корни неврозов кроются не только в духовном, но и в психофизических слоях человека. Я даже осмелюсь заявить, что невроз в узком смысле слова можно определить как психогенное заболевание (а не ноогенное).

Если принимать всякую болезнь (не только психогенную, но и соматогенную) за ноогенную, как это делает ноологизм, называющий себя психосоматической медициной, то мы придем к ноосоматике. Психосоматическая медицина учит следующему: заболевает лишь тот, кто считает себя больным или печалится. Но на деле оказывается, что при определенных обстоятельствах заболеть может и тот, кто радуется. В действительности процесс телесного заболевания не всегда обусловлен биографией пациента и не всегда выражает личность в той мере, которую столь великодушно приписывает ему психосоматическая медицина. Конечно, некоторые вещи в человеческом бытии обусловлены биографией человека и, как следствие, выражают его личность. Биография — это в конечном счете не что иное, как экспликация личности во времени: в процессе жизни, в разворачивающемся бытии личность проявляет себя, раскатывается, словно ковер, постепенно раскрывая свой уникальный узор.

Физическая болезнь не может быть точным отражением личности. Таким образом, психосоматическая медицина ошибается в расчетах, не принимая во внимание психофизический организм. Мы не должны забывать, что человек не может осуществить все устремления своей духовной личности посредством психофизического организма. Помня об этом, ввиду данной impotentia oboedientalis мы будем остерегаться сводить любую болезнь к проблеме в области духовного. И конечно, мы не поддерживаем экстремальную позицию ноосоматики, которая в карциноме видит не только бессознательное стремление к самоубийству, но и бессознательное желание наказать себя из-за какого-то комплекса вины.

Несмотря на духовную суть, человек остается существом конечным. Эта ограниченность свидетельствует об обусловленности человека, ведь он является необусловленным лишь факультативно, тогда как фактически он остается обусловленным. Из этого следует, что духовная личность не всегда может пробиться через психофизические слои. Духовная личность не может быть всегда видимой через психофизические слои и всегда себя проявлять. Психофизический организм — это совокупность органов, инструментов, то есть средств для достижения цели, но это средство чрезвычайно непрозрачно (в отношении своей экспрессивной функции) и чрезвычайно инертно (в отношение инструментальной).

У всякой болезни есть смысл; но истинный смысл болезни находится не там, где ищет его психосоматика, не в самом факте болезни, а, скорее, в том, как человек ее переживает. Этот смысл должен придать болезни сам человек, и это происходит, когда человек страдающий (homo patiens) в своем искреннем, стойком проживании судьбы исполняет смысл, который несет в себе страдание. Врач-психосоматик не может дать пациенту этот смысл.

Мы понимаем, что и сам факт болезни несет некий смысл. Однако это сверхсмысл, осознание которого невозможно из-за ограниченности человеческого понимания. Этот смысл находится по ту сторону легитимной психотерапевтической тематики. Врач не должен нарушать эти границы, он потерпит неудачу, затрагивая проблематику патодицеи и тем более теодицеи. В такой ситуации он смутит пациента, словно человек, который на вопрос ребенка о том, почему Бог есть любовь, ответит с помощью казуистического примера: «Он избавил тебя от кори», ведь этому человеку будет нечего возразить на слова ребенка: «Но ведь сначала Бог послал мне эту корь!»

Итак, врач должен заботиться не только о воле к смыслу, но и о смысле страдания. И во времена, когда многие сомневаются в смысле жизни, он должен осознавать сам и доводить до сознания своих страдающих пациентов тот факт, что их жизнь не теряет смысл. Вместо теоретических размышлений я хотел бы обратиться к практике, к конкретному примеру. Однажды я стал свидетелем сеанса групповой психотерапии, который проводил мой ассистент, доктор Коцоурек. Группа обсуждала случай женщины, у которой недавно от разрыва аппендицита погиб одиннадцатилетний сын, а ее второй сын 20 лет мог передвигаться только на инвалидном кресле из-за синдрома Литтла. Мать попыталась покончить с собой, после чего ее привезли ко мне в клинику. Я включился в дискуссию и попросил экспромтом одну молодую женщину представить себе, что ей 80 лет, она на пороге смерти и оглядывается на свою жизнь, которая была наполнена эротическими приключениями, успехом в обществе и так далее. Что бы она о себе сказала? «Мне повезло в жизни, я была богата, избалована, крутила мужчинами как хотела, флиртовала с ними, ни в чем себе не отказывала. Теперь я старая, детей у меня нет, и должна сказать, что моя жизнь была ошибкой. Я ничего не смогу взять с собой в могилу. Для чего я жила на свете?» Затем я попросил мать сына-инвалида сделать то же самое: «Я хотела детей, и мое желание исполнилось. Младший сын умер, я осталась со старшим. Если бы не я, он бы пропал, оказался бы в приюте для умственно отсталых, но я смогла сделать из него человека. Моя жизнь не была ошибкой. Пускай она была полна трудных задач, но, если мне удалось с ними справиться, она имела смысл. Теперь я спокойно могу умереть». Она закончила свой рассказ со слезами на глазах. Остальные участники группы извлекли из этого урок: дело не в том, сколько удач или страданий выпадает на долю человека, а, скорее, в том, имела ли она смысл.

Логотерапия и религия

[49]

Для логотерапии религия может быть только объектом, но не местом. Религия — это один из феноменов, с которыми логотерапия встречается при работе с человеком, пациентом; по сути, для логотерапии религиозная и нерелигиозная экзистенция — это не взаимоисключающие феномены. Иными словами, логотерапия должна занимать по отношению к ним нейтральную позицию. Логотерапия — это одно из направлений психотерапии, а она может проводиться только врачами, по крайней мере, так гласит австрийский закон о врачебной деятельности. Хотя бы в силу того, что логотерапевт дает клятву Гиппократа, он должен заботиться о том, чтобы его техники и методы подходили любому больному, будь он верующий или нет, и использовать их мог любой врач вне зависимости от его мировоззрения.

Итак, мы определили позицию логотерапии как часть медицины, теперь обратимся к вопросу ее отличия от теологии. Мы считаем, что разницу между ними можно определить следующим образом. Цель психотерапии — это исцеление души, а цель религии — это все же ее спасение. Конечно, цели психотерапии и религии не находятся на одном уровне бытия. Измерение, в которое устремляется религиозный человек, является высшим, более объемлющим, чем то, в котором действует психотерапия. Но прорыв в высшее измерение происходит не в знании, а в вере.

Если мы хотим разобраться в отношении человеческого измерения к божественному, то есть ультрачеловеческому измерению, стоит обратиться к принципу золотого сечения. Согласно ему, как известно, малая часть соотносится с большей частью так, как большая часть соотносится с целым. Нам также известно, что у животного есть только среда обитания, а у человека — «целый мир» (Макс Шелер). Однако мир человека соотносится с над-миром не иначе, как животная среда обитания соотносится с человеческим миром. То есть так же, как животное в своей среде обитания не способно понять мир человека, человек не способен уразуметь над-мир.

Возьмем пример с обезьяной, которой делают болезненные инъекции, чтобы получить сыворотку. Сможет ли обезьяна когда-нибудь понять, почему она должна страдать? Находясь в своей среде обитания, она не способна уловить ход мыслей человека, который проводит над ней эксперименты; человеческий мир для нее недосягаем. Она не может до него дотянуться, пробиться в его измерение. Не должны ли мы признать, что существует также недоступный нам мир, превосходящий наш, и его смысл, сверхсмысл, мог бы сделать осмысленными и наши страдания?

Шаг, который верующий человек делает в ультрачеловеческое измерение, основан на любви. Само по себе это не ново. Менее известно то, что задатки этого существуют на инфрачеловеческом уровне. Кто не видел, как собака, которой должны причинить боль (в ее же интересах, например, у ветеринара), смотрит на своего хозяина с доверием. Животное не «знает», какой смысл в этой боли, но «верит», доверяя хозяину, вследствие своей любви — sit venia anthropomorphismo[50].

Что касается «шага в ультрачеловеческое измерение», его нельзя форсировать, тем более с помощью психотерапии. Мы рады уже тому, что ворота в это измерение не блокирует редукционизм, который является следствием неадекватной и вульгарной интерпретации психоанализа и в таком виде транслируется пациенту. Мы рады уже тому, что Бога хотя бы не считают только образом отца, а религию — неврозом человечества и в этом смысле не умаляют их значимость в глазах пациента.

Пусть даже религия для логотерапии лишь предмет, как мы уже отмечали, но все же она ей близка по той простой причине, что логос подразумевает дух, а также смысл. Под духовностью мы понимаем измерение специфически человеческих феноменов, и в отличие от редукционизма логотерапия не способна свести их к субчеловеческим феноменам или выводить одно из другого.

В специфически человеческом измерении локализуется, среди прочего, способность человека к самотрансценденции по отношению к логосу. Человеческое бытие действительно всегда стремится выходить за свои рамки в направлении смысла. В этом отношении человеку важно не удовольствие, власть и не самореализация, а осуществление смысла. В логотерапии мы называем это волей к смыслу.

Покуда мы определяем человека как ответственное существо, он несет ответственность за осуществление смысла. Психотерапия может помочь ответить на вопрос: «За что человек должен быть ответственен?» — но вопрос «Перед чем быть ответственным?» остается для нее открытым. Человеку нужно дать самому ответить на этот вопрос, он сам должен понять, перед чем или кем он ответственен: перед обществом, человечеством, совестью или же перед божественным.

Можно услышать возражение, будто пациенту не нужно решать, перед кем он несет ответственность, ведь ответ давно дан в форме откровения. Однако в этом утверждении кроется petitio principii[51], которая заключается в том, что если уж я принимаю откровение как таковое, для этого я уже должен быть верующим. Совершенно бесполезно указывать неверующему на то, что существует откровение, ведь если бы для него оно существовало, он уже был бы верующим.

Итак, психотерапия должна действовать, не затрагивая тему веры в откровение, и отвечать на вопрос о смысле, не разделяя мировоззрение на атеистическое и религиозное. Если же она понимает феномен веры не как веру в Бога, а как более объемлющую веру в смысл, тогда она вправе заниматься этим феноменом. В этом вопросе мы согласны с Альбертом Эйнштейном, который однажды сказал, что человек, найдя ответ на вопрос о смысле, становится религиозным.

Вера в смысл, согласно Канту, — трансцендентная категория. Кант говорил, что бесполезно задаваться вопросами о категориях времени и пространства просто потому, что мы не можем думать и ставить какие-то вопросы вне времени и пространства. Точно так же человеческое существование всегда направлено на смысл, пусть даже он о нем понятия не имеет. Есть нечто наподобие предчувствования смысла, и оно лежит в основе того, что логотерапия называет волей к смыслу. Хочет того человек или нет, осознаёт или нет, он верит в смысл, пока дышит. Даже самоубийца верит в смысл, пусть не в смысл жизни, ее продолжение, но хотя бы в смысл смерти. Если бы он не верил ни в какой смысл, то пальцем бы не смог пошевелить и не решился бы на самоубийство.

Я видел, как умирают убежденные атеисты, которые всю жизнь отказывались верить в высшую суть, в димензионально высший смысл или что-то подобное; однако на смертном одре у них обнаруживалось то, что отсутствовало при жизни: сознание защищенности, которое не только противоречило их мировоззрению, но и не могло быть рационализировано с помощью интеллекта. De profundis[52] что-то прорывается наружу, выходит на свет — и в человеке возникает безоговорочное доверие, притом что он не знает, кому, чему он доверяет, и все это вопреки неблагоприятному прогнозу. Подобным образом рассуждает Вальтер фон Байер: «Мы придерживаемся наблюдений и мыслей Плюгге. Объективно надежды больше нет. Больной, находящийся в сознании, уже и сам должен был заметить, что все кончено. Но он все еще надеется, надеется до конца. На что же он надеется? В надежде такого больного, на первый взгляд иллюзорной и направленной на исцеление в этом мире, на самом деле таится трансцендентная основа, глубоко заложенная в человеке, ведь он не может существовать без надежды на то, что после завершения его жизнь приобретет целостность, и он верит в это естественным образом, а не в соответствии с догмами».

Я уже приводил слова Альберта Эйнштейна, что человека, нашедшего ответ на вопрос о смысле жизни, можно считать религиозным. Я бы хотел добавить, что аналогичное высказывание есть и у Пауля Тиллиха, который предлагает нам следующее определение: «Быть религиозным — значит страстно задаваться вопросом о смысле нашей экзистенции». А вот определение Людвига Витгенштейна: «Верить в Бога — значит видеть, что жизнь имеет смысл»[53]. В любом случае можно сказать, что логотерапия — именно как психотерапия, относящаяся к психиатрии и медицине, — вправе заниматься не только вопросом воли к смыслу, но и вопросом конечного смысла, сверхсмысла, как я его называю, ведь религиозный смысл в итоге — вера в сверхсмысл, доверие к нему.

Конечно, у нашего понимания религии мало общего с конфессиональным узколобием и его последствиями, с религиозной близорукостью, в силу чего в Боге видят существо, которое стремится только к одному — чтобы в него поверило как можно больше людей, и именно таким образом, как то предписывает определенная конфессия. Я просто не могу себе представить, что Бог настолько мелочен. Я не вижу смысла в том, чтобы церковь требовала от кого-то веры. Я не могу захотеть верить, так же как я не могу захотеть любить, заставить себя полюбить. И я не могу заставить себя надеяться вопреки здравому смыслу. Вот простой пример. Я не могу засмеяться по требованию. Если кто-то захочет, чтобы я рассмеялся, пусть расскажет мне шутку. Аналогичным образом происходит с любовью и верой. Их нельзя вызвать с помощью манипуляций. Будучи интенциональными феноменами, они возникают при наличии адекватного содержания и предмета.

Однажды у меня брала интервью журналистка американского журнала Time. Она задала вопрос, не отходит ли современное общество от религии. Я сказал, что оно отходит не от религии, а от конфессий, которые, кажется, заняты лишь тем, что борются друг с другом, чтобы переманить к себе верующих. Журналистка спросила меня, означает ли это, что рано или поздно возникнет универсальная религия. «Напротив, — ответил я, — мы движемся не к универсальной, а к персональной, глубоко личной религиозности, и каждый сможет найти собственный, исконный язык общения с Богом».

Это, конечно, не означает, что перестанут существовать общие ритуалы и символы. Ведь хотя на свете есть много языков, многие из них пользуются одинаковыми буквами. Так или иначе, многие религии в своем разнообразии похожи на языки. Никто не скажет, что один язык лучше другого. Говоря на любом языке, человек может приближаться к единой истине, ошибаться и даже лгать. Так человек может прийти к Богу — единому Богу — посредством любой религии.

Возможно, нам стоит не говорить о Боге, а только обращаться к нему. Фразу Людвига Витгенштейна «О чем человек не может говорить, о том он должен молчать» мы можем перевести не только с английского языка на наш родной, но и с агностического на теистический: о ком не получается говорить, тому нужно молиться.

Сегодня пациенты обращаются к психиатру, потому что сомневаются в смысле своей жизни или же вообще отчаялись его найти. Однако современному человеку не пристало жаловаться на отсутствие смысла жизни, ему стоит лишь открыть глаза и заметить, что, хотя мы и живем в обществе благосостояния, вокруг нас есть много людей, испытывающих нужду. Мы радуемся преимуществам свободы, но где же ответственность за других? Тысячи лет человечество пробивалось к вере в одного Бога — к монотеизму. Но пришло ли оно к знанию о едином человечестве, к знанию, которое я хотел бы назвать моноантропизмом? Это знание предполагает, что человечество едино, невзирая на все разнообразие, принадлежность к той или иной расе или политической партии.

Критика динамического психологизма

Ван Дузен утверждает следующее: «В основе любой терапии лежит определенное мировоззрение; но только экзистенциальный анализ говорит о нем открыто». Действительно, всякой психотерапии присуща определенная антропологическая концепция, в том числе и психоанализу. Известный психоаналитик Пауль Шильдер заявлял, что психоанализ есть мировоззрение. Итак, любая психотерапия основана на сознательных антропологических суждениях или на неосознанных предположениях. Благодаря Зигмунду Фрейду мы знаем, насколько может быть опасным то, что человек не осознаёт свое психическое содержание[54] и, с позволения сказать, свою духовную позицию. Возьму на себя смелость утверждать, что, например, в тот момент, когда психоаналитик говорит пациенту лечь на кушетку и рассказать про свои свободные ассоциации, он уже демонстрирует собственное представление о человеке, которое выносит за скобки личность пациента, избегает прямого зрительного контакта. Если психоаналитик склоняется к воздержанию от всякого суждения, это уже являет собой некое его суждение. Как это выглядит на практике? Рассмотрим свободные ассоциации, на которых, как известно, строится метод психоанализа. «В указании психоаналитика на то, что пациент должен отдаться потоку свободных ассоциаций, уже не содержится свободы выбора для пациента — что он может и должен делать, и таким образом вопрос о цели и ориентирах уже получает частичный ответ»[55].

Даже такой авторитетный и известный специалист, как нью-йоркский психоаналитик Эмиль Гутейль, главный редактор «Американского журнала психотерапии», предостерегающе заявляет: «Сегодня редкий пациент следует за своими по-настоящему спонтанными ассоциациями. Большинство ассоциаций, которые возникают у пациента в ходе длительного курса психоанализа, никак не назовешь свободными, ведь они производятся с расчетом на то, чтобы в итоге соответствовать идеям аналитика и понравиться ему. У пациентов, проходящих лечение у последователей Адлера, обнаруживаются исключительно проблемы с властью, а их конфликты объясняются исключительно тщеславием, стремлением к превосходству и прочим. Пациенты юнгианцев изливают на своих врачей поток архетипов и всевозможных символов. Фрейдисты видят у своих пациентов подтверждение комплекса кастрации, травму рождения и так далее».

Способен ли учебный анализ помочь избавиться от бессознательных оценочных суждений? Мне кажется, что он скорее способствует их возникновению. Уильям Сарджент в своей книге «Битва за разум» даже заявил, что курс психоанализа можно считать завершенным, только когда пациент полностью принял взгляды психотерапевта и сопротивление психоаналитическому трактованию его прошлого было сломлено. Несомненно, это слишком категоричная точка зрения, но так же несомненно и то, что нью-йоркский психоаналитик Дж. Мармор[56] неспроста предупреждает нас о следующем: «Психоаналитику не стоит расценивать критику, адресованную ему самому или психоанализу, как выражение психологического сопротивления пациента». Стоит заметить, что в противоположной ситуации, в случае отсутствия сопротивления со стороны пациента, то есть при положительном переносе, пациент относится к психоанализу вообще без какой-либо критики. Все это касается и учебного анализа. Лондонский психолог Ганс Юрген Айзенк категорично поясняет, что человек, прошедший курс учебного анализа, «более не способен объективно, непредвзято относиться к психоаналитическим концепциям». «Если психоаналитик заявляет, что психиатр академической школы не способен при всем желании дать правильную психологическую интерпретацию, значит, научную дискуссию можно считать завершенной, поскольку речь идет о вопросе веры, а не о науке», — поясняет Герберт Вайтбрехт. Однако запугиванию подвергаются не только те участники научной дискуссии, которые не прошли учебный анализ и которым вследствие этого не дают сказать слова. Подобным образом пытаются манипулировать и общественным мнением, внушая людям чувство вины. Кажется, если ты выступаешь против психоанализа, у тебя автоматически подозревают невроз или же считают тебя сторонником репрессий, реакционером, антисемитом или даже нацистом.

Суть психологизма заключается в том, что он делает выводы о содержании какого-то духовного или мыслительного акта исходя из психологической основы его возникновения. Иными словами, психологизм стремится к логическому суждению исходя из психологической подоплеки. Курц пишет о самом Фрейде следующее: «Неосторожность Фрейда, которая заключалась в том, что в борьбе за психоанализ он стал использовать психологизацию, то есть обращался к бессознательному, может свидетельствовать о тенденциях, выходящих за рамки науки». «Интерес к психологическому обоснованию, — говорит Дитрих Хильдебранд, — к тому, почему человек выражает определенное мнение или утверждает что-то относительно какой-то теории, — все это постепенно вытеснило интерес к вопросу о правильности самого мнения, утверждения или теории; все это привело к катастрофическому искажению, a disastrous perversion[57]».

К примеру, Зигмунд Фрейд видит в философии «одну из достойнейших форм сублимации вытесненной сексуальности, ничего более»[58]. Становится понятным, почему Шелер говорил о психоанализе как об алхимии, в которой влечения могут превращаться в такие явления, как добро и любовь. М. Босс считает, что «очень сложно представить себе, будто такой уникальный пример экзистенции, который явил нам сам Фрейд, можно свести к влечениям. Превращение влечений как таковых в человеческое самопожертвование ради науки и поиска истины, которое характеризует судьбу Фрейда, никогда не будет доступно нашему пониманию».

Конечно, могут быть случаи, в которых переживания и забота о конечном и высшем смысле жизни — это не более чем сублимация вытесненных влечений, а есть случаи, в которых ценности действительно возникают вследствие вторичной рационализации и защитных реакций. Ученые Гинсбург и Герма считают, что только так и происходит. Но на самом деле это лишь исключения, а в целом борьба за смысл бытия — первичный феномен, главная характеристика человеческой экзистенции, можно сказать, ее база. Иногда необходимо что-то разоблачать и вскрывать, однако истинное в человеке нужно оставлять нетронутым; метод разоблачения должен быть средством для достижения цели, следует отделять истинное от фальшивого и даже приподнимать его над всем остальным. Если разоблачение превращается в самоцель, если оно распространяется также и на то истинное, что разоблачению не поддается, оно снова становится средством — средством на службе обесценивания. За деревьями жизненной лжи разоблачающий психолог не видит леса самой жизни, и тогда его методы сводятся к цинизму, сами превращаются в маску — личину нигилизма.

Ни в коем случае психотерапия не может позволить себе игнорировать волю к смыслу, как это делает разоблачающая психология, принимающая изначальную волю к смыслу за маску, не останавливаясь в своем вскрывающем процессе. Ко мне обратился американский дипломат, который не менее пяти лет посещал сеансы психоанализа в Нью-Йорке. Он мечтал покончить с дипломатической карьерой. Но психоаналитик все эти годы пытался — пусть и напрасно — побудить его примириться со своим отцом. Якобы начальник дипломата был олицетворением его отца, а все разочарование и недовольство службой было следствием борьбы пациента с этим образом. В течение долгих лет воображаемой битвы, которую психоаналитик вел спина к спине с пациентом, ни разу не возникло предположения, что, возможно, начальник заслужил отношение своего подчиненного, а пациенту действительно стоит отказаться от дипломатической карьеры или сменить работу. Будто не существует ничего, что человек мог бы совершить не из симпатии к каким-то воображаемым лицам или наперекор им, а ради реальных людей и вещей… Но за всей этой игрой воображения аналитик и пациент уже не видели реальности, она уже давно ускользнула от этой команды. Не существовало ни реального начальника, ни реальной работы, ни мира по ту сторону фантазий — мира, в котором человека ждут задачи и призвания. Психоанализ увлек пациента в отвлеченный процесс самокопания, я бы даже сказал, в монадологическое [59] представление о человеке. Психоаналитик обсуждал с пациентом лишь упрямство последнего по отношению к образу отца. Нам же не составило труда выяснить, что дипломатическая карьера пациента привела к фрустрации его воли к смыслу. Как только он отказался от своей работы, у него появилась, наконец, возможность раскрыть свои способности.

Помимо воли к смыслу и смысла страдания, есть еще момент, который нам необходимо осветить. Представление о человеке в психотерапии не будет полным без понимания свободы его воли. Она относится к метаклинической теории любой психотерапии, а теория — это, по сути, взгляд, в данном случае взгляд на то, что представляет собой человек. Речь не идет о том, что мы, врачи, несем философию в медицину: именно наши пациенты поднимают вопросы философского толка.

Человек, конечно, существо обусловленное, об этом свидетельствует его зависимость от биологических, психологических и социологических факторов. В этом смысле его никак нельзя назвать свободным, он не свободен от условий, он вообще не свободен от чего-либо, а только для чего-то, то есть свободен занимать позицию по отношению ко всяким условиям.

Мы считаем, что даже психотической экзистенции присуща определенная степень свободы. Человек, страдающий эндогенной депрессией, действительно может проявить по отношению к ней упрямство духа. Позвольте проиллюстрировать это на примере отрывка из одной истории болезни, которую я считаю document humain[60]. Пациентка была кармелиткой[61], и в своем дневнике она описывала все, что происходило с ней во время болезни и в процессе лечения, которое, нужно отметить, было не только логотерапевтическим, но и медикаментозным. Я ограничусь небольшой выдержкой из этого дневника: «Печаль — моя постоянная спутница. Что бы я ни делала, она свинцовым грузом лежит у меня на душе. Где мои идеалы, все великое, прекрасное, доброе, — все то, на что были направлены мои устремления? Мое сердце сковывает зияющая скука. Я живу словно заброшенная в вакуум. Иногда я даже не могу чувствовать боль». Мы имеем дело с признаками melancholia anaesthetica[62]. Пациентка продолжает описание: «В этой муке я взываю к Богу, к Создателю всего. Но и он молчит. И тогда я хочу лишь одного: умереть сегодня, как можно скорее». Далее происходит поворот: «Если бы я не исповедовала веру в то, что не мне принадлежит собственная жизнь, я бы уже давно с ней покончила». Пациентка с триумфом продолжает свою мысль: «В этой вере вся горечь страдания преображается. Тот, кто думает, что человеческая жизнь должна следовать по траектории от успеха к успеху, тот похож на глупца, стоящего на стройке в недоумении оттого, что там роют котлован, а ведь должны строить собор. Бог воздвигает себе храм из души каждого человека. В моем случае Он только приступил к фундаменту. Моя же задача — послушно наблюдать за Его работой».

Духовник пациентки постоянно упрекал ее в том, что христианке негоже страдать от депрессии. Но это только лило воду на мельницу эндогенной депрессии, укрепляя характерную для пациентки склонность к самобичеванию. Религиозность не гарантия отсутствия невротических или даже психотических заболеваний. И наоборот, отсутствие невроза — это не гарантия того, что человек религиозен. Иными словами, опрометчиво предполагать, будто свобода от невроза в какой-то степени автоматически гарантирует истинную религиозность. Не менее опрометчиво предположение, будто истинная религиозность дает защиту от неврозов. В этом смысле человека не может освободить от заболевания его искренняя вера, а свобода от заболевания — сделать искренне верующим.

Разумеется, врачам иногда удается разглядеть личность больного, сокрытую и спрятанную за внешней картиной психоза. И все же врачебная практика то и дело подтверждает то, что я обозначил в своем психиатрическом кредо: нерушимую веру в духовную личность даже у больных с психозом.

Позвольте мне проиллюстрировать это с помощью одного клинического случая. Ко мне на лечение поступил шестидесятилетний мужчина, который находился на последней, не поддающейся лечению стадии шизофрении. Он слышал голоса, видел галлюцинации и целые дни только и делал, что рвал бумагу. Такое занятие не было похоже на что-то, что могло нести смысл в жизни. Если придерживаться теории классификации жизненных задач согласно Альфреду Адлеру, наш пациент, которого можно назвать умственно неполноценным, не выполнял ни одной из них: он не работал, был вне общества, а интимные отношения, не говоря о любви и браке, стали для него недоступными. И все же какой исключительный, оригинальный шарм исходил от него, от его человеческой сути, нетронутой психозом. Перед нами был благородный муж! В беседе выяснилось, что иногда он гневался, но в итоге ему удавалось совладать с собой. Я спросил его: «Чего ради вы контролируете себя в такие моменты?» Он ответил: «Ради любви к Богу…» И тогда мне на ум пришли слова Кьеркегора: «Даже если безумие будет трясти передо мной шутовским одеянием, я все еще смогу спасти свою душу, если во мне победит моя любовь к Богу».

Приложение

Взгляд психиатра на современную литературу

[63]

Я получил приглашение прочитать доклад на этой конференции, но склонялся к тому, чтобы отказаться. Видите ли, сегодня существует много представителей современной литературы, являющих собой дилетантов в области психиатрии (пусть и давно устаревшего вида), а я не хотел бы приумножать число дилетантов из числа психиатров, вмешиваясь в вопросы современной литературы.

Кроме того, нет оснований предполагать, что психиатр вообще вправе судить о чем-то в этой области. Не верьте, что психиатрия способна решить все проблемы. Мы все еще не знаем, в чем, к примеру, заключается причина шизофрении, не говоря о том, что нам неизвестно, как ее лечить. Мы, психиатры, не всезнающи и не всемогущи. Единственную божественную характеристику, которую можно нам дать, — это вездесущность. Вы можете увидеть и услышать психиатра где угодно: на симпозиуме, в научных дискуссиях и даже на этой конференции…

Говоря серьезно, я думаю, что стоит наконец прекратить переоценивать и обожествлять психиатрию, стоит приступить к ее очеловечиванию. Для начала надо прекратить путать в человеке человеческое и болезненное. Иными словами, от нас требуется отличать диагноз душевного недуга от духовной нужды. Духовная нужда возникает из отчаяния человека по поводу мнимой бессмысленности его бытия, а кто поспорит, что это излюбленная тема современной литературы?

Зигмунд Фрейд писал принцессе Мари Бонапарт: «Если человек задается вопросом о смысле и ценности жизни, явно он болен; он лишь признается, что у него накопилось много неудовлетворенности в либидо». Я лично склонен полагать, что в данном случае человек доказывает, что он человек. Ни одно животное не поднимает вопрос о смысле своего существования, даже серые гуси Конрада Лоренца[64]. Но человека этот вопрос мучает. Это не симптом невроза: я вижу в этом скорее человеческое достижение, а к нему относится не только сам вопрос о смысле, но и сомнение в нем.

Даже если в отдельно взятом случае может быть так, что творец литературного произведения действительно болен, даже страдает психозом, а не просто неврозом, разве это в какой-то мере умаляет ценность и истинность его труда? Я так не думаю. Дважды два — четыре, даже если это утверждает шизофреник. Я также считаю, что ценность поэзии Гёльдерлина и истинность философии Ницше не пострадали оттого, что у первого была шизофрения, а у второго — паралич мозга. Я даже уверен в том, что имена психиатров, которые написали целые тома о психозах в подобных случаях, в будущем забудутся, а работы Гёльдерлина и Ницше будут читать всегда.

Патология сама по себе не бросает тень на произведение, также она не дает произведению преимуществ. Если даже писатель душевно болен, его произведение возникает не из-за психоза, а вопреки ему. Сама болезнь никогда не порождает произведений искусства.

В последнее время стало модным оценивать литературу не только с точки зрения психиатрии, но и с позиции бессознательной психодинамики, которая якобы лежит в ее основе. Так называемая глубинная психология видит свою главную задачу в разоблачении скрытых или вытесненных в бессознательное мотиваций. В таком ключе анализируют также и литературные произведения. О том, что получится, если попытаться уложить творчество писателя на «прокрустову кушетку», можно судить по опубликованной в одном американском журнале рецензии на двухтомную книгу о Гёте, которую написал один известный психоаналитик: «На 1538 страницах автор представляет нам гения с признаками маниакальной депрессии, паранойи, эпилептического расстройства, гомосексуальности, инцеста, вуайеризма, эксгибиционизма, фетишизма, импотенции, нарциссизма, невроза навязчивых состояний, истерии, мании величия и так далее. Кажется, автор практически ограничивается исключительно инстинктивной динамикой, лежащей в основе творчества Гёте. Он хочет заставить нас поверить, что творчество Гёте — это не что иное, как результат прегенитальной фиксации. Оказывается, его борьба не соотносится с красотой, идеалами, какими-то ценностями, а в действительности является преодолением преждевременного семяизвержения». Так что, как видите, я не преувеличиваю в своих суждениях. Насколько прав был сам Фрейд, сказав, что сигару не всегда надо рассматривать как символ пениса и иногда это просто сигара!

Я хочу сказать, что процесс разоблачения должен останавливаться именно в тот момент, когда психолог сталкивается с феноменом, не поддающимся разоблачению вследствие своей аутентичности. Если психолог в этот момент не останавливается, тогда он разоблачает лишь свое неосознанное стремление обесценить человеческое в человеке.

Любопытно, что же делает процесс разоблачения таким привлекательным? С позволения сказать, обывателю скорее всего приятно слышать, что Гёте был таким же невротиком, как все мы. А кто уверен в отсутствии у него невроза, пусть первым бросит в меня камень. Каким-то образом кому-то приятно слышать, что человек — это не более чем голая обезьяна, не более чем место битвы «оно», «я» и «сверх-я», не более чем игра влечений, продукт процессов научения, жертва социально-экономических обстоятельств или так называемых комплексов. Но, несмотря на весь этот распространяющийся детерминизм и фатализм, одна читательница из Алабамы написала мне следующее: «Единственный комплекс, от которого я страдаю, — это мысль, что у меня обязательно должны быть комплексы, хотя у меня их нет. У меня было ужасное детство, но я все же убеждена, что из всех ужасов родилось много прекрасного».

Мне кажется, что все это разоблачение, которое демонстрирует редукционизм с его стереотипной формулой «не более чем», доставляет многим людям мазохистское удовольствие. Как говорит лондонский психиатр Брайан Гудвин, «людям нравится, когда их убеждают, что они есть не более чем что-то, и это можно сравнить с распространенным мнением, будто эффективное лекарство должно быть ужасным на вкус».

Обратившись к теме литературного разоблачения, мы можем утверждать, что к чему бы редукционизм ни сводил произведения литературы, будь то норма, отклонение от нее, сознательное или бессознательное, — сегодня существует тенденция к интерпретации произведения как акта самопрезентации. Я же придерживаюсь точки зрения, что всякое письмо происходит из устной речи, а устная речь — из мысли. Не существует мысли без предмета мышления. То же относится и к письму, и устной речи, поскольку они всегда стремятся передать какой-то смысл. Если язык не передает какое-то послание, какой-то смысл, это вовсе не язык. Неправда, что «средство и есть (само) послание», как гласит заголовок одной известной книги. Я считаю, что именно послание, которое передается с помощью средства, и делает его средством.

В любом случае язык — это презентация некоего содержания, то есть больше, чем самопрезентация. Исключение только язык шизофреников, который, как я смог установить много лет назад, не соотносится с предметом, а лишь выражает состояние человека.

Язык здорового человека всегда соотносится с предметом, выходит за собственные рамки. Иными словами, для языка характерна самотрансцендентность. То же можно сказать и о человеческой жизни в общем. Человеческое бытие всегда направлено на что-то другое или на кого-то другого: на смысл, который он исполняет, или на другого человека, на встречу с «ты».

Эту самотрансцендентность человеческой экзистенции лучше всего объяснить на примере глаза. Вы когда-нибудь задумывались о парадоксальной способности глаза видеть мир вокруг вследствие того, что он не видит себя? В каком случае глаз видит сам себя или свою часть? Только в случае болезни. Если человек болен катарактой, он воспринимает ее в виде тумана. Если человек болен глаукомой, он видит радужный ореол вокруг источника света. Так или иначе в той мере, в которой глаз начинает видеть свою часть, зрение нарушается. Глаз должен смотреть «мимо» себя. То же касается и человека. Чем больше он себя не замечает, забывает, отдается какой-то вещи или другому человеку, тем больше он становится человеком, осуществляя самого себя. Только самозабвение ведет к возможности воспринимать, а самоотдача — к креативности.

На основании самотрансцендентности человек — существо, которое ищет смысл. Им движет воля к смыслу. Но сегодня воля к смыслу оказывается значительно фрустрированной. К нам, психиатрам, обращается все больше людей с жалобами на бессмысленность жизни. Это ощущение пустоты превратилось в современный невроз. Сегодня человек фрустрирован не сексуально, как во времена Фрейда, а экзистенциально. И сегодня он страдает не столько от чувства неполноценности, как во времена Адлера, сколько от ощущения бессмысленности жизни, которое сопровождается опустошенностью, экзистенциальным вакуумом. Если вы меня спросите, откуда берется это ощущение, могу лишь сказать, что в отличие от животных инстинкты не говорят человеку, как он должен поступать, а в отличие от прежних времен традиции не говорят ему, как ему стоит поступать. В такой ситуации человеку сложно понять, чего он сам хочет. Тогда он может захотеть делать то, что делают другие (и это конформизм), или же он будет делать то, что хотят от него другие (и это тоталитаризм).

Не хочу, чтобы мои слова прозвучали фривольно, но ощущение бессмысленности имеет отношение к главной теме нашей конференции. Дело в том, что именно тридцать мирных лет, дарованных людям судьбой, дали им роскошь задаться вопросом о смысле выживания, о конечном смысле бытия вне рамок борьбы за существование. Об этом хорошо сказал Эрнст Блох: «Сегодня людям перепала возможность еще при жизни задуматься о том, о чем раньше они думали лишь в предсмертный час».

Как бы то ни было, ощущение бессмысленности лежит в основе таких феноменов, как агрессивность и преступность, наркозависимость, суицидальность, которые распространены среди студенчества.

Творчество некоторых современных писателей тоже можно расценивать как симптом массового невроза. О нем можно говорить в том случае, когда писатель ограничивается и довольствуется лишь самовыражением, презентует ничего не говорящее содержание, что равноценно литературному эксгибиционизму, выдающему его собственное ощущение бессмысленности. Более того, бессмысленность, абсурдность выносится не только на бумагу, но и на сцену. И это вполне понятно, ведь истинный смысл необходимо открыть, его нельзя изобрести. Смысл невозможно породить, создать. А вот бессмыслицу человек вполне может придумать, и этим нередко пользуются некоторые писатели. Преисполненные ощущением бессмысленности, пребывающие во власти пустоты, они пускаются во все тяжкие, пытаясь заполнить ее бессмыслицей, абсурдом.

Однако у писателей есть выбор. Литература не обязана быть симптомом массового невроза, но она может внести свой вклад в терапию. Ведь именно люди, которые прошли через ад отчаяния по поводу мнимой бессмысленности бытия, призваны возложить свое страдание на алтарь человечества. Как раз таки изображая свое отчаяние, они способны помочь читателям, которые также борются со страданием из-за бессмысленности жизни, преодолеть его. Пусть даже это произойдет вследствие того, что они перестанут ощущать себя одинокими, то есть чувство абсурдности перейдет в чувство солидарности. В таком случае речь перестанет идти об альтернативе «симптом или терапия», поскольку сам симптом превратится в терапию!

Конечно, если литература захочет выполнять эту терапевтическую функцию, реализовать свой терапевтический потенциал, тогда она должна перестать погружаться в садомазохистский нигилизм и цинизм. Описывая свое ощущение бессмысленности, писатель может вызвать у читателей катарсис, но цинично проповедовать бессмысленность бытия — это безответственно. Если уж писатель не способен дать читателю иммунитет от отчаяния, то по крайней мере он должен перестать заражать его этим отчаянием.

Дамы и господа, меня удостоили чести выступить завтра с приветственной речью на открытии Австрийской книжной недели. Мой доклад называется «Книга как терапия». Я приведу своим слушателям примеры, в которых книга не только помогла человеку жить, но и удержала от суицида. Как врачу мне известны случаи, когда книга помогала человеку на смертном одре или за решеткой. Я расскажу историю Аарона Митчелла. Директор печально известной тюрьмы Сан-Квентин близ Сан-Франциско однажды пригласил меня прочитать доклад перед заключенными, совершившими особо тяжкие преступления. После моего доклада один слушатель встал и сказал, что заключенным из отделения смертников не разрешили прийти послушать мое выступление, и он спросил, не смог бы я сказать пару слов (хотя бы на диктофон) одному из них, мистеру Митчеллу, которого через несколько дней должны были казнить в газовой камере. Я был в смятении. Но не мог отказать ему. В тот момент я прибегнул к импровизации: «Поверьте мне, мистер Митчелл, в какой-то степени я могу понять вашу ситуацию. Ведь я долго жил под угрозой смерти в газовой камере. Но поверьте мне, мистер Митчелл, даже тогда я ни на мгновение не разуверился в том, что жизнь имеет смысл при любых обстоятельствах и в любых условиях. Ведь она либо имеет смысл и тогда должна его сохранить, какой бы короткой она ни была, либо не имеет никакого смысла и тогда не приобретет его, какой бы долгой она ни была. Даже жизнь, которая кажется нам бесполезной, может наполниться смыслом в ретроспективе, если мы осмыслим себя и тем самым поднимемся над самими собой». И тогда я пересказал ему повесть Толстого «Жизнь Ивана Ильича». Как вы знаете, в ней речь идет о человеке, который оказывается на пороге смерти и вдруг осознаёт, что его жизнь была абсолютно бездарной. Но именно в момент этого прозрения он настолько поднялся над самим собой, что, оглядываясь, смог наполнить смыслом свою якобы бессмысленную жизнь.

Мистер Митчелл стал последним человеком, которого лишили жизни в газовой камере Сан-Квентина. Незадолго до смерти он дал интервью газете San Francisco Chronicle, по которому ясно, что он во всех отношениях очень хорошо понял историю смерти Ивана Ильича… Как мы видим, книга способна помочь обычному человеку и на жизненном пути, и в предсмертный час. В то же время нам очевидна огромная ответственность перед обществом, которую несет писатель.

Не напоминайте мне, что мы должны безоговорочно выступать и бороться за свободу слова во всех сферах. Я считаю, что оговорка быть должна. Ведь свобода — это не последнее слово. Свобода может переродиться в произвол, если она не будет сопровождаться ответственностью. Видите, поэтому я так часто говорю своим американским студентам, что рядом с их статуей Свободы им стоит возвести статую Ответственности.

Об авторе

Виктор Франкл (1905–1997) — профессор неврологии и психиатрии, а также основатель логотерапии. Он проводил исследования и преподавал, среди прочего, в Вене, Гарварде и Стэнфорде. Виктор Франкл потерял близких в концентрационных лагерях и сам едва избежал смерти в лагере. Его книги переведены на 22 языка. Виктору Франклу 29 раз присваивали звание почетного доктора.

О переводчике

Матвеева Маргарита Николаевна — переводчик, преподаватель иностранных языков и перевода Московского государственного лингвистического университета.

Переводила семинар Элизабет Лукас, ученицы и последовательницы Виктора Франкла, в Московском институте психоанализа в 2016 году. С тех пор занимается переводами книг о психотерапии, в частности логотерапии.

Работала переводчиком на Четвертом Международном конгрессе логотерапии в Москве в 2018 году и переводчиком на семинарах профессора Александра Баттиани.

В числе работ — переводы Элизабет Лукас «Учебник логотерапии. Представление о человеке и методы», Александра Баттиани «Преодоление безразличия», Элизабет Лукас, Хайди Шенфельд «Психотерапия с достоинством. Конкретная логотерапия» и другие.

Избранные работы Виктора Франкла

Полный список работ Виктора Франкла, а также обширный список литературы о логотерапии и экзистенциальном анализе можно найти на странице Института Виктора Франкла www.viktorfrankl.org.

Ärztliche Seelsorge. Grundlagen der Logotherapie und Existenzanalyse. Neuauflage Zsolnay und dtv, 2013; in dieser Ausgabe erstmals ergänzt durch: Zehn Thesen über die Person.

…Trotzdem ja zum Leben sagen. Ein Psychologe erlebt das Konzentrationslager. München: Kösel, 2009; dtv (Deutscher Taschenbuch Verlag), 2008.

Die Psychotherapie in der Praxis. Eine kasuistische Einführung für Ärzte. Wien: Franz Deuticke, 1982; München: Piper, 1997.

Der unbewusste Gott. Psychotherapie und Religion. München: Kösel-Verlag, 1994; dtv (Deutscher Taschenbuch Verlag), 2014.

Theorie und Therapie der Neurosen. Einführung in Logotherapie und Existenzanalyse. Uni-Taschenbücher 457. München; Basel: Ernst Reinhardt, 2007.

Psychotherapie für den Alltag. Rundfunkvorträge über Seelenheilkunde. Freiburg im Breisgau: Herder, 2011.

Der Wille zum Sinn. Ausgewählte Vorträge über Logotherapie. Bern; Stuttgart; Wien: Hans Huber, 2012.

Der leidende Mensch. Anthropologische Grundlagen der Psychotherapie. Bern: Hans Huber, 2005.

Das Leiden am sinnlosen Leben. Psychotherapie für heute. Freiburg im Breisgau: Herder, 2013.

Der Mensch vor der Frage nach dem Sinn. Eine Auswahl aus dem Gesamt werk / Vorwort von K. Lorenz. Serie Piper 289. München, 2014.

Die Sinnfrage in der Psychotherapie / Vorwort von F. Kreuzer. Serie Piper 214. München, 2007.

Logotherapie und Existenzanalyse. Texte aus sechs Jahrzehnten. Weinheim: Psychologie Verlags Union, 1998; Beltz, 2010.

Was nicht in meinen Büchern steht. Lebenserinnerungen. Weinheim: Beltz, 2013.

Bergerlebnis und Sinnerfahrung / Bilder von C. Handl. Innsbruck; Wien: Tyrolia, 2013.

Frühe Schriften. 1923–1942 / Herausgegeben von G. Vesely-Frankl. Wien: Maudrich, 2005.

Gesammelte Werke. Teilband 1: …Trotzdem Ja zum Leben sagen. Ausgewählte Briefe. 1945–1949 / Herausgegeben von A. Batthyany, K. Biller und E. Fizzotti. Wien: Böhlau, 2005.

Gesammelte Werke. Teilband 2: Psychologie des Konzentrationslagers. Synchronisation in Birkenwald. Ausgewählte Texte. 1945–1993 / Herausgegeben von A. Batthyany, K. Biller und E. Fizzotti. Wien: Böhlau, 2006.

Gesammelte Werke. Teilband 3: Die Psychotherapie in der Praxis. Und ausgewählte Texte über angewandte Psychotherapie / Herausgegeben von A. Batthyany, K. Biller und E. Fizzotti. Wien: Böhlau, 2008.

Gesammelte Werke. Teilband 4: Ärztliche Seelsorge. Grundlagen der Logotherapie und Existenzanalyse Und Vorarbeiten zu einer sinnorientierten Psychotherapie / Herausgegeben von A. Batthyany, K. Biller und E. Fizzotti. Wien: Böhlau, 2011.

Frankl V., Lapide Р. Gottsuche und Sinnfrage. Gütersloh, 2014.

МИФ Психология

Все книги по психологии на одной странице: mif.to/psychology

Узнавай первым о новых книгах, скидках и подарках из нашей рассылки mif.to/psysubscribe

#mifbooks

#mifbooks

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Светлана Мотылькова

Ответственный редактор Наталья Довнар

Креативный директор Яна Паламарчук

Арт-директор Антон Героев

Дизайн обложки Мария Муравас

Корректоры Дарья Журавлева, Лилия Семухина

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2024

Примечания

1

Введение получило заголовок «Страдание от бессмысленности жизни», так как по большей части основано на двух докладах с одноименным названием. Первый доклад был прочитан в зале Университета Цюриха по приглашению фонда Лиммат и доступен на видео- и аудиокассетах (Rosenbühlerstraße 32, CHß8044 Zürich). Второй доклад можно прослушать на кассетах в австрийской фонотеке (Webgasse 2a, A-1060 Wien), относящейся к министерству науки. В фонде Лиммат можно также ознакомиться с отдельным изданием эссе «Страдание от бессмысленности жизни», опубликованным по материалам оригинальной аудиозаписи в швейцарской газете для студентов и выпускников вузов.

Доклады также были прочитаны в Варшаве по приглашению Польского общества психиатров и в Мюнхене по приглашению фонда Карла Фридриха фон Сименса.

2

От безысходности (фр.). Прим. пер.

3

American Journal of Humanistic Psychology.

4

Philbrick J. L. A Cross-Cultural Study of Frankl’s Theory of Meaning-in-Life.

5

Дайана Янг из Университета Беркли с помощью исследований и статистики смогла показать, что ощущение бессмысленности значительно чаще встречается среди молодых людей, чем среди старшего поколения. Этим подтверждается и наша теория потери традиций как одной из причин возникновения ощущения бессмысленности. Согласно этой теории, характерный для молодых людей отказ от традиций должен приводить к усилению ощущения бессмысленности.

6

Zur Validierung der Logotherapie // Frankl. Der Wille zum Sinn. Bern: Hans Huber, 1972.

7

«Человеческая ситуация» (фр.) — философское понятие, которое описывает условия человеческого существования. Прим. пер.

8

Ein psychometrischer Ansatz zu Viktor Frankls Konzept der «noogenen Neurose» // Petrilowitsch N. Die Sinnfrage in der Psychotherapie. Darmstadt, 1972.

9

Цитата из произведения Б. Брехта «Трехгрошовая опера». Прим. пер.

10

Особый род (лат.). Прим. пер.

11

Existenzielle Frustration als ätiologischer Faktor in Fällen von agressivem Verhalten // Festschrift für Richard Lange zum 70 Geburtstag. Berlin: Walter de Gruyter, 1976.

12

Не знаем и не узнаем (лат.). Прим. пер.

13

Для нас это не удивительно, ведь мы придерживаемся мнения, что, даже если человек не исповедует какую-то религию осознанно, он все же может быть религиозным подсознательно, то есть в самом широком смысле слова, о котором говорили Альберт Эйнштейн, Пауль Тиллих и Людвиг Витгенштейн.

14

Текст основан на лекциях, прочитанных в 1957 году в рамках «академических недель» в Зальцбурге по приглашению дирекции.

15

Frankl V. E. Der unbewußte Gott. München: Kösel-Verlag, 1979.

16

Игра слов на немецком: «умерщвляют» — umgebracht, «размещают» — untergebracht. Прим. пер.

17

«Предохранение от нежелательной беременности» — Empfängnisverhütung, «предохранение от злого рока» — Verhängnisverhütung (нем.). Прим. пер.

18

Телеология — онтологическое учение, которое объясняет развитие мира с помощью конечных причин и целей; принцип целесообразности, источником которого может быть Бог, а также природа. Прим. пер.

19

Freud S. Gesammelte Werke. Bd. XI. S. 370.

20

Bühler Ch. Psychologische Rundschau. 1956. Bd. VIII/1.

21

Логическая ошибка (лат.). Прим. пер.

22

Von Gebsattel V. E. Christentum und Humanismus. Stuttgart, 1947.

23

Von Gebsattel V. E. Christentum und Humanismus. Stuttgart, 1947. S. 36.

24

Jung C. G. Seelenprobleme der Gegenwart. Bd. 3. Zürich, 1946. S. 179.

25

По лечебному эффекту (лат.). Прим. пер.

26

Berze J. Psychotherapie von Vernunft zu Vernunft, Festschrift zum 70. Geburtstag von Prof. Dr. Otto Pötzl / herausgegeben von Prof. Dr. H. J. Urban. Innsbruck, 1949.

27

Weiskopf-Joelson E. Some Comments on a Viennese School of Psychiatry // The Journal of Abnormal and Social Psychology. 1955. Vol. 51, № 3.

28

Schultz J. H. Die seelische Krankenbehandlung. Stuttgart, 1958.

29

Petrilowitsch N. Über die Stellung der Logotherapie in der klinischen Psychotherapie // Die medizinische Welt. 1964. № 2790.

30

Jachym F. Katholik und Psychotherapie. Wien, 1954.

31

См.: Франкл. Неврозы. Теория и терапия. М.: МИФ, 2024. Прим. пер.

32

Schweizer Archiv für Neurologie und Psychiatrie. № 43. S. 26.

33

Ludwig J. Pongratz. Psychotherapie in Selbstdarstellungen. Bern, 1973.

34

Frankl V. E. Die Psychotherapie in der Praxis. Wien: Franz Deuticke, 1947.

35

Paradoxical Intention in the Treatment of Obsessive Thoughts: A Pilot Study // Comprehensive Psychiatry. 1972. № 13. Р. 291.

36

Schultz J. H. Acta Psychotherapeutica. 1953. № 1. Р. 33.

37

Frankl V. Die Psyhcotherapie in der Praxis. Wien, 1947.

38

Свершившийся факт (фр.). Прим. пер.

39

Sahakian W. S., Sahakian B. J. Logotherapy as a Personality Theory // Israel Annals of Psychiatry. 1972. № 10. Р. 230.

40

Объединение китайских студентов и старшеклассников Китая, проводивших культурную революцию радикальными методами (1966–1976). Прим. пер.

41

Klitzke L. L. Students in Emerging Africa // Logotherapy in Tansania. American Journal of Humanistic Psychology. 1969. № 9. Р. 105.

42

Philbrick J. L. A Cross-Cultural Study of Frankl’s Theory of Meaning-in-Life.

43

Sozialärztliche Rundschau. 1933. № 3.

44

Юлиус Штурм (1816–1896) — немецкий духовный поэт, пастор; Хуго Вольф (1860–1903) — австрийский композитор. Прим. пер.

45

Über Nacht, über Nacht kommen Freud und Leid,

Und eh’ du’s gedacht, verlassen dich beid’

Und gehen, dem Herrn zu sagen,

Wie du sie getragen.

46

Пер. ред.

47

Герман Коэн (1842–1918) — немецкий философ. Прим. пер.

48

Görres A. Jahrbuch für Psychologie und Psychotherapie. 1958. № 6. S. 200.

49

Доклад, прочитанный осенью 1964 года на конференции, которая была организована штутгартским Обществом врачей и душепопечителей и проходила в городе Эльмау.

50

«Прошу прощения за антропоморфизм» (лат.). Прим. пер.

51

Логическая ошибка (лат.). Прим. пер.

52

Из глубин (лат.). Прим. пер.

53

Wittgenstein L. Tagebücher. 1914–1916.

54

Термин медицины и психологии. Психические процессы, состояния, влияющие на поведение человека. Прим. пер.

55

Görres A. Methode und Erfahrungen der Psychoanalyse. München, 1958.

56

Marmor J. // The American Journal of Psychiatry. 1953. № 110. Р. 370.

57

Половое извращение (англ.). Прим. пер.

58

Binswanger L. Erinnerungen an Sigmund Freud. Bern, 1956.

59

В монадологическом взгляде на человека отсутствует реальное взаимодействие между человеком и миром. Прим. пер.

60

Человеческий документ (фр.). Прим. пер.

61

Кармелитка — монахиня, член католического женского ордена. Прим. пер.

62

Бесчувственная меланхолия (лат.). Прим. пер.

63

Доклад A psychiatrist looks at literature, прочитанный на английском языке, по приглашению международного Пен-клуба 18 ноября 1975 года.

64

Конрад Лоренц (1903–1989) — австрийский зоопсихолог, основатель этологии. Изучал поведение животных, в том числе серых гусей. Прим. пер.

Content

Виктор Франкл
Гуманистическая психотерапия. Преодоление бессмысленности жизни

Эту книгу хорошо дополняют:

Информация от издательства

Введение

Страдание от бессмысленности жизни

Возвращение к гуманистической психотерапии

Фрейд, Адлер и Юнг

Логотерапия

Парадоксальная интенция

Дерефлексия

Воля к смыслу

Экзистенциальная фрустрация

Смысл страдания

Душепопечительство во врачебной практике

Логотерапия и религия

Критика динамического психологизма

Приложение

Взгляд психиатра на современную литературу

Об авторе

О переводчике

Избранные работы Виктора Франкла

МИФ Психология

Над книгой работали

Примечания