Ксения Бахарева

Тень олигарха

Документальный детектив

Мелькнувшая тень

Ноябрь, 2007 год, Лас-Вегас

От вечерних блестящих нарядов с откровенными декольте слепило глаза. Длинное темно-синее вычурное платье с чрезвычайно открытой спиной, что продефилировало мимо, выглядело целомудренным спереди и откровенно сексуальным сзади. Рядом с очередным поклонником таланта из мира кино бледно-розовое изящное совершенство излучало невероятную элегантность, чистоту линий, как образец минимализма высшей пробы. Обладательница наряда в черно-белой графике с роскошным шлейфом и шокирующим боковым разрезом опьяненно шуршала вокруг, роняя бокалы из-под шампанского на пол, отчего шустрые официанты с накрахмаленными полотенцами на согнутых руках стремились в прыжке поймать хрупкое изысканное стекло, хотя получалось далеко не всегда уловить правильную расстановку сил. На круглых столиках на высоких ножках банкетная трапеза почти исчезла, оставив на дорогой фарфоровой посуде обглоданные хвосты тигровых креветок и недоеденные кусочки лимонов в миниатюрных тарталетках и пирожных. Пиршество киноиндустрии клонилось к исходу.

Вот потрясающая подтянутая красавица в преклонном и почтенном возрасте в нежно-зеленой драпировке в компании молодого кавалера взмахнула китайским веером так, что ударила спутника по уху, отчего оба разразились гомерическим хохотом. Рядом пухлая актриса, снискавшая популярность в последнее время в долгоиграющем мыльном сериале, в ретро-образе в стиле золотого века Голливуда, в нескромной позе присела на единственный в холле диванчик у выхода и заснула. Мимо пронеслись телевизионщики с камерой, в погоне за горячими новостями шоу-бизнеса и пока еще не охваченными персоналиями для коротких интервью.

И все же на традиционной ярмарке тщеславия минута славы не самое сладкое. Более всего радовались глаза известным и признанным талантам, которые на торжественном фуршете по случаю закрытия Международного кинофестиваля и сами старались подойти к победительнице в номинации «Лучший документальный фильм» с поздравлениями. Перед молодой женщиной с густой мальчишеской стрижкой под ежик, словно джин из лампы, предстал в дорогом черном смокинге с бабочкой высокий седовласый импозантный ведущий известной телевизионной программы «Без брони». И надо же: в тот самый момент, когда Энтони Бурдейн рассказывал о своеобразном личном опыте в многочисленных путешествиях по странам и континентам, Alex Fox заметила знакомый силуэт! Нет, она не могла ошибиться! Тот же нос с горбинкой, густая шевелюра и посеребренная внушительная борода промелькнула и исчезла. Далее мысли сбились и разговаривать с известным человеком, коего женщина много лет буквально боготворила, не было никакой возможности. И она упорхнула, извинившись, повернула за один угол, потом за другой, однако знакомый силуэт исчез безвозвратно. «Показалось?» — подумала Alex и на всякий случай принялась искать устроителей фестиваля.

Лауреат Международного кинофестиваля проснулась ночью от негромкого стука, будто состоявшего из неопознанного шифра азбуки Морзе.

— Кто там? Вы знаете, который час? — пробубнила кинематографистка в шелковой клетчатой пижаме, босиком нехотя подбираясь к двери гостиничного номера.

— Это я!

— Кто?

— Рита! — настойчивей прошептал женский голос, и от этого голоса забилось сердце и перехватило дыхание.

Саша изумленно открыла номер, посмотрела по сторонам, затащила подругу внутрь и тут же захлопнула дверь.

— Исчезаешь, появляешься?! Я практически тебя похоронила… Как ты могла?

— Прости, так надо было, иначе бы все кончилось весьма печально.

— Стало быть, тебя не убили!

— Можно я останусь здесь до утра?

Тускло светила настольная лампа, с восходом солнца свет от нее стал едва заметным. Справа на подушке разложила смоляные кудрявые локоны Рита, так и уснула не раздеваясь.

Глядя на исхудавшее гибкое тело подруги в чуть задранной цыганской юбке и щеголеватой белоснежной блузке с рюшами, Саша вспомнила, как они встретились в первые дни учебы в киношколе. Высокая, длинноногая и грациозная, с роскошными кучерявыми волосами и непослушной челкой над огромными выразительными карими глазами, девушка источала бешеный азарт и жажду творчества. Оказалось, Рита родилась в Бруклине в семье трудолюбивых ортодоксальных евреев, обосновавшихся в Америке в первую волну эмиграции в начале двадцатого века. Ее дед, сколотивший небольшое состояние на изготовлении стильных ботинок «джимми-шимми», занялся мелким ремонтом и основал артель, где работала дюжина подмастерьев. С годами у переселенцев из Западной Беларуси скопились большие суммы, благодаря которым они намеревались дать внукам приличное образование и вывести их в люди. А Рита, мечтавшая о кинокарьере, в пух и прах развеяла родительские планы о приличии, ибо в их понимании в Голливуде невозможно было отыскать хоть сколько-нибудь верующих иудеев, чтобы составить приличную партию. Как ни уговаривали они, как ни отбивались от навязчивой идеи дочери, как ни запирали ее в старом чулане, молодую, упрямую и напористую особу было не удержать, и однажды ночью Рита сбежала из Нью-Йорка в Лос-Анджелес, прихватив с собой, помимо небольшого чемоданчика, наличную сумму, предназначенную как раз для учебы в приличном университете. Надо сказать, в киношколу девочка поступила без проблем: принимали всех, лишь бы были средства к оплате. Но к концу второго семестра стало ясно, что деньги кончились и взять их неоткуда.

И тогда на горизонте появился он. К тому времени Никола Кипиани, выходец из богатой грузинской семьи, учился в киношколе третий год. Познакомившись на вечеринке с Ритой, кавказец тут же потерял голову. Как умел он ухаживать красиво! Разве может с грузинами сравниться кто-то еще? Каждый день Никола одаривал Риту цветами, дорогими подарками, приглашая на роскошные ужины в фешенебельные рестораны. Но более всего покоряли в нем неподражаемая обходительность, ласковые слова, нежные руки и восхитительное обаяние. И Рита сдалась, более того, ответила взаимностью и через месяц переехала жить к нему в просторную квартиру недалеко от павильонов Warner Brothers.

Счастье длилось долго, около десяти лет. За это время Никола стал уважаемым звукорежиссером, что позволило ему приобрести дом на Беверли-Хиллз, имел постоянные крупные проекты и концерты с приглашением голливудских звезд. Не отставала от любимого и Рита, открыв мобильную продюсерскую фирму по производству документальных фильмов. Все разрушилось в одночасье. Какие-то бандиты взяли Кипиани в заложники, потребовали внушительную сумму, но, получив деньги, убили его и сбросили тело в озеро. Вскоре пропала и Рита, предварительно продав бизнес подруге. И вот теперь она тут, спит на кровати в отеле, появившись из ниоткуда, толком ничего не объяснив.

В полдень подруги с небольшим чемоданчиком, в дорогих широкополых шляпах, крупных солнцезащитных очках и стильных одеждах спустились в просторный, устеленный темно-красным ковролином холл отеля, в котором было на редкость многолюдно. На выходе у стеклянных дверей их настиг полицейский.

— Рита Пинкрат? — осведомился он.

— Да, сэр, а в чем дело? — равнодушно ответила дама, словно уже приготовилась к резкому повороту событий.

— Ваши руки, мэм! Вы арестованы! — кратко приказал полицейский в холле.

— Да, сэр, — согласилась Рита.

— Подождите, а в чем ее обвиняют? — попыталась опротестовать действия блюстителя порядка Саша.

— Мэм, в убийстве человека… Но вам лучше не вмешиваться. — Коп защелкнул наручники на запястьях Риты и стандартно проговорил, не глядя в ее глаза: — Вы имеете право хранить молчание…

Рита долго смотрела на Сашу не отрываясь, пока наконец не исчезла за темными стеклами салона автомобиля полиции.

Банковский счет

Апрель, 1993 год, Берлин

Тихое утро пробиралось неслышно сквозь маленькую щель на плотной волнистой шторе, повинуясь набежавшему времени, яркому обманчивому солнечному лучу, что обычно бывает ранней весной, и чарующему запаху только-только испеченного штруделя, исходящему из кофейни напротив через чуть приоткрытое окно тесной частной гостиницы. На белоснежной подушке еще царствовал Морфей, позволяя Александру вдоволь налюбоваться милыми чертами курносого создания, о существовании которого до недавнего времени он и не подозревал. Ему не встречались женщины очаровательнее Сашеньки. В меру сочные губы, уверенная озорная улыбка, возвращающая в беззаботное детство, когда мечталось и хотелось всего и вся, и в детстве том определенно была любовь. Как же так случилось, что отныне взамен постоянной тоски как неотвратимого чувства одиночества пришло удивительное познание, что ближе и дороже на свете нет никого? Мужчина от избытка нежности хотел было дотронуться до небольшого ежика по-мальчишески торчащих густых темных волос, как вдруг огромные зеленые глаза с веселыми крапинками распахнулись в удивлении, застав врасплох его поднятую руку буквально на излете.

— Что, — прошептала девушка, — нам пора?

— Время есть, не волнуйся, — откликнулся Александр и наконец все-таки дотронулся до забавного ежика ее волос, заботливо прочесав его своей крупной ладонью.

— Что тогда, не спится? — улыбнулась юная леди, и на пухлых безмятежных розовых щеках образовались смешные ямочки.

— Не представлял, что такое возможно. И как я все это время жил без тебя?

— Времени не терял, раз обзавелся женой и двумя детьми, — парировало, слегка потягиваясь, сонное создание, ненароком оголив маленькую грудь.

— Не то чтобы обзавелся (слово гнусное какое-то, словно паразитами оброс), но только сейчас я знаю, что чувствуешь, когда у тебя вырастают крылья.

— Мы успеем выпить кофе? Голова кружится от запахов из окна, — сменив тему, прекрасная возлюбленная Александра ясно дала понять, что не намерена обсуждать его семью, равно как и разбирать причины неуемного запоздалого счастья или привычного житейского быта — зависит от того, как посмотреть.

— Конечно, дорогая, все успеем… — Александр нагнулся к голове на подушке и ласково дотронулся до нежных губ.

— Тогда я в душ! — молодая женщина встрепенулась, ловко окутала себя белой простынею и, сверкая белыми пятками, скрылась за глухой дверью ванной комнаты.

Тем временем Александр отыскал в записной книжке нужный номер, неспешно подошел к черному аппарату на столе и созвонился с местным банком. Для осуществления некоторых важных операций он намеревался уточнить назначенное время прибытия в офис учреждения на чистом немецком языке, коим он вполне сносно овладел за год прилежных занятий с репетитором. Коричневый костюм и чуть ослабленный галстук на белоснежной рубашке с дорогими запонками вполне соответствовали задуманным планам.

Через каких-то полчаса влюбленная пара спустилась по витиеватой кованой лестнице, обрамленной темными полированными деревянными перилами, и прошлась, держась за руки, до стойки регистрации постояльцев по узкому, устланному мягким серым ковром коридору под неусыпным взором чопорной немки в круглых очках и длинном, застегнутом на все пуговки платье; и по молчаливому ее гневу было понятно, как всеми клеточками своей праведной натуры она осуждает внебрачные связи в подобных отелях, и только оплата дополнительной услуги благородно позволила фрау закрыть глаза на творящееся в ее владениях безобразие. Заметив нарочитую строгость хозяйки отеля, тут же что-то пометившую в толстом журнале регистрации, как если бы понадобился подробный рапорт о проделанной сыскной работе, Александр едва сдержался от накативших приступов смеха и, только оказавшись на прохладном ветреном пространстве, дал волю чувствам, расхохотавшись всласть.

— Ты представил меня своей дочерью? — карикатурная картина суровой фрау в черном платье, отороченном белым воротничком, стоявшей с журналом в руках с открытым ртом, развеселила и юную леди.

— Моей дочери всего двенадцать, и она вписана в паспорт как несовершеннолетняя! Бедной чистоплотной немке пришлось поверить в то, что и тебе столько же. Или, по крайней мере, сделать вид, что поверила. А что было делать, если она начала читать мне мораль?

— Как же тебе удалось ее уговорить? — недоумевала, смеясь, девушка.

— Я спросил: вы по-прежнему работаете на Штази? Теперь, когда рухнула Берлинская стена, у большинства немцев это звучит как оскорбление.

— Почему же она пошла на уступки?

— Я сделал то, что в таких случаях делают все коммерсанты на постсоветском пространстве, — вложил в паспорт немецкие марки, и когда фрау их обнаружила, предположила, что это плата за услугу предоставленной в номере дополнительной кровати. На том и порешили…

— Но ведь дополнительной кровати не было… Бедняжка, она, наверное, не спала всю ночь, мучаясь от угрызений совести…

Порыв холодного апрельского ветра лихо подтолкнул веселую пару в кофейню через дорогу. Несколько минут спустя принесли знаменитый десерт — не горячим, но теплым; пропитанное сиропом слоеное тесто было на редкость воздушным и казалось самой любимой закуской на все времена. Однако тут же наслаждение от свежего яблочного штруделя, усыпанного сахарной пудрой с корицей, и чарующего кофейного напитка в изысканных чашках оборвал оглушительный вой сирен пожарных машин и машин скорой медицинской помощи, вереницей проносившихся мимо большого витринного стекла. Редкие утренние посетители тотчас оторвались от чтения свежих газет и, с любопытством свернув шеи, прильнули к окнам уютного заведения берлинского общепита, заметив вдалеке возносящийся к небу черный клубок дыма на крыше Europa Center, где был расположен офис компании Mercedes. Последовала примеру немцев и молодая грешная чужестранка с яркими накрашенными губами, увидев, как огромный вращающийся отличительный значок немецкого автомобильного концерна объят пламенем настолько, что огонь вот-вот мог перекинуться с крыши на все остекленное строение.

— Отчего мог вспыхнуть пожар на крыше такого дома? — сочувственно то ли вопрошала, то ли содрогнулась Саша, вернувшись за столик.

— Сашенька, нам пора, нас ждут в банке! Что могло случиться… Скорей всего, электропроводка не в порядке была. Не поджог же, кому он нужен, этот значок, — усмехнулся Александр девичьей наивности прекрасной возлюбленной.

— А может, это поджог с целью угона дорогого «мерседеса», — пошутила Саша и добавила серьезней: — Там же работает множество людей, эвакуации не будет?

— Это в нашей стране не было бы, а здесь немецкая педантичность, порядок и осторожность прежде всего. Так что не волнуйся, они справятся. Пойдем. Пора.

Впрочем, пройти к зданию банка оказалось не так-то просто: вокруг здания с горящей крышей по всему периметру полиция моментально оцепила площадь, одновременно с локализацией и тушением возгорания началась организованная эвакуация, так что Александру с Сашенькой холодным ветреным утром, дабы не замерзнуть, пришлось возвратиться в кофейню и дожидаться свободного выхода к банку.

— Ты хорошо подумал? Может, не стоит торопиться? — Саша определенно вынужденную паузу для визита в банк восприняла как недобрый знак перед осуществлением задуманного важного дела.

— Не верю я в подобные приметы. Стечение обстоятельств не есть приметы. Все будет хорошо, поверь, Сашенька.

— «В этом мире случайностей нет, чуда нет и крайне редки совпаденья», — пел Андрей Макаревич, и я ему почему-то верю.

— Поплюй три раза через плечо, маленькая… Что может быть не так? Нас с тобой застрелят, как самых богатых клиентов, как несколько лет назад застрелили председателя правления «Дрезднер банка» Юргена Понто?

— Кто его застрелил? И за что? — удивилась Саша, оставив на кофейной чашке след от красной помады.

— Некто Сюзанна Альбрехт. С Юргеном она была знакома лично и летом 1977 года проникла в его загородный дом под Франкфуртом-на-Майне. Будучи активисткой террористического движения, дама не хотела убивать, вместе со своими сообщниками они намеревались только похитить банкира, но тот оказал сопротивление и тогда его убили. На следующий же день ответственность за убийство взяло на себя движение РАФ «Красный рассвет».

— Страсти-то какие… Что это за движение?

— Оппозиционное по отношению к государственной власти. Оно призвано осуществить мировую революцию путем вооруженной борьбы с американским империализмом.

— Странно, что движение родилось не где-нибудь, а в Германии. Надеюсь, нам это не грозит, лично у меня больших денег нет, и убивать меня не за что… Разве что бывшего председателя провинциального горисполкома за принадлежность к последнему поколению советской хозяйственной элиты.

Саша игриво перевернула вверх дном чашку Александра из-под кофе, дождалась, когда гуща осядет на блюдце, десертной вилкой нарисовала сердечко и вдруг вспомнила:

— Ты был похож на Пьера Ришара… Такой же смешной, немного неуклюжий, с большой копной вьющихся волос и грустными глазами, как у настоящего клоуна. Ты и сейчас на него похож, но тогда у меня был любимый фильм «Игрушка» с участием французской кинозвезды. Сто раз смотрела, и, когда впервые тебя увидела на школьной торжественной линейке (ты тогда ленточку перерезал, символические ключи знаний вручил Светке из параллельного класса в белом дурацком длинном переднике), я подумала: вот он, Пьер Ришар, моя «игрушка». Нет, я, разумеется, знала, что ты — успешный мэр города, большой начальник, столько всего для людей сделал, сумел решить вопрос о переподчинении города с районного на областной уровень… Но ты был таким важным и в то же самое время застенчивым и простым, не похожим на чопорного чиновника с толстым животом и неумной рожицей…

— Подумать только, школьница… Какой это был год?

— 1987-й…

— Да… Шесть лет прошло… В выпускном классе хоть училась? — засмущался Александр.

— Да, а в голове уже мысли были о любви… Но представить себе, что подобные мысли сбудутся, не могла…

— Я тем более. Нам пора. Идем?

— Болдырэва Элекзандра? — служащий банка, сверяя фото в паспорте, едва вымолвил фамилию и имя девушки с неподражаемым немецким акцентом.

— Я-я, гутен морген! — подтвердила Саша, практически выдав весь свой скудный немецкий словарный запас.

Банковский клерк в черном элегантном костюме неторопливо и по-деловому распечатал несколько документов, аккуратно собрал их в стопку, разделил экземпляры и ловко соединил нужные страницы степлером. Далее последовала вежливая улыбка и длинная речь, из которой девушка не поняла ровным счетом ничего.

— Что он сказал? — Юная спутница Александра непонимающе бросила на него взгляд.

— Прочитал лекцию о мерах предосторожности. Ты подписывай, я тебе все объясню потом. Wir können in den Tresor gehen? (Мы можем пройти в хранилище?) — тут же обратился к служащему Александр.

Все трое двинулись по нескончаемо длинному коридору, чтобы вскоре спуститься на лифте в темное хранилище, вход в которое служащий банка открыл одновременно несколькими длинными и короткими ключами. Когда массивные двери наконец поддались, он включил свет и пропустил клиентов внутрь, а сам остался дожидаться снаружи. Привыкнув к яркому свету, Саша огляделась, заметив по всему периметру помещения множество депозитных ячеек от пола до потолка.

— Мне как-то точно такое же зрелище приснилось, только в каждой ячейке миниатюрные, размером с младенца, люди, и в одной из них — я, и все мы как будто летели в звездном космосе, и так спокойно было на душе… Мне казалось, что именно так выглядел загробный мир… Что граждане хранят здесь? Ценности? Разве нельзя хранить их в сейфе дома за какой-нибудь картиной на стене? Стоило так далеко ехать?

— Хранить ценности в домашних сейфах тоже не слишком надежно: для профессиональных воров вскрытие стандартного несгораемого сейфа — дело нескольких минут. А после кризиса из-за распада СССР я могу доверять только иностранным банкам.

Александр отыскал нужную ячейку, открыл ее и извлек оттуда продолговатый ящик. На столе, специально оборудованном для клиентов депозитария, с должным пиететом пересчитал несколько десятков пачек со стодолларовыми купюрами, пересмотрел хранимые важные документы и с гордостью показал возлюбленной несколько золотых слитков. Однако, вопреки возбужденному состоянию Александра, к запаху чужих денег неискушенная Сашенька была совершенно равнодушна. Равно как и к своим, точнее, к их отсутствию.

— Запомнила?

— Зачем ты мне все это показываешь?

— Чтобы в крайнем случае ты могла это взять без меня…

— Не понимаю, зачем мне это делать без тебя?

— Всякое может случиться… — Александр аккуратно упаковал содержимое ячейки обратно, закрыл ее на все замки и на выходе из депозитария вернул ключи.

— Так, все дела на сегодня окончены. Гулять? — с решимостью воскликнул, слегка подпрыгнув, Александр, и копна его кудрявых выцветших волос игриво встрепенулась и улеглась на место.

Держась за руки, пара пробежалась по темным аллеям Тиргартена, как оголтелые великовозрастные детки, они попрыгали на ступеньках памятника Советской Армии, сокрушившей фашизм в 1945-м, и остановились у Бранденбургских ворот, ибо к полудню так устали, что двигались, как лунатики, на прямых ногах…

— Сфотографируемся? — предложил Александр и обратился к местному фотографу, который тут же снял парочку на Polaroid. — Теперь надо что-нибудь тебе купить. По магазинам?

— А где взять силы?

— Откроется второе дыхание, поверь!

Шопоголиком Саша никогда не была. То, что она увидела в немецких магазинах, повергло ее в настоящий шок: множество ярких платьев, костюмов, пуловеров и модных потертых джинсов меркло по сравнению с ломящимися от невиданных продуктов полками супермаркетов. Разноцветные макароны и спагетти, кустистые ананасы и зрелые бананы с помидорами, сорок с лишним видов шоколада в невероятных обертках, огромные головки сыра и свежие мясные нарезки без костей манили и звали: «Съешь меня». Простой симпатичной, не всегда сытой двадцатидвухлетней гражданке с постсоветского пространства по имени Саша, ежемесячно переживавшей талонную систему на сахар, муку, крупы и под Новый год — на шампанское, оставалось только смаковать яркую диковинную жевательную резинку и недоумевать, почему в стране, победившей фашизм, ничего подобного в помине нет.

— Саша, смотри, великолепное дополнение к твоему платью, — в витрине очередного бутика Александр обратил внимание на красную маленькую дамскую сумочку из тонкой, искусно выделанной кожи.

— Милый, ты и так уже столько всего накупил! Куда мне с ней ходить, разве что на районный рынок?

— И все-таки. Настаиваю. Может, я поведу тебя в музей?

Невероятные приключения

Апрель, 1993 год, Белосток

Татьяна достала из новенькой, только вчера купленной в берлинском бутике красной сумочки из натуральной кожи дамские сигареты с ментолом, устроилась с ногами на подоконнике и затянулась с наслаждением, вглядываясь в темный двор за окном. Под тусклым светом фонарного столба стоял почти совсем новенький «мерседес» бизнес-класса с транзитными номерами, и его новоиспеченная владелица никак не могла наглядеться на такое невероятное приобретение, радуясь, словно ребенок.

Накануне, приехав в салон подержанных автомобилей с мужем и Юрой, его давним партнером по бизнесу, Татьяна не сразу обратила внимание на этого мощного турбодизельного темно-синего красавца с одним большим дворником на лобовом стекле. Подумалось: как он сможет чистить максимальную площадь? Но широкие молдинги, в верхних краях которых красовались тонкие декоративные накладки полированной стали, притягивали, как и хромированные накладки на ручках дверей. А потом и вовсе, заглянув в салон, потенциальная покупательница обратила внимание на горизонтальные деревянные планки, и Татьяна, всю жизнь стремящаяся к основательной и беспрекословной роскоши, разомлела, ибо поняла в одночасье, что это и есть настоящий признак богатства, как олицетворение ее железного характера, и уже иного мерина она более не желала. Оставалось недвусмысленно настоять на приобретении этого недешевого шедевра, впрочем, за долгие годы замужества женщина определенно научилась с неподражаемой легкостью вить веревки из преуспевающего мужа, по совместительству чиновника, затем мэра небольшого белорусского города, а уж потом преуспевающего банкира.

Выросшая в семье крупного министерского чиновника, Татьяна с рождения купалась в роскоши, по сравнению со многими ровесниками, мечтающими о новогодних мандаринах и говорящих куклах. Пухлый кошелек, выданный отцом на мелкие расходы, позволял всегда быть в центре внимания сверстников, с легкостью заменяя отсутствие выдающихся способностей и талантов. Девочка была единственным ребенком и тратилась не считая. Избалованной дочери родные твердили о чрезвычайной ее красоте, хотя, глядя в зеркало, она, повзрослев, видела в отражении лишь обыкновенную серую мышь. Да, она была некрасива, лицо ее, лишенное привычной привлекательности, по щекам и вокруг губ сплошь было усыпано веснушками, острый нос был подвижен, вздернут кверху неправильно и задорно. Однако девушка была сложена и ухоженна изумительно, в молодых линиях ее упругого тела жила весна, легкая и девственная.

При знакомстве с Лисовским на торжественном праздновании юбилея родителя Татьяна не питала иллюзий, принимая его вежливые ухаживания как трезвый расчет в удачной партии, что угадывалось сразу. И все же в медовый месяц на Кипре романтические отношения вдруг вспыхнули — то ли от яркого южного солнца, то ли от прекрасного вина, то ли от пьянящего экстравагантного зажигательного танца. Все утихло, как только молодая пара начала жить самостоятельно, недолгие бурные страсти переросли в дружбу. Впрочем, с годами и этот огонь погас, ибо холодное равнодушие едва ли походило на счастливый брак — скорее, это был союз соседей по коммунальной квартире с общим холодильником на кухне, с той лишь разницей, что законный муж выдавал на содержание семьи немалые суммы, тем самым позволив многие годы транжирить средства без ограничений.

После грандиозной покупки «мерседеса» Татьяна на несколько дней распрощалась со своей половиной, поскольку Александр настойчиво намеревался остаться в Берлине из-за незавершенных дел в местном банке. Она облегченно вздохнула, сбросив тяжелый груз взаимных претензий хотя бы на некоторое время, и отправилась в сторону белорусско-польской границы вместе с давними приятелями — бизнес-партнером мужа Юрием и его женой Еленой. Втроем они проехали по узким польским дорогам не одну сотню километров, пока наконец в беспросветной темноте не остановились на окраине Белостока у двухэтажного дома на ночлег. В третьем часу ночи сонная пани смогла предложить путешественникам только одну свободную комнату наверху, так что единственному мужчине доверили спать и охранять ценный автомобиль внутри салона.

Докурив сигарету, Татьяна с завистью посмотрела на умиротворенно спящую Елену, уснувшую моментально, как только голова ее коснулась высокой цветастой подушки. Она собралась было умыться, чтобы лечь в кровать и посчитать овец по обыкновению максимум до половины четвертого, как вдруг услышала внизу на постоялом дворе какую-то непонятную возню. Встревоженная женщина попыталась во мгле что-то разглядеть, но тщетно. Она выключила бра и прильнула к окну, только тогда заметив у колес машины несколько копошащихся фигур, при этом силуэт Юры попадал в тусклый свет фонаря и был неподвижен. Татьяну охватил ужас.

— Спит Юрик, спит и совсем не охраняет машинку! — догадалась Татьяна, недолго думая, правой рукой решительно открыла фрамугу пластикового окна, а левой нащупала в новенькой сумочке травматический пистолет и тут же выпалила вверх с истошным криком: — Пошли вон, холера ясна, стреляю на поражение и вызываю полицию!

Невыносимо высокий тон женского вопля, сопровождаемый выстрелом, возымел действие моментально: из-под «мерседеса» вылетели кубарем три силуэта в спортивных костюмах и бросились врассыпную наутек, от неожиданности и заснувший охранник, он же бизнесмен Юра, подпрыгнул до потолка, при этом руки его непроизвольно нажали на громогласную сигнальную клавишу на руле, так что минуту спустя во всем доме вспыхнул свет и наружу выскочили практически все постояльцы в пижамах во главе с разгневанной пани. Из уст ее далее последовала непереводимая игра слов, из которой понятно было лишь то и дело повторяющееся упоминание некой «курвы», при этом неясно было, разбуженная хозяйка обращалась к кому-то конкретно или просто употребляла слово для связки.

Лишь одна Елена спала крепким сном, укрывшись пестрым одеялом, и не услышала разборки пани с нарушительницей спокойствия, которую все присутствующие посчитали если не умалишенной, то по крайней мере чрезвычайно впечатлительной натурой от приснившегося кошмарного сна. И чем больше Татьяна пыталась доказать, что на ее автомобиль напали бандиты, тем больше участники стихийного собрания в ночных сорочках и пижамах требовали, не особо подбирая выражения, убираться вон. Кстати, с этим громко озвученным требованием была согласна и Татьяна, ибо ей казалось, что трое нападавших на колеса намедни купленного дорогого автомобиля могут повторить попытку кражи, и из этого следовал только один вывод: быстро убираться восвояси, поближе к дому.

Недовольную супружескую пару, мечтающую отдохнуть и выспаться перед дальней дорогой, удалось уговорить ехать сразу только тем, что за руль сядет сама Татьяна, к тому же на горизонте уже забрезжил ранний рассвет, обещающий показать все то, что еще час назад было скрыто в кромешной тьме.

По-прежнему в интуитивном ожидании повторной встречи с местными разбойниками, на мощном адреналине женщина за рулем «мерседеса» нервно в рваном темпе пересекла практически все расстояние до пограничной зоны и только по чистой случайности заметила у самой границы разложенные на всю ширину асфальта раскладные шипы, в народе более известные как ежи. Как правило, злоумышленники их выбрасывали на дорогу перед приближающейся машиной, чтобы она с пробитыми на большой скорости колесами стала неуправляемой. В метре от колючего препятствия Татьяна резко повернула влево на проселочную дорогу в темно-зеленый хвойный лес — как оказалось, именно туда, где их ждала засада. Выскочившие накачанные парни в спортивных костюмах с криками и ломами в руках кинулись догонять, но трехлитровый двигатель не подвел. Тихо дремавшие на заднем сиденье Юрий с Еленой подскочили от прохождения ухабов на рваной скорости, хватаясь друг за друга и проклиная тот час, когда они согласились сопровождать воинственную женщину в опасной поездке на машине с транзитными номерами. Уцепившись за руль, Татьяна бешено пронеслась по кочкам и оголенным корневищам, задевая сосновые ветки, не помня себя.

Очнулась она уже на контрольно-пропускном пункте «Кузница», вышла из машины под непрекращающийся нервный колотун от одной только мысли, что все трое путешественников запросто могли навечно остаться в хвойном польском лесу. Руки-ноги дрожали и подкашивались, голова трещала, и, если бы намедни ей удалось поесть досыта, все съеденное непременно попросилось бы обратно. Часовые очереди при прохождении границы, в конце концов, успокоили, нервное потрясение сменилось истерическим хохотом, при котором троица то и дело прокручивала в памяти прошлую сумасшедшую ночь.

— Ты — боец! — Елена, от усталости проспавшая практически все активные события, курила одну сигарету за другой.

— А я никак не мог понять спросонок: кто стрелял, почему сигналит «мерседес»… — вторил флегматичный Юрий.

— А соседи все у виска крутят и кричат мне: «Курва!» Так и польский язык изучить можно… — не унималась Татьяна. И заливалась бесконечным смехом.

Запас прочности

Апрель, 1993 год, Минск, город N

Пару дней спустя в холодном мраморно-бетонном здании Национального аэропорта Минск-2 Александр, не любивший прощаться мучительно долго, нежно поцеловал Сашеньку в щеку и, едва тронув ее за хрупкое плечо, немедля посадил в стоящее неподалеку такси, дабы остаться незамеченным для наемного водителя служебной черной «Ауди-100», поджидавшего у дальнего выхода из здания аэровокзала. Не то чтобы мужчина боялся афишировать свои трепетные амурные отношения, просто, как полагал Александр, еще не настало время открывать карты. К тому же личный водитель, он же телохранитель, симпатяга Дима и так слишком много знал о его семье, и хоть какие-то тайны оставлять, по мнению банкира, было более прагматично и интересно.

— Доброе утро, Александр Николаевич, как съездили? Все хорошо? — Дима в турецком вязаном свитере и вареных джинсах с готовностью распахнул перед работодателем заднюю дверцу машины.

— Привет, да, все отлично. Давай сначала в банк, а потом уже домой.

— Как скажете…

В столичном банке, офис которого располагался в двухэтажном особняке в самом центре белорусской столицы, Александра волновал лишь один вопрос: есть ли новости про экспортные операции в поставке сырьевых ресурсов. Прошло целых полгода с момента заключения контракта с компанией «Викинг» и перечисления ей двух миллиардов рублей под поставки в Беларусь нефтепродуктов, однако по непонятным причинам в страну нефть до сих пор не поступила.

Выяснилось, что и за неделю его отсутствия ничего не изменилось… Отрицательный ответ длинноногой красавицы Натальи и по совместительству секретаря председателя правления открытого акционерного общества в очередной раз расстроил и наконец побудил кучерявого банкира к решительным действиям.

— Закажи-ка, Наташенька, два билета на поезд, на «двойку». Надо выяснить, в чем там дело, — вымолвил вспотевший от волнения Александр и, не раздеваясь, плюхнулся на кожаный диван в приемной.

— СВ? Вы поедете с Дмитрием? На какое число? — отреагировала модельного вида секретарша с гладко зачесанными волосами, томно разглядывая свежий длинный яркий маникюр.

— Да, сегодня же едем в Москву. Надо расторгать сделку… И вот еще что: новых визиток дай на дорожку, похоже, у меня закончились.

— Сделаем, Александр Николаевич!

Наташенька изящно встала из-за стола, одернула узкую серую юбку — атрибут обязательного дресс-кода для всех без исключения служащих банка, на высоких красных каблуках продефилировала в кабинет непосредственного начальника, демонстрируя необычайно красивую стать, с легкостью отыскала на столе стопку с золочеными витиеватыми визитками и, аккуратно сложив их в визитницу, протянула Александру со словами:

— Что-нибудь нужно? Кофе будете?

— Нет, спасибо, домой заехать надо… — Обеспокоенный банкир нехотя поднялся с дивана и вышел.

— Теперь куда, Александр Николаевич? — Мускулистый охранник в модных джинсах завел двигатель иномарки. — Домой?

— Да, Дима, а вечером отправимся в Москву. Пора завершать сделку…

— Как скажете… Давненько там не был…

«Ауди» двинулась по длинному широкому проспекту прочь из города, оставляя позади вычурные сталинские строения и девятиэтажные новостройки, сменяющиеся послевоенными двухэтажными бараками и деревянными сараями на окраине. Александр на заднем сиденье закрыл глаза, окунувшись в полуденную дрему: поначалу в его голове промелькнула сцена прощания с Сашей, немецкий отель, банк, однако вскоре счастливые мгновенья в Берлине сменились лентой воспоминаний о незаметно пролетевшем времени.

…Первый год после неожиданного и неминуемого распада СССР, принесший бывшему советскому народу невероятные потрясения. Едва насытившись отпечатанными на черно-белом принтере тусклыми от нехватки краски купонами на продукты питания и ночными бдениями в бесконечных перекличках в очередях за коврами, мебелью и стиральными машинами с телевизорами, многие граждане, преимущественно лица еврейской национальности, рванули на Запад в поисках лучшей жизни. Неудивительно, что вскоре огромная приватизированная трехкомнатная квартира с трехметровыми потолками в доме сталинского типа в центре главного проспекта столицы могла уходить с молотка за каких-то пять тысяч долларов. Впрочем, иные терпеливые горожане стали лениво дожидаться сладкого времени на родине, довольствуясь средней заработной платой величиной в максимум пятнадцать долларов в эквиваленте. Справедливости ради стоит отметить, что на эти деньги вполне можно было прожить пару недель, и не на одном хлебе с водой.

И все же зародившийся во время хаоса и растерянности челночный, как и весьма серьезный бизнес находился на старте самых невероятных возможностей. Собственно, и начального капитала особенно не требовалось для осуществления своей материальной мечты. Деньги обесценивались быстрее ветра, инфляция стремительно переваливала за тысячу процентов, так что не удивительно, что ценники на все товары и услуги рванули в заоблачную высь, не говоря уже про введенные свободные цены на мясо. К тому же значительно подскочила плата за жилье и не Бог весть какие коммунальные услуги. Как результат — белорусские независимые профсоюзы тут же объявили бессрочную политическую стачку — яркое свидетельство того, что экономических проблем в стране с утопическим недостроенным коммунизмом хоть отбавляй. Плюс ко всему на первых полосах газет появились постыдные фотографии очередей за хлебом, дальше — больше — за топливом под яркими заголовками вроде: «Бензина в Беларуси как не было, так и нет. Виновных в этом безобразии — тоже!»

Вместе с тем в образовавшемся хаосе оставался один незыблемый рай: либерализация цен не коснулась только топливно-энергетического комплекса, нефти и газа — как и прежде, баррель нефти продавался за восемнадцать долларов. Нетрудно догадаться, что на этом везде делались огромные деньги и Беларусь не была исключением, с той лишь разницей, что сумасшедшая прибыль была несопоставима со сверхдоходами в России. Именно поэтому, оставив тихую номенклатурную должность начальника управления жилищно-коммунального хозяйства области, где Александр служил после мэрии города N, он перешел на работу в коммерческие структуры, в которых особенно ценились не только личные деловые качества, но и сохранившиеся с прежних времен нужные связи. Ходили слухи, что Александр Лисовский будучи в молодом возрасте женился по расчету, поскольку тесть был крупным чиновником Совета министров и всячески продвигал по карьерной лестнице зятя. Правда, наверняка это были досужие домыслы вездесущих лентяев и завистников.

Быстро освоившись в коммерции, в начале сентября 1992 года, немедля осуществив слияние четырех небольших коммерческих банков, трудолюбивый Лисовский возглавил новый банк, и вскоре для деятельности открытого акционерного общества «БелпрофБанк» и для новоиспеченного банкира с шикарной кучерявой копной светлых волос нефтяная тема стала основной. Впрочем, через год после развала СССР, при сокращении импорта сырья из России и других республик, запах больших денег серьезно обострил конкуренцию между мощными кланами, которые занимались реэкспортом черного золота на Запад. И это на самом деле сильно беспокоило умного и умудренного опытом Лисовского, умеющего быть жестким, в чем-то даже дерзким и нагловатым, вместе с тем оставаясь достаточно смелым и честолюбивым, о чем красноречиво свидетельствовала даже позолоченная визитка, изготовленная с фотографией, безусловно, обескураживающая серьезных людей при знакомстве.

Свернув с асфальтированной дороги на ухабистую проселочную, что вела к двухэтажному особняку из красного неоштукатуренного кирпича на окраине соснового леса, Дима сбавил ход «ауди», и Александр заметил знакомый силуэт с портфелем — двенадцатилетняя дочь, очевидно, возвращалась из школы.

— Привет, па! Ты вернулся! Здорово! Я соскучилась! — Пышущее радостью создание в ту же секунду повисло на шее у отца, упираясь острыми коленками в живот. — Что ты мне привез? Ты ведь привез мне что-нибудь? Ты в Германии был? В Берлине? Да? Мама тоже вчера приехала, только я уже все слопала… Есть хочу, такая голодная… — тараторила дочка, не давая отцу вставить и полслова.

— Все-все, идем домой. В школе не кормят, или ты, как всегда, носом воротишь? — Александр спустил на землю подростковые ноги, растущие как будто из-под мышек, обнял крепко и расцеловал Маришку, всю в белокурых кудряшках, соскучившись несказанно.

— В восемь заедешь, билеты возьми у Натальи. До встречи! — тихонько хлопнув дважды по крышке багажника, банкир попрощался с водителем и направился с девочкой к дому.

В большой прохладной гостиной через нелепые ярко-фиолетовые шторы с диковинным рубчиком по краям пробивался дневной свет, сильно пахло сыростью, словно на несколько дней отключали отопление, а на темно-сером с синими разводами велюровом диване в длинном стеганом халате спала Татьяна. Рот ее был широко открыт, темные круги под глазами с остатками вчерашней декоративной косметики красноречиво свидетельствовали о бурно проведенной ночи в компании двух давних подруг, что, вытянув ноги на ковре и чуть похрапывая, расположились тут же, с двух сторон в креслах мягкого пузатого гарнитура. По двум опустошенным бутылкам дорогого виски, грязным бокалам и разбросанным вокруг стеклянной пепельницы окуркам на журнальном столике было понятно, сколь долго длилось это дивное суточное застолье, вырубившее слабых женщин вконец.

Александр, обозревая хмельную картину, видимо, не удивился, однако, нахмурив брови, сдержался от каких-либо комментариев, ибо в данный момент вряд ли любые речи могли что-то исправить. К тому же проглотить что-нибудь съестное и в самом деле сильно хотелось.

— Маришка, переодевайся, вымой руки и дуй на кухню. Сейчас что-нибудь сообразим…

Из открытого холодильника, набитого доверху пакетиками, разнокалиберными баночками, кастрюлями и круглыми глубокими тарелками, внезапно повеяло такой вонючей гнилью и плесенью, как если бы внутрь промерзшего металлического шкафа, не ровен час, пробралась случайная голодная мышь. Однако вешаться она бы точно не стала — сбежала бы однозначно.

— Вот что, дочь, пока нас с тобой не вывернуло наизнанку со всеми потрохами, тащи-ка мешки, будем весь этот хлам выбрасывать…

— Фу, я не буду этого делать, — скривилась Маришка, демонстративно закрыв пальцами нос.

— Как это не будешь? А кто будет, Пушкин? Давай тащи, надо же что-то делать, раз больше некому…

— Спасибо, я есть уже не хочу, — по-прежнему упрямилась кучерявая Маришка.

Александр, и сам уже теряющий терпение из-за вони, исходящей из холодильника, а еще больше — из-за возмутительной ленивой бесхозяйственности и безалаберности супруги, нахмурил брови и сорвался на грубый командный голос:

— Быстро неси мешки, убирать будем вместе, и без разговоров! И впредь, если мать не успевает следить за съестными припасами, будешь делать это сама, ты же считаешь себя взрослой?!

И правда, девочка, поначалу недовольно нахмурив брови, сделалась вдруг послушной, в два прыжка заглянула в хозяйственную комнату, отыскала там несколько мешков и прибежала с ними к отцу, все же не отнимая пальцев от чувствительного к запахам носа.

С каждым мешком, с каждой банкой некогда дефицитного продукта, отправленного в мусорный бак, Александр багровел и багровел, понимая, сколь много денег, а главное — труда стоило все это изготовить, купить, точнее, достать. Когда он расправился с запасами на двери холодильной камеры, в ход пошли кастрюли и тарелки с засохшими кусками месива, которое дней двадцать назад являлось салатом, с бурной неблагородной плесенью, что поселилась в бурде под названием «щи из квашеной капусты», с позеленевшей колбасой, притаившейся в застенках еще в канун Международного женского праздника. Все это действо, разумеется, сопровождалось громким отзвуком: от соприкосновения кастрюль со стеклом и фарфором что-то разбивалось, звенело, бренчало и выливалось, отчего две заблудшие подружки в креслах вмиг проснулись, незаметно похватали свои сумки и с испуганными глазами выскочили вон. Пробудилась и хозяйка, в едва запахнутом халате она появилась на кухне, не вполне протрезвевшая и всклокоченная:

— Что за гром, а драки нет?

— Сейчас будет… Дочь, вытри пол, из мешка пролилось, пока я мусор выброшу…

— А мы с девчонками вчера немного посидели, отметили, так сказать, покупку «мерседеса»… Ой, а как мы домой ехали, нас чуть не убили! — Не обращая внимания на слизкую лужу, разлитую из бренчащих полиэтиленовых мешков, доверху наполненных испорченной снедью, Татьяна присела на стул со вздохом: — А пивка нет? А чем это так несет?

— Нет пива, ничего нет… Чем несет? Не святым духом…

— Хоть бы водички… Или водочки… Голова раскалывается, не пойму, что эти иностранцы находят в виски? — пробормотала Татьяна и на шатких ногах двинулась к плите, пытаясь налить из чайника стакан воды.

Маришка молча вытерла линолеумный пол в том месте, где несколько мгновений назад звенела в пакетах разбитая посуда, с жалостью посмотрела на тощую фигуру матери в длинном халате, потом — на возвратившегося с улицы хмурого отца и, дабы избежать личного присутствия при родительских разборках, вымолвила:

— Я к себе…

Вопреки ожиданиям дочери, Александр тотчас последовал за ней, догнал ее у лестницы и, взяв за руку, произнес:

— Маришка, пойдем прогуляемся, в кафе посидим…

Обрадованная девочка встрепенулась кудряшками, словно пес, выбежавший из воды, чем определенно подтвердила, чья она дочь, и в одно мгновенье повисла на шее у отца со словами:

— Я мигом, переоденусь только!

Всю недолгую дорогу Маришке хотелось поделиться последними новостями, однако ей не удавалось договорить хотя бы одну фразу полностью — то и дело их останавливали местные горожане или просто здоровались на ходу с вопросом: «Николаич, как дела?» Девочку от всеобщего уважительного внимания охватывала гордость и в то же самое время обида за то, что ее папа, бывший мэр этого города, больше принадлежал им: бурчащему лохматому старику на тихоходной телеге, крупной тетке с большими сетчатыми сумками, очкастому чиновнику, остановившемуся поодаль на дорогой иномарке, и прочему простому люду — нежели родной дочери, которой отцовского внимания всегда было мало. Наверстать упущенное Маришке можно было бы перед поставленной тарелкой с картошкой да котлетой под чудным названием «папараць-кветка», но уж очень хотелось поскорее закинуть в себя невероятно вкусную снедь, а потом и тетка Валя, хозяйка кафе, не преминула присесть за столик, чтобы на короткой ноге (когда еще такое случится!) поболтать с большим человеком.

— Александр Николаевич, миленький, ты скажи только: когда это безобразие закончится? Когда в магазинах что-то появится? Ей-Богу, не понимаю: как дальше жить? И кому он нужен был, этот распад Союза?

И в недавнем прошлом руководитель районного города, получившего статус областного, убеждал тетку Валентину, что надо немного потерпеть и вскоре все заживут долго и счастливо…

Маришке очень хотелось рассказать отцу, как ее ни за что отругала училка белорусского языка и как на днях она с подружкой освободила от живодера бедную собачонку, прикованную к цепи, но, глядя на отца, который пустился в рассуждения о сложном экономическом положении в стране, отвернулась тоскливо и бессмысленно-отрешенно уставилась в окно. Александр, заметив кислую физиономию дочери, спохватился:

— Дочка, мороженое будешь?

— Извини, Александр Николаевич, кончилось еще на прошлой неделе… — тут же отчеканила тетка Валя.

— Тогда пирожное принеси, будь добра, — зачем-то попросил банкир…

Объятья минотавра

Апрель, 1993 год, Москва

Белорусский вокзал, куда фирменным утренним поездом прибыл Александр в сопровождении молодого мускулистого охранника, словно улей, кишел спешащими пассажирами, нерасторопными гражданами встречающими, громогласными таксистами и хмельными грузчиками с тачками. Тут же, на перроне, пузатые торговки в замусоленных передниках поверх старых тулупов с призывными криками «ножки Буша!» продавали из ящиков, брошенных на грязном асфальте, огромные замороженные куриные окорочка, что вполне могло спасти от голода тех, кто не готов был часами лазить по магазинным очередям. Дальше, на полукруглой привокзальной площади, загородив собой треть троллейбусной остановки, несколько находчивых коммерсантов торговало брендовым спиртом «Роял» в пластиковых бутылках. С левой и правой стороны вокзала стихийные торговые ряды с ящиками на земле, складными металлическими столами, казалось бы, заполонили всю территорию: кто-то торговал сникерсами, кто-то — жевательными резинками, сигаретами, а кто-то — антикварной утварью, ботинками, халатами, куртками…

— Смотрите, как указ Бориса Николаевича легализовал предпринимательство! — умозаключил от невиданной прежде диковинной картинки охранник Дмитрий, продираясь сквозь толпу зевак, продавцов и прохожих.

— А что ты думал: как-то надо выживать в тяжелых экономических условиях! Вот множество людей и занялось мелкой уличной торговлей, — парировал Александр.

— Но вы же не стоите на тротуаре с какими-нибудь безделушками!

— Я тоже выживаю…

— И как же? — Дмитрий поднял руку, чтобы остановить такси.

— По-своему, после введенных рыночных реформ. Нос по ветру, как говорится…

Такси неслось по запыленным московским проспектам, торчало в бесконечных пробках на светофорах, и, казалось, весь столичный и приезжий народ переквалифицировался в мелких торговцев дешевого тряпья и антиквариата, пытаясь свести концы с концами. Глядя на новую эру эпохи постсоветского пространства, Александр вдруг вспомнил, как полгода назад познакомился с богатейшим человеком кавказского происхождения, живущим в последнее время все больше в северной части Лондона. Респектабельный Саид Омаров со жгучими усами (так звали нового знакомого) был немного тучным, умиротворенным, похожим на откормленного на Таити пушистого кота, а еще необычайно улыбчивым и веселым, тем самым располагая к себе моментально, — очевидно, именно в этом и крылась его история успеха.

— Что привело господина Омарова в Минск? — спросил тогда при знакомстве Александр, протягивая руку.

— Я частенько наведываюсь сюда по делам бизнеса, у меня несколько авиатранспортных предприятий в Санкт-Петербурге и Москве, — гость с радостью широко обнажил белоснежный зубной ряд, — а в белорусской столице намерен получить кредит, не исключено, что в вашем банке…

— И о какой сумме идет речь?

— Пяти миллиардов рублей будет достаточно.

— Ого! Надеюсь, вы гарантируете возврат…

Лисовский пригласил гостя в свой кабинет, и они долго разговаривали о перспективных делах и устоявшихся привычках, при этом у обоих сложилось впечатление, будто знакомы они сто лет. Невзирая на столь внушительную сумму, Александр принял вызов с горящими глазами. Отчего Омаров намеревался получить кредит именно в Беларуси, для сведущего в финансовых потоках банкира было понятно сразу. Во-первых, кавказец слыл преуспевающим предпринимателем, что позволило ему довольно быстро сколотить весьма приличное состояние. Во-вторых, уже через год после распада советской державы крупные государственные предприятия в Беларуси ощущали острую нехватку оборотных денежных средств, и Национальный банк начал проводить широкомасштабную эмиссию рублей. Эдакий путь был самым простым, но к шоковой терапии и без того потерянное бывшее советское население было еще не готово. Правда, эмиссия не стала чисто белорусским изобретением, во всех бывших союзных республиках национальные банки занимались тем же самым. Как результат, к концу года на финансовом рынке сложилась уникальная ситуация: из-за единого рубля в России и Беларуси, оставшегося с советских времен, ставки по кредитам отличались в рекордные пять раз! Стоит ли удивляться, что очень скоро предприимчивые бизнесмены, получив кредит в одной стране под тридцать процентов годовых, тут же переправляли денежки в другую… под сто пятьдесят процентов.

Впрочем, как выяснилось тут же, весельчак Омаров вовсе не собирался искать легких денег на простой разнице в процентах. Преуспевающий бизнесмен контролировал тему главного товара человечества — черного золота. Однако с недавних пор и для белорусского банкира слово «нефть» звучало как мантра, ибо он частенько задумывался над основой энергетики и транспорта. Все потому, что в нефтяной отрасли образовался острый дефицит нефтепродуктов, вскоре и добыча резко упала по причине низких цен на внутреннем рынке, стало быть, нефть стало выгоднее поставлять по мировым ценам в дальние страны. И поскольку никакого свободного нефтяного бизнеса ни в России, ни в Беларуси не случилось, а в России в поставках нефти до сих пор существовал институт спецэкспортеров, топливный кризис был вполне предсказуем. Об этом, кстати, прямо не раз говорил Александру Лисовскому и его давний приятель, а по совместительству председатель белорусского правительства Вячеслав Кебич, понимая, что российские переработчики нефти, оставаясь по факту государственными предприятиями, контролировались конкретными людьми. Как раз с такими конкретными людьми нужно было уметь договариваться. И, надо полагать, договорились, раз после письменного обращения в Национальный банк Беларуси российскому бизнесмену выделили аж два миллиарда целевого кредита на закупку топлива в России. Так что не было ничего удивительного в том, что вскоре после знакомства к сделке подключился и Александр Лисовский, выдав кредит на недостающую сумму в размере двух миллиардов под максимально низкий процент — тридцать пять процентов годовых. Для ноября 1992 года, когда ставки в банках доходили уже до двухсот процентов годовых и спрос на кредиты был ажиотажный, выданный кредит стал поистине коммерческим подарком со стороны белорусского банкира.

Остановившись возле обшарпанного кирпичного дома с изогнутыми металлическими решетками на окнах первого этажа, таксист с удивлением повертел в потных натруженных руках долларовую двадцатку, хмыкнул, но все-таки взял. Не то чтобы он не видел прежде заморских зеленых денег, просто по обыкновению клиенты расплачивались местными деревянными купюрами, а диковинная валюта все еще считалась на вес золота. Вопреки ожиданиям, в богатом и хаотичном офисе, усеянном широкоплечими качками в модных синтетических блестящих спортивных костюмах а-ля «Адидас», выглядевших покруче смокингов, Омарова не оказалось. Однако прехорошенькая секретарь-референт приветливо угостила Александра свежезаваренным кофе и по секрету сообщила, что хозяин днем намеревался прилететь из Лондона, а к вечеру непременно будет на концерте в Малом зале консерватории.

— Саид Фарисович так любит классическую музыку? — из обыкновенной учтивости поинтересовался Александр.

— Там будут Ростропович с Вишневской! Саид Фарисович со знаменитой супружеской парой сдружился в Лондоне во времена их диссидентской изоляции. У меня есть лишний билет, если хотите! Я, к сожалению, никак не смогу пойти.

— Что ж, премного благодарен! — Под неусыпным взглядом наблюдателей в модных спортивных костюмах, в которых с недавних пор стало приличным ходить в школу, на дискотеку и даже в гости, Александр отправился в гостиницу.

Несколько часов спустя на сцене Малого зала Московской консерватории известный виолончелист рассказывал смешные байки про великого русского композитора Сергея Прокофьева. Как и положено, в первом ряду величественно восседала оперная дива Галина Вишневская, словно царица, одаривая идолопоклоннических студентов еле уловимым кивком головы. Пару лет назад Ростропович с Вишневской вернулись из вынужденной эмиграции, от возвращенного гражданства отказались, заявив, что не просили ни отбирать у себя ничего, ни возвращать себе оного. Вскоре по возвращении оба стали почетными профессорами Московской консерватории, и время от времени Мстислав Леопольдович давал удивительные концерты, куда стекались не только его многочисленные студенты, но и искренние ценители искусства.

Приодетый для такого случая в отглаженный гостиничной горничной модный пиджак малинового цвета, Александр, протиснувшись к свободному креслу в глубине зала, жадно наслаждался музыкой Прокофьева, в то же самое время отыскивая глазами тучную фигуру Омарова. Влиятельный бизнесмен явился лишь к самому финалу, торжественно вынес на сцену увесистую корзину ярких цветов, заставив знаменитого музыканта троекратно кланяться под бурные аплодисменты, и как только Омаров скрылся за большой бордовой кулисой, Александр спешно последовал за ним.

— Александр! И ты здесь! Безумно рад тебя видеть! — Тучный человек в черном одеянии широко расставил мягкие руки, чтобы обнять белорусского партнера, щедро прижался щекой и ласково пролепетал: — Как же я рад тебя видеть! Давно в Москве? Отдыхать или по делам?

Александр сердито набрал воздуха, но обаятельный кавказец, не дав ответить, тут же продолжил:

— Кстати, познакомься с моими давними друзьями. — Омаров быстро крепко обнял виолончелиста, выглянувшего из гримерки в окружении знаменитой супруги, прежде умудрившись элегантно поцеловать даме руку, а затем галантно и красиво представил музыкальной чете белорусского банкира, отчего радостный Мстислав Леопольдович тут же скомандовал:

— Едемте в «Метрополь»!

— О! Я знаю, это ваше излюбленное место, помнится, вы там и познакомились! — расхохотался Омаров.

— С тех пор как я стал знаменит, об этом знают все, но тогда, в 1955-м, я действительно поднял глаза и увидел, как ко мне с лестницы ступает настоящая богиня. Конечно же, я дар речи потерял. И в ту же минуту понял, что эта женщина будет моей.

Александр неловко переминался с ноги на ногу, слегка расстроившись: в его планы не входили увеселительные мероприятия, и решение громадного финансового вопроса надолго повисло в воздухе. Однако делать нечего, надо подчиниться влиятельному олигарху, к тому же не каждый день приглашают отужинать со знаменитыми на весь мир музыкантами, и он понуро последовал за ними.

Построенный в начале двадцатого века по последнему слову техники ресторан не претерпел особых изменений и десятилетия спустя. Еда всегда была в популярном заведении на любой вкус, рафинированная, лаконичная, впечатляющая своей простотой и виртуозностью, что неизменно притягивало иностранцев и богатых людей столицы. Впрочем, даже если бы в меню ресторана не было французского хлеба, приготовленного в собственной печи, изумительного расстегая и потрясающего мороженого, для Александра это было бы пустым звуком, ибо перед ним сидела роскошная Галина Вишневская. Высокий лоб, чуть вздернутые брови, упрямый взгляд выдавали ее непростой властный и горделивый характер, из которого многочисленные представители советской партократии по капле выдавливали свободу, да не выдавили.

— Люди, что не прижились в Большом: их отторгла рутина, устраивающая очень многих в оперном театре. А такие люди мешают, и не только мешают — они непонятны остальным. И не потому, что все такие злодеи — вот они всех нас выгнали! Нет, они совершенно искренне не понимают, что гений им просто не нужен! — принялась рассуждать оперная дива после вежливого и вполне дежурного вопроса Александра о ее прежней жизни в Большом театре.

К разговору моментально подключился хлебосольный Омаров:

— Конечно, им нужна посредственность — знаете, когда газон стригут, все должно быть идеально ровно, чтобы ни одна травинка не возвысилась…

— Ну что делать, это жизнь. Это ограниченность и зазнайство, очень присущие оперным артистам. У него есть голос, какие-нибудь две красивые верхние ноты — и вот он уже думает о себе: царь природы! Это же глупость ужасная, и в оперном театре такое часто встречается…

— Но вы же, Галочка, похоже, только выиграли от того, что вас выжили! — Омаров приблизился к даме и любезно еще раз поцеловал руку.

— Вот именно: выжили! Вы знаете, Александр, когда я уехала из страны в 1974 году, это был крайне неожиданный отъезд, нас просто вытолкнули. Это была настоящая творческая трагедия! Совершенный переворот всей творческой жизни! Я никогда не готовилась стать эмигранткой! Никогда в жизни сама не уехала бы отсюда! Так и не смогла перестроиться на другой лад, встать на другие рельсы. Вот Саид Фарисович, напротив, он в Лондоне как рыба. Впрочем, наверное, этот веселый человек везде приживается!

— Дорогуша, не надо так распаляться! — пытался сгладить яркий монолог Мстислав Леопольдович, жадно поедая салат.

Александр украдкой то и дело выводил Омарова на свой щекотливый разговор, но тщетно: бизнесмен всецело был поглощен Вишневской.

— Вы знаете, может быть, это плохое качество характера — максимализм. Если я прихожу в жизни к чему-то высокому, не могу опуститься вниз. Так и сольные концерты ни с кем после Ростроповича не могла петь. Кроме того, всегда была на его концертах, это моя жизнь. Заниматься с ним — никогда не занималась, так же как все сольные концерты никогда с ним не готовила, даже не репетировала! Просто выходила на сцену, и он мне играл…

— Как же это возможно без репетиций, Галочка? — Кавказец игриво постучал по столу, словно по клавишам фортепиано.

— Готовила репертуар с пианистом, потому что репетировать со мной у мужа никогда и времени-то не было: у него студентов в консерватории двадцать человек да свои концерты.

— Простите, — деликатно попробовал вступить в диалог Александр, — в СССР как будто исчезла подлинная внутренняя свобода и высочайшая культура. И многие талантливейшие люди целыми пластами уходили, не проявив себя до конца, не сделав всего для своего народа.

— Вот это самая большая трагедия! Вот причина того, чему мы свидетели сегодня, что мы видим на улицах, и эти лица-то — отсюда! Физически был изничтожен самый сильный пласт общества: ведь пьянь-то не уничтожали, а истребляли лучшего работника, умнейшего, честнейшего… Они ушли из жизни, часто не отдав свое семя, женщины так и не выносили их детей! А пьянь породила пьянь. И должно пройти очень много времени, пока народ опять обретет свою силу — и моральную, и физическую. Это трагедия страны, трагедия народа.

Поговорить с Омаровым о делах в итоге Александру удалось только после сытного ужина при расставании у вызванного к ресторану такси. Конечно же, разговор получился коротким, ибо далеко за полночь не лучшее время решать глобальные вопросы. Один и другой спешили по своим норам, и Александр только обозначил позицию:

— Саид Фарисович, если через неделю не исполнишь договор, плачу четыреста миллионов рублей за поставленное в Беларусь топливо и выхожу из сделки.

— Дорогой Александр, зачем так говоришь, не доверять мне у тебя нет никаких оснований.

Олигарх прислонился к банкиру, улыбнувшись безмятежно, после чего на прозвучавшую угрозу выйти из темы последовали самые искренние обещания в ближайшее время доставить нефтепродукты и закрыть сделку.

— Дорогой, не волнуйся ты так, все сделаем в лучшем виде, — уверил Омаров на прощанье и укатил в аэропорт.

После праздника

9 мая, 1993 год, город N, Минск

По возвращении домой тревожные предчувствия не покидали Александра все следующее утро. На протяжении долгой телевизионной трансляции торжественного парада по случаю Дня Победы, в перерывах которой с упрямой периодичностью появлялась реклама всевозможного алкоголя с неоспоримым слоганом «Водка “Зверь” — похмелья не будет», он украдкой, пока Татьяна мылась в душе или хлопотала на кухне, набирал номер телефона Сашеньки и слышал только длинные гудки. Накануне они с возлюбленной договорились о встрече, такой томительной и желанной, а телефон молчал. Сашенька, всегда обязательная и пунктуальная, прежде не позволяла себе исчезать в неизвестном направлении. Что могло случиться? В ответ в рекламном блоке только подмигивал «Распутин» и ухмылялся «Петроff». Александр, как деревянный, выпил чаю, потом ушел к себе, сел за письменный стол, взял что-то почитать, но не понял ни слова и вернулся к телевизору. В зале было пусто и светло от яркого солнца, пробивающегося сквозь шторы, во всем доме — одиноко и как-то страшно пустынно. В конце концов Александр устал теряться в догадках, схватил с вешалки плащ и выскочил.

— Мне надо встретиться кое с кем… — буркнул он в дверях на немой вопрос жены.

— Кушать-то подано! — съязвила в ответ Татьяна, памятуя о вчерашней семейной склоке, возникшей чуть ли не с порога, и сердито исчезла в коридоре.

— Спасибо, сыт по горло… — огрызнулся Александр.

Он, в свою очередь, прекрасно помнил, какими высокопарными словами изъяснялась благоверная жена на его тонкие замечания при толстых обстоятельствах в виде очередной тонны испорченных продуктов да гламурных подружек в дорогих тряпках, осушивших чуть ли не месячный запас бара за пару дней отсутствия хозяина, и направился в Минск на крыльях, серьезно превышая допустимую скорость. Впрочем, бояться было нечего, ибо сотрудники Госавтоинспекции в этот праздничный день в накрахмаленных белоснежных рубашках предпочитали осуществлять доходный дозор в самом центре города, куда обычно стекалось большинство автомобильного транспорта.

Так что, быстро долетев до пятиэтажной хрущевки на окраине столицы, Александр нетерпеливо, словно застоявшийся боевой кабанчик, взбежал на четвертый этаж, предвкушая долгожданную встречу и представляя коротко стриженный ежик густых волос и красивое молодое упругое тело возлюбленной, однако на протяжный громкий звонок дверь не открылась. Ревнивые кошки коварными когтями уже царапали на душе, воображение тут же нарисовало крепкого рьяного соперника, но потом ноздри раздулись в непонимании и тревоге: что-то случилось? Куда могла пропасть Сашенька в выходной день? Постояв на лестничной площадке минут десять, переминаясь с ноги на ногу, Александр, отбросив привычную осторожность, позвонил в соседнюю дверь. Впрочем, и оторванная от очередной серии «Санта-Барбары» глуховатая бабуля в цветастом халате и дурацком чепце не добавила ровным счетом никакой ясности — дескать, ничего не видела и не знает, потому что на скамейке с соседскими наседками судачить не в правилах ее жизни. Сбежав вниз, Лисовский в надежде застать у подъезда местных пенсионных вершителей судеб и агентов последних новостей обнаружил лишь пустую надломанную скамейку, обескураженно присел на нее, оглянулся вокруг, заметив у металлических гаражей лишь парочку выпивох, отметивших великий праздник с самого раннего утра…

— Ну что! «Время пить “Херши”»! — гулко донеслось, как хриплым голосом молвил один из них, жадно прикладываясь к бутылке.

Упомянутый напиток, правда, алкоголя не содержал, однако прочно и окончательно запал в душу пьющей аудитории. Собутыльник тут же повторил рекламный слоган, гогоча и улыбаясь:

— «Время пить “Херши”».

День казался бесконечным. За битых два часа томительного бдения уважаемому главе банка на глаза попалось лишь несколько бродячих собак, с криками «пошло все на хрен» вылетевший с последнего этажа не новый телевизор, одна мамаша с коляской и авоськой да все те же выпивохи, сновавшие от подъезда к гаражам и обратно, каждый раз цитируя популярный рекламный слоган. Александр со страхом несколько раз поднимался на четвертый этаж, звонил в дверь, прислушивался, что там, за ней, спускался, вглядываясь в окна и пытаясь понять, заметно ли там какое-то движение, однако Сашенька не появилась. Он быстро сделал несколько шагов со жгучей мыслью: «А вдруг она меня больше не любит?» Теперь казалось, что вся жизнь зависит от того, любит она его или нет. Уловив порыв свежего весеннего ветра и запах недавно пробудившейся молодой травы, Лисовский остановился, обернулся на мгновенье и, измучившись от незнания и бессмысленного ожидания, наконец, уехал.

Настроение было испорчено. Возвращаться домой, где надолго поселилась терзающая ругань, совсем не хотелось. И он не придумал ничего лучше, чем отправиться к взрослому сыну, живущему с некоторых пор вполне самостоятельной жизнью в подаренной отцом квартире. Впрочем, и того дома не оказалось.

Намаявшись, Александр напросился к давнему соседу, дабы вместе душевно истопить баньку да попариться в удовольствие. По случаю праздника к легкому пару присоединился третий сосед с пивом, так что мужская троица расслабилась на несколько часов кряду, позабыв о всем на свете, умиротворенно разговаривая по-мужски под дивный пенный напиток.

— Как тебе там, в столице, Александр Николаевич, — полегче, чем тут, с земляками? — расспрашивал Федор Константинович.

— Небось, денег куры не клюют, — предполагал Владимир Петрович.

— Сложно все, намного сложнее. Здесь все на виду, всех знаешь. А там куда ни глянешь — все трясина, шаг влево, шаг вправо — и провалишься… — вздыхал Александр. — Еще недельку потерпеть и будет все хорошо. Петрович, послезавтра где-то в районе семи утра мне на работу, могу на машине подвезти…

— Спасибо, дружище, но мне лучше на электричке.

— Тогда вечером встретимся, уезжаю в Вильнюс. Перед отъездом загляну…

— По делам или в отпуск?

— Какой отпуск, все дела…

Под прицелом

11 мая, 1993 год, город N, Минск

День выдался солнечным и по-весеннему теплым. Почки на деревьях стремительно набухли, еще неделя — и молодая листва распустится во всей своей первозданной нежной ярко-зеленой красе. Казалось, даже сосны, что гурьбой окружили особняк Лисовского, готовы были к новой жизни: на длинных иголках еле-еле пробивалась юная салатовая поросль, так похожая на маленькие мягкие еловые шишки.

Пробудившись от навязчивого жгучего света сквозь не задернутую штору с несуразными сиреневыми рюшами, Александр отрешенно посидел на кровати несколько минут, стараясь отогнать нарастающую тревогу, ибо он по-прежнему не знал, куда подевалась Сашенька, и все же заставил себя подумать об этом позже, решив заехать к ней еще раз после трудового дня. Кругом было поразительно тихо, не потому ли и слышалось только собственное непривычно учащенное биение сердца. Вот за стеклом оживилась крупная черно-зеленая муха, словно пробудилась от весеннего солнца, однако и она ползла вверх по стеклу совершенно бесшумно, деревья вокруг дома стояли неподвижно, точно защищая домочадцев двухэтажного особняка от случайного порыва ветра, где-то вдалеке еле слышно прокукарекал одинокий петух, раздались редкие звуки топора, и снова все стихло. В соседней комнате безмятежно сопела Маришка, высунув длинную ногу из-под одеяла, до звонка будильника ей оставался целый час. В комнату жены, с которой в последнее время разделяла пропасть, заглядывать не было никакой нужды.

Весь путь от дома до офиса к проспекту Машерова через затемненные стекла роскошной черной «Ауди-100» пробивался яркий свет, ослепляя и радуя. За окном то и дело мелькали наводнившие город иномарки, все больше вытесняя советские жигуленки, как следствие появления в стране новой популярной профессии перегонщика авто. Водитель и по совместительству телохранитель Дмитрий насвистывал какую-то простую мелодию, Александр просил не свистеть, потому как денег не будет, и охранник на несколько минут замолкал, но вскоре, как будто забывая, вновь начинал свистеть прилипший надоедливый примитивный мотив.

— Александр Николаевич, заедем на заправку? Простите, не успел: очередь была большая с раннего утра.

— Валяй! — Александр откинулся в кресле, на мгновенье закрыв глаза.

На финской заправке, куда подъехала черная «ауди», скопилось с десяток машин, и к каждой из них гурьбой подбегали чумазые мальчишки от восьми до десяти лет от роду, вооруженные перчатками, моющими средствами, тряпками и полными ведрами воды. Как только Дмитрий заглушил мотор, худощавый смуглый сорванец подбежал к сияющей абсолютной чистотой машине и начал усиленно драить лобовое стекло. Водитель в ответ покачал головой и жестами показал убираться прочь со словами:

— Вот еще один признак перехода к рынку! Детский труд у нас теперь в почете!

Александр встрепенулся, открыл боковое окно, и тут же в салон ворвалось мощное «Грянул майский гром» голосом Юрия Шевчука. Банкир подозвал мальчугана и сунул ему несколько бумажных зайчиков.

— Из этих пацанов скоро вырастут настоящие бизнесмены! — вымолвил Александр после того, как закрыл боковое окно.

— Вы думаете? Скорее, уголовники беспризорные…

— Эх, Дима, тем, кто с раннего возраста познал трудовую копейку, не грозит воровать…

Автомобиль, сверкая зеркалами на утреннем солнце, въехал во двор пятиэтажного дома, где располагался главный офис банкира. Несмотря на столь ранний час, перед кабинетом Александра уже топтался давний партнер и соратник со времен студенчества Юрий, настроение которого отнюдь не совпадало с весенними красотами вокруг.

— Чего хмурый такой? — Александр пожал ему руку и пригласил в большой кабинет, обставленный громоздким темно-зеленым кожаным диваном и такими же креслами.

— Удивлен, что ты такой радостный! Может, оттого что нефтепродукты получил или, не ровен час, деньги вернулись?

— Омаров искренне обещал в течение недели завершить сделку, или я выхожу из проекта. Кофе будешь? — крикнул Лисовский, желая перевести в шутку тяготивший неприятный разговор.

— Нет. Не до этого. Слушай, доблестный председатель правления концерна «Коронинвест» и председатель совета директоров «БелпрофБанка», сколько лет живешь, а все в сказки веришь?!

— Что ты имеешь в виду? — тихо буркнул Александр и отвернулся, заваривая чашку крепкого растворимого напитка.

— Вероятнее всего, взятые кредиты под топливо кто-то решил использовать совсем для других целей.

Александр поставил чашку на подоконник. В кабинете, что располагался на первом этаже, из-за плотных (от ненужных любопытных глаз) рольштор было необычайно тускло. Невероятно высокий, спортивный, с большими ступнями и светлыми кудрями, свежевыбритый, с сосредоточенным лицом, не выпуская длинных рук из карманов, Лисовский долго молча стоял у закрытого наглухо окна, затем спокойно спросил:

— И для каких же?

— Для скупки акций банка, который и выдал эти кредиты, — продолжил Юрий, нервно теребя на массивном столе, уставленном респектабельными канцелярскими наборами, ручку с золотым пером.

— Что ты говоришь?

Обувь, широкие брюки, дорогой пиджак Александра говорили о том, что носятся они давно, бессменно и во всякую погоду. Он все еще не мог настроиться на рабочий лад, вспоминая про необычное исчезновение Сашеньки.

— Да! А тебя самого просто используют вслепую. — Юрий закрыл глаза, потирая лоб.

— Что за чушь? Разве ты не знаешь, что данный вопрос курируется правительством? — заметил Лисовский в сумрачном раздумье. — Или не слышал, что во время посевной и уборочной кампании солярка и бензин в белорусском Совмине делятся по литрам? И что это меняет?

— До бунтов работяг всего ничего! Ситуация усугубляется тем, что практически все ТЭЦ в Беларуси работают на мазуте!

— Как все это относится к Омарову?

— Это объясняет крайне щадящие и слишком выгодные условия по выдаче кредитов для закупки в России топлива. Только это вершина айсберга.

— И что же под ней?

— По сути, ты подумай: если челночник приобретает и перепродает модные тряпки по спекулятивной цене, валютчик скупает валюту, чтобы, дождавшись крутого роста курса, сдать ее с большой прибылью, то бизнесмен мыслит масштабно.

— Покупает все оптом?

— Почти! За банковские кредиты в банке скупает акции в надежде вскоре стать его акционером, а еще лучше — хозяином. Разумеется, крупные кредитные средства, выделяемые под тот или иной договор, привлекают пристальное внимание многих сведущих в теме.

— Кого-то конкретно имеешь в виду?

— Конечно… Ты не дождешься от Омарова ни денег, ни нефтепродуктов…

Лисовский угрюмо молчал. А затем неприязненно заметил:

— Юра, послушай: для осуществления этого проекта Омаров создал посредническую фирму «Профон», дабы нерезидент мог иметь основание для получения кредита, к тому же сама сделка была согласована с Национальным банком Беларуси!

— Однако после перечисления денег фирме нефтепродукты в страну так и не поступили! — Юрий почти перешел на крик. — Зато, добившись одной поставленной цели в виде настоящего подарка — кредита под сногсшибательный процент, напористый Омаров взялся за другую, не менее дерзкую.

— И какую же?

— Он быстро разузнал, что некто Лисовский является председателем совета банка и по некоторым оценкам владеет тридцатью процентами акций.

— И что же дальше?

— Дальше для реализации поставленной цели была придумана нехитрая схема с привлечением множества небольших кредитов, выдаваемых мелким фирмам, с их помощью будущий потенциальный владелец банка, всегда оставаясь в тени, через пару надежных фирм, в которых финансовые потоки от не засвеченных кредитов и осели, из маленьких ручейков сотворил полноводную реку, чтобы в скорости при проведении эмиссии скупить акции банка.

— Разве такое возможно? Не верю! Я же… Я же с ним как товарищ, как друг, он меня с такими людьми знакомил!

— Ничего личного, только бизнес… — взволнованный Юрий наконец успокоился, убедившись, что старый партнер и товарищ начал его слышать.

— И есть доказательства?

— Есть… Одного ты точно знаешь, это мой сын. Нужно ли говорить, что нанимаемые для таких целей двадцатилетние студенты, а по совместительству так называемые важные директора и главные бухгалтеры мелких производственно-коммерческих предприятий порой не догадываются, каким бизнесом они занимаются и на какие цели им понадобились кредиты. Однако, поверь, им льстит получить стодолларовую прибавку к копеечной стипендии за простую подпись в договоре на фоне оскудевшей среднестатистической заработной платы простого служащего, равной пятнадцати долларам в эквиваленте.

— Но наш город маленький и этот бизнес-проект не мог оставаться секретом.

— Вот именно! Я и представить себе не мог, что кто-то в Минске так быстро на разные юридические лица будет скупать практически все эмитируемые банком акции…

— И что же? Очень скоро их доля преодолеет рубеж блокирующего пакета?

— Дошло? Твой же, как и мой, пакет акций начнет стремительно уменьшаться.

— Что же делать?

— Бороться! Ты думал, так все просто? Забыл, что нефтяная тема время от времени становится причиной смертельных схваток? Разве ты не догадывался, что в среде причастных к нефтяному бизнесу царят крутые нравы, которые без труда переносятся в нашу страну?

— Но я-то не все четыре миллиарда рублей зачислял на счет «Викинга». Подстраховался, хранил деньги на корсчете и производил оплату по факту поставки топлива в Беларусь. Но теперь надо выходить из темы… Поеду к премьеру… Посоветуюсь…

— Держи меня в курсе, — на ходу, вытирая пот со лба, добавил разгоряченный Юрий и скрылся в коридоре.

Через несколько минут взъерошенный Александр в сопровождении телохранителя решительно вышел из офиса, приблизился к распахнутой двери автомобиля, и в этот момент раздался короткий глухой хлопок, похожий на звук лопнувшего шара. Александр не понял, что произошло, и только через мгновение, почувствовав резкую боль в области грудины, машинально приложил руку к пиджаку, с изумлением посмотрел на простреленное в ткани небольшое отверстие с проступившей каплей крови и медленно опустился на асфальт. Дмитрий обернулся и бросился на помощь, подложил под голову раненого дипломат.

— Убили! — истошно закричала оказавшаяся рядом женщина с собакой, как только банкир упал и на запыленном асфальте у колеса образовалось небольшое густое багровое пятно.

Тут же налетели немногочисленные зеваки, из офиса на крик выскочили Юрий да сторож (больше в этот ранний час никого не было), они отогнали случайных наблюдателей подальше, вызвали скорую помощь и милицию. Через минут пятнадцать прибыли медики, погрузили Александра на носилки и с включенной сиреной умчались в больницу скорой помощи.

Исполненный заказ

11 мая, 1993 год, Минск

Не успел старший оперуполномоченный по особо важным делам Игорь Денисов прибыть на место преступления, как во двор офиса банка с мигалками въехали два служебных автомобиля — начальника криминальной милиции и заместителя министра внутренних дел в одном лице генерала Рухлядова да начальника городского управления милицейского ведомства Бориса Федоровича Зорина…

— Капитан Денисов, — высокий худощавый светловолосый милиционер с длинным острым носом машинально приложил руку к форменной фуражке, представившись.

— Что тут? Доложите, капитан, по горячим следам! — скомандовал замминистра.

— Слушаюсь! Сегодня примерно в восемь утра во дворе дома, в котором на первом этаже расположен офис коммерческой фирмы, совершено покушение на убийство ее руководителя Александра Лисовского. Первое, по всей вероятности, или одно из первых заказных убийств, совершенных на территории Беларуси.

— Как заказное? Откуда? — недоумевал генерал Рухлядов, которому за полгода до выхода на заслуженный отдых совсем не улыбалось погрязнуть в громком нераскрытом уголовном процессе.

— Нет никаких сомнений, убийство относится к разряду классических заказных. Причем, судя по почерку, оно было совершено профессионалом. На месте преступления не оставлено никаких следов, кроме брошенной киллером снайперской винтовки. Как правило, оружие оставляется при заказе. Это называется классическим приемом исполнения заказного убийства.

— И до нас дошло… Заказ, значит… Люди напрягаются, больше заботятся о своей безопасности где-нибудь в глуши, а здесь центр города, начало дня. Это человека расслабляет… — вздохнул пухлый генерал и сразу обмяк, прислонившись к капоту служебного автомобиля.

— Так точно! Видимо, киллер именно это использовал для того, чтобы успешно решить вопрос.

— Что можете добавить? — Замминистра в один миг представил, что ждет его в ближайшем будущем на ковре у министра внутренних дел. И без того обвисшие бульдожьи щеки уныло сползли вниз, прикрывая немолодую шею.

— Пока это все. Работаем, товарищ генерал.

— Работаете… — вяло повторил начальник, но продолжил: — Сам-то что думаешь?

— Напротив офиса — трехэтажное здание, на верхнем этаже которого кафе сейчас на ремонте. Преступник подпилил замок на решетке. Идеальный вариант для киллера, из окон — отличный обзор, еще неделя и будет поздно — распустится листва. Один точный выстрел — и в считанные мгновенья снайпер на мотоцикле уносится из города по проспекту Машерова.

— Кто-то видел мотоцикл?

— Бармен из другого кафе напротив.

— Приметы?

— Нет. Весь в черном.

— Что-то еще?

— На месте преступления, как я уже говорил, оставлено дорогостоящее оружие… На черном рынке оно оценивается в пять тысяч долларов США. Место для стрельбы оборудовано тщательно. По всей вероятности, проводилась разведка в отношении жертвы, чтобы совершить преступление именно в этом месте и в это время. Очевидно, киллер готовился один…

— Или в составе группы. — Генерал снял очки, толстыми пальцами неторопливо достал из кармана носовой платок и продолжил размышления вслух, протирая стекла: — Киллер — это профессиональный исполнитель. Так кто же заказчик преступления? Кому была выгодна эта смерть?

Капитан Денисов почесал затылок и проговорил то, о чем размышлял последние тридцать минут:

— У нас таких киллеров, по-моему, не было и нет. Возможно, существуют, но, скорей всего, это заезжие гастролеры.

— Похоже на то… В Беларуси второго такого преступления по своей дерзости, форме исполнения в центре города в дневное время на своей памяти не припомню. Что с пострадавшим? Жив?

— В тяжелом состоянии увезли в БСМП…

— Быстро в больницу!

— Слушаюсь…

В длинном больничном коридоре на скользком сером цементном полу в искрящуюся крапинку в наскоро накинутом белом халате худощавый капитан Денисов столкнулся с мечущимся взволнованным парнем, который тут же путано спросил, вероятно, приняв сыщика за доктора, как отыскать то ли операционное, то ли реанимационное отделение.

— Голубчик, вас туда точно не пустят, впрочем, и меня тоже… Что-то случилось? — спокойно отреагировал Денисов, наобум стремясь вглубь коридора, и без того острый нос его обострился пуще прежнего.

— Мой отец тяжело ранен, мне надо к нему! Александр Лисовский его зовут, может, слышали?

Вдруг короткостриженый парень отпрянул назад, потому как только теперь при близком рассмотрении заметил под халатом Денисова милицейскую форму.

— Пойдем… Как зовут?

— Александр Лисовский.

— Да не отца, тебя как зовут?

— Володей…

— А что с отцом?

— В него стреляли! Он тяжело ранен! — Юноша выглядел чрезвычайно ранимым, возбужденным и выбитым из колеи.

— А ты откуда узнал?

— Мне позвонил дядя Юра, его давний приятель и партнер…

— Идем…

У поста хирургического отделения строгая медицинская сестра в белоснежном халате, очках и шапочке наотрез отказалась сообщать что-либо, сославшись на то, что полной информацией владеет только доктор:

— Он сейчас оперирует, как освободится — спросите у него.

Оба присели на кушетку неподалеку, помолчали, пока наконец Денисов сочувственно не произнес:

— Как думаешь, кому это было выгодно? Были у отца враги?

— Почему вы говорите «были»? Он жив! Он обязательно выкарабкается!

— Конечно, конечно, извини, дружище… Не хотел тебя обидеть. Матери сообщил?

— Дядя Юра позвонил. Она едет…

Казалось, прошла целая вечность, пока в конце коридора не приоткрылась дверь и из нее не вышли несколько медиков в ярко-синих одеждах, какие бывают только в операционных отделениях, тихо растворились в пространстве разных выходов, и только один из них подошел к двоим на кушетке со словами:

— Мы сделали все, что могли. — Хирург снял медицинский головной убор, помолчал некоторое время и продолжил: — Ранение было не в сердце. Прямого попадания нет. Пуля прошла на пять-семь сантиметров выше сердца, и он умер от острой кровопотери. Мы не смогли остановить кровотечение… Прошу прощения, мне очень жаль…

Капитан Денисов положил крепкую руку на плечо сына погибшего, тот закрыл лицо руками, скрючился так, словно вот-вот упадет, и молча зарыдал, а когда не стало хватать воздуха, вздохнул полной грудью и издал такой невероятный крик, что, повинуясь громкому звуковому сопротивлению, как будто случайно упала на пол папка с врачебными назначениями с сестринского поста и задрожали стены.

Татьяна вошла в помещение медленно, непонимающе оглядываясь по сторонам. Наскоро выбранное платье выглядело слишком длинным, нелепым и помятым, волосы растрепались, мокрая прядь прилипла ко лбу, а на лице застыла то ли вымученная гримаса, то ли трагическое недоумение от незнания как жить дальше.

— Сочувствую вашему горю и все же вынужден спросить, — капитан Денисов, за свою службу премного видавший смерть при расследовании самых громких преступлений, не имел права на сантименты, чтобы как можно быстрее развязать узел и найти преступника или преступников. — У вашего мужа есть или были враги? Кому понадобилась его смерть?

— Что вы такое говорите, какие враги? Правда, он человек известный, банкир, бывший мэр небольшого областного города… Я не знаю…

— Спасибо… Держитесь, еще раз извините… Служба…

Татьяна подошла к сыну и обняла его, чтобы успокоиться. Леденящий холод пробирался все глубже и глубже, от сердца к низу живота, и когда, наконец, он добрался до самых кончиков ног, женщину затрясло так, что все семейные скандалы, недоразумения и подозрения последнего времени тут же растворились в ничтожном сумраке. И женщина заплакала горькими слезами от страха и от своей беспомощности.

Афганский вариант

Май, 1993 год, Минск

Пока окончательно не распустилась листва на деревьях, капитан Денисов в сопровождении начальника городского управления милицейского ведомства Бориса Федоровича Зорина выехал на место дерзкого преступления. Для проведения необходимого в таких случаях следственного эксперимента капитан развернул грубую ткань, в которой лежала снайперская винтовка, и поднялся на третий этаж здания, пребывавшего в состоянии пыльной разрухи из-за ремонта. Обзор открывался великолепный, так что опытный сыщик еще раз убедился в том, что время и место для выстрела киллер выбрал профессионально. Денисов прицелился, закрыв один глаз, отчего непроизвольно раздулись ноздри, поморщился и произвел пробный выстрел.

— Оружие было пристреляно на двести метров, товарищ генерал, а расстояние от точки, с которой стреляли, до коммерсанта всего метров сто двадцать, — отрапортовал капитан, продолжая всматриваться в оптический прицел.

— При этом по заключению эксперта-криминалиста пуля была с отпиленным концом, так называемый афганский вариант. Такая пуля, попадая в препятствие, раскрывается, поэтому площадь поражения увеличивается в несколько раз.

Генерал, чья боевая молодость как раз пришлась на вывод советских войск из Афганистана, не любил вспоминать, сколько товарищей по оружию довелось перевозить на родину в цинковом гробу, и потому только глубоко и тяжело вздохнул, отвернулся, и было видно лишь, как рыхлые плечи его округлились и опустились, голова повисла на подставленных сморщенных кулаках, а силуэт как будто превратился в сгорбленную старушку.

— Значит, если бы пулю не обрезали, получилась бы сквозная дыра, ее оперативно еще можно было бы зашить и остановить кровотечение… — не унимался капитан Денисов, для которого расследование заказного убийства случилось впервые.

— Верно! Однако пуля раскрылась и вырвала большой участок верхней части тела. Если бы убитый стоял на точном расстоянии, равном пристрелянным двумстам метрам, ранение пришлось бы точно в сердце, а в силу того, что Лисовский находился на восемьдесят метров ближе, пуля прошла выше, — прошептал генерал, отгоняя картинки военного прошлого.

— Кому-то этот коммерсант сильно помешал. Слышал, он в последнее время занимался нефтяной темой. Как думаете, Борис Федорович?

— Посредничество в этих вопросах дает неплохие дивиденды, и многие пытаются выступить посредниками. Например, между Беларусью и Литвой, Польшей и Россией, именно в цепочке реализации нефтепродуктов. И, естественно, уголовные группировки контролируют такие процессы. Понять, почему так происходит, несложно: или кто-то кому-то должен крупную сумму «нефтедолларов», или какая-то преступная группировка просто «убирает» нежелательного конкурента на нефтяном рынке. Такая, брат, получается война… Иных мотивов в подобных преступлениях, как правило, не бывает. Однако эти рассуждения к делу, как говорится, не пришьешь, так что давай, Денисов, за работу!

— Слушаюсь…

Известие о совершенном первом заказном убийстве на территории суверенной Беларуси моментально расползлось, пополнилось слухами и привело к огромному общественному резонансу. Ведущие обозреватели газет и телевидения страны начали смаковать и обгладывать с придыханием и великим удовольствием лакомую косточку горячей новости, накидывая всевозможные версии, как будто именно они в силу своих прямых обязанностей занялись собственным расследованием. И все же в этих пространных рассуждениях воды было больше, нежели непосредственного профессионального разбора, ибо конкретной и достоверной информации журналисты не могли иметь априори.

Несмотря на неоспоримый факт, что на раскрытие преступления брошены были лучшие силы оперативных служб Министерства внутренних дел страны, Городского управления внутренних дел и работников прокуратуры, все расследование сосредоточилось в руках опытного капитана Денисова (разумеется, не в единственном числе, в помощники ему было назначено несколько специалистов из вышеупомянутых ведомств). Как начальник оперативно-следственной группы капитан собрал экстренное совещание, дабы представить тех и познакомиться с теми, с кем отныне придется распутывать клубок, и распределить роли в предстоящем расследовании.

— Лисовский был застрелен из винтовки «Крико-матч-600». Она изготовлена баварской фирмой «Кригенскортефюрт», а оптический прицел — концерном «Шмидт и Бендер». Данный тип оружия делают на заказ малыми партиями, ружье попало из Мюнхена через Таллин в Минск, — первый делом сообщил Денисов итоги проведенной криминалистом Дедуком экспертизы и тут же уточнил: — По некоторым оценкам снайперская винтовка не из дешевых. Каким же образом охотничий спортивный карабин, произведенный в Германии, попал в Таллин?

— Из Штутгарта его отправили в Финляндию в охотничье общество, а далее продали в Эстонию в полувоенизированную эстонскую организацию… — тут же торопливо добавил Макаров.

— Занятно, — неожиданно перебил оперативника темноволосый человек среднего роста, периодически легкими поглаживаниями тщательно скрывавший зияющую лысину. — Ведь можно было убийство совершить безо всякого выстрела. Александр Лисовский жил в доме на окраине леса. Охраной пользовался не всегда, с легкостью можно было организовать там несчастный случай. Или отравление… ядом… Никто бы и не понял, что человек умер насильственной смертью…

— Вы, наверное, лейтенант Фадеев? — догадался капитан Денисов, глядя на вверенный ему список недавно образованной следственно-оперативной группы.

— Старший лейтенант Фадеев. — Человек в неуклюжем костюме с трепетом подскочил со стула, машинально приклеивая ладонь к взмокшему виску.

— В этом случае заказное убийство совершено в центре города как устрашающий фактор: мол, имеем дело с серьезными людьми. Сам факт того, что намеренно было оставлено редкое для Беларуси дорогостоящее оружие, говорит о том, что исполнители тщательно готовились и в это преступление кто-то вложил серьезные деньги, — продолжил размышления вслух Денисов, пристально вглядываясь в лица вверенных ему помощников в расследовании, и подытожил: — Итак, на поверхности несколько версий. Прежде всего, личная жизнь жертвы. Это вам, старший лейтенант Фадеев. Изучить взаимоотношения в семье, достаточно ли прочные, конфликтные ситуации…

— Есть! Поговаривали, что у Александра Лисовского была любовница, которой он уделял очень много внимания, — замирая от восторга, безо всякой робости и подобострастия тут же заметил Фадеев.

— Однако, вы подготовились… — Денисов непроизвольно брезгливо поморщился, ибо ненавидел, когда кто-то влезает в грязное белье со своими тараканами, и продолжил: — Уделить внимание гражданской панихиде, похоронам. Поскольку убийство носит заказной характер, мало вероятности, что там можно выйти на след заказчика, и все же… отработать надо. Впрочем, я бы приоритет отдал версии, связанной с коммерческой деятельностью жертвы и его работой в должности председателя правления «БелпрофБанка». Макаров, это на твоей совести. И стажера возьми в помощники.

Макаров утвердительно кивнул.

— Александр Лисовский был деятельным человеком, умел наладить связи, прошел серьезный путь от руководителя автоколонны до мэра города N. Умел поддерживать отношения с высокопоставленными лицами — как в правительстве, так и в других сферах. Поэтому личность известная. — Добившись, что публика внемлет озвученной эксклюзивной информации, старший лейтенант Фадеев оставил в своей манере рабское подражание и, вальяжно развалившись на мягком стуле с подлокотниками и загадочно подняв указательный палец вверх, закурил.

— Если вы так хорошо осведомлены, вам и карты в руки… Пообщайтесь с семьей, коллегами убитого — посмотрим, куда ниточка приведет. И не медлите!

— Уж будьте уверены, доведу дело до суда! — медлительно сказал Фадеев, на что все присутствующие в зале заседаний коллеги многозначительно посмотрели друг на друга.

Служебный долг

Май, 1993 год, город N

Степан Фадеев, разумеется, на допрос мог вызвать свидетелей по порученному ему делу повесткой, но уж хотелось выслужиться перед новым начальством, показать себя во всей красе с точки зрения оперативности и анализа, и потому он первым делом отправился к вдове убитого. За свои неполные сорок лет Фадеев так и не смог преуспеть в карьере. За что только ни брался он в правоохранительной системе, но каждый раз натыкался на непреодолимую стену, о чем размышлял многократно, то и дело мучаясь от бессонницы, однако понять, в чем причина его неудач, не мог определенно. Каждый раз ему казалось: вот он, шанс показать себя, выслужиться, чтобы его заметили, наградили, продвинули и, наконец, поручили ему какое-нибудь непростое глобальное дело или, наоборот, вначале поручили, продвинули, да и заметили потом. Впрочем, неважно, в какой последовательности — главное, чтоб наградили. Почему Фадееву было важно именно последнее, понять можно.

С детских лет, обделенный вниманием отца, коего он в глаза не видел, и вечно работающей матери, будущий милиционер в душе оставался недолюбленным озлобленным мальчиком и сильно страдал оттого, что никому не был нужен. Нет, мать его по-своему, разумеется, любила, но выказывать свои чувства не умела, поскольку в бытность главенствования коммунистической партии в стране было принято эти чувства скрывать напрочь, а женщине, которая невесть откуда и от кого принесла в подоле, и подавно. В небольшой белорусской деревне, где провел свое непростое детство Степан, его иначе как байстрюком не называли, дружить с ним никто не спешил, отмахиваясь каждый раз, как от назойливой навозной мухи. Слегка повзрослев, парень выспросил у родительницы историю про родного отца и где его искать, но тут оказалось, что тот молдаванин исчез сразу, как только узнал, что обрюхатил несчастную, и поминай как звали.

В конце концов жажда мести невидимому отцу и всем односельчанам огулом двинула бедолагу в город, поначалу в школу милиции, ведь больше никуда не брали, а затем и в академию по случайно выбранному профилю. Звезд с неба там Фадеев не хватал, старательно кропал заметки в «Милицейский вестник», в котором после многочисленных редакторских правок нет-нет, да и появлялась его фамилия в самом конце небольшой публикации. Вскоре, вопреки ожиданиям, его упорная настойчивость дала первый результат: он осмелел, нахватавшись популистских лозунгов о том, как легко можно побороть преступность там, где ее отродясь не бывало. Таким образом, воодушевленному активному сельскому парню дорога открылась везде, ибо с давних времен в этих местах интеллигенцию не ценили, продвигая в руководящие массы истинного колхозника или зомбированного гегемона.

Дверь большого дома из слегка потрескавшегося красного кирпича на окраине провинциального городка отворила, наспех завязывая черный траурный платок, исхудавшая женщина средних лет.

— Вам кого?

— Татьяна Лисовская?

— Да, а в чем дело?

— Я по поводу убийства…

— Я уже все сказала. Мне нечего добавить, и не до вас.

— Скажите, а кому была выгодна смерть вашего мужа? — не обращая внимания на скупое замечание хозяйки, с исключительно важным чувством необходимости исполнения наделенных на него обязанностей, Фадеев сильно нажал кулаком на внушительную входную дверь и вошел внутрь без приглашения. В наглухо завешанном сиреневыми шторами зале царил полумрак, и дотошный милиционер не сразу приметил темную фигуру, вальяжно развалившуюся на диване.

— Здравствуйте, не ждали? Извините, служба… — Фадеев успел оценить, как застигнутый врасплох человек моментально принял более подходящую для чужих глаз скромную позу и потупил взгляд. — С кем имею честь?

— Дмитрий…

— Вы родственник?

— Да, то есть нет. Охрана и водитель Лисовского. Бывший… — Дмитрий наконец взял себя в руки, как будто уговорил, что отныне бояться нечего, встал, подавая руку незваному милиционеру, и пристально посмотрел в упор, словно пытаясь понять, что тот успел заметить.

Фадеев, в свою очередь, хоть и не был прирожденным сыщиком, но оттого, что практически в каждом человеке, который встречался на его пути, видел не друга, а подозрительного врага народа, подумал, что охранник, скорей всего, на диване так свободно пристроился далеко не в первый раз, разве что теперь уже нет надобности остерегаться законного супруга любовницы, и прищурился со словами:

— То есть вы вдову поддерживаете? Похвально… — Фадеев бросил взгляд на пол, заметив у дивана пару скомканных черных мужских носков.

— Да, тяжело ей… Похороны сегодня.

— Понимаю… Стало быть, поддерживаете… Крепко. И давно это у вас?

— Не понял?

— Давно ли, говорю, крепко поддерживаете? Не вам ли первому была выгодна смерть банкира, дом и денежки поделить с бедной женщиной…

— Да как вы смеете? — пошел в наступление Дмитрий. — Я буду жаловаться в прокуратуру! — Впрочем, запал возмущения иссяк так же быстро, как и появился.

— Не кипятись, охрана, я же вижу, давно ее трахаешь… Понятно, что не ты сам стрелял, а нанял профессионального киллера, который исполнил заказ в лучшем виде. Сколько ты ему заплатил, говори, гнида?! — Фадеев ткнул недавнего охранника так, что тот от неожиданности вновь оказался на диване, и тогда милиционер наклонился, придавил коленом горло и отпустил только тогда, когда Дмитрий стал задыхаться.

— Я ничего не буду говорить без адвоката, — откашлявшись, проговорил Дмитрий. — И тебя, старший лейтенант, прошу удалиться, если, конечно, нет ордера на обыск, а его у тебя, по всей вероятности, нет. — В накачанном красивом теле бывшего охранника не дрогнул ни один натренированный мускул…

Татьяна, стоя в дверном проеме, с тихой злостью схватила швабру и без промедления замахнулась на непрошеного гостя:

— Я в дом не приглашала. И жалобу настрочу, уж будьте уверены. Прошу вас уйти.

Хозяйка кирпичного дома и давний друг семьи были возбуждены до крайности, и только Фадеев сохранял невозмутимую ухмылку:

— Не надо нервничать, женщина! Я бы не советовал угрожать милиционеру при исполнении. Не то подпадете под уголовную статью…

— Вот и исполняйте, а не вынюхивайте! — съязвила Татьяна.

Но, прежде чем удалиться, Фадеев многозначительно поправил галстук, почесал облысевшую макушку, еще раз медленно с прищуром осмотрел помещение, вышел, огляделся и понял, что легче всего убрать неугодного банкира можно было именно здесь — из-за густых, окруживших дом сосен. «Значит, киллеру и заказчику на самом деле нужно было все исполнить как можно громче, чтоб отвести подозрения от семьи…» — убедился Фадеев и засеменил в сторону автобусной остановки.

Удары разочарования

Май, 1993 год, Минск, город N, Москва

Поручив каждому сотруднику оперативно-следственной группы определенный участок работы, Игорь Денисов, не привыкший руководить из кабинета, отправился к ближайшему соратнику Лисовского, который в ранний час рокового дня был в офисе компании и первым пытался оказать помощь получившему смертельное ранение банкиру.

— Давно знакомы с Лисовским?

— Пожалуй. Может, пройдемся? На дворе, несмотря на страшные события, все еще прекрасная весна… — Юрий попросил следователя поговорить на улице, и не только потому, что нервишки сильно пошаливали, отчего лихорадочно дрожали руки, но и из-за противной неуверенности, что телефоны в офисе не стоят на прослушке. — Александр до этого был мэром небольшого города под Минском, а перед этим — руководителем автоколонны… А еще раньше мы работали в стройотряде, будучи студентами… Там и познакомились… Так что да, знакомы давно.

Двое мужчин неторопливо двинулись по проспекту Машерова в сторону площади Свободы в Верхнем городе, пройдя мимо отделения ГАИ, перед зданием которого припарковалась серая милицейская «буханка».

— Историческая… площадь Свободы, со времен Великого Княжества Литовского нам досталась. Как и Магдебургское право.

— Литовского? — удивился капитан. Как человек, который всю свою сознательную жизнь боролся с преступностью, он не был силен в истории. — А при чем здесь белорусы?

— Белорусами нас назвала Екатерина II во время своего правления, а по-настоящему мы — литвины. За пару лет после развала СССР такое возрождение нации чувствуется…

Вдалеке за глубиной сквера показался типичный киоск Союзпечати, а за ним — павильон кафе-мороженого «Пингвин» с фирменной вывеской.

— Мы с Сашей часто здесь ели мороженое, молодыми, сразу после стройотряда. Оно было мягким, таяло моментально, в таких розовых пластмассовых креманках… По двенадцать копеек… Бог мой, не верится…

— В банке как вас свела жизнь? — не обращая внимания на лирические отступления собеседника, продолжил основную тему Денисов.

— Основой создания банка послужило образование в прошлом году Белорусского акционерного банка реконструкции и развития «БелпрофБанк». Это произошло путем слияния четырех небольших коммерческих банков. У Лисовкого был один из них, главной специализацией его «Коронинвеста» были экспортные операции, в том числе с сырьевыми ресурсами. У меня тоже был банк, один из четырех…

— Что думаете, кому была выгодна эта смерть?

— Определенные коммерческие структуры, связи которых в белорусском правительстве оказались менее прочными, чем у конкурентов, решили поправить свои дела путем физического уничтожения соперников… Это мое мнение, разумеется, частное… — Юрий помолчал, вздохнул, оглядевшись, и продолжил: — По характеру Александр был замкнут даже с близкими друзьями, несмотря на внешнюю доступность. Поэтому могу судить только по тем обстоятельствам, что мне известны: Александр Николаевич заключил с подконтрольной господину Омарову компанией договор на поставку в Беларусь нефтепродуктов. Но, оплатив контракт, товара так и не дождался, поэтому решил расторгнуть сделку.

— А каким образом он вышел на этот канал?

— Осенью минувшего года нашему общему знакомому позвонил предприниматель Саид Омаров, у которого в Санкт-Петербурге есть фирма. Кстати, наш банк является одним из ее учредителей. В разговоре по телефону звонивший пояснил, что теперь работает в «Викинге» и они могут предложить Беларуси нефтепродукты. Александр Лисовский встречался с руководителями этой авиатранспортной компании и заключил договор на поставку мазута. Для его закупки нами был выдан «Коронинвесту» кредит на семьсот пятьдесят миллионов рублей. Ссуду же в два миллиарда рублей банк предоставил «Викингу» за счет ресурсов Национального банка.

— А почему минский банк вошел в состав учредителей фирмы Саида Омарова?

— Этот человек еще на закате СССР был не просто предпринимателем, а очень крупным бизнесменом, уровня Артема Тарасова или Германа Стерлигова. Был человеком непубличным, интервью не раздавал, но слыл рукопожатным во властной элите. Один факт его дружбы с Галиной Вишневской чего стоит. Он имел отношение к контрактам фонда «Вечная память солдатам», пользовавшегося неограниченными возможностями по экспорту сырья, закупке любых товаров в Европе и даже конвертации советских рублей по единому тогда курсу. Многие и не догадываются, что есть такое бизнес-счастье.

Мужчины медленно пересекли сквер и свернули к ресторану «Потсдам», где на Юрия нахлынули не менее трогательные воспоминания, ибо в этом заведении он с Лисовским частенько вкушал фирменный «Сан-Суси»…

— Как фамилия общего знакомого? — не выдержал долгой паузы Денисов.

— Какого?

— Кому звонил Омаров?

— Турсунов Кирилл Александрович.

— Чем он занимается? Банкир?

— Скорее, антикризисный управляющий, под его руководством банк не процветает, а скорее наоборот, потому как банкиры всегда просчитывают всевозможные риски, а Турсунов никогда. Вы меня простите, я посижу тут, в скверике, надо немного прийти в себя…

— Разумеется… Понимаю…

Разговор с Турсуновым мог немного подождать, и Игорь Денисов отправился в Городское управление внутренних дел, чтобы вскоре на служебном автомобиле отправиться на городское кладбище в город N. По тому факту, что от железнодорожной станции до дома бывшего мэра города машины стояли в три ряда изо всех регионов Содружества Независимых Государств, он понял, сколь безоговорочной и уважительной была любовь народа к погибшему. Казалось, людскому потоку не было конца. Множество цветов, слез и траурных лент. Такую картину Игорь Денисов мог видеть разве только по телевизору лет десять назад, когда в Кремле хоронили Генерального секретаря КПСС.

Как и полагается, в первых рядах за гробом в окружении двоих детей шла вдова, облаченная в черное, и капитан не сразу узнал юношу по имени Володя, с которым виделся в тот роковой день в больнице. Далее семенила кучерявая девочка-подросток с каменным лицом, периодически отрывая руку от родительницы. Денисов отошел к большим соснам вглубь кладбища, подальше от желающих попрощаться с известным человеком, чтобы понаблюдать: быть может, здесь проявится преступник. Однако ничего подозрительного капитан не заметил.

— Турсунов Кирилл Александрович?

— Он самый… С чем пожаловали? — Щуплый немолодой мужчина в темно-синем спортивном костюме снял очки, предварительно тщательно рассмотрев на предъявленном служебном удостоверении фотографию и прочитав фамилию пожаловавшего на порог сотрудника милиции.

— Дело о расследовании убийства Лисовского.

— Это точно не я, знаете… Проходите! Чаю?

— Спасибо, не откажусь… Вы же были знакомы с убитым?

— Разумеется. Или кофе? — Турсунов последовал на кухню, жестом зазывая последовать за ним.

— Можно и кофе. Ваша версия? — Денисов остановился в коридоре.

— Я, как вы подозреваете, не следователь, это ваш хлеб — версии толкать. Впрочем, к гадалке не ходи, нефтяная тема на поверхности лежит…

Игорь направился за Турсуновым вглубь коридора, по обе стороны обставленного книжными стеллажами из яркой вагонки, отчего при солнечном отблеске в глазах стало необычайно желто, словно долго смотрел на горящую электрическую лампочку. Завернув за угол, уперся в две небольшие двери санузла и ванной, обнаружил еще один поворот, на этот раз на кухню, про себя подумав: «Кто-то же проектирует такие квартиры? Комнаты у самого входа, а до кухни, как до сокровищ, добраться еще постараться надо!»

— У меня растворимый кофе. Правда, хороший. Будете? — Владелец квартиры в солидном возрасте прищурился, изучая и одновременно просвечивая того, кто и сам был горазд в вопросах физиогномики и психологии.

— Почему такая уверенность в нефтяном вопросе? — непринужденно утвердительно кивнул капитан, задача которого состояла в том, чтобы произвести хорошее впечатление и разговорить собеседника.

— Анализировать люблю… Видите ли, два года тому назад здесь начал появляться некто Саид Омаров.

— Два года присматривался?

— Не совсем. Причины его визитов в «Минскпрофбанк», который в прошлом году вошел в состав «БелпрофБанка», были финансовые — он брал кредиты под свои сделки.

— Как может взять кредит нерезидент Беларуси?

— Возможно, по этой причине банк и вошел в состав учредителей, чтобы у контролирующих органов не было вопросов, почему выдан кредит за пределы республики. Угощайтесь! — Антикризисный финансист налил в чашку ароматный напиток.

— А если возникали вопросы?

— Тогда проблема решалась просто — кредит выдавался на белорусскую фирму-прокладку за небольшой гешефт ее руководителям.

— Вы посредником выступали?

— Нет, что вы! Мы как-то на одном деловом форуме познакомились. В прошлом году он позвонил мне. Надо сказать, что и тогда Саид Омаров был уже сложившимся олигархом, большую часть времени проводившим в Лондоне. Он реально контролировал банк «Кредит-Петербург», который создали, если не ошибаюсь, в сентябре 1991 года, а номинальным руководителем был один из бывших секретарей Ленинградского обкома КПСС. В Москве его двоюродный брат Рашид Сафаров держал банк «Русский капитал». Омаров тогда очень быстро навел справки о банке Лисовского, спросил моего совета, я не отговорил… Вот в чем моя вина… Но кто ж мог знать?

Оба помолчали, каждый о своем. Денисов беседой был удовлетворен, ибо всегда придерживался правил знакомиться с возможными свидетелями по горячим следам, пока не остыли переживания и не высохли слезы.

— Спасибо за информацию. И за кофе. Действительно вкусный.

Следующим утром капитан Денисов доложил ход расследования начальнику Городского управления внутренних дел генералу Зорину. Борис Федорович был из числа тех немногих руководителей, кто еще помнил, как по земле ходят честные офицеры, пройдя путь от простого опера до главы милицейского ведомства, обладал богатейшим опытом, профессиональными знаниями и потрясающей интуицией.

— Так кто же заказал банкира? За несколько дней до убийства Лисовский встречался с Омаровым в Москве и грозился выйти из проекта.

— Но тот уверил, что вскоре вопрос закроет…

— Закрыл… Мог ли Саид Омаров организовать поставки топлива в Беларусь?

— Безусловно. Но все факты и события показывают, что это не входило в планы компании «Викинг».

— С точки зрения объекта, который был выбран для ликвидации, каких-то сомнений и вопросов, почему это убийство произошло, не возникает. Безусловно, оно связано с бизнесом Лисовского. И контрактом, заключенным им с московским банком «Столичный» и фирмой «Викинг» на поставку в Беларусь нефтепродуктов. Цена вопроса — пять миллионов долларов США! Знаешь что, Игорь, поезжай-ка ты в Москву. Возьми кого-нибудь из своей группы помоложе да потолковее и поезжай…

— Слушаюсь, товарищ генерал.

— Жена, я дома! — с порога крикнул Игорь Денисов, снимая неудобные узкие туфли. — Собери-ка мне по-быстрому чего-нибудь — через три часа поезд в Москву.

— Как поезд? А переезд? — Из ванной вышла обиженная женщина с закрученным на голове полотенцем.

— Любушка, служба наша такая! Переедем сразу, как вернусь. Я на пару дней, не больше.

— Так я же машину заказала!

— Значит, закажем другую, как вернусь! Мы столько времени ждали, что нам — парочка дней малину испортит? — Капитан подошел к жене, обнял ее крепко и держал столько времени, пока, наконец, супруга не оттаяла. — Конечно, жить в тесноте трудно, но не в обиде же! — Денисов бросил взгляд на собранные тюки, сумки, чемоданы и коробки, заполонившие до основания их небольшое однокомнатное жилище.

— Голубцы будешь? Еще горячие на плите! — Женщина сняла махровое полотенце и улыбнулась, особенно широко после того, как на папке повисли два белобрысых сорванца.

Любушка, присев напротив, как всякая прилежная жена, любила смотреть, как голодный муж уплетает ужин за обе щеки. Но и молчать долго не могла, поскольку ее весь день распирало от новостей будущего новосела и желание быстро поделиться перевесило все мыслимые и немыслимые обиды вроде отсрочки даты переезда в новую трехкомнатную квартиру, выделенную Игорю в недавно построенном милицейском доме:

— Представляешь, сегодня с одиннадцати утра до пяти вечера простояла на каблуках и тонкой подошве в очереди в мебельный магазин, чтоб записаться на чешскую стенку!

— Да ну?

Любушка кивнула и продолжила с запалом:

— После записи на почти бесчувственных негнущихся ногах вошла в магазин, а там по живой очереди выкинули диваны. Простые такие, их еще «книгами» называют, что-то типа гомельского производства. И, надо же, прямо передо мной они закончились! Безо всякой надежды спрашиваю у продавца: «Уже все? Я на улице в другой очереди стояла, с утра». А та сочувственно так спрашивает: «Что, очень надо?» Я ей в ответ: «Сколько ж можно спать на бабушкиной довоенной кровати с железными спинками?» И тогда девушка молча достала из служебного стола чек и протянула мне. Я на такси домой за деньгами, и к вечеру груз уже доставили по новому адресу!

— Молодец, моя добытчица! Диван, как я понял, вместо стенки? — промычал с набитым ртом Игорь, наслаждаясь домашними голубцами.

— Нет, там надо будет ездить отмечаться. Надеюсь, повезет! Только не с двустворчатым шкафом, а что досталось — с двумя одностворчатыми.

— Такими темпами скоро и в новой квартире негде будет повернуться. Любань, мне правда ехать надо. И с мальчишками хоть двумя словами переброситься, скучаю совсем без них с этой работой!

Два белобрысых отпрыска с удовольствием допустили отца к захватывающей игре в солдатики, уважительно позволив родителю руководить специальной операцией по наступлению на пехоту парочкой танков. Впрочем, численный перевес сделал свое дело, когда противник, попав в окружение, был уничтожен воображаемыми гранатами солдатиков.

— Все, бойцы, мне пора в мирную жизнь!

Сергей Трофименко, недавний выпускник юридического факультета, явился именно тем сотрудником намедни сформированной оперативно-следственной группы, которого следовало бы взять в попутчики для служебной поездки в Москву, ибо именно этот стажер специализировался на расследовании экономических преступлений в банковской сфере. Но даже если бы это было не так, все равно белорусской следственной группе в лице целеустремленного светловолосого молодого юриста с непостижимо яркими голубыми глазами в компании его непосредственного начальника, капитана Денисова, на просьбу показать прохождение денежных средств фирмы «Викинг» в банке «Столичный» был дан короткий и ясный ответ:

— Эти данные в компьютере были, но их стерли.

При этом белорусских пинкертонов даже дальше приемной не пустили, так что каких-либо активных следственных действий провести совсем не удалось. Правда, вскоре у вышеупомянутого московского коммерческого банка отобрали лицензию. Впрочем, даже это толстое обстоятельство не способствовало в расследовании громкого уголовного дела.

Другая неприятность ожидала командированных милиционеров на Петровке, 38: из-за распада СССР между республиками одномоментно утратились абсолютно все былые крепкие связи, прежде всего между силовыми структурами, а вместе с ними — и нормативная правовая база по хоть какому-то маломальскому взаимодействию.

Та же ситуация повторилась и с правоохранительными органами Эстонии, и это при том, что, по некоторым сведениям неких тайных осведомителей, в Прибалтике как раз в те самые дни задержали несколько лиц, подозреваемых и обвиняемых в совершении целой серии заказных убийств. Увы, о фактической помощи не могло быть и речи, не говоря уже об обычном непосредственном допросе без пристрастия с участием белорусских сыщиков.

Обо всем этом капитан Денисов по возвращении в столицу доложил начальнику ГУВД генералу Зорину. Тот выслушал молча и неожиданно спросил:

— Вот ответь мне, капитан: если заключается договор на поставку топлива, то куда оно должно быть поставлено?

— В Беларусь…

— Когда в сделке принимал участие «Коронинвест», Лисовскому было ясно: техническую работу по отправке цистерн с мазутом и бензином берет на себя эта компания.

— Верно, — согласился Денисов, не понимая, к чему ведет генерал.

— Но Лисовского «вышли» из сделки в мае 1993 года. Куда должен был поставить топливо «Викинг»? В Беларусь? Конечными пунктами по логике вещей должны были быть базы ГСМ, ТЭЦ и так далее. Кто-то должен был все это направить, связаться с потребителями, вовремя загрузить цистерны, выписать счета, проконтролировать поступление денег и все в этом духе.

— Вы хотите сказать, что после устранения Лисовского круг замкнулся? Значит ли это, что исполнять договор никто в принципе не собирался?

— Вполне возможно, но думать, что это дело рук Омарова, было бы слишком просто. А при таких скромных возможностях выяснить, кто же мог заказать убийство известного белорусского предпринимателя, практически невозможно! Впрочем, вполне вероятно, что исполнителей заказа, профессиональных киллеров, заказчик нашел в известных местных криминальных структурах!

— Попробую поискать, спасибо…

Побочный эффект

Июнь, 1993 год, Минск

По долгому пустынному пути в кабинет капитан тщательно обдумывал слова генерала, с трудом вспоминая имена известных и неизвестных криминальных авторитетов, так или иначе за восемнадцать лет верной службы проходивших по различным уголовным делам. В ворохе этом всплывали и крупные воротилы, и поменьше, с кем-то из них Денисов даже пересекался не раз и порой прибегал к их помощи в расследовании самых глухих запутанных дел. В голове сыщика уже почти сложился алгоритм действий, включая визит к давнему приятелю из Департамента исполнения наказаний, многочасовую пыльную работенку с архивом и вызов на личную беседу осведомителей из числа бывших заключенных. Хотя, по правде говоря, Денисов не очень верил в успех этой версии, уж слишком продуманно и профессионально был убран с дороги банкир Лисовский. В эдаких раздумьях Денисов поднялся на четвертый этаж и остановился у открытой двери кабинета подчиненных ему сотрудников отдела уголовного розыска в надежде застать молодого стажера Сергея Трофименко.

— Серега, машину можешь дать на переезд… — Денисов замолк на полуслове, глядя, как у настежь распахнутого из-за небывалой летней жары окна со стула вскочил, размахивая руками, крепкий широкоплечий мужик в черной футболке с принтом Микки Мауса, ругаясь по-черному:

— Да я вас размажу! Вы ползать будете у меня, выпрашивая прощения!

— Это кто? — непонимающе отреагировал капитан, уставившись на взмокшего неадекватного гражданина, от которого за версту несло недельным перегаром.

— Задержанный Андрей Шутько по подозрению в совершении квартирной кражи у гражданки Герасимовой. Доставлен десять минут назад с реки Свислочь! — молниеносно отрапортовал оперуполномоченный Макаров, при этом пухлые губы его оттопырились (так бывало с ним от растерянности) и темные усы встали торчком.

— Быстро в наручники — не ровен час, еще выпрыгнет без парашюта! — приказал капитан грузному и всегда неповоротливому подчиненному.

На помощь отозвался стажер Трофименко, который мигом вскочил из-за стола, подошел справа, взял двумя руками руку невменяемого верзилы и попытался свести ее вперед, к центру туловища, чтобы дать возможность Макарову исполнить команду Денисова. Однако Шутько так просто сдаваться не собирался, громко сопротивляясь и извиваясь, как уж. В конце концов стальные браслеты на крепких руках защелкнулись и могучему нетрезвому человеку объяснили, в чем его подозревают, что вызвало в нем еще большее волнение и возмущение. И тогда он резко рванул наручники, а те, вероятно, по причине основательного износа и потому малой пригодности, не выдержали жесткого напора и выскочили из сцепления, оставив на запястьях гражданина глубокие окровавленные отметины.

И все же то ли легкость, с которой задержанный освободился от специальных средств, то ли вид своих поврежденных рук заставили его на какое-то время успокоиться. Он сел на стул, прислонившись к сейфу, не чувствуя ни малейшей боли, — очевидно, из-за низкого порога чувствительности на почве алкоголя. И мультяшный Микки Маус на футболке перестал кланяться и корчить гримасы. Казалось бы, конфликт исчерпан. Трофименко принялся оформлять протокол задержания:

— Итак, Андрей Вячеславович, вы в большой шумной компании распивали спиртные напитки на берегу реки Свислочь в центре города.

— Отмечали мой двадцать седьмой день рождения, — с гоготом прокомментировал начало допроса верзила и смачно сплюнул на пол.

— У вас же он был десять дней назад… — заметил Трофименко, заглянув в паспортные данные Шутько.

— Так праздновали долго — наверное, дней десять и будет.

— Это больше похоже на запой…

— Ага. Очередной… — рассмеялся собственной шутке задержанный.

— Андрей Вячеславович, вы подозреваетесь в краже. Вас видела соседка, когда вы с братом выносили вещи из квартиры Герасимовой… Она, кстати, уже опознала украденное, после обыска в вашей квартире.

— А брата задержали? — спросил Денисов, все это время молча наблюдавший картину в стороне.

— Он в пятидесятом кабинете дает показания, — оторвался от бумаг стажер.

После этих слов крупному верзиле вдруг стало не по себе. Он как-то неестественно изменил положение тела, лицо его тут же приобрело некий особенный темно-серый землистый оттенок, короткостриженая голова обмякла и повисла в отключке. Изменение состояния выпивохи первым заметил Денисов, он попытался опереть Шутько о стену, чтобы сделать искусственное дыхание.

— Может, на пол положить? — предложил Макаров.

— Тогда к нам появятся другие вопросы, вызывай скорую.

— Не понимаю, что с ним, а еще во внутренних войсках служил…

— Так если пить столько дней…

— Когда он был доставлен в ГУВД?

— Тринадцать минут назад… — удивился стажер, глядя на часы.

— Рекорд… Не знаю, товарищ капитан, мне кажется, он не дышит… — испугался Макаров.

— Макаров, бегом в аптечку за нашатырем!

— Есть!

Пока терпеливый стажер Трофименко звонил в скорую помощь, подробно сообщая регистратору на том конце провода о том, что случилось, Денисов пытался реанимировать мужчину, похлопывая по щекам. Когда же вернулся Макаров с пузырьком нашатырного спирта и поднес к носу бедняги, реакции не последовало.

— Мы еще дышим, а он нет…

Минуты молчания нарушила прибывшая бригада скорой помощи, и жилистый доктор быстро констатировал скоропостижную смерть.

— Какая глупая кончина… — вздохнул стажер, впервые увидевший финал человеческой жизни так близко. — Скажите, доктор, из-за чего у такого здоровяка могло остановиться сердце?

— Вскрытие, как говорится, покажет, хотя и внешних факторов предостаточно — от солнечного удара, от духоты и жары в кабинете, запоя, в конце концов…

Общественный резонанс

Июнь, 1993 год, Минск, город N

Тем временем Степан Фадеев, как одержимый, окунулся в работу. Он полагал, что именно сейчас настал тот самый момент, который полностью перевернет его скучную кабинетную жизнь, ибо мощный поток на волне успешного расследования подобного громкого уголовного дела непременно вознесет его на самую вершину правоохранительной системы. Именно поэтому ежедневно поутру полный надежд милиционер в наспех надетых поверх черных носков стоптанных и шаркающих сандалиях от местной фабрики «Луч», не обращая ровно никакого внимания на весьма болезненный натоптыш на левой ноге и прикрывая сверкающее темечко, как на работу наведывался то к лучшему другу и седовласому соратнику Лисовского Юрию, то к вдовствующей Татьяне, отныне не скрывающей своей особой привязанности к охраннику покойного мужа, то к самому объекту ее страсти.

— С какой целью вы организовали устранение гражданина Лисовского? — ежедневно вместо утреннего кофе начинал допрос всех троих фигурантов уголовного дела поочередно Фадеев.

— Не знаю, о чем вы… — не уставали повторять подозреваемые.

— Повторяю вопрос… — не унимался одержимый Фадеев.

Надо признать, очень скоро щекотливые утренние посещения скользкого и въедливого служителя закона сделали жизнь вышеупомянутых лиц невыносимой. Ничего путного более добавить к своим первоначальным показаниям избранные фигуранты дела не могли, с каждым днем все более раздражаясь необычайно, и готовы были уже чуть ли не скалкой пройтись по спине Фадеева, однако, боясь наказания за нападение на действующего сотрудника милиции, терпели из последних сил.

Фадеев же, в голове которого уже сложился пазл совершенного заказного убийства, в него уверовал с таким яростным убеждением, что напирал, как танк, обвиняя и изобличая оных без каких-либо маломальских доказательств. И когда, по причине их отсутствия, полон естественного профессионального возмущения, капитан Денисов не стал подписывать приказ о задержании и аресте измученной троицы, Степан Алексеевич решил попросту пойти ва-банк: то бишь накропал заметку в «Милицейский вестник», изложив всевозможные версии расследования и сформировав тем самым весьма скверное общественное мнение. Но и этого показалось старшему лейтенанту Фадееву мало. Очень скоро он отыскал на телевидении крупного прыщавого журналиста, ведущего криминальные новости аккурат в конце главной общественно-политической программы «Панарама», что подразумевало высокие рейтинги и неплохую долю смотрения, и взял его в оборот.

— Слыхали ли вы что-нибудь про заказное убийство Лисовского? — поначалу осторожно осведомился Фадеев при первой встрече с рыжим лицом голубого экрана.

— Так про это только ленивый… — не сразу догадался крупный телевизионщик о цели визита следователя в сандалиях, выкатив и без того выпуклые удивленные глаза, но тут же перескочил к скоропалительным выводам. — Неужто преступление раскрыто? — рванул с места в карьер ушлый представитель четвертой власти.

— Мы отработали множество версий и вышли на главную, задержав троих заказчиков… — прищурил глаза Фадеев с самым серьезным видом, изображая из себя чуть ли не умудренного опытом профессора на трибуне. — Для вас у меня есть эксклюзив. Если договоримся…

Впрочем, убедить известного важного человека из телевизора, как и подобрать к нему ключик, оказалось делом техники, ибо данный любитель кристально чистого напитка регулярно, дважды в месяц, в дни получки и аванса попадался в холодный казенный дом с железными кроватями, именуемый в народе вытрезвителем.

Таким образом, при первой же встрече, изложив свой нехитрый план, за два неиспользованных талона на водку, искреннее обещание сводить в популярный дорогой ресторан и пятьдесят «зайчиков», ставших к тому времени фактически единственным законным платежным средством на территории Беларуси, Фадеев заказал понятливому журналисту, склонному к подковерному карьеризму, пропагандистский сюжет под названием «Банковские игры».

Неделю спустя с экранов телевизоров с пометкой «эксклюзивное расследование» наспех смонтированный из различных криминальных роликов коллаж минут пятнадцать громко и однозначно убеждал не только доверчивых пенсионеров, но и простых работяг, а также равнодушных инженеров, нечистых на руку чиновников и даже занудных судебных исполнителей в том, что только давнему партнеру и вдове банкира с телохранителем была выгодна смерть Лисовского.

В конце концов, и сам министр внутренних дел под раздирающим душу влиянием общественности в лице жены, детей и многочисленных родственников настоял на том, чтобы вся подозреваемая троица оказалась в следственном изоляторе. Понятное дело, что доказательств о причастности к заказному убийству не было даже косвенных, но кого-то же надо было повести на заклание, важно демонстрируя маломальские результаты в проведении громкого расследования заказного убийства.

И теперь изо всех сил Фадеев старался подтвердить выдвинутые им и с экрана озвученные обвинения. Каждое утро он, прихрамывая на левую ногу из-за разгулявшегося болезненного натоптыша, начинал с пешей прогулки от ГУВД до замка Пищалло, в котором, как в темнице, томились так называемые подозреваемые. И никакая июньская жара не могла остановить его в стремлении наказать за совершенное преступление тех, кого нужно было наказать, ибо он придумал великолепный план действий и в его сознании прочно укрепилась мысль, что фантазия — это и есть настоящая, непридуманная реальность.

Банковские игры

Июль, 1993 год, Минск

Камера следственного изолятора, куда был помещен давний партнер Лисовского банкир Юрий, большую часть времени была заполнена целиком. Свои нары достались каждому из тринадцати обитателей закрытого помещения под номером тринадцать. И это оказалось большим счастьем, потому как старожилы заведения свидетельствовали, что частенько на Володарке обвиняемые делили шконки между собой. Банкир (именно так с легкой руки сокамерников отныне прозвали Юрия и никак иначе не называли), проходивший по делу по убийственной статье, с первых минут лишения свободы прослыл уважаемым. В плотном «Шанхае» рядом с ним сидели воры, наркоманы и грабители. Потом убийц стало двое, потом — трое, однако второго заказчика такого громкого убийства представить было сложно, разве что на эту роль теоритически мог претендовать телохранитель и водитель Лисовского Дмитрий, которому досталась камера человек на двадцать в другом конце коридора. Впрочем, чисто внешне и по возрасту своему седовласый Банкир на руководящую роль походил куда больше, а мотив, не мудрствуя лукаво, разумеется, можно было бы придумать для всех троих фигурантов, включая Татьяну. Был бы человек, а статью, как говорится, найти легко. Особенно если за дело возьмется целеустремленный Степан Фадеев.

Солидный человек с небольшим животиком на пятом десятке жития не мог осознать в полной мере вид баланды в алюминиевых мисках, что подавалась мутной и жидкой. Но было и то, что передавали родные, и это давало возможность неплохо питаться. Банкир отказывался от тюремной еды, потому как поначалу был подавлен внезапным арестом, а потом и не представлял в принципе, как можно хлебать баланду под названием «суп». Спустя несколько дней жена Елена с детьми раз в неделю стала приносить ему весомые дорогие передачи с красной рыбой и сырокопченой колбаской, поэтому немудрено, что Банкир предложил людям в камере объединяться продуктами и делиться друг с другом. Не жевать же под тощей подушкой! И, глядишь, через недельку Юрий даже привык к системе, целиком и полностью выстроенной на концлагерном унижении: ему начало казаться вполне нормальным, что в камере тесно, что ночью не выключают свет, дабы в любой момент вертухай мог подсмотреть, что происходит за решеткой. Жаловаться Банкир боялся, потому что всегда был вариант перевести его туда, где будет хуже. В конце концов Юрий даже подстроился под то, что не огражден туалет, но с чем физически не мог свыкнуться, так это с курением.

— Братва, — обращался он к сокамерникам по-свойски, — в нашей камере нет вентиляции, и если кто-то начинает курить, все моментально заполняется не рассеивающимся дымом. Как человек, с детства страдающий от астмы, слезно прошу сидельцев не смолить…

— При всем уважении, Банкир, но это неисполнимое желание, — тотчас отвечал татуированный с головы до ног Дед, пойманный служителями порядка за украденный для единственной дочери цветочек, взятый просто так в привокзальном ларьке в честь очередного освобождения из мест не столь отдаленных. — Ты не можешь отнять у курящих последний кусочек свободы!

— Тогда, ежели вы не хотите, чтобы меня вынесли отсюда вперед ногами, курите не больше двух человек одновременно.

С таким предложением разнокалиберные сокамерники согласились: всем же охота порой полакомиться дефицитными лакомствами из передач Банкира. Но эта маленькая победа была только в ничтожной договоренности, в остальном же жизнь в клеточку потекла без изменений, без допросов, следственных действий и встреч с адвокатом, при том что даже Фадеев не собирался доказывать вину былого соратника убитого. С кем-то из двенадцати сидельцев человеку, привыкшему к дорогому костюму и белому воротничку с золотыми запонками на рукавах, было некомфортно находиться, кто-то даже раздражал его, особенно люди, склонные к пьянству, скудости ума и нахальству, но выбора не было: седовласый фигурант громкого дела должен был примириться с временным лишением свободы. И только душевные разговоры с Дедом, пятнадцать лет своей жизни проведшим в лагерях, занимали ум и успокаивали верного друга Лисовского.

— Никак не могу понять, почему в таких условиях содержатся люди, вина которых в суде не доказана. Как я раньше думал? Что временно лишенные свободы человеки ходят в столовую, в прогулочный дворик с деревьями и баскетбольной площадкой.

— Как в кино? Ты, Банкир, идеалист. Следственный изолятор такая же тюрьма. Люди сидят в клетке, прогулочный дворик такая же клетка. По факту у осужденных в колонии условия лучше, чем у тех, кто еще не осужден и находится в изоляторе. При этом день в СИЗО равен дню в колонии. Пойми, ГУЛАГ остался в историческом прошлом, однако система осталась, оказавшись более чем живучей.

— Получается, что мы имеем такое красное коммунистическое наследие… — пессимистично вздохнул Банкир.

— Знаешь, один умный человек говорил: «Никогда не сдавайтесь — никогда, никогда, никогда, ни в большом, ни в малом, ни в крупном, ни в мелком, никогда не сдавайтесь, если это не противоречит чести и здравому смыслу. Никогда не поддавайтесь силе, никогда не поддавайтесь силе, очевидно превосходящей мощи вашего противника».

— И кто же таким образом учил человечество оптимизму?

— Уинстон Черчилль. Но при этом каждый вечер у него был дорогущий виски.

— Я бы сейчас не отказался пропустить стаканчик…

Несколькими днями позже, после часового выгула по раскаленному от июльского солнца прогулочному дворику, определенно по размеру идентичному камере, в темном коридоре сидельцы тринадцатой темницы пересеклись с параллельной группой, стоящей лицом к стене. Угрюмые остриженные лица, пропуская обитателей камеры номер тринадцать, ждали, уткнувшись в стену, как и положено по заведенным правилам, но все равно оглядывались. Так Банкир заметил сослуживца из недавней прошлой жизни, водителя и телохранителя Лисовского. Коротко стриженный мускулистый качок наградил Юрия таким пристальным озлобленным взглядом, как будто именно давний партнер и соратник босса на самом деле явился заказчиком преступления и из-за него тот оказался в заточении. От такого пронзительного взгляда, как и от последовавшего резкого презрительного плевка и поворота к стене коммерсант впал в транс, и только лай собаки под крики вертухая: «Вперед, чего встал!» — подтолкнул подследственного по направлению к железной двери.

Сложно сказать, именно ли этот факт спровоцировал дальнейшее обострение хронического недуга, или, быть может, духота и солнцепек наконец отозвались в бренном теле, однако прямо перед тяжелым зеленым засовом Банкир закашлялся, да так, что перестало хватать воздуха, посинел и потерял сознание.

Тюремный романс

Август, 1993 год, Минск

Татьяна, второй месяц прозябающая на верхних нарах, напротив, несложно адаптировалась к временным трудностям, ибо по характеру своему была дамой аскетичной, самоуверенной, умеющей постоять за себя и крепким словом, и в случае необходимости — сильной рукой. Правда, прибегать к крайним мерам в закрытом темно-зеленом помещении с железным замком ей пока не приходилось. Впрочем, главное в этом предложении было слово «пока»: не ровен час, рукоприкладство могло случиться в любую минуту, ибо отключиться на анализ событий, что произошли в ее жизни за последние несколько месяцев, было практически невозможно, и все из-за бесконечной бабской болтовни.

С первых дней неожиданного лишения свободы Татьяне довелось столкнуться со страдающей от героиновой ломки, трясущейся в крике и соплях худосочной малолеткой Веркой в постоянно спадающих лосинах; с рыжеволосой красавицей по имени Алеся с филигранно нарисованными бровями и ярко-красными губами, за ящик дорогого коньяка замочившей на пару со своей подругой парочку армян; и даже с престарелой толстухой, по пьяному делу завалившей случайно забредшего в гости бомжа. Как эти прямо противоположные особи женского рода смогли найти общий язык на первый взгляд было совершенно непонятно, но они трещали без умолку и день и ночь, потому как сошлись в главном: в бурном обсуждении женщины преклонного возраста в черном одеянии, которая, судя по всему, потеряла рассудок напрочь. О сути совершенного ею преступления Татьяна узнала из разговоров сразу, но обитательницы шестой камеры пытались включить логику и от полоумной разузнать подробности.

— Галина Андреевна, так за что вы мужа жизни лишили? Бил, что ли, вас или пил, или и то и другое? — допытывалась красавица Алеся, в приступе хохота держась за правое ухо.

— Опостылел хуже горькой редьки, — не дождавшись ответа от мрачной старушки, предположила, смеясь, толстуха.

— Кабы опостылел мужик, не стала бы столько лет терпеть, — возразила, вытирая слезу от чрезмерного смеха, Алеся.

— Так не просто терпела, прощала каждый раз, — уточнила толстуха.

— Зачем? — не удержалась Татьяна, выглянув в изумлении с верхних нар, да так, что чуть было не очутилась на полу.

— Соскучилась!

— Неужто думала, что перестанет бить? — истерично загоготала малолетняя наркоманка, закуривая очередную сигарету.

— Молодежь нынче продвинутая. И когда ты, Верка, успела познать все прелести взрослой жизни? — отреагировала на последнюю реплику любительница армянского коньяка.

Однако, сколько бы ни перемалывали косточки траурной даме в наглухо завязанном на затылке платке (в былые времена таким образом носили головные уборы селянки на жатве), Галина Андреевна молча и размеренно тянула разноцветные нитки с иголкой, вышивая гладью икону святой Девы Марии. Тонкие морщинистые пальцы ее ловко сновали взад и вперед, периодически меняя колер нити и, когда та заканчивалась, завязывали узелки на изнаночной стороне изделия.

— Ее рукоделие и впрямь выглядит как самое настоящее произведение искусства, — с восхищением оценила Татьяна.

— Этот талант у старушки только в заточении и открылся, — подсказала Алеся.

— Раньше она рисовать вообще не умела, — позавидовала Верка.

— Фантазии вышивки говорят не только про неожиданно открывшийся талант, но и про психическую неуравновешенность, — с горечью подытожила толстуха, уверенная в своей исключительной адекватности. — У Галины Андреевны была психиатрическая экспертиза — ее признали частично вменяемой.

— Как это? Разве такое возможно? — удивилась Татьяна.

— У нас все возможно, — с самодовольной уверенностью произнесла Алеся, умело нанося яркий лак на ухоженные округлые ногти.

Через минуту молчания Татьяна, пытаясь по-прежнему подумать о своем, вдруг спросила:

— Алеся, можно ли быть любимой и счастливой на зоне?

— Можно.

— Как?

— Когда знаешь, что родители и дети дома и как они тебя любили раньше, так любят и сейчас, не отказываются.

— У тебя дети?

— Да. Двое.

— Сколько им?

— Старшему двенадцать с половиной, младшему — четыре года.

— Как же твоя семья восприняла то, что случилось?

— Все были в шоке, я была любимицей в семье, такого никто не ожидал. Я и сама не думала, что на такое способна.

— Этот год тяжело дался?

— До сих пор до конца не осознала. Как была спокойная и терпеливая, так и осталась.

Когда Татьяна услышала историю про детей арестованной убийцы, которых отныне воспитывают престарелые бабушка и дедушка, ей стало не по себе. Она наконец отвернулась к стене и смогла погрузиться в раздумья, где превалировало непреодолимое желание выбраться из изолятора и исчезнуть из поля зрения внутренних органов если не навсегда, то на бесконечные десятки лет. Если Татьяна и потеряла законного мужа, то Маришку с Володей потерять не может ни в коем случае. «Все образуется», — думала женщина и в чем-то определенно была права.

Докопаться до сути

Август, 1993 год, Минск

Меж тем смерть задержанного нетрезвого громилы Шутько, произошедшая в кабинете сотрудников уголовного розыска, как событие экстраординарное, повлекла за собой тщательное изучение и разбирательство на всевозможных уровнях. И, как следствие, вскоре в здании ГУВД города собралась строжайшая комиссия с привлечением всех лиц, кто в тот момент присутствовал в отделе.

На большом длинном столе в темно-красном бархате величественно стояла пара пузатых графинов с водой, в которые попеременно заглядывали изнывающие от летней духоты обладатели крупных погонов, то и дело отвлекаясь от пристальных взглядов в картонные папки с досье на каждого из разбираемых сотрудников. И чем больше каждый из почтенных членов уважаемой комиссии прикладывался к графину, тем больше струился пот с их широких шей, так или иначе затекая за могучие спины.

Первым пришлось держать ответ перед крупными чинами оперуполномоченному Макарову:

— Мы нашли двух братьев Шутько на берегу Свислочи. Задержали, только начали проводить допрос в разных кабинетах. Через тринадцать минут, а именно в семнадцать ноль три, врач скорой помощи зафиксировал вызов — нужно срочно прибыть в ГУВД, человеку плохо. Андрей Вячеславович скоропостижно скончался. — Макаров скромно топтался на месте, говорил медленно, обиженно оттягивая толстую нижнюю губу, отчего она казалась еще более пухлой. Тем не менее вызванный для дачи объяснений милиционер выглядел вполне уверенным, ведь он ничего плохого не совершал. — На следующий день было произведено вскрытие, и мы об этом сразу сообщили в прокуратуру.

— Вскрытие ничего необычного не показало? — оторвался от графина с водой взмокший глава экспертно-криминалистического центра.

— Верно, тогда же следователем прокуратуры было принято решение об отказе в возбуждении уголовного дела и образцы тканей гражданина Шутько были направлены на гистологическую экспертизу.

— Ваша версия, что явилось причиной смерти задержанного? — Гладко зачесанная дама с редким пучком на голове, очевидно, представляла в своем лице все министерство здравоохранения. И ей ни в коем случае нельзя было бросить хоть какую-то тень на родное ведомство, именно поэтому узкие скулы и тонко выщипанные брови на ее лице не излучали ровным счетом ничего, кроме осознания исключительной важности избранной персоны, не имеющей права ошибиться ни на йоту.

— Я не медик. Но задержанные братья Андрей и Вячеслав Шутько были в добром подпитии, взволнованы, как был бы взволнован любой человек, попавший под конвоем в милицию, — добавил по существу дела стажер Трофименко. — В тот поистине роковой момент в кабинет зашел начальник уголовного розыска Денисов и предложил на одного из братьев надеть наручники…

— Зачем?

— Чтобы не сиганул в открытое окно!

После пояснений Макарова и Трофименко комиссия пригласила в зал начальника уголовного розыска.

— Капитан Денисов, судя по вашему заявлению, в этот день вам был предоставлен отгул.

— Как отгул? — встрепенулась министерская дама, поправляя белый воротник кримпленовой блузки.

— Верно, у меня был официальный отгул.

— Как же вы оказались в том кабинете? — вступил в разговор начальник криминальной милиции города Колач.

— Машину для переезда хотел у коллеги попросить… — Денисов боролся со смешанными чувствами, испытывая одновременно унижение за постыдную ситуацию, замешанную на недоверии, и досаду от невозможности заняться непосредственным расследованием вверенного ему особо важного уголовного дела.

— Что можете пояснить? — министерская дама решила по-прежнему брать инициативу на себя.

— Здоровый парень дней десять праздновал свое рождение, пребывал в сильном алкогольном опьянении, эдакая косая сажень в плечах ростом в метр девяносто, отслужил некогда срочную службу в подразделении внутренних войск и владел приемами рукопашного боя. После предъявленных обвинений начал бузить. Ему была показана сделанная в отделе УГРО ксерокопия допроса гражданина, который не только знал о готовящемся преступлении, но и наблюдал у подъезда за обстановкой — проще говоря, стоял на шухере. На допросе этот человек указывал на братьев Шутько и некоего неоднократно судимого Захаревича, совершивших кражу… Несомненно, жизнь человека очень хрупка, да и в милицию попадает не самый лучший контингент, в основном люди, злоупотребляющие алкоголем и наркотиками. И попадают они сюда не на праздник. Любое ограничение свободы для человека обязательно стресс, какой бы он ни был, хоть трижды судимый и особо опасный рецидивист. И выбрасываются, и вешаются, и после запоя умирают. Все бывает…

— Вы утверждаете, что наручники на Шутько были надеты в соответствии с законом? — не унималась представительница министерства здравоохранения.

— Разумеется. А как иначе?

— Почему же тогда они оставили такие страшные повреждения на запястьях? Вы какие-то пытки к нему применяли? — голос женщины от медицины все более стал походить на голос карающей Фемиды.

— Упаси Боже! Руки здоровые, наручники сильно изношены, новых мы давно не видали. Следы от наручников свидетельствуют о том, что задержанный сделал вращательные движения руками. Браслеты же стальные, на них можно увидеть зубцы, на которых они внутри крепятся. Если бы человека подвесили наручниками, то кожа была бы лохмотьями, а не по кругу.

— Врач скорой помощи констатировал смерть, когда гражданин Шутько лежал на полу. Его на полу избивали? — добивалась признания единственная женщина из комиссии, очевидно, пытаясь на всякий случай осудить капитана на внушительный срок.

— Андрею Шутько стало плохо через тринадцать минут после того, как он был доставлен в милицию. Сразу же без причины начинать избивать человека? Это просто маразм какой-то. Ему стало плохо, я пытался его реанимировать.

В беседу вновь вмешался тертый начальник криминальной милиции Колач, по долгу службы входящий в состав комиссии:

— Прошу заметить: Игорь Михайлович Денисов в милиции восемнадцать лет, из них десять — в уголовном розыске. Все эти годы на любимую работу не жалеет ни времени ни сил. В розыске человек виден под увеличительным стеклом: если ты трус и подлец, то больше двух лет не выдержишь. Мы с ним с детства знакомы. Жили на одной улице, рядом дома. У Денисова аналитический ум, логическое мышление, плюс интуиция и творческий подход к раскрытию преступлений.

— Спасибо за информацию. Комиссия это учтет непременно. — Министерская дама, покрывшись потом от изнуряющей жары, начинала терять терпение оттого, что не могла дотянуться до спасительного графина, а почтенные увесистые милицейские погоны не соизволили проявить обыкновенную вежливость, галантность и учтивость, от которых тают самые жестокие женщины на свете, и все же настойчиво произнесла: — Что-то хотели добавить, Игорь Михайлович?

— Во все времена сотрудники УГРО буквально ходят по лезвию бритвы, это такая служба, мы не белые и пушистые. Работаем с контингентом специфическим, но я никогда не позволял унижать человека.

— Спасибо за пояснения. Все свободны. О выводах вам сообщат. — Дама наконец встала и взяла то, что ей могло принадлежать по праву битый час назад: дотянулась до спасительного графина и с жадностью и упоением допила все его содержимое.

Какими бы ни были решения высокой комиссии, после тщательного опроса обстоятельств гибели задержанного капитан Денисов направился к генералу Зорину. Игорь Михайлович ничуть не волновался, ибо был уверен, что все делал правильно, несмотря на то, что проверяющие чуть ли не с линейкой обыскали весь кабинет, но так и не нашли, за что и в каком месте мог быть подвешен подозреваемый Шутько.

Капитан умел работать: за несколько лет дотошный профессионал вместе со своими подчиненными раскрыл нашумевшую банду Астафурова, физически уничтожавшую коммерсантов; разоблачил черных риелторов по прозвищу Копатели, которые заживо закопали семью из четырех человек, включая шестилетнюю девочку. Во всех подобных громких разоблачениях самых тяжких преступлений всегда не последняя роль доставалась Денисову. Вот и сейчас, перед тем как явиться на ковер к генералу, его голова была забита раскрытием дерзкого заказного убийства Лисовского.

— Читал, что «Коммерсант» написал?

— Никак нет, товарищ генерал!

— «По неофициальным оценкам специалистов из правоохранительных органов, Беларусь является одной из наиболее коррумпированных бывших советских республик…»

— Надо же!

— «…В силу этого обстоятельства организованная преступность в Беларуси, в отличие от России, представлена главным образом преступными группировками, состоящими из сотрудников государственного аппарата. В последнее время правоохранительными органами фиксировались попытки установления контактов между “белыми воротничками” и уголовными авторитетами…»

Денисов строго посмотрел на начальника, сумрачно помолчал и сказал:

— Если следовать этой логике, то и убийство Лисовского, по всей видимости, стало результатом сотрудничества коррумпированных чиновников и пользующихся их услугами предпринимателей — с одной стороны, и уголовных авторитетов — с другой.

— Да, и если главной специализацией Лисовского были экспортные операции, в том числе с сырьевыми ресурсами, то в условиях сокращения импорта сырья из России и других республик сильно обострилась конкуренция между кланами. И какие-то коммерческие структуры, связи которых в белорусском правительстве оказались менее прочными, чем у конкурентов, решили поправить дела путем физического уничтожения соперников… — рассуждая таким образом, Зорин бил не в бровь, а в глаз.

— Я понял, товарищ генерал. Но не приведет ли поиск заказчиков и исполнителей убийства внутри страны к очередному «висяку»?

— Не думаю. Скажи мне, Игорь Михайлович, чем занят у тебя Фадеев? Он представил хоть какие-нибудь доказательства причастности арестованных к заказному убийству Лисовского?

— Товарищ генерал, я не подписывал бумаги об аресте, — сказал Денисов, несколько смутившись, и вдруг опять сдвинул брови, продолжив: — Более того, я не могу понять, каким образом они вдруг стали подозреваемыми. Ни улик, ни зацепок…

— Знаю, знаю… Я настоял… Сюжет этот по телевизору, статьи в газетах, министр надавил, понимаешь… Ошибка моя…

— Борис Федорович, когда мне стало известно, какими методами пользуется Фадеев… Эти методы говорят о его профессиональной непригодности, что бросает тень на работу всей милиции.

— Ставишь вопрос о его несоответствии?

— Совершенно верно.

— Давай отпускай так называемых подозреваемых, тем более что один из троих в больницу попал с астмой, и скажи в кадрах, пусть готовят приказ об увольнении Фадеева. Я подпишу.

Обратной дороги нет

Сентябрь, 1993 год, город N, Минск

Ясный сентябрьский день клонился к вечеру, и бабье лето, что нежно подкралось в тихий провинциальный город N, вот-вот могло испариться под гнетом легких ночных заморозков и студеного порывистого ветра. Остались позади жаркие полосы света, в прохладной тени за окном, слегка качаясь, волновались мохнатые сосны, приоткрывая желтую листву, что бесшумно опала на шуршащий осенний ковер.

Красное платье, искусно подобранное для важного семейного разговора, как нельзя тонко подчеркивало безупречную талию; гладко зачесанные волосы и чуть дрожащие, сложенные на прикрытых коленях руки безмолвно кричали о некоем важном решении, что предстоит узнать тотчас же всем собравшимся обитателям дома; и лишь глаза хозяйки источали неизменное спокойствие и холодность.

По обе стороны от Татьяны, развалившись в креслах и вытянув длинные ноги, сидели двое. Любовник и сын жмурились от солнца, что било в лица через причудливые сиреневые занавески. В глубине гостиной на краю дивана устроилась, скрестив лодыжки, повзрослевшая белокурая девочка, удивительно похожая на отца.

— Мы уезжаем…

— Кто это мы?

— Все мы…

— С ним? — Володя мотнул головой в сторону Дмитрия.

— И с ним, и с тобой, и с Маришкой. Пойми, сын, я не могу больше здесь находиться после всего, что случилось. Продадим дом, квартиру и…

— И куда? — спросил он.

— Куда подальше! Например, в Австралию! Чтобы ни один мент нас не достал…

— Этим ты только больше подозрений на себя навлекаешь… Разве не так?

— Мне все равно. Здесь оставаться нет сил.

— Ты обманывала отца, предавала и сейчас предаешь, когда убийца не найден! Даже полгода не миновало, ты не вступила в наследство!

— Замолчи!

— Разве не так? Разве это правильно? Ты с этим можешь жить?

— Сын, ты многого не знаешь. Подрастешь — поймешь, кто кого и когда предавал! Все непросто в этой жизни. И не тебе судить… — Татьяна старалась говорить спокойно, ведь только она теперь несла на своих плечах заботу о домочадцах.

— Мама, это правда? Ты изменяла папе с ним? Как ты могла? — Глотая слезы, Маришка подскочила к Татьяне и, не услышав ответа, рванула в свою комнату плакать.

Дмитрий смутился, отвел взгляд, но остался в той же полулежачей позе, демонстративно закинув ногу за ногу. И хотя все трое, сидевшие в сумраке, так или иначе были рождены в привольной жизни и с пеленок воспитывались в полном довольствии, теперь казались суровыми и угрюмыми лишенцами былого безмятежного существования.

— Я никуда не поеду. — Молодой человек был настроен решительно и бесповоротно. С недавних пор в его жизни произошли великие изменения, после убийства отца он встретился с одной скромной девчушкой и намерен был, как только будет возможно, сделать ей предложение. — И квартиру не отдам! Это подарок отца! Кроме того, к Новому году или следующей весной я намерен жениться.

— Ты в своем уме, как жениться? Тебе только двадцать!

— Вот именно! Уже двадцать. И это мое дело, совершеннолетнее! Жаль, что Маришка еще маленькая, а так бы и ее забрал! Во всяком случае, когда вы двое были арестованы, я прекрасно справлялся с сестренкой! А тебя, как видно, совсем не интересует, кто убил нашего отца? А может и на самом деле вы его заказали, потому что он мешал вашему счастью? Не просто же так вы в СИЗО оказались! Нет дыма без огня! — выкрикнул одним махом сын и сел, потрясенный собственной страшной догадкой.

— Замолчи! Это несправедливо и больно!

— Что? Что? Что? — выпалил Володя, когда к нему вернулся дар речи. В нем кипела злость. Он вскочил со стула. — Тебе не привыкать, мать. Сообщи об отъезде, приду Маришку проводить. — Нрав у парня был горячий, он легко впадал в ярость от бесчисленных непонятных и дерзких поступков Татьяны.

— Не кипятись, Володя, остынь… Следи за манерой выражаться… — в разговор, пытаясь защитить женщину, вступил Дмитрий. — В последнее время отец встречался с одной девушкой по имени Саша, часто наведывался в ее квартиру в Чижовке, а незадолго до убийства она удивительным образом исчезла. Хочешь узнать правду — найди Сашу… А мы, честно признаться, никогда не желали такой участи твоему папе.

Татьяна подозревала, что у мужа была любовница, но вот о странном исчезновении оной слышала впервые. Сколь неподвижно было лицо вдовы, столь множество чувств боролось в ее душе одновременно: и тайная любовь, и крысиная ревность, и жалость, и ненависть. Однако трезвый ум, расчет, да и непреодолимое физическое влечение к красивому молодому натренированному телу бывшего телохранителя мужа невозможно было погасить. И она отдалась этому последнему чувству всецело, жертвуя отношениями с детьми.

— Квартира твоя. Но дом я продам, чтобы уехать. На этом все.

— Как знаешь. Ты умеешь в один миг все растоптать! — крикнул напоследок Володя и хлопнул дверью.

Сияющий вечер тускнел, несмотря на пугающее красное зарево, что виднелось вдалеке. Володя мчался на мотоцикле неистово, пораженный услышанным, и первой, кому хотелось рассказать о том, в чем признался ему Дима, была Юля — так звали длинноногую красавицу, покорившую его сердце. Несмотря на недавнее знакомство, парень стремительно прикипел к девушке, с первых минут почувствовав родную душу, самостоятельную, уверенную в себе, ироничную и всегда с неподражаемым оптимизмом выходящую из любых трудных ситуаций.

— Поздравляю! Ты теперь сирота! — на сбивчивый рассказ разгневанного юноши неожиданно разразилась хохотом Юля.

— Что смешного? Мать с любовником собралась в Австралию! — Однако веселый нрав девушки уже смягчил удар. — Ты удивительным образом умеешь превратить трагедию в шутку.

— В чем трагедия? Мать нашла утешение в красивом мужчине? Отлично, ей же надо как-то жить… В Австралии, где всегда тепло, солнечно и можно круглый год купаться в океане? В этом трагедия? Но самое главное то, что ты становишься абсолютно самостоятельным! Без родительского надзора и воспитания! Свобода!

— Наверное… Но я-то полагал, что она хочет найти заказчика и исполнителя убийства отца! Если, конечно, не она сама его организовала.

— А зачем ей? Каков мотив? Деньги? Она и так бы их получила. Они могли просто развестись, раз у каждого из предков была своя личная жизнь…

— Я найду убийцу!

— Ты для этого еще слишком молод. Девушку бы найти — ту, с которой в последнее время общался отец. Ты говорил, она в Чижовке живет?

— Так Димочка сказал, мамин хахаль. Но пока надо найти работу, теперь не до учебы. Матушка моя благоверная не оставила выбора.

— Не сахарный, крепче будешь, пора от мамкиной юбки отстать. Давай пить чай!

Блеск содержанки

Сентябрь, 1993 год, Минск

Наташа положила на высокую кровать маленькую нежную руку сестры, осторожно погладила ее, помолчала с минуту и вышла, на мгновенье обернувшись в дверях реанимационной палаты, прощаясь. На приподнятой подушке больничной койки забинтованная голова больной оставалась неподвижной, из ноздрей аккуратного носа торчали две прозрачные кислородные трубочки, а аппарат измерения параметров жизнедеятельности пациентки выдавал замысловатые синусоиды.

В коридоре девушка смахнула неожиданно набежавшую слезу и столкнулась с доктором:

— Скажите, как долго она будет приходить в себя?

— Операция была сложной, но она непременно выздоровеет. Приходите завтра или через неделю, ваша сестра будет спать, потому что мы ввели ее в медикаментозную кому, но если вы будете рядом… Доказано, что это влияет на скорейшее выздоровление вполне благотворно.

— Что-то можно приносить?

— Пока ничего. Я распоряжусь, чтобы вам выдали халат.

— Спасибо!

Наташа накинула яркий желтый плащ с модной брендированной черной надписью на спине — вечером становилось прохладно — и вышла к автобусной остановке. Пустынную улицу освещал одинокий желтый фонарь, скрипящий высоко в небе под порывами резкого ветра. В коротком затишье на полуразрушенной скамейке под хлипким навесом девушка вытянула уставшие от высоких каблуков ноги, выкурила сигарету с ментолом, отчетливо понимая, что в этот поздний час ей не дождаться общественного транспорта, и вышла к одинокому фонарю голосовать попутку.

Мимо проехало с пяток «жигулей», пока наконец перед одинокой фигурой в желтом не остановился спортивный автомобиль премиум-класса магического красного цвета. У девушки перехватило дыхание, поскольку в ее недлинной жизни на подобный предмет приходилось с восхищением глазеть только в виде изображений на вкладышах глянцевых заморских журналов. И мечтать. Конечно, двадцатилетней красавице было невдомек, что большая часть подобных иномарок на просторах бывшего СССР находилась в руках криминала, но как же хотелось жить красиво!

— Подвезете? — скромно промурлыкала девушка.

— Куда собралась, красавица? И откуда в такой час? — Вытянувшись через пассажирское сиденье, водитель открыл дверь.

Голос его был глухим и вежливым. На вид мужчине было около тридцати, длинные волнистые волосы обрамляли волевой подбородок, на шее красовалась массивная золотая цепочка, как еще одно свидетельство не бедствующего состояния, смуглая кожа говорила о недавнем загаре. Ну да, летом многие люди отдыхают в Крыму. «Владелец такой классной машины обязательно богат!» — подумала девушка и скромно ответила:

— У сестры была в больнице…

— Что-то серьезное?

— Опухоль мозга прооперировали. Врачи ввели в кому.

— Расстроилась?

— Конечно, мы с сестрой очень близки, полтора года разницы. Отец умер, когда мне было три года, мама вскоре вышла замуж второй раз, но опять не повезло, снова овдовела. И, пока мама искала нового мужа, до нас ей не было особого дела, мы с сестрой друг дружке помогали… — сходу выпалила Наташа, надеясь своим откровением побыстрее расположить к себе обладателя шикарной иномарки.

— Как тебя зовут?

— Наташа. А вас?

— Борис!

В этот момент водитель, засмотревшись на случайную спутницу, резко затормозил у красного светофора.

— Какой марки эта машина?

— «Хонда»… Нравится?

— Очень…

— Напоминает гоночную «феррари»!

Борис сильно газанул, чтобы похвастаться великолепными ездовыми параметрами. Несколько кварталов пролетело в один миг, от набранной скорости захватывало дух. После очередного поворота мужчина продолжил:

— Наташа, не пойми меня неправильно, но я голоден как волк и ехал в ночной клуб поужинать. Хочешь составить мне компанию?

— Разве это удобно? — наивно, вопросом на вопрос ответила попутчица, хотя глаза ее и так безмолвно кричали о согласии.

Ночной клуб «Рандеву», неподалеку от столичного камвольного комбината, славился не изысканной кухней, а эротическими обнаженными дамами варьете, которые под чарующие звуки музыки извивались, словно змеи, на длинном шесте. Меж тем этой ночью чудесные «джульетты», в гипюровых миниатюрных стрингах или без них, не привлекали Бориса, и виной тому не игристое шампанское, вне всяких сомнений, ударившее в голову. Он смотрел на юную леди не отрываясь. Да, она была очень хороша собой. Собственно, красота ее была не оригинальна, но все-таки кроме безусловной обескураживающей молодости в ней было что-то особенное и трогательное, редкое необычное очарование, в котором сочетались простодушие и невинность с неизменным озорным лукавством. Словно она неустанно играла с искренностью, сражая наповал взглядом немного исподлобья, при постоянно чуть-чуть приоткрытых пухлых губах, как будто что-то обещала и влекла за собой в туманность взрослых игр и ласк. Безусловно, она умело пользовалась своей красотой. Боря уже не слишком вдавался в суть ее прозрачных фраз о случайных или неслучайных встречах. Практически за каких-то пару часов красотка мастерски довела парня до иступленного бешенства нежными загадочными взглядами, многозначительными улыбками или грустными вздохами беззащитного ребенка.

Так что нетрудно догадаться, что их первое свидание закономерно окончилось бурными объятиями и интимной близостью в двухкомнатной квартире на улице Калиновского, которую снимал Борис и куда быстро перебралась Наташа, предварительно уволившись из захудалого провинциального магазина, где всего-то пару месяцев честно стояла на кассе.

Девушке, разумеется, понравилось быть спутницей богатого удачливого бизнесмена, потому как он мог с легкостью устроить невероятно красивую жизнь с цветами, дорогими духами, фирменными джинсами, модными платьями и ежедневными ужинами в ресторанах. А что еще в жизни нужно? Катаясь повсюду с новым знакомым на красной спортивной «хонде», красавица постепенно узнавала, что живущий на широкую ногу Боря свое немалое состояние сколотил на табачной теме. Он прекрасно ориентировался в ходовом ассортименте, нанимая многочисленных мелких торговцев, понимая, кому и в каком количестве отдавать товар, что позволило предприимчивому дельцу фактически держать весь оборот безакцизных сигарет на известном в Минске Комаровском рынке.

До встречи с Борисом Наташа и не догадывалась, откуда этот огромный поток левой табачной продукции, что буквально захлестнул Беларусь. Но каждый раз, проходя по колхозному рынку, она замечала, что в самых людных местах, выстроившись нестройными шеренгами, старенькие бабушки оживленно торговали из-под полы дешевыми сигаретами, и не понимала, почему блюстители порядка на незаконную продажу табака смотрели сквозь пальцы. А Борис Соколович в этих местах хозяйничал по-крупному в искреннем стремлении заработать побольше денег, ежедневно продавая какому-нибудь крупному покупателю то по десять, то по двадцать коробок или запросто по одной. При этом порядка восьмидесяти накачанных компаньонов, с которыми он постоянно работал, разгружая и складируя товар, помогали ему контролировать рынок и прозвали его Соколом.

— Чаще всего приходится иметь дело с импортными сигаретами, произведенными нелегально, — налегая на приготовленную на гриле баранину в загородном ресторанчике, доверчиво объяснял Боря юной Наташе схему своего бизнеса. — Либо с излишками производства. Чаще всего эти сигареты изготавливают в каких-то третьих странах под брендом известных фирм: в Украине, России, Польше или Румынии.

— Кто-то же все это привозит к нам, — за разговором, сняв туфлю под столом, Наташа кокетливо прикасалась изящной ножкой к его трепетным местам, наслаждаясь клубникой со взбитыми сливками.

— Крупные поставщики ввозят в Беларусь крупные партии за свои деньги, при этом, скажем, одна фура сигарет, таких как LM, «Мальборо» или «Винстон», стоит где-то от ста пятидесяти до двухсот пятидесяти тысяч долларов.

— Ого! А почему у продавцов разные цены? — по-прежнему не понимала или не хотела понимать Наташа.

— У честных продавцов с лицензией, предлагающих легальный товар с наклеенными акцизными марками, цена на сигареты в коммерческом киоске значительно выше. Мне же проще всего вложить бабки в товар оптом, распределить между мелкими продавцами с солидной разницей в цене и реализовывать под жестким контролем.

— И когда же доходит очередь до бедных стареньких бабушек?

— В последнюю очередь, но им тоже надо заработать с пачки какую-нибудь тысячу рублей. Поверь, они довольны этой прибавке к пенсии. Каждый в такой схеме имеет определенную выгоду и свой процент.

— А есть способ легального приумножения капитала?

— Как? В нашей стране? Нет! В обменных пунктах валюты нет, официально ее почти никто не сдает. Доллары, марочки и российские рубли можно купить у валютчиков только по черному курсу, во много раз дороже. Хватит разговоров. — Борис вскинул голову вверх (так он делал каждый раз, когда заканчивал очередную мысль), и от такого жеста волосы встрепенулись, обнажив мочки ушей. — Едем? У меня есть еще дела. Хочу тебя кое с кем познакомить.

Вечером в скромном небольшом кафе «Сытый папа», что расположилось перед парадным входом на рынок, за длинным деревянным столом, уставленным отменными блюдами, закусками и бутылками из-под шампанского, Наташа в облегающем красном брючном костюме молча сидела в углу, жуя ароматный шашлык из свинины, и размышляла о том, чего она в жизни искала. «Моя цель в жизни — наслаждаться жизнью!» — любила повторять она каждый раз, когда кто-либо из взрослых пытался каким-то образом воздействовать на проявление ее не всегда приличного воспитания. И сейчас, глядя на лысоватого человека небольшого роста с синей корявой татуировкой на руке, которого Боря представил как Сочинского Виктора Малого, небезызвестного криминального авторитета, она впервые задумалась о том, как быстро мысль ее материализовалась в абсолютно безбедную жизнь.

И что же? Однажды прочитанное шуточное объявление точно было про нее: «Меняю содержание на формы, но, если хорошие формы, могу взять и на содержание…» Чем нынче она отличается от безмозглой дорогой куколки? Да ничем, для красивой жизни нужны только деньги, дорогие тряпки с ресторанами, автомобиль, телохранитель, ухажер да массажист с маникюром. Какая тоска! Почему же так быстро произошло насыщение от полученного изобилия и превратилось в зеленую тоску? И находится она сейчас в обществе крутых бандитов, да с одним еще и спит, а в это самое время родная сестра пребывает в реанимации в искусственной коме после операции на мозг и неизвестно когда оклемается, если оклемается.

— Зая, шампанское будешь? — нарушив девичьи размышления, спросил Боря.

— Нет, спасибо! — быстро ответила Наташа и перехватила колючий взгляд Сочинского, отчего непроизвольно передернулось ее плечо.

— Как знаешь, а я выпью! Надежда, мой компас земной, принеси-ка еще шампусика! — крикнул он официантке, по обыкновению та засуетилась в ответ, поскольку любой успешно проведенный день Бориса всегда заканчивался здесь небольшим фуршетом с хорошими чаевыми.

Выпив до дна из высокого фужера, Сокол выложил перед Сочинским прозрачный пакет с заморскими долларами.

— Сколько здесь? — Витя Малой откупорил пачку «Мальборо», закурил и вальяжно отвалился на кресле.

— Семьдесят кусков.

«А ведь Соколик мой работает под крышей Сочинского, — догадалась Наташа, — и покровительство этого бандита позволяет ему спокойно расхаживать по рынку с целлофановым пакетом с кучей денег и не бояться проблем».

И в этом, конечно же, девушка была права, ибо Соколович не контролировал табачный рынок Комаровки, а реализовывал его. А контролировали его криминальные авторитеты, между которыми были давно поделены злачные места столицы.

— Заедем к сестре? — спросила Наташа, как только они сели в машину.

— Давай завтра, Зая, устал я сегодня. Или на такси?

— Как скажешь, дорогой… На такси — так на такси.

— Чего грустная весь вечер сидела? Но то, что молчала, это молоток. Уважаю, когда бабы в дела не лезут. Монгола позову, он тебя отвезет…

Монгол, получивший кличку не по расовой принадлежности, а исключительно из-за узких от близорукого прищура глаз, остался в машине, а Наташа, накинув белый халат, тихонько прошмыгнула через безлюдный сестринский пост и вошла в палату, в которой оставалось все по-прежнему: перебинтованная сестра во сне, трубки в носу и теплая рука на краю кровати. Девушка заботливо поставила в вазу принесенные цветы, налила туда воды, села у постели, дотронулась до ладони больной и стала гладить ее нежно и осторожно, словно боясь разбудить. И начала говорить. Говорить обо всем, что произошло с ней за последние недели, как здорово ей повезло и как здорово она влипла. Конечно, Наташа не думала, что сестра ее услышит, и все же искренне надеялась на это. Быть может, от прикосновения теплой руки, а может, от горьких слез, что порой попадали на кожу больной, через какое-то мгновенье кисть шевельнулась, слегка сжала простынь и девушка приоткрыла глаза.

— Сестрица! Родная! Ты вернулась! Я мигом, сейчас, я — за врачом! — Наташа выскочила из палаты, словно боясь, что пробуждение это краткосрочное и сестра может вновь погрузиться в сон.

Дежурный врач подошел быстро, однако девушка опять уснула, в итоге пробыв в сознании не более пары минут.

— Так бывает! Не волнуйтесь! Все будет повторяться, чаще и продолжительнее.

— Надеюсь, спасибо большое…

Потайная пружина

Октябрь, 1993 год, Минск

В хлипком старом замке входной двери съемной квартиры (и ведь напрасно владельцы нечасто утруждают себя сдавать в аренду имущество с дорогим запорным механизмом) были заметны грубые следы взлома, в узкой прихожей на крючке решетчатой металлической вешалки одиноко висела мужская кожаная куртка, в кармане которой затерялась тяжелая связка ключей с сувенирным брелоком. На полу в проходной комнате хрущевки лежала растоптанная кем-то черно-белая фотография, а в кресле — тело молодого длинноволосого мужчины с огнестрельным ранением: выронив сигарету на потертый ковер, он словно заснул. Рядом на журнальном столе были видны остатки застолья с тремя пузатыми фужерами, вилками и опустошенной бутылкой из-под французского коньяка. Вот, собственно, и вся первоначальная картина, что предстала перед глазами прибывших по вызову на раскрытие особо тяжкого преступления милиционеров.

— Товарищ капитан, судя по столовым приборам, во вчерашнем празднике участвовало не меньше четырех человек. В спальне обнаружен труп девушки. Двое убитых — значит, два гостя, — без лишних эмоций привычно доложил руководителю оперативно-следственной группы эксперт-криминалист Дедук, виртуозно провел кисточкой по нескольким кем-то недальновидно оставленным отпечаткам пальцев и через минуту продолжил: — Пистолет импортного производства с глушителем, из которого произведено не менее трех выстрелов на поражение, не обнаружен, и его использование ни на территории Беларуси, ни на территории сопредельных государств пока не установлено.

Капитан Денисов, боковым зрением заметив на стене засохшие бурые брызги крови, не спеша подошел к полупустой книжной полке, среди нескольких брошюр наткнулся на паспорт Бориса Грудинского, а в нем — на приглашение в ночной клуб «Рандеву» на имя Соколовича и уж потом заглянул в соседнюю комнату. Там на широкой незастеленной кровати лежало тело прелестной полуобнаженной девушки, которой на вид едва исполнилось двадцать. Длинные русые волосы ее аккуратно улеглись на подушке, на виске отчетливо виднелся запекшийся след от пулевого ранения, а на губах застыла умиротворенная улыбка, словно красавица счастливо прожила последние мгновенья такой короткой жизни.

— Убийца кто-то из своих, не похоже на какой-то налет или разбойное нападение. Сидели, ужинали с гостями, выпивали, отдыхали… — Потерев острый нос, капитан вернулся к коллегам.

— А замок взломан почему? — В дверях показался оперуполномоченный Макаров.

— Выясним. Разузнали про убитого Грудинского? Чем жил, где, чем занимался? Кто такой Соколович?

— Соколович на рынке Комаровском держал нелегальную торговлю сигаретами.

— Солидный капитал… На вершине айсберга табачного рынка — криминальные авторитеты, предпочитающие поставки только крупных партий. Скорей всего, девушку убрали как ненужного свидетеля. Деньги нашли?

— Никак нет, товарищ капитан. По Грудинскому есть информация: рожден в Калининграде, там у него жена и ребенок, в мае летал на родину, но несколько лет постоянно проживает в Беларуси, — Макаров, обобщая сведения, почерпнутые в паспортном столе, еще раз, как будто заново, осматривал место преступления.

Заглянул на кухню. За занавеской на окне стояли большой цветастый китайский термос и косметичка, на дверной ручке висела женская сумочка со всякой разноцветной мелочью, ничего полезного для следствия в себе не таившая.

— Пальчики обнаружил, не принадлежащие лицам, имевшим доступ в квартиру, — сосредоточенно добавил Дедук.

— Поставь на учет по специальным базам. — Макаров вернулся в зал, и почему-то взгляд его остановился на пылесосе.

— Есть! — отреагировал на приказ старшего по званию эксперт-криминалист. Закончив работу, он снял перчатки и начал скрупулезно складывать профессиональные атрибуты в служебный чемоданчик.

— Подозрительно чистый! — наконец громко произнес Макаров.

— Что? — не понял Дедук.

— Подожди собираться! Подозрительно чистый пылесос: или он новый и им ни разу не пользовались, или… его использовали не по назначению… в качестве тайника.

— Сейчас проверим! — Криминалист вновь надел перчатки, открыл пылесос и извлек из него большой целлофановый мешок с американскими деньгами.

— Ого! — присвистнул Макаров.

— Молодец! Чуйка сработала! Считайте — вещественное доказательство! — капитан удовлетворенно хмыкнул и отправился на рынок.

Игорь Денисов давно знал, как бойкая торговля левыми сигаретами велась практически возле или внутри каждого коммерческого ларька. Сколь ни борись, а ряды продавцов вырастали и пополнялись, а потому стоило ли удивляться, что сотни людей делали баснословные деньги на табачном дыме, не только вовлекая себя в криминальную среду, но и притягивая уголовников всех мастей. Конечно, капитан не надеялся, будто мелкие торговцы у киосков или тщедушные бабули, вынужденные за небольшой приработок к нищенской пенсии стоять целыми днями у комаровских ворот, по секрету что-то поведают из жизни некоего Соколовича.

— Не знаю, милок…

— Не видел…

— Никогда не слышала… — вот был ответ практически всех опрошенных завсегдатаев.

Удрученный, Денисов уже решил убираться восвояси, как вдруг на заданный вопрос о Соколовиче долговязый дрыщ, дежуривший у дальнего коммерческого киоска, дал такого деру, что пришлось капитану вспомнить молодость и побегать за реактивным парнем по всему рынку, чтобы, наконец, у крытого павильона схватить его за шкирку и держать под сварливые крики сердобольных бабулек до той поры, пока сорванец не расскажет все, что знает.

— За что? Что я такого сделал! — орал пацан, а базарная публика, привыкшая не доверять стражам порядка, стремительно множилась и окружала со всех сторон с громким единогласным требованием отпустить ни в чем не повинного мальца.

— Не угомонишься — отведу в участок и посажу на пятнадцать суток! — возражал Денисов строгим командным тоном.

— Ладно, ладно, я понял! Не волнуйтесь, товарищи, все в порядке! Товарищ капитан только спросить… — парень, как мог, успокоил местных рыночных торгашей и продолжил разговор шепотом только тогда, когда публика начала расходиться: — За Соколом утром должен был заехать водитель на личной машине и привезти его на Комаровку.

— Зачем?

— Раздать партии сигарет. Так устроен его бизнес.

— Бизнес… — язвительно повторил Денисов. — Дальше…

— Приехал водитель, позвонил в дверь, постоял, постучал и вернулся на рынок, предположив, что Сокол, не дождавшись, уехал на Комаровку сам на своей тачке со своей кралей.

— Краля — это кто?

— Не знаю. Наташкой кличут. Когда водила вернулся, компаньоны ждали в условном месте, а Сокола не было. Тогда парни направились на съемную квартиру, взломали дверь и первыми нашли убитыми Сокола и его девку. Однако сообщать в милицию не стали.

— Теперь понятно, почему замок… — пробурчал Денисов и сказал парню, отпуская: — Ладно, иди уже. Что с тебя возьмешь…

Вернувшись в Главное городское управление внутренних дел, Денисов изложил известные обстоятельства двойного убийства генералу Зорину, и тот, недолго думая, гневно приказал организовать на рынке облаву на всех, кто торгует нелегальными сигаретами, за исключением нищих тщедушных бабушек. Меж тем сыщики из уголовного розыска установили, что Грудинский и Соколович есть одно и то же лицо, а погибшая подруга не кто иная, как Наталья Болдырева.

Грянувшая операция по задержанию крупных и мелких торговцев левыми сигаретами, проведенная отделом по борьбе с экономическими преступлениями на Комаровском рынке, завершилась беспрецедентными грубыми задержаниями мускулистых бритоголовых партнеров Соколовича по бизнесу, каждый из которых на допросах выкручивался, как мог: я не я и хата не моя. Впрочем, товарищам по сигаретной теме и самим было невдомек, с какой стати Сокол улетел в мир иной, кому была выгодна смерть Грудинского и Болдыревой и, главное, за что их убили. Как и кто отныне сможет занять опустевшее место на Комаровском рынке? В итоге после волнообразной проверки на причастность к двойному убийству было возбуждено несколько уголовных дел, изъяты крупные партии безакцизных сигарет, но в сухом остатке не было главного — не был найден убийца, который, несомненно, представлял реальную угрозу для общества. И все-таки попутно операция принесла неожиданные результаты в виде выявленных фактов хранения и употребления наркотических средств, нарушения законов предпринимательской деятельности и банальной торговли безакцизным товаром.

После составленных протоколов и выписанных внушительных штрафов львиную долю табачных торговцев отпустили на волю, ибо лишь две персоны из полусотни задержанных, с допросами которых ознакомился капитан, заинтересовали Денисова, а именно: скользкий прыщавый гражданин с рыжими усами по фамилии Хохлов, утверждавший, будто Сокол, он же Грудинский, накануне с кем-то встречался и планировал крупную сделку на семьдесят — восемьдесят тысяч долларов, и некая экстравагантная дама Альбина Скобцева, распределявшая по коммерческим киоскам сигареты количеством до двадцати блоков.

— Сокол такой человек, — утверждал на допросе рыжеусый Хохлов, — что иногда людям, которых он знал хорошо, мог отпускать товар без предоплаты.

— И кому же так везло? — уточнял Макаров, при расследовании двойного убийства считавший наиболее вероятными версиями невозврат накопившихся долгов или корыстные побуждения вездесущих разбойников.

— Точно не скажу, — увиливал от прямого ответа скользкий рыжий тип.

— Хочешь в камеру следственного изолятора, чтобы вспомнить? По глазам читаю: знаешь, у кого были долги, гражданин Хохлов!

— Нет, что вы, не надо! Я точно не знаю, только немного слышал…

— Что?

— Слышал, что Альбина взяла на реализацию товар на двенадцать тысяч долларов и не рассчиталась, — тут же сдался трусливый торговец, непроизвольно почесав торчащие усы.

— Скобцева?

— Не знаю, мне только имя известно. Вроде Сокол по несколько раз вынужден был откладывать день возврата долга.

Мотив? Несомненно! Женщину тут же из изолятора временного содержания поместили в следственный. Альбина Скобцева тихо вошла в комнату для допросов, низко поклонилась и стала искренне утверждать, что успела рассчитаться с Соколовичем/Грудинским до его безвременной кончины.

Игорь Михайлович, глазами упираясь в объемное декольте, что откровенно выглядывало из-под обтягивающей кофты, не позволял мыслям разгуливаться до безобразия, однако экстравагантная дама нарочно выпячивала свое достояние, поправляя и приподнимая его, извиваясь при этом, как грациозная пантера. «Надо какую-нибудь лейтенантшу попросить в отдел в помощь для подобных допросов», — подумал капитан, краснея, но вслух произнес:

— Альбина Викторовна, есть ли какие-то доказательства того, что вы рассчитались с Грудинским?

— Расписку, что ли, мне надо было брать? Чтобы он меня послал подальше и больше не возвращался с того места, куда я послала бы в ответ?

— Кто-то может подтвердить, что вы отдали деньги?

— Да что вы такое говорите, товарищ начальник! — Альбина холодно и насмешливо покосилась, однако поднялась со своего места, дотянулась до графина с водой, кем-то заботливо подготовленного, налила себе и выпила залпом из граненого стакана, раздувая ноздри. — И что вы хотите сказать, что я могла за двенадцать кусков зелени убить и его, и его девку? Каюсь, много грехов на мне, но мокрых — никогда…

— Говорили, встреча у него с кем-то была накануне. Поэтому вполне возможно, что это могли совершить те лица, которые взяли крупную партию сигарет, но не рассчитались за товар.

— С Витей Сочинским он встречался… Сокол под ним ходил…

— Откуда вам это известно?

— Сорока на хвосте принесла…

Голодные игры

Октябрь, 1993 год, Минск

Денисов, как деревянный, пришел домой к ужину, засел в спальне, где рядом с кроватью оборудовал рабочее место, взял со стола копии допросов, затем — рапорты сослуживцев после отработки на рынке связей Грудинского с уголовниками. Читал, не понимая ни слова, смотрел в потолок, слушал ребячий гвалт из соседнего зала и увещевания рассерженной жены, что тщетно пыталась утихомирить разгулявшихся отпрысков. Игорь с возмущением вспомнил, что вот уже которое уголовное дело подряд он мог записывать в глухие «глухари», как будто опытный сыщик нюх потерял напрочь. И не видать даже маленькой зацепки, чтобы распутать клубок в деле Лисовского и в деле Грудинского. И все же не зря в народе говорят, что утро вечера мудренее: ровно на следующий день капитан вспомнил про базу отпечатков пальчиков, зашел к коллегам поинтересоваться, нет ли каких совпадений, и — о чудо — появилась зацепка!

Некая Илона Бельская, недавно освободившаяся из мест лишения свободы, два года отбыв наказание за неуплату алиментов, каким-то образом, судя по отпечаткам пальцев, присутствовала на последней вечеринке Соколовича/Грудинского и могла быть свидетелем громкого двойного убийства.

— Откройте, милиция! — Стажер Трофименко постучал в хлипкую дверь покосившегося частного деревянного дома, с минуту прислушался, но никто не открыл.

В зарослях лебеды и оборванного куста сирени шуршали глупые куры, разгребая пыль в надежде отыскать остатки пшена, над серой крышей весело щебетали воробьи, на востоке в вечернем небе, посиневшем к ночи, вспыхивали зарницы — предвестник хорошей погоды.

Трофименко постучал громче и настойчивее.

— Откройте, милиция! Я знаю: дома кто-то есть. Не откроете — выломаю дверь! — Не вполне уверенный в осуществлении озвученной угрозы, Трофименко с опаской глянул на грозных представителей отряда особого назначения, наблюдавших за ним у ворот, пнул в дверное полотно ногой с нелепой яростью и замер в ожидании.

— Что надо? — наконец ответил за дверью глухой женский голос.

— Бельская Илона Борисовна?

— Ага…

— Открывайте…

Бельская в накинутом поверх ночной рубахи цветастом халате, босая и лохматая, стояла в проеме, не понимая, чего от нее хотят незваные гости. И молчала. Худая, даже враждебная женщина, похоже, была пьяна несколько дней кряду.

— Бельская Илона Борисовна? — повторил вопрос Трофименко. И чем дольше она молчала, тем больше ее колотила нервная хмельная дрожь. Группа захвата спокойно прошла в дом, но там больше никого не оказалось.

— Чисто! — отрапортовал омоновец.

Минуя дрожащую хозяйку, протиснулся в дверной проем и Трофименко, машинально отметив смятую постель на разложенном диване, окурки вперемежку с бутылками из-под дешевого вина на столе и брошенного на потертый бордовый ковер, потрепанного жизнью игрушечного медведя с оторванной лапой.

— Я ждала вас, — сухо пробормотала Илона. Еще недавно красивая, женщина подурнела и скукожилась вся — то ли от постоянного злоупотребления алкоголем, то ли от гнусных тяжелых мыслей, то ли от того и другого вместе.

Она откинула, сбросила с плеч ситцевый цветастый халат и осталась в ночной сорочке, обнажив худые плети рук и выпирающие кости ключицы, нисколько не стесняясь. Стажер увидел ее испуганное лицо.

— Я ждала вас, — повторила Бельская. — Ах, когда же это все кончится?! — все бормотала и бормотала женщина. — Ждала… — Она присела на край дивана и тихо произнесла: — В тот день он жестко дал понять, чтобы язык держала за зубами. — По щекам покатились слезы. — Я пыталась. Старалась. Хотела забрать мою девочку из интерната. Ничего не получилось. У меня ничего не получилось! Опять, блин, из-за какого-то мужика! Да чтоб он сдох! — Женщина обхватила ладонями голову и завыла, качаясь то в одну, то в другую сторону.

— Кто приказал держать язык за зубами? — пытался дознаться Трофименко, но Бельская его не слышала.

Через несколько минут завывания женщина сама взяла себя в руки и продолжила:

— В конце августа на улице познакомилась с мужчиной. Женя Новиков. Оказалось, старше на четыре года. Повстречались пару раз, потом в постель. Я два года в колонии сидела — кинулась на него, как на красную тряпку, голодная. У него татуировка в виде орла на плече, сказал, сделал в Афганистане. Однажды шестьсот долларов попросил, сказал, для дела. Я поверила, с книжки сняла, копила для дочери. А через неделю показал пистолет, он купил его на эти деньги. Сказал, пистолет нужен для самообороны. В тот день Женя позвонил и сказал, что заедет на такси и отправимся в гости. Встретились с Соколом — так он звал того парня, холеного, красивого и нагловатого. Поговорили, купили в магазине какой-то дорогой коньяк, пошли в один из ближайших домов, в квартире девчонка была. Наташа. Совсем девчонка… Пили коньяк, закусывали, мужики обсуждали дела, что-то про партии сигарет. А потом девочка вышла на кухню, Женя достал оружие и нажал на курок, но выстрела не последовало — пистолет дал осечку. Сразу устранил неполадку и выстрелил дважды. Второй, как он сказал, контрольный в голову. И говорит: «Борька, не надо разбрасываться сигаретами, потому что спалишь квартиру!» Девочку отвел в другую комнату и убил ее там. После заставил меня убрать в квартире, вымыть посуду и уйти. Через пару дней вернулся, шестьсот долларов привез и еще две тысячи долларов сверху, за молчание. Больше я его не видела, только на днях позвонил по телефону и потребовал передать через проводника поезда в Москву тысячу долларов, что я и сделала.

— Собирайтесь, составим фоторобот…

— Никуда я не поеду! Я не смогу больше в тюрьме!

— Дочь вернуть хотите?

— Не трави душу, гражданин начальник!

— Значит, едем…

Простывший след

Октябрь, 1993 год, Московская область, Минск

Выехали по холодку, сразу как только прибыл первый поезд. В туманный ранний осенний час к полукруглой привокзальной площади на сереньком «опеле» подъехал старый приятель Василь Васильевич, с которым довелось пересекаться по службе во времена общих границ. По ухабам проселочной дороги Московской области пробирались они с капитаном Денисовым и подчиненным ему стажером более часа. Слегка пожелтевшие березы сменялись то ольховыми зарослями, то еловыми, вдали то сям то там виднелись убранные и перепаханные сельскохозяйственные угодья, и конца и края не было бесконечному пути.

Важно заметить, что в числе привычек настоящего московского полковника запаса, который в этот утренний час вызвался исполнить роль проводника, была привычка удивлять необычными неожиданными поступками, в том числе манерой уезжать из дома внезапно. Куда и зачем едет, седовласый заслуженный пенсионер своим попутчикам, как правило, также никогда не сообщал, а его и не спрашивали уже, привыкли к причудам старика. Когда-то Василь Васильевич свято верил, что всякие расспросы гибельны для успешного окончания любого задуманного дела. Вот и сейчас на множественные вопросы Денисова о цели длительного проезда в московскую глушь саркастично отмалчивался, улыбаясь хитро желтыми вставными зубами, загадочно при этом добавляя:

— Даму я отыскал! Завидущую! Вам понравится!

— Васильич! Какая дама? Зачем она нам?

Выйдя на тихий почтенный отдых, и без того ершистый полковник, сам того не замечая, стал весьма несговорчивым и вредным, а то и вовсе превратился в настоящего самодура, тем самым увеличивая пропасть между собой и окружающим миром. По отношению к своим домашним, в особенности ко взрослым детям, зачастую был враждебным, глухим и слепым. Постепенно теряя физическую и интеллектуальную форму, он все чаще забывал простые слова и мысли и отдалялся от реального мира, создавая свой, во многом жестокий и враждебный, болезненный фантазийный мир, из которого каждому, кто соприкасался с ним, хотелось убежать как можно дальше. Конечно, благоверной жене его уже начинало казаться, что Василь Васильевич просто постарел и чуть ли не погряз в старческом маразме, поскольку прожил жизнь, ни на йоту не меняя своих установок. Чрезмерная принципиальность, упрямое упорство и закостенелый консерватизм его, быть может, помогали в свое время на службе, но теперь воспринимались многими как неприятное придурковатое психическое отклонение. Вечно помятый сюртук да перештопанные старые брезентовые штаны лишь дополняли нелепый вид грозного старикашки.

По праздникам, находясь в кругу семьи, он навевал скуку своими воспоминаниями о прежних временах, с упоением рассказывая о героических подвигах советской милиции, при этом ему уже было трудно сосредоточиться на какой-то конкретной мысли. И тем не менее он любил рассуждать о политике, экономике, музыке и гимнастике. Причем престарелый отставник был убежден: он настолько хорошо владеет темой, что мог бы прямо завтра возглавить правительство, министерство или спортивную федерацию. Разумеется, все окружающие его люди непременно должны были подстраиваться под него, а не наоборот. Впрочем, временами Василь Васильевич и сам замечал, что погряз в тирании, однако себя оправдывал тем, что делал это без злого умысла, а просто потому, что считал: так правильнее.

Тем не менее в ворчливой старости своей он остался верен долгу в борьбе с преступным миром, правда, власть его ослабела. И все же кое-какие связи остались, так что Денисов чувствовал: синяки от пройденных на проселочных дорогах ухабов стоят свеч. Василь Васильич при каждом удобном или неудобном повороте хватался за бок, в котором на протяжении множества служебных лет висела кобура с пистолетом, вспоминал, что оружие у него теперь только охотничье и хранится оно на всякий пожарный случай в багажнике автомобиля, выработанным командным голосом орал: «Молчать!» — и, крепко держась за руль, двигался дальше.

По составленному Бельской фотороботу удалось-таки выйти на след убийцы — неоднократно судимого за грабеж и хищения некоего Евгения Новикова, воспитанного улицей в полном соответствии с правилами суровой жизни. Мать и брат его умерли, с бывшей женой и ребенком отношений никаких не наблюдалось, к тому же единственный документ, полученный им, а именно советский паспорт образца 1974 года, накануне предусмотрительно был утерян.

Межгосударственный розыск по линии Интерпола информации не добавил. Единственная зацепка — приезд Новикова в Минск с сожительницей и ее ребенком, некой Кондратовской Зинаидой. Именно об этой даме Денисов просил разузнать чудаковатого полковника.

— Дамочка, что тебя интересует, родилась в Латвии, однако недавно перебралась в Московскую область и даже успела получить российское гражданство, — наконец после очередного ухабистого поворота проорал глуховатый отставник.

— Замуж, что ли, вышла?

— Догадливый! В деревеньке Талдомского района Московской области. — Полковник так громко загоготал, что руль в его руке заходил ходуном, и не успокоился, пока не свернул на узенькую извилистую проселочную дорожку, вдали которой показались деревянные постройки.

Однако в самом центре небольшой деревеньки не до конца остывшее пепелище явило лишь части сгоревшего дома. Здесь, по некой тайной информации, совсем недавно проживали Кондратовская Зинаида с мужчиной, по описаниям похожим на Новикова, и маленький ребенок.

— Эх, опоздали!

Опять все сначала. Упрямый Василь Васильевич, не на шутку разозлившись на простывший след непойманного преступника, поднял на уши всю столичную милицию, громогласно обещая открутить головы, руки, ноги и другие нежные части всем тем, кто помешает найти убийцу. В ответ от милиционеров последовали обыски в десятках, а потом и сотнях московских квартир, которые чуть не ежедневно меняли своих квартирантов. И каждый раз, когда проверяли очередную информацию… след успевал простыть.

Вскоре Денисов со стажером умчались домой несолоно хлебавши, поскольку расследования других уголовных дел без них некому было доверить.

Наконец через две недели активной работы в Москве и Московской области Новикова остановили на выходе из арендованной квартиры в городе Видное. Уверовав в свою безнаказанность, никакого сопротивления изумленный мужчина не оказал, спокойно прочитав постановление о привлечении в качестве обвиняемого и объявление его в розыск. Паспорт и другие документы, удостоверяющие личность, были ему без надобности, потому что, достаточно успешно скрываясь, он все время жил в арендованных квартирах, и в милицейских учетах информации о нем не было совсем.

Меж тем Игорь Денисов с нетерпением ждал экстрадиции Новикова в Беларусь. Начиналась поздняя осень, погода все чаще становилась мрачной и трудной. Несло дождем, промозглым холодом, от которого капитан дрожал в непромокаемом пальто, отворачивая от ветра голову. Ветер рвал в клочья кусты и деревья, вихрем налетал откуда ни попадя, брызгая ледяными каплями, свистал в закоулках зданий, как будто искал, куда покрепче ударить, и стихал на мгновенье, чтобы в следующую минуту усилиться во сто крат. Вконец измученный, ни разу за три недели не покинув своего кабинетного угла, за исключением коротких ночных вылазок домой, Денисов понемногу начинал распутывать змеиный клубок. Вскоре обвиняемый сидел перед ним — сильный, мускулистый, небритый и злой, с колючим взглядом исподлобья.

— Где и как с Грудинским познакомился?

— Кто это?

— Новиков, твои отпечатки пальчиков найдены в квартире убитого, так что не ломай комедию. Не стоит препираться, на этот раз не отвертеться, улики железные. И соучастница твоя, Бельская Илона, подтвердит мои слова.

— Комедию, говоришь… Жалею, что в живых эту Илону оставил… Так бы… — Человек сплюнул на пол, вмиг уразумев, что отныне жизнь его испорчена. Подумал: «Не все ли равно, про кого говорить? Пятнадцать лет светит — много это или мало? Не расстреляют — это точно, потому как условия экстрадиции таковы…»

— Финита ля комедия, Новиков, повторяю вопрос: где и как с Грудинским познакомился?

— На рынке… Обменялись телефонами, выяснили, кто занимается сигаретным бизнесом.

— Кто познакомил?

— Неважно, чувак один на рынке сказал, что у Грудинского есть бабки. Предложил этому Соколу большие партии продавать с пятьюдесятью процентами предоплаты, у него в Городищах отстаивалась вся контрабанда. Тот крючок заглотнул. Когда с Илоной познакомился, ей надо было только сказать, что она работник склада. — Новиков сгорбился, засунув руки в карманы.

— Какого склада?

— Под Минском, в одной воинской части…

— Дальше…

— Привез его туда, Илона с папкой вышла через КПП, типа она работает там, где хранятся фуры с сигаретами. Зашел на КПП, осмотрелся, она взяла халат, папку, вышли оттуда, я в сторону машины глянул — все в порядке.

— Так просто? Грудинский был тертый калач, все повидал на рынке, не раз встречался и с мошенниками, и с грабителями, и с конкурентами.

— Поверил… Жадный, значит, был… — весело и громко крикнул арестант, словно напротив него сидел глухой. — Я четко знал, чего хочу, и на встречу взял с собой Бельскую. Так что все пошло по сценарию.

— Ну кинул бы, убивать-то зачем?

— Цели стрелять не было, она возникла в тот момент, когда он отнес деньги и вернулся.

— И была осечка…

— Нет, осечки не было, я развернулся и выстрелил ему в затылок.

— А девчонку зачем?

— Свидетель ненужный… Когда она вернулась в комнату, надавил на горло и два раза выстрелил в голову.

При первом же допросе хитрый уголовник Новиков неожиданно признался в двойном убийстве и на месте преступления смог достаточно точно показать и обозначить местонахождение его самого и каждого из потерпевших. Однако, как это часто бывает, вскоре отказался от своих же слов и попытался надавить на основного свидетеля Бельскую, чтобы и та отказалась от прежних показаний. Недолго думая, капитан приобщил к материалам уголовного дела письмо Новикова с угрозами, которое было передано Бельской через посредников. Но это не главное. Главное, что, глядя на искусно набитую на плече татуировку в виде двуглавого орла, Денисов вспомнил, что Новиков некогда служил в Афганистане.

— Работал в России?

— Бригадиром на строительстве различных объектов…

— На самом деле работал? Или просто числился?

— Работал… Зина настояла… Но не всегда получалось…

— Ты же в Афгане был… С твоим военным прошлым можно где угодно хорошо пристроиться.

— Ты все знаешь, начальник…

— Слышал про афганское братство… Помогают друг другу.

— Есть оно, и мне помогли, прикрепили к одной базе охранного предприятия.

— Как называется?

— «Передел»…

— Кто там у руля сейчас?

— Тот, кто и раньше был. Аслан Гильясов.

— И давно?

— С прошлого года, с первого дня.

— Чем ты конкретно занимался там?

— Снимал квартиры, покупал машины, приобретал рации, гаражи…

— Хорошо платили?

— Да, не всегда…

— Для чего все это?

— Чтобы следить, изучать распорядок дня…

— За кем?

— За бизнесменами в основном…

— Охраняем, да не тех…

— Васильич! — Игорь Михайлович тут же дозвонился до суматошного полковника в отставке. — Просьба есть! Нужна информация об охранном предприятии «Передел» и его руководителе Аслане Гильясове.

— Посмотрю, что можно сделать…

Далекая Аделаида

Ноябрь, 1993 год — январь, 1994 год, Аделаида

После серии переездов, распаковывая один чемодан за другим, Татьяна находилась в обстановке творческого беспорядка и пребывала в гремучей усталости. Внимание новоявленной эмигрантки в какой-то момент привлек мягкий голубой джемпер, который пару лет назад привез ей Александр из командировки по Югославии. И как она забыла про модный подарок? Даже этикетку не срезала. Приложила к лицу, приятная шерсть альпака отдавала давно забытым запахом Лисовского. «Как же давно это было!» — подумала Татьяна, и ей вспомнились первые минуты знакомства в гостях у родителей, напрочь лишенные маломальского романтизма, первые свидания и медовый месяц на Кипре.

Татьяна отложила джемпер в сторону. Многие вещи в стране кенгуру оказались абсолютно лишними: большинство местных жителей обходилось парой футболок и шорт, впрочем, порой в магазине можно было даже встретить босого человека в полотенце, на скорую руку замотанном на нижней части туловища.

Несмотря на сумбурные сборы и пугающую неизвестность, в далекой стране пока все получалось. Почти все. Она отчаянно боялась потерпеть неудачу.

Перед самым отъездом ей удалось встретиться с Юрием. Он сильно сдал после пребывания в СИЗО и на больничной койке, от пухлых щек его не осталось и следа, да и круглый животик, неизменный спутник сытой банковской жизни, растаял.

— Юра, я уезжаю. Далеко, — сказала Татьяна при первой после трагических событий встрече.

— Бежишь, чтобы больше не очутиться в местах не столь отдаленных? — Юрий и сейчас не был уверен в том, что все трое более туда не вернутся.

— Можно и так сказать. Мне хватило. Володька отказался ехать. Он, как и его отец, правдолюб. Одержимый наказать убийцу.

— Хоть кто-то намерен узнать его имя.

— Ты присмотри за ним. Молод, горяч. Мало ли что. Я-то точно ничем не помогу.

— Себе помоги. Неизвестно, как оно будет там, в далекой стране.

— Спасибо.

На прощанье Татьяне удалось не без хитрости упросить друга и бывшего партнера Лисовского подарить ей годовые банковские проценты от доходов владельцев. Надо ли говорить, что после освобождения из следственного изолятора измученный седовласый астматик поступил весьма благородно, из уважения к памяти погибшего товарища.

Какое-то время она рыскала по карте одного из самых удаленных материков, задумчиво разглядывая рекламные проспекты, нашла, что цены в Сиднее слишком высоки, а участки слишком дороги, и, в конце концов, из множества городов Австралии выбрала тихую и захолустную Аделаиду — как колонию свободных мигрантов, а не каторжников. Ей понравилось, что и с самолета этот город смотрелся как типичный американский, с двухэтажной застройкой. Женщина увидела этот город не в серых скучных тонах реальности, а как человек, круто меняющий свою судьбу, чтобы приобщиться к сказочному празднику жизни, как человек, познавший тяготы заточения, пусть и не так долго, как человек, который пребывал в страхе, желая забыть про убийство мужа. Вот так Татьяна увидела Аделаиду: свежевымытыми глазами ребенка, в тихом волшебстве и блеске.

Первые несколько месяцев Татьяна с Димой и Маришкой провели в местной гостинице, однако моментально тающие средства, вырученные от продажи дома на родине, подтолкнули к решению типичных австралийцев, избалованных хорошим жильем в виде собственного дома с участком или таунхауса. Так что вскоре новоиспеченным мигрантам удалось приобрести в ипотеку небольшой одноэтажный дом с двумя спальнями без гаража с видом на огромную прямоугольную площадь, так похожую на советскую с памятником Ленину в центре. Татьяне было невдомек, что далекую от СССР Аделаиду в первой половине девятнадцатого века построил некий британский офицер Уильям Лайт, при этом план застройки он позаимствовал у сицилийского города Катания, в котором две основные улицы пересекались в центре под прямым углом. Но что-то было в этой застройке родное, типичное, не потому ли Татьяна могла часами вглядываться в площадь из окна, с ностальгией угадывая общие грани из советского прошлого. Ей нравился этот тихий город тем, что в нем очень рано появились трамваи, а затем и троллейбусы; что-то притягательное было в этом сходстве — если не с Минском, так с соседней Прибалтикой определенно. Правда, позже Татьяна узнала, что с середины двадцатого столетия городские власти решили постепенно избавляться от подобной типичной ошибки в своем развитии, в итоге троллейбусы прекратили движение окончательно, уступив место автомобилям. И все же две трамвайных ветки остались и белоруска, проводив Маришку в государственную школу, в те часы, когда к горлу подступала тоска, каталась по несколько остановок туда и обратно.

— Как прошел твой день? — Дима вернулся с пляжа с небольшой доской. — Это чума, как славно здесь кататься!

Он не докучал себя проблемами быта, каждый день стараясь проводить свободное время с пользой. А пользу бывший телохранитель находил в увлечении серфингом.

— В тишине и клунках. Если бы здесь надо было при переезде ремонт делать, повесилась бы… А так удобно: мебель, кухня… Все есть… Представляешь, ходила в маркет и встретила человека в пижаме.

— Почему в пижаме? Из больницы, что ли, сбежал?

— Нет, хлеб покупал.

— Скоро и я буду так ходить! Босиком, во всяком случае, точно! По-моему, так здесь ходит каждый второй. Меня вводит в ступор, как быстро говорят местные жители, проглатывая звуки! Индусы вообще используют множество непонятных сокращений.

— И у меня голова кругом, ничего не понимаю от языковой смеси. Но мне нравится, что австралийцы не лезут в душу, такие вежливые, приветливые и тактичные.

Отложив стопку ненужных платьев, Татьяна поднялась с колен, подошла к Диме и нежно дотронулась до накачанных кубиков его живота.

— Можно завтра с тобой?

— Куда?

— На море!

— Ты же понятия не имеешь, что такое серфинг! И потом, там же акулы!

— Тебя же они не съели! Мне кажется, в Австралии гораздо больше людей погибает при выпадении из собственной кровати, а не от укуса акулы. — Татьяна игриво опускала руку все ниже и ниже пояса, пока, наконец, мужчина ее не остановил.

— Как раз сегодня разговорился с одной русской девушкой на пляже, которая однажды оказалась поблизости от акулы, но не увидела даже плавника.

— Красивая?

— Акула? Не знаю. Люди вокруг беззаботно купались, катались на досках в прибрежных волнах. Как вдруг включилась сирена, спасатели засуетились и начали выгонять всех из воды: мол, из океана приплыла парочка акул, которые по своим размерам больше лодок. И Маша спросила у спасателя…

— Какая Маша?

— Та девушка на пляже…

— О! Ты уже знакомишься с девушками на пляже?

— Иногда. Так вот, Маша спросила у спасателя, часто ли они встречают акул. Оказалось, они их видят почти каждый день, но это все неопасные для человека виды.

— А большие акулы из океана приплывают?

— Редко, и, когда такое случается, пляж тут же закрывают.

Татьяна предприняла еще одну попытку опустить руку ниже.

— Таня, не надо, не приставай! — разозлился Дмитрий на женские притязания и толстые намеки.

— Почему? Ты не соскучился?

— Я весь соленый после моря, мне надо в душ!

— Тебе бы причину найти, все больше и больше отстраняешься от меня.

— Не начинай, а? — Мужчина быстро исчез в ванной комнате.

— Хотела как лучше, а получилось как всегда. — Татьяна грустно поджала губы. Холодок, подкравшийся так незаметно в их отношения, разрастался с геометрической прогрессией, с каждым днем превращаясь в громадный ледник Антарктиды.

Через несколько дней Татьяна все же украдкой проследовала за Дмитрием, как только тот отправился на пляж, захватив с собой доску. На белом песке никто не напрягался. Да и зачем, когда в руке стаканчик с кофе, а перед глазами простирается бескрайний океан? Женщине показалось, что люди здесь откровенно беззаботны и инфантильны, им некуда спешить, словно работа не нужна вовсе.

Наконец отыскала глазами Дмитрия, а потом, спрятавшись за кустами и машиной с прицепом для лодки, долгое время наблюдала, как ее атлетически сложенный мужчина заигрывал то с одной белокурой девушкой, то с другой. Картина напоминала рекламный ролик, в котором, купаясь в брызгах, красивые и загорелые молодые люди блистательно сражались с набегающей изумрудной морской волной, филигранно владея доской. Злость, первая реакция Татьяны, сменилась слезами, однако это продолжалось недолго. Минуты две-три. Разумеется, она во многом уступала загорелым натренированным красавицам: и годы зрелые, и ноги тощие, и живот рыхлый, и руки обвисшие, и грудь не юной леди. Конечно, рядом с ней он, безусловно, будет чувствовать себя неловко. И это означало только одно: соответствовать. Она обязательно будет соответствовать. Правда, речь могла идти только о внешнем соответствии, никак не о внутреннем, поскольку женщины, теряющие влечение и интерес любимого, думают, увы, только о красивой обертке. Или о том, как ее заполучить.

Она тренировалась долго. И дома, и в тренажерном зале, ибо отчетливо понимала, что спорт в Австралии — это религия, в которой круто заниматься бегом, греблей, регби, баскетболом или волейболом… Быстро удалось накачать икры ног и даже укрепить мышцы живота. Меж тем спортивный Дмитрий, не замечая перемен, был утомлен и испуган таким быстрым любовным пресыщением, некоторое время просил у вдовы какие-то деньги, но потом нашел великолепную работу инструктора по серфингу (а серфит в стране кенгуру буквально каждый) и стал слегка независимым.

Тогда Татьяна в погоне за молодостью обратилась к пластическому хирургу, чтобы убрать мешки под глазами, после чего целый месяц скрывала от домочадцев послеоперационные синяки темными очками. Впрочем, и тут результат оказался плачевным. Романтика исчезла. Не помогли ни восхитительные пляжи с безумно красивой лазурной водой, ни пустота провинциальных дорог и буйство красок австралийских пейзажей, куда порой она тащила любимого. Решительная и целеустремленная, Татьяна научилась, как настоящая австралийка, уважать культуру аборигенов, в левостороннем движении водить машину босиком, приспособилась мирно жить вместе с окружающей флорой и фауной, каждый раз вытряхивая обувь прежде, чем ее надеть (вдруг кто заполз в туфли), на пляже внимательно следить за своими вещами и даже аккуратно плавать в океане. И чем ближе ей становился этот потрясающий континент, тем более удалялся от нее самый близкий человек. А когда наступил Новый год, а в Австралии это означало разгар лета, притащила искусственную елку, приготовила тазик оливье, слепила «снеговиков» из песка и нагрузилась шотландским виски до умопомрачения, чтобы окончательно понять: так ей мужчину не удержать. Нужен план Б.

Короткая линия жизни

Январь, 1994 год, Минск, Мозырь

Начало 1994 года омрачилось очередным заказным убийством на нефтяной почве. Ранним утром капитан Денисов грустно задумался об утраченном благонравии и о том, как он со своими белокурыми сынишками намеревался было поиграть в хоккей на залитой дворовой площадке у нового дома, а в итоге выехал в Мозырь, где на бульваре Юности был смертельно ранен местный уголовный авторитет в возрасте тридцати пяти лет. По пути, трясясь в старом автобусе, от местных пассажиров он узнал, что досталось и другому шедшему рядом криминальному деятелю, получившему пулевое ранение в бедро. Капитан вышел с вокзала, отыскал отделение милиции и в сопровождении сотрудника отправился искать то, что иные не нашли.

— Что с раненым? Жив? — Денисов перешел на другую сторону дороги, чтобы по горячим следам осмотреть место убийства.

— Так точно, но молчит. В шоке.

— Как стало известно о происшествии? — спросил попутчика Игорь Михайлович.

— После телефонного сообщения гражданки о выстрелах обнаружили на чердаке дома боевую винтовку СВД с оптическим прицелом и три стреляные гильзы. — Смуглый молодой оперативник испуганно моргал, как будто впервые столкнулся с умышленным убийством и настоящим капитаном милиции из столицы.

— Как думаешь, заказ?

— Определенно. Причем, судя по почерку, исполнен профессионалом. На месте преступления практически никаких следов. И номер у оружия спилен, — убежденно говорил местный оперативник.

— Да, вряд ли это поможет выйти на след убийцы… Версии есть?

— Несколько. Активная деятельность жертвы на нефтяном рынке.

— На нефти везде делаются огромные деньги, — съязвил Денисов, удрученный банальностью ответа.

— Особенно в Мозыре и Новополоцке, где расположены крупнейшие нефтеперерабатывающие заводы, — не сдавался молодой милиционер.

— И не поспоришь…

— Конечно, здесь прибыли куда меньше по сравнению со сверхдоходами россиян, тем не менее нефтяная тема порой становится причиной смертельных схваток и в нашем провинциальном городке.

— Есть конкретные причины инцидента?

— Точно сказать не могу, предполагаю, либо кто-то должен большую сумму от сделки, либо кто-то убрал конкурента.

— Иных мотивов в подобных преступлениях просто не бывает… Есть черный анекдот: стоят два киллера в подъезде, ждут жертву. Один из них смотрит на часы и говорит другому: «Что-то наш задерживается. Я уже волнуюсь, не случилось ли чего».

— Смешно… И грустно…

Возвратившись из командировки, Игорь Денисов докладывал генералу Зорину итоги поездки:

— Я по-прежнему думаю, что возможных заказчиков и исполнителей убийства нужно искать в России, потому что в последние годы российские преступные группировки активно осваивают белорусское поле. Это, в первую очередь, касается нефтяного рынка. В криминальной среде царят крутые нравы, они без труда переносятся и в нашу страну.

— Скорей всего. Белорусские преступные кланы вряд ли бы пошли на радикальные методы устрашения и расправы. Белорусы обычно предпочитают конфликты гасить мирным путем. — Глава городского милицейского ведомства Борис Федорович Зорин отрешенно уставился на семейное фото в рамке, что традиционно украшало его письменный стол, как будто вспоминая то множество преступлений, кои довелось раскрывать на своем веку. — Вообще, январь для Мозыря несчастливый. Помнишь, в прошлом году накануне православного Рождества там был расстрелян из автоматического оружия инженер местного нефтеперерабатывающего завода?

— Думаю, он был убит по ошибке. Убитый не только не входил в число отечественных нефтяных королей, но и вообще не играл какой-либо заметной роли в нефтяном бизнесе. К тому же убийцы не стали стрелять, когда инженер шел из бара к машине, а открыли огонь, когда тот сел в автомобиль. Так что, вероятнее всего, киллеры охотились за хозяином автомобиля. А владельцем шикарного «Mерседеса-500», как впоследствии выяснилось, был вовсе не скромный инженер, а менеджер минской фирмы «Славянпродукт», в компании которого он праздновал Рождество. Именно столичного коммерсанта, по-видимому, и выслеживали наемные убийцы.

— И это очередной «глухарь», поскольку убийцам удалось скрыться. К счастью, волна заказных убийств не накрыла Беларусь так, как, скажем, соседнюю Россию — российские новости чуть ли не ежедневно начинаются с сообщений о заказных убийствах…

— Учитывая отсутствие официальной правовой помощи со стороны россиян, о подлинных мотивах очередного заказного убийства в Мозыре и его заказчиках, судя по всему, мы узнаем не скоро, — вздохнул капитан.

— Отставить пессимизм! — Генерал встал, подошел к окну и долго молчал, всматриваясь в яркое студеное голубое небо. — Да, мы пока бессильны перед криминальным миром, до сих пор не раскрыли убийства председателя Гродненского облисполкома Дмитрия Арцимени и банкира Александра Лисовского, даже на след не вышли. Хотя к расследованию этих преступлений были привлечены лучшие следователи страны, задействованы силы МВД, КГБ и прокуратуры. Тебе хорошо известно, что любая организованная преступность подразумевает прежде всего сращивание преступных групп с аппаратом управления, с аппаратом контроля, с возможностью влиять на социальный контроль. А там, где он жесткий со стороны правоохранительных органов, развернуться сложнее. И если сравнивать с Россией, то в Москве случается по тридцать — сорок убийств в течение суток, и там одна ликвидация прошла бы как рядовой случай. Конечно, приходится с сожалением констатировать, что такого рода заказные убийства в нашей стране в силу ряда объективных и субъективных причин мы раскрывать не научились. Но иного пути у нас нет, только двигаться дальше. Вперед!

— Слушаюсь! Можно идти?

— Иди, капитан. Работай.

Игорь шел на встречу к бывшему и весьма талантливому оперативнику, службу которого оборвала непреодолимая тяга к зеленому змию. Валентин Бурван был одарен необычайно, обладал невероятной интуицией, опережая на несколько шагов и коллег, и преступников, однако быстрый взлет и слава в определенных профессиональных кругах вскружили ему голову настолько, что городской Шерлок Холмс возомнил, будто его приличные заслуги отметят наверху, вознаградят его и назначат чуть ли не главой милицейского ведомства. Для него это означало независимость, власть, влияние и, как он рассчитывал, благосостояние. Но не случилось, и тогда Валентин нашел успокоение на дне бутылки. Надо ли говорить, что вскоре его погнали со службы с волчьим билетом. Гордый, тщеславный, униженный и оскорбленный, Бурван не стал противиться. Он очень скоро полностью погряз в долгах, питии и связях с «аборигенами», все дни напролет проводящими по закоулкам, подвалам да пивнушкам.

Вот и сейчас Бурван назначил капитану Денисову встречу в местном баре рядом с Домом кино. В сумрачном дыму за высокими круглыми столами сгруппировались любители утреннего пива, пахучей воблы, дешевых сигарет и вечных разговоров о смысле жизни. Некоторые посетители жадно припадали к литровому бокалу, наполненному пенным напитком, кто-то жаловался на буфетчицу и недолив, громко стуча сушеной рыбой по столешнице, а Бурван терпеливо ждал своего гостя в глубине зала.

— Условие мое ты знаешь, иначе ничего говорить не буду.

От истощавшего Валентина разило не только перегаром, но и всеми признаками жизни человека без определенного места жительства. Из-под старой куртки с большими накладными карманами торчал длинный дырявый свитер, прикрывавший тонкие ноги в прохудившихся джинсах времен очаковской войны.

— Начинай, я никогда тебя не обманывал.

Денисов достал из-за пазухи бутылку разрекламированного «Зверя» и налил сто грамм в приготовленный граненый стакан. Бурван одобрительно кивнул, однако тут же перелил его содержимое в полную кружку с пивом, чуть пролив на мраморную столешницу дрожащей рукой, нагнулся к ней и жадными губами подобрал несколько разлитых капель.

— Ни капли врагу! — виновато усмехнулся и продолжил: — Кстати, насчет «Зверя» реклама лукавит — бодун от употребления, даже от небольшой дозы, жесточайший.

— Если меры не знать. Говори! — Денисов начинал терять терпение.

— С человеком одним пересекся, судя по всему, из банды киллеров. Уж очень эта банда напоминает военизированную организацию.

Стремящийся поскорей поправить здоровье Валентин в предвкушении погладил немытые поредевшие пряди волос и, измученный «горящими трубами», залпом осушил половину «звериного» пива.

— Сильно сказано. В Беларуси?

— В Гомельской области. Главарь лично принимает экзамены по общей физической подготовке, восточным единоборствам и стрельбе.

— Давно образовалась банда?

— С прошлого года. Босс непосредственно курирует вопросы контрразведки и финансирование операций. С вербовкой кадров никаких проблем. Мой человек, в силу жизненных обстоятельств, понял, что жить в достатке никогда не сможет, если соблюдать закон. И согласился. Готовили его профессионально. В таких случаях они снимали квартиры в разных городах Беларуси, прилично оплачивали тренерскую работу, арендовали спортивные залы и покупали неслабое оружие.

— Какое?

— ТТ, ПМ.

— Удивил… Этого добра на каждом шагу, — нервничал Денисов.

— Сорокапятизарядные короткоствольные автоматы с глушителем марки «Ингрэм-М-10».

— Что еще?

— Коротковолновые радиостанции, бронежилеты, специальную прослушку, крутые иномарки. Ты же ведешь дело об убийстве Лисовского? — Бурван жестом показал разлить остаток содержимого бутылки.

— Верно.

— Он был застрелен из винтовки «Крико-матч-600», изготовленной баварской фирмой «Кригенскортефюрт»?

— Эта информация была в СМИ, — вымолвил капитан с недоверием.

— Оптический прицел концерна «Шмидт и Бендер», что изготавливается малыми партиями, а ружье из Мюнхена в Минск попало через Таллин?

— Этого не было озвучено в прессе. Как связаться с твоим человеком?

— Банда получила заказ…

Валентин посмотрел на Денисова мутными глазами, качнулся несколько раз и замертво повалился на пол. Запас прочности у бывшего оперативника, а нынче законченного алкоголика иссяк. Капитан попытался поднять падшего коллегу, но тот более на ногах не держался.

— Как связаться с твоим человеком? Как связаться с твоим человеком? — повторял Денисов, но Бурван уже не слышал. Недолго думая, капитан вытянул Валентина на улицу и вызвал ППС. Каково же было его удивление, когда через несколько минут выпивоха очнулся:

— Ты кто?

— Дед Пихто. Как связаться с твоим человеком?

— С каким человеком? Не знаю я никого! — бессвязно пролепетал алкоголик.

— С человеком из банды!

— Откуда знаешь про банду?

— Ты мне сам рассказывал! Как с ним связаться?

— Да? Не может быть. Это же секрет! — И Валентин опять отключился.

При помощи патрульно-постовой службы капитан доставил Бурвана домой, уложил на диван, настоятельно требуя, чтобы тот завтра сообщил, где отыскать знакомого из банды.

На часах не было и шести утра, когда Денисов вернулся, не дожидаясь, чтобы бывший коллега отправился за добавкой, постучал в дверь, дернул за ручку, и она открылась. Валентин лежал на полу рядом с прохудившимся диваном, засохшей коркой хлеба и пустой бутылкой из-под водки. Денисов попытался разбудить пьянчужку, похлопав по щекам, открыл то одно веко, то другое, пощупал пульс, но тело не дышало. Что явилось причиной смерти бедняги — беспробудное пьянство, или паленая водка, так не вовремя подвернувшаяся к его рукам, или что-то еще? Именно это «что-то еще» не давало покоя и подтолкнуло капитана аккуратно уложить бутылку в пакет и отправиться к экспертам-криминалистам.

— Итак, воз и ныне там, — начал утреннее совещание Денисов. — Некая вооруженная банда, орудующая на территории Гомельской области, могла иметь заказ на устранение Лисовского. Заказчик остается неизвестным. Трофименко, смотрел свежую сводку МВД?

— Так точно! — моментально отрапортовал стажер.

— Есть что интересное?

— В районе улицы Волоха у гаражей обнаружен труп мужчины крепкого телосложения с огнестрельным ранением.

— Знакомый район, именно там и живет, точнее, жил, Бурван. Гильза?

— Стреляли из пистолета Макарова. Тихий такой выстрел, после которого пуля застряла в теле, образовалась тяжелая рана. Есть предположение, что эти смерти связаны, товарищ капитан? — выразил догадку Макаров.

— Криминалисты обнаружили в бутылке из-под водки следы яда. Чтобы связать две смерти, надо бы разузнать про убитого поподробнее.

Макаров взял в руки свежую популярную прессу и тихонько усмехнулся.

— В «Криминальной хронике» пишут: «Из квартиры безработного N преступники вынесли 8 тысяч дойчмарок и 5 тысяч долларов». Откуда у безработных такие деньги? — вальяжно закидывая ноги на стол, размышлял Макаров.

— Ларчик прост: крепкие парни в кожаных куртках, спортивных штанах а-ля «Адидас» и псевдонайковских кроссовках перегоняют машины, возят челноками шмотки и продают их на рынке «Динамо».

— Знаю я этих махинаторов: один знакомый прибежал, мол, помоги, купил дерматиновую куртку с железными бляхами и дерматиновые кроссовки Ripook! Для этих курток дерматин срезают даже с сидений электричек, — со знанием дела сказал стажер.

— Ему повезло еще, что не купил джинсы с одной штаниной, весьма распространенный вид кидалова, — расхохотался Макаров.

— Это и есть мелкий бизнес, но официально все они считаются безработными, а в сравнении с рабочими заводов их доходы существенно выше, — размешивая сахар в чашке с кофе, резюмировал стажер Трофименко и продолжил: — Товарищ капитан, я тут про авиакомпанию «Викинг» почитал в российских изданиях. Есть интересные факты.

— Говори! Не тяни! — выпалил Денисов, удрученный, что долго не может отыскать зацепку в деле.

— Сначала банда получает заказ на уничтожение белорусских коммерсантов, которые работают в рамках единой экономической программы с «Викингом». Потом при загадочных обстоятельствах в авиакатастрофе погибает один из учредителей авиакомпании Сергей Пудышев. Затем пропадает коммерческий директор Радиев, а его брат, приехавший искать правду, застрелен.

— И вся эта информация из российских газет?

— Верно. И еще из телепрограммы «Совершенно секретно».

— Не те, так другие помогают, а мы думали, что расследование зашло в тупик! — обрадовался Игорь Михайлович.

— Еще факт: недавно совершено покушение на жизнь администратора «Викинга» Андрея Трушкина.

— И еще один свежий факт от Василь Васильича: два дня назад в Уфе убит директор по производству Ново-Уфимского нефтеперерабатывающего завода Салават Байранов. Убит тот, кто активно препятствовал попыткам местного сенатора возглавить НПЗ, — вспомнил капитан.

— Ничего себе… — присвистнул Макаров.

В этот момент дверь отдела уголовного розыска шумно открылась, явив на пороге группу отряда милиции особого назначения в черных масках и с оружием в руках.

— Капитан Денисов? Лейтенант Макаров? Младший лейтенант Трофименко? — следом за мрачными человечками-ниндзя показался руководитель группы захвата.

— Так точно! А в чем дело?

— Вы задержаны!

— По какой причине?

— По обвинению в убийстве гражданина Шутько.

— А кто это?

— Товарищ капитан, тот, что умер у нас в кабинете… — уточнил с ходу удивленный Трофименко.

— Отставить разговоры! На выход! — скомандовал главный и проконтролировал, чтобы на всех сотрудников отдела уголовного розыска были надеты наручники.

— Я требую адвоката! — спокойно вымолвил Денисов и вышел под конвоем первым.

Баллада о текущем времени

Январь — март, 1994 год, Минск

В СИЗО в комнате для допроса Денисов, сидя на основательно прибитом к половой доске стуле, некоторое время изучал лицо государственного адвоката, что полагался каждому задержанному по закону (собственным защитником обзавестись до сей поры не было нужды), пытаясь понять, кому же было выгодно абсурдное обвинение в тот самый момент, когда нить расследования громкого преступления вышла на новый уровень. Рыжеволосый адвокат был нарочито равнодушен, молод, одет в безупречный костюм, от него приятно пахло дорогим одеколоном, и только легкое поглаживание позолоченной запонки на белоснежной рубашке могло выдавать в нем некое стеснение от общения с маститым капитаном милиции.

— Евгений Бегун, Минская городская коллегия адвокатов к вашим услугам!

— И я рад тебя видеть, дорогой! О чем пойдет речь?

Денисов поднес зажженную спичку к сигарете, медленно затянулся и закашлялся, подмигнув высокому малому в веснушках, затем вынул сигарету изо рта и неуклюже зажал ее между большим и указательным пальцами, с любопытством ожидая от преуспевающего адвоката разговора по существу.

— На момент проведения вскрытия, спустя шестнадцать-восемнадцать часов после смерти, учитывая, что спирт распадается в организме на воду и углекислый газ, химическая экспертиза показала, что у гражданина Шутько в крови было обнаружено две с половиной промилле алкоголя. Даже через такой промежуток времени.

Молодой человек осторожно вытащил из папки под названием «Дело» заготовленную бумажку, прочитал, не отрываясь, потом аккуратно сложил ее и засунул обратно.

— Сколь угодно причин могло быть названо. Ведь почему-то у него была зафиксирована температура сорок один и четыре!

— В одной из экспертиз пишут, что задержанный страдал атеросклерозом в начальной стадии.

— Естественно, если все время пить, он же нигде не работал. — Денисов, выпустив из ноздрей великолепную струю дыма, хитро улыбнулся. — Подобных случаев немало и в ИВС, и в вытрезвителе. Всегда считается, что это большое ЧП. Но убивать его никто бы не стал! Зачем? Аналогичный случай был: человека задержали за попытку угона машины, в нетрезвом состоянии доставили в медвытрезвитель, после этого — в ГУВД, чтобы по фактам допросить… Он уходит домой и через трое суток снимает побои. И потом на основании того, что он родственникам рассказал, якобы его избили в милиции, заключения экспертизы о том, что легкое повреждение повлекло кратковременное расстройство здоровья (там синячок на плече был), а также из показаний лиц, которые вообще там не присутствовали, сотрудников осудили. Но в нашем случае вскрытие ничего не показало, следователем прокуратуры было принято решение об отказе в возбуждении уголовного дела.

— Игорь Михайлович, после этого образцы тканей Шутько были направлены на гистологическую экспертизу и исследования показали, что этот гражданин скончался от рефлекторной остановки сердца в результате травмы солнечного сплетения. Именно эта травма была нанесена одним или несколькими ударами.

— И в заключении криминалистов, детально проведших анализ травмы солнечного сплетения, сказано, чем или кем именно нанесена эта травма?

— Это невозможно сказать точно, как и невозможно определить на сто процентов причину смерти.

— А может, это был тепловой удар? Я правильно понимаю: до сих пор не установлено, кем именно был нанесен удар?

— Ограничились только тем, что травма наступила в кабинете. То есть сначала были надеты наручники, а потом наступила травма солнечного сплетения.

— На моем месте мог оказаться любой сотрудник ГУВД, в данный момент мог зайти и начальник. А так весь отдел теперь под стражей. Вопрос: если экспертиза показала, что сделан был один удар, кто-нибудь из моих сотрудников признал вину?

— Нет, они говорят, что не избивали.

— Зачем арестовывать троих, когда нанесен один удар? Голубчик, вот что я тебе скажу: ни одна экспертиза в точности не назовет, что именно тот единственный нанесенный кем-то удар, диаметром с карандаш, оказался роковым, повлекшим смерть задержанного! Презумпция невиновности должна все-таки быть! — сказал капитан тихо, повернулся и уставился перед собой мутным взглядом, вытянув одну руку вперед для равновесия. В этой необъятной тишине на уличном столбе у окна с решетками проснулся вдруг громкоговоритель с песней про белого лебедя, что так одиноко обосновался на пруду.

Несколько дней назад, сразу после задержания, Денисова доставили в камеру следственного изолятора, где, к всеобщему удивлению, он встретился с тем, кого не однажды задерживал за воровство.

— Михалыч? Ты ли? Неужели? Я ошеломлен тем, что представилось моим глазам! — Авторитетный вор по кличке Беня в полном изумлении отбросил потрепанные игральные карты, встал со шконки, смачно сплюнул и громогласно проговорил: — Разрешите представить: начальник уголовного розыска капитан Денисов Игорь Михайлович собственной персоной! А я-то думаю, к чему сегодня проснулся от какого-то необыкновенного нежного чувства!

В большой задымленной камере было сумрачно, поскольку в зимнее время темнеет рано, часики на столе показывали почти шесть. Одна единственная лампочка Ильича крепилась так высоко, что едва освещала изумленных сидельцев, желающих скоротать время за картишками, дружно сгруппировавшись вокруг Бени. С наслаждением ощущая морозную свежесть, закутавшись в тонкое одеяло, давний знакомец распахнул руки так широко, что казенное имущество сползло на пол, и с радостью обнял Денисова.

Все то, что совершилось после этой неожиданной встречи, не поддавалось привычной логике вещей, ибо все остальные обитатели камеры, сидя в легком оцепенении, не издали ни звука, лишь пристально смотрели на только что прибывшего новичка, не понимая, почему вдруг, вопреки всему, Беня забыл про недоигранную партию и пригласил враждебного капитана милиции за стол.

— Михалыч! Садись, чаю попьем, плюнь ты на все и не переживай!

— Беня, что с тобой, родной, ты случаем рамсы не попутал — перед ментом выеживаться? — наконец пришел в себя сорокалетний татуированный замухрышка по кличке Тапок, попавшийся на воровстве меди и прочих цветных металлов, из-за чего остановились некоторые местные мини-заводы в Орше.

— Ша, Тапок, отвянь! Это честный мент! Он работал, ты воровал — каждый занимался своим делом. Вот и все. Мне не стыдно с ним встречаться, и никто не может сказать, что он у кого-то что-то взял и не выполнил того, что обещал. Так что свои попытки что-то предъявить…

— Я понял, ты впрягся за него. Бывает. Извини, брат. А может быть, этот мент — подсадная утка?

— Для чего им утка, Тапок? Под тебя подкладывать? Для чего? Выведать, что у нас местная «мафия» занимается скупкой меди у населения по четверть бакса за килограмм, чтобы потом перепродать ее в Минске? Я тебя умоляю, это они и так знают. Или о том, что твой оршанский смотритель купил себе иномарку, старый «форд», но он был намного круче, чем новая «Волга», потому что был иномаркой?

— Откуда знаешь? — вскипел Тапок, покинувший на длительное хранение все свое состояние местному смотрящему, и от услышанного его губы стали сухими, но голос остался ясным.

— Сорока на хвосте принесла.

— Об этом никто не знал… — с волнением прошептал Тапок.

— Это ты не знал, что потом эту иномарку спустя пару месяцев «пришлось» отдать оршанским браткам.

— Вот же сволочь! — с отчаяньем завопил замухрышка и отступил назад.

— Моральные принципы должны быть, — вступил в разговор Денисов, — всякое же может случиться, если сотрудник оказывается в таких условиях… рядом с теми, кто нарушал закон. Меня отстранили от работы вместе с моими подчиненными. Для чего? Чтобы кто-то взял вину на себя, при этом сломать психологически, найти среди нас слабое звено, того, кто признался бы в том, чего не совершал.

— Вот сейчас преступность разгуляется, если лучшие кадры уголовного розыска взяты под стражу! А по какой статье? — отозвался Беня.

— Нанесение тяжких телесных повреждений, повлекших смерть.

— Вот это да! Били, стало быть, — предположил сиделец.

— Зачем? Я ни в чем не виноват. Если и виноват, то перед своими пацанами, которым ничем не смогу помочь, да перед их родителями. Парни, в принципе, готовы к лишению свободы. Их поражает другое — сопутствующее обвинительному приговору лишение воинского звания, поскольку присягу никто из них ни в чем не нарушал… Пойми, Беня, если бы я ударил, неужели невиновных ребят за собой потянул бы в тюрьму? И любой из нас! Мы работаем, живем вместе. Собрались бы и сказали друг другу: слушай, парень, если ты ударил, давай отвечай, причем здесь мы? Но мы знаем, что не били, не трогали, что же вы предлагаете оговорить людей?

К марту солнце редко наведывалось в камеру. Потом и вовсе ушло. Иней на оконной решетке почернел, стал совершенно скучным, потому что от приближающейся весны веяло грустью. К тому же часы и дни в следственном изоляторе текли предательски медленно. Денисов ходил из угла в угол, размышляя о том, почему третий месяц нет результатов очередной экспертизы. Никаких допросов и следственных действий. Вот за железной дверью послышались осторожные шаги, маленькое окошко бесшумно отворилось, показался огромный зоркий глаз конвоира — за капитаном всегда подсматривали и подслушивали. Потом шаги стихли. «Ничего нового…» — подумал Игорь Михайлович, наклонился к исхудавшему матрацу, вытащил пухлый белый конверт, раскрыл последнее письмо от жены Любушки, про себя прочитал несколько строк, затем решительно и гордо откинул голову назад и замер в созерцании паутины на сером потолке под сводом замка Пищалло.

— Михалыч, — тихо позвал Беня, — ты просил о встрече. Малява пришла, сегодня за тобой придут, не дрейфь, все будет норм…

— С чего это мне бояться? Не в таких окопах сидели…

И правда, глубокой морозной ночью железная дверь отворилась, в сонной тишине капитан накинул рубашку и вышел в ослепляющий с непривычки коридор, где встретился с высоким пузатым вертухаем, который тут же завязал ему глаза плотной черной повязкой со словами:

— Без обид, Денисов, ты не должен запомнить путь, чтобы завтра подумал, что все приснилось.

Крупный надзиратель взял подследственного милиционера за руку и повел вглубь коридора, и они медленно спустились в подвальное помещение, чтобы двинуться в неизвестном направлении. Шли молча. В темноте от плотно прилегающей повязки и окружавшей капитана гробовой тишины он ступал то в хлюпающую лужу, то на тонкий лед, скользкий и хрустящий; от долгого и таинственного пути веяло промозглым холодным ветром, отчего увлажнился нос и потекли слезы.

Примерно через полкилометра дороги (а по ощущениям арестованного километра два, не меньше), неуклонно понемногу ведущей вниз, ветер стих и Денисов, наконец, почуял дыхание тепла, услышав, как отворяются двери. И он, близкий от стука лязгающих зубов к лихорадке, дрожащими от холода руками с позволения конвоира снял плотную повязку и зажмурился от яркого света догоравших свечей, оплывших и текущих по раскаленным подсвечникам. В совсем не походившей на камеру комнате, по стенам которой висели тяжелые темно-бордовые бархатные занавесы, зверски пахло вкусными яствами. В центре, уютно устроившись на пухлых подушках, как настоящий падишах, на мягком диване сидел немолодой коротко стриженный человек в белом костюме с черной бабочкой.

— Ну здравствуй, капитан! — сочным бархатным баритоном молвил авторитетный гражданин. — Ты просил о встрече, вот он я! Садись, откушай с дороги. Шампанского? Коньячку для сугреву?

— Так ты и есть Корень, то есть Корнев? Спасибо, не откажусь от рюмки коньяка. — Денисов чуть не поперхнулся от удивления, заметив на столе возле бутылок со спиртным приборы и тарелки с настоящими ресторанными блюдами, от запаха которых можно было потерять сознание.

— Слышал я, ты — честный мент, коих на нашем веку осталось мало, иначе не сносить мне головы. Так что навстречу пошел, предлагая взаимную дружбу. Кушай, мил человек!

Денисов выпил, слегка закусил заливным языком, попробовал отменный стейк с жареной картошкой, наверх полакомился наваристой ушицей, боясь с непривычки несварения желудка, и, чтобы не упустить главное, спросил:

— И в чем твой интерес?

— В знании сила, так говорят умные люди? — уклонился от прямого ответа Корень и продолжил: — Ты интересовался: не наших ли рук дело устранение Лисовского.

— Да, основная версия была в том, что заказ — дело рук заезжих гастролеров. И все же, если предположить, что был местный заказ, к примеру, исполнителем мог стать Боцман?

Корень пристально посмотрел на догорающую свечку. Капитан Денисов продолжил:

— Он же Сергей Широкий, в апреле прошлого года освободился, держал со своей бригадой «черную» валюту, хорошо пополнял общак, говорят, каждый меняла платил браткам чуть ли не по пятьдесят баксов. — Не то чтобы Денисов имел информацию о причастности Широкого к устранению Лисовского — скорее, сказал наобум первое, что вспомнил из недавних отчетов, просто для того, чтобы завязать конкретный разговор по существу.

— Боцман? Помню, на воле его приняли как надо, в подарок серую восьмерку «жигулей» дали да спортивную сумку денег преподнесли братки на праздновании в честь освобождения в ресторане «Планета», потом в августе он трехкомнатную хату купил и все мечтал о коронации. Боцман на самом деле был достоин статуса вора в законе.

— Слухи тогда пошли об исполнении некоего крупного заказа, что помешало стать «смотрящим» за Минском. А вскоре его карьеру оборвала пуля.

— На озере Вяча?

— Да, в августе, когда отдыхал с женой и сыном. Видимо, его там ждали, а потом на обратном пути подаренную «восьмерку» подрезала машина, из которой вышел мужик и в упор расстрелял Боцмана. Три пули в сердце, несколько навылет, даже зацепили жену.

Стараясь не звенеть стеклянной посудой, Корней аккуратно подлил сорокаградусный напиток и поднял рюмки, подгоняя Денисова, ухватившего бутерброд с черной икрой.

— Ну, за любовь! Как думаешь: чьих рук это дело? Вы занимались расследованием?

— Покрыто мраком. Ты же понимаешь, Боцман не первый и не последний. Та же участь постигла Сашу Короля, который при жизни отвечал за минский «общак».

— За Короля ответил положенец Юра Полшков. Если помнишь, в девяностом году в Полшкова стреляли, чудом он выжил и стал калекой на всю жизнь. Именно Борода выдвинул Короля на повышение, а тот начал жить по беспределу.

— Откуда знаешь?

— Люди говорят…

— По принципу: я тебя породил, я же тебя и убью.

В комнате, как и в груди капитана, было тепло, вокруг догорали свечи, отчего грусть мартовской ночи и тайной встречи казалась невероятной и волнующей.

— Да… А потом, спустя несколько месяцев, взорвалась машина Мирона, он был подручным у Боцмана. Мирон отделался ранениями и таким испугом, что больше о нем никто ничего не слышал. Сдается мне, что все неслучайно… Ты спросил: кто заказал банкира? — Корней сам ответил себе: — Братва здесь ни при чем. Выскажу непопулярную мысль… По традиции у нас все загадочные исчезновения и смерти авторитетов списывают на разборки братвы за передел сфер влияния. Однако, мне кажется, к ликвидации многих наших товарищей приложили руку спецслужбы.

Вдруг серо-голубые глаза Корнея налились слезами и покраснели — то ли от выпитого, то ли от горечи пережитого, то ли от того и другого вместе. К чести капитана, он ничего не вымолвил, ибо понял страдание авторитетного вора, его окаменение. Подождав какое-то время, посидев неподвижно среди нелепого и жуткого молчания, которое последовало после страшной догадки, Корней поднял руку и вдруг, резко сменив тон, громко и с напускной веселостью воскликнул:

— Так давай пить по такому случаю, пить за всех, любивших нас, пить за всех, с кем мы были счастливы и потом разошлись, как в море корабли! И давай условимся: о встрече нашей никому ни слова, иначе… сам знаешь, что будет и тебе и мне.

И они выпили. По одной, потом еще и еще. И более не касались волнующих обоих тем.

Мрачная бурная ночь была на исходе. Вдвоем с конвоиром капитан вышел под утро в непроглядную темень, густой туман и сырость.

— Не надо повязки, я и так ничего не увижу и не вспомню, — попросил капитан и был услышан.

Впереди ни одного огня. Наконец показалось тусклое пятно света. Разомлевший и опьяненный, Денисов брел за вертухаем по подземному переходу, о котором давно слышал, но всегда думал, что это всего лишь сказочные завиральные легенды, в кои мог поверить лишь наивный ребенок, — а вот поди ты, сам в эту легенду и угодил. После подвального коридора, пустого, одинокого и мрачного, показалась железная дверь, потом лестница наверх с привычными решетками, а затем и камера, где безмятежным сном спали все одиннадцать сидельцев.

Неведомая территория

Март — май, 1994 год, Минск

На свежевыбеленном потолке через распашное французское окно в пол то и дело мелькали тени от светящихся в темноте фар проезжающих мимо машин, каждый раз приобретая всевозможные диковинные удлиненные формы, и было весьма занимательно молниеносно угадывать в них то великана на длинных ходулях, то причудливые архитектурные строения, то круглого бородача, то пятнистого жирафа или огромного серого слона. Рядом мертвецким сном посапывал Володя, укутавшись в теплое одеяло, а вот Юле совсем не спалось в предвкушении новой большой работы.

Юрий Константинович исполнил обещание, данное Татьяне Лисовской перед отъездом, и пристроил в банк ее сына. Поначалу Володя, не сильно вдаваясь в понимание дебета с кредитом, прослужил простым клерком, а после курса обучения в скором времени стал ведущим специалистом отдела.

На протяжении более чем полугода молодая пара тщетно пыталась разыскать таинственную незнакомку по имени Саша, в которую был безумно влюблен Александр Николаевич Лисовский, однако, подобно поиску иголки в стогу сена, выйти на след девушки, не зная ни как она выглядит, ни по какому адресу проживает, было совершенно невозможно. Почему Юля с Володей решили начать поиски с незнакомки, было понятно, поскольку они точно были уверены, что расследованием самого преступления занята милиция, для этого у ее представителей есть всевозможные знания, полномочия и ресурсы — о существовании девушки, напротив, мог знать весьма узкий круг. Друг и давний партнер отца Юрий Константинович тоже ничего не ведал об исчезновении юной красавицы. Так что, регулярно наведываясь в дальний столичный микрорайон Чижовка, они заглядывали то в один двор, то в другой, пока не уверовали в абсолютную бесполезность затеи.

— Я знаю, что надо сделать! — наконец придумала Юля. — Я решила поучаствовать в недавно объявленном конкурсе новых телевизионных проектов!

— Оставишь любимую редакцию программ для детей?

— Конечно, мне жаль покидать смышленых подростков, юных ведущих популярной передачи, с которыми успела сродниться… Впрочем, в успех новой затеи тоже не сильно верится и в случае неудачи я всегда смогу вернуться!

— Что надо делать? — пока не очень понимал суть конкурса Володя.

— Необходимо придумать не только формат, тему, название проекта, но и создать пилотный выпуск.

— Уверен, ты сможешь! Твоя голова полна сумасбродных идей…

Нужно ли говорить, что в свете последних трагических событий, произошедших с отцом Володи, недавняя выпускница факультета журналистики, абсолютно незнакомая с уголовным миром и идентичным кодексом страны, выбрала криминал? Ей пришлось наспех варганить пробный конкурсный проект из тем, которые появлялись или не появлялись в созданном ею тележурнале для подростков. Набор сюжетов пилотного выпуска, представленного на конкурс, выглядел весьма странно, ибо состоял в основном из историй трудных подростков, в силу жизненных обстоятельств попавших в лапы криминала.

Разумеется, наскоро смонтированный пилот оказался сырым и затянутым, но именно он, к всеобщему удивлению, и победил в конкурсе новых телевизионных проектов. Мы можем только ломать голову, почему так произошло — оттого ли, что просто выбора никакого не было, а тема такая непременно должна была появиться в программе передач, или из-за чего-то другого, но факт остается фактом. И теперь Юле предстояло засучить рукава, выучить Уголовный кодекс как свои пять пальцев, а главное, пробить дорогу к информации, властители которой, как известно, владеют миром, иначе молодую журналистку ожидает неминуемый провал.

Как только Юля узнала, что отныне на голубом экране ей придется доказывать серьезность своих намерений, отбросив привычные свитер и джинсы, она облачилась в черный деловой костюм, светлое пальто и широкий кашемировый шарф, предварительно закрутив волосы в высокий пучок, что с легкостью накинуло ей лет десять, и отправилась на встречу с пресс-секретарем министра МВД. Широкоплечий мужчина в штатском был неожиданно мил и галантен, долго сверкал глазами, улыбался и, прочитав поданную заявку, весьма убедительно согласился представить Юлю заместителю министра.

В большом зеленом кабинете, обставленном шикарной массивной мебелью, стены пестрели различными дипломами и грамотами в позолоченных рамках, на зеленом сукне дорогого рабочего стола красовался деревянный орел, взлетевший над перекидным календарем и дюжиной перьевых ручек. Заместитель министра был благосклонен к длинным беседам, поведав молодой журналистке с телевидения о серьезной криминогенной обстановке в стране, о героических успехах милиционеров в поимке нарушителей закона и раскрытии громких преступлений, а также обязательных к освещению днях безопасности на дорогах, о которых совсем забывают сообщать средства массовой информации, и деловито подытожил:

— Согласен! Чтобы идти в ногу со временем, надо быть ближе к народу, тем самым, полагаю, не будет лишним знакомить телезрителей с оперативными сводками министерства.

— Здорово! И как это осуществить? — едва не подпрыгнула от удачного предложения Юля.

— Мы повесим в каждом отделении милиции телефон редакции, и, как только что-то оперативное будет появляться, наши сотрудники будут вас информировать. Вы уже сами знаете, что с этим делать!

Далее Юля взяла в оборот опытных сотрудников детской редакции, несколько резвых и трезвых операторов, утвердив с начальством новое творческое объединение, и все вместе они начали трудиться над оформлением и созданием современной технологической карты. Три месяца трудоемкой работы пролетели как миг, и вот настал черед работать ведущей собственного проекта в прямом эфире.

…Проснувшись на следующее туманное утро, Юля поразилась тишиной, царящей в комнате. Она быстро вскочила, огляделась и по холодной недопитой чашке кофе поняла, что ее возлюбленный давно отправился на работу в банк, в котором не без помощи старой дружбы с Юрием Константиновичем его карьера складывалась весьма удачно.

— Буду поздно, сегодня первый эфир! — написала она записку Володе и приклеила ее на холодильник.

Предмонтажная сборка десятиминутной программы, куда удалось втиснуть целых девять оперативных сюжетов, редактирование текста ведущей, час у стилиста на прическу и грим — и вот уже поджилки с коленями тряслись в студии перед камерой при настройке световых приборов. Десять, девять, восемь секунд до эфира. Табло «Микрофон включен» засветилось, и понеслась душа в рай.

— Добрый вечер! В эфире криминальные новости «Терранова», в студии Юлия Лисовская! Сегодня в программе: убийства ряда криминальных авторитетов, подпольная организация «Белая стрела» и многое другое за шестьсот секунд прямого эфира!

Первые слова звучали нервно, но с каждой секундой уверенность прибывала и Юля уже не чувствовала того ужаса, что щекотал ее нутро на протяжении последних месяцев, — более того, очень скоро ведущая поймала настоящий кураж и даже не заметила, как пролетели первые шестьсот секунд телеэфира. А потом, запустив руки в карманы и приподняв плечи, пряча загримированную челюсть в высокий воротник, косясь на черную толпу, стоящую на остановке автобуса, она мысленно смеялась оттого, что справилась, и гордилась собой. Ей хотелось крикнуть: «Люди, вы не знаете ничего! Это я только что была там! А вы ничего не видели! Вы не знаете ничего!» С той же радостной и благостной улыбкой она вошла в автобус, а затем и в квартиру, где встретил ее Володя, хмурый и мрачный, со словами:

— Ты что, с ума сошла?

— В чем дело? — не поняла вопроса Юля.

— Пришлось телефон отключить… — выдохнул парень.

— Почему?

— Ты в конце программы домашний номер телефона написала!

— Вот дура!

— Самокритично! Но вообще, ты молодец! Классно смотрелась! Шампанского?

— Конечно!

Четвертая власть

Май, 1994 год, Минск

Уже через месяц существования в эфире хроники чрезвычайных и криминальных происшествий «Терранова» обрели необычайную популярность у диванных обывателей, ярых борцов с криминалом, да и у самих злостных представителей уголовного мира. И дело было даже не в смазливой молодой ведущей, сменившей возрастных дикторов эпохи застоя, а, скорее, в честном заполнении пустующей ниши. Казалось бы, чего проще? Просто сообщай о происшествии без личных комментариев и амбиций, но в советские времена это было совсем не принято, все подкрашивалось в идеологически правильную обертку. И вот наконец совпало время и место, так что каждый дежурный милиционер на посту отныне оперативно стремился сообщить о происшествии, равно как и каждый участник творческого коллектива старался успеть снять, смонтировать сюжет и выдать его в эфир.

О невероятно растущей популярности своей Юля узнала в день коллегии белорусской милиции, когда ее пригласили на торжественное заседание, на котором министр вручил восходящей теледиве большой букет роз да новенький утюг, и, проходя через зал, полный одинаковых серых милицейских форм, отчего рябило в глазах, она слышала с каждого ряда шепот, переходящий в крик: «Терранова, Терранова!»

— Юлия Лисовская? — раздался звонок в редакции за час до очередного эфира.

— Да. С кем имею честь? — вежливо и терпеливо ответила Юля, в ожидании услышать вновь голос некоего надоедливого гражданина, не единожды полагавшего, что над ним, как над особо ценным служащим районного ЖЭСа, ставят опыты агенты спецслужб, отчего ему постоянно слышатся их голоса, и жалобы на бесконечную боль в заднем проходе.

— Вас беспокоит капитан Денисов, пока еще начальник уголовного розыска города.

— Ой, здрасьте! — облегченно вздохнула Юля, потому как в этот раз ей не понадобится успокаивать на том конце провода душевнобольного человека. И охотно продолжила: — Слушаю вас, чем могу помочь?

— Спасибо, вот именно о помощи и пойдет речь, однако при встрече.

— Конечно, давайте встретимся!

— У вас скоро эфир?

— Да!

— Подъеду после него к зданию телецентра и буду ждать у входа.

— Договорились!

После удачного эфира Юля суетливо засобиралась в просторное фойе в сером мраморе и сквозняке. В углу на мягком диване, прикрывшись рекламной газетой, как догадалась журналистка «Террановы», дремал, вытянув длинные ноги, капитан Денисов. Тут, правда, и логикой не надо было обладать, поскольку в это вечернее время по обыкновению в парадном вестибюле тихо, бесшумно и безлюдно, не считая дежурного милиционера на проходной.

— Игорь Михайлович? — от неожиданного вопроса капитан встрепенулся, нелепо вскочил по стойке «смирно», спустя мимолетные мгновенья поняв, что теперь он не в следственном изоляторе, а на свободе, хоть и под подпиской о невыезде. — Рада познакомиться! Мне Володя о вас рассказывал, ну в тот день, когда…

— Я понял…

— Какие-то новости в расследовании?

— Присядем?

— Пожалуй!

— Видите ли… Новостей, как таковых… Отец Володи, безусловно, был убит по заказу. Это абсолютно точно, — издалека начал капитан. — И поскольку организованная преступность и в нашей стране специализируется на привычных для преступных группировок всего мира делах — рэкет, выбивание долгов, кража автомобилей, торговля наркотиками, алкоголем, проституция, бизнес на фальшивой валюте…

— Насколько я понимаю, к банкиру это мало имеет отношения… — перебила милиционера Юля.

— Имеет отношение его контракт на поставку нефти. Цена вопроса — пять миллионов долларов США.

— Ого… — Юля присела рядом и нахмурилась, пытаясь уловить суть расследования, отчего руки непроизвольно потянулись к загримированному лбу.

Капитан присел на край дивана рядом, спиной к охране, и заговорил просто и сердечно:

— В Беларуси никогда не было такого раздела собственности, какой начался в России. У нас, к счастью, нет подобного влияния преступных группировок. А там славянские бандиты стремительно вытесняют или нейтрализуют известные кавказские мафиозные кланы.

— В самом деле? Мне казалось, все ровным счетом наоборот.

— Да-да! В ход идет все: вербовка и подготовка членов преступных группировок по канонам и правилам российского преступного мира, с привлечением бывших спортсменов, десантников, сотрудников правоохранительных органов… — капитан Денисов старался говорить тихо, почти шепотом, словно не желая потревожить звенящую тишину большого застекленного фойе.

— Понятно, что ничего не понятно. И нет никаких зацепок, чтобы выйти на след заказчика и исполнителя… Простите, вы, как я помню, хотели просить меня о некой помощи… В чем? Чем может помочь следствию моя скромная персона?

— Дело в том, что…

В пустоте вечернего пространства Денисов не видел, а только чувствовал пристальное внимание дежурного милиционера. Поза капитана была напряженно неподвижная и, как у всех людей, попавших в непреодолимую ситуацию, египетская: он держался прямо, сдвинув колени, положив на них большую толстую картонную папку с документами и длинные руки, приподняв свое вытянутое лицо и слегка обратив его в сторону, все время прислушиваясь чутким слухом к шуршанию и дыханию случайного третьего лишнего. Все это время капитан негромко и однообразно говорил, горестно и смиренно. Наконец он вздохнул и вымолвил:

— Дело в том, что мне нужна защита…

— Защита? Вам? От кого? — чуть не поперхнулась от удивления Юля.

У Денисова не было и не могло быть страха. За себя. Однако за его спиной стояли молодые коллеги Макаров и Трофименко, жена Любушка, белобрысые сыновья-близнецы — именно эти близкие и любимые толкали на отчаянную попытку очнуться и отказаться верить в действие запущенного маховика системы.

— Дело в том, что арестовали почти весь мой отдел уголовного розыска, именно в тот момент, когда в деле появилась значимая зацепка.

— Арестовали? Вас? Но за что? — все более удивлялась журналистка. — Кто-то хочет помешать следствию? Но почему? Неужто кому-то в правоохранительных органах нужен «глухарь» в расследовании заказного убийства? Кто-то замешан? Кошмар!

— Подожди, не тяни телегу впереди паровоза. Дела шли хорошо, но, кажется, не моим маршрутом, поскольку летом умер в нашем кабинете человек запойный. Была комиссия, работала прокуратура, криминалисты, был отказ в возбуждении уголовного дела, а через полгода на два месяца мы оказались в следственном изоляторе. На днях предъявили обвинения Макарову и Трофименко, меня освободили из СИЗО под подписку. Им инкриминируют нанесение тяжких телесных повреждений, повлекших смерть, мне — превышение должностных полномочий. Привлечение троих сотрудников уголовного розыска в качестве обвиняемых, а в недалеком последствии — в качестве подсудимых, конечно, уже существенно сказалось на оперативной обстановке города. Надо сказать, что сотрудники моего подразделения пытались подать жалобу, однако из пункта «А» в пункт «Б» прошла дорога через адскую несправедливость.

— Не понимаю, на чем основаны обвинения, если, как вы говорите, задержанный человек был запойный…

— Пойми, бить человека через пять минут после задержания нонсенс. Масса причин смерти могло быть: жара, запой, высочайшая температура, мы не знаем, по какой причине у него поднялась температура свыше сорока градусов, запылал вдруг огнем и кончился… Через тринадцать минут… Много это или мало? Не знаю… Вот судьба! — в сочувствии шепотом произнес капитан, покрылся серой бледностью, помолчал в задумчивости и продолжил размеренно: — Когда студентом Академии милиции я знакомился с юриспруденцией Бельгии, оказалось, что там половина оправдательных приговоров! Это не говорит о том, что полиция плохо работает. Скорее, это свидетельствует о том, что судебная система стоит выше, над ней приказ сверху не довлеет, что она должна непременно осудить человека. И если есть хоть малая тень сомнения в виновности человека, нельзя ломать его судьбу.

Юля, периодически искоса поглядывая на дежурного охранника, нервно переступающего с ноги на ногу на проходной, терпеливо слушала, пребывая в жалостливом сочувствии к профессиональному сыщику, четко понимая, что не в ее силах повлиять на хоть какой-то выход из безвыходного положения.

— Пойми, решения, которые приняты в отношении нас, обсуждаются в коллективе и не всегда однозначно воспринимаются, у людей возникают сомнения. Тот факт, что три человека по делу арестованы и длительное время находятся под стражей, конечно же, влечет определенные вопросы, в том числе и по защите сотрудника милиции. При этом, разумеется, никто в отдел количественный состав не добавил…

— Нельзя же сбросить со счетов то, как ваш отдел уголовного розыска боролся за неотвратимость наказания и торжество закона! — эмоционально воскликнула Юля, и третий лишний за спиной облегченно вздохнул.

— Это высокопарные слова, и сейчас совсем не об этом надо думать…

— Так о чем же тогда?

— О суде!

— В самом деле? Вас будут судить?

— Раз уголовное дело заведено, суд состоится непременно. Уже и дата первого заседания назначена.

— Разве кто-то заинтересован в охоте на ведьм?

— Любой нормальный здравомыслящий человек не желает обвинительного исхода. Однако тут определенная ситуация: если машина поехала, остановить ее невозможно. Я понимаю всю абсурдность обвинения и не жалуюсь, как может кто-то подумать, мне нечего скрывать… Просто я вместе с ребятами попал в систему.

— Игорь Михайлович, я обыкновенный журналист на посту, далеко не самый опытный. Хроника криминальных и чрезвычайных происшествий — вот моя тема профессиональная. Ни больше ни меньше. Вы не преувеличиваете мои скромные возможности? Что я могу сделать?

— Нет! Ты — четвертая власть!

— Чем же я конкретно могу помочь? — до Юли по-прежнему не доходило, что она может сделать для бравого капитана, тем более что в ее намерения никак не входило бороться с годами устоявшейся системой.

— Ничего сложного. Просто приезжай с камерой на судебные слушания. А перед заседанием изучи материалы по делу.

— Хорошо, постараюсь, — пообещала Юля, после того как Денисов передал картонную канцелярскую папку с туго завязанным шнурком на боку. — Адвокат есть? У вас же должен быть адвокат? — напоследок спросила журналистка.

— Конечно, — немного беспечно ответил капитан, вставая с дивана, — в папке ты найдешь его контакт.

Громкий процесс

Май, 1994 год, Минск

В прохладном сумрачном зале на деревянных скамейках, коряво исписанных шариковыми ручками, как свидетельство того, какое количество Вась и Коль тут однажды побывало, примостились многочисленные зрители из числа свидетелей, родственников, близких и дальних, друзей, знакомых и обыкновенных зевак. Каждому из собравшихся было чрезмерно любопытно, чем закончится громкий судебный процесс, на скамье подсудимых которого оказались известные милиционеры из элитного подразделения уголовного розыска города. Юля присела с краю скамьи рядом с белокурой женщиной средних лет в окружении резвых мальчишек-близнецов. Пацанам не сиделось спокойно, в их руках ежесекундно вертелись маленькие солдатики, то и дело падая на пол, и от ерзания юных отпрысков длинная скамейка ходила ходуном, издавая нервный скрип. К тому же от слишком теплых курточек волосы их вспотели и завитушками прилипли ко лбу и мальчишки теряли терпение, по крайней мере, им уже теперь казалось, что времени заседания не будет конца.

— Мам, сколько нам тут еще сидеть? — канючил один.

— А можно я куртку сниму? — вторил другой.

Смиренная женщина не отвечала, сидя с каменным лицом неподвижно и отрешенно.

У пустой клетки с толстыми железными прутьями скучал телеоператор с камерой, в ожидании появления конвоя и обвиняемых. Вскоре назначенная к процессу судья разрешила снимать лишь начало заседания и заявила, что потом человеку с камерой непременно необходимо удалиться, несмотря на открытый статус слушаний. По этой же причине оператор по-быстрому снял крупные планы собравшихся, в отсутствие фигурантов дела, набрал с десяток перебивок для свежего выпуска «Террановы» и теперь задумался о своем наболевшем, где и за сколько поменять моторное масло в личном автомобиле.

Тележурналистка, приметив знакомый затылок Денисова, что устроился на первом ряду во всеоружии, открыто демонстрировать общественности знакомство с обвиняемым начальником городского отдела уголовного розыска не спешила, дабы не упрекнули в предвзятости.

По обе стороны от длинного стола в центре зала за специально оборудованными трибунами прямо друг напротив друга уткнулись в ворох документов, соответственно, в чопорном костюме рыжеволосый адвокат и в форменном синем кителе назначенный для предъявления обвинений свежий румяный прокурор.

За досудебное время Юле удалось встретиться с адвокатом Евгением Бегуном, даже выслушать его великолепный план по защите обвиняемых во время процесса, далее досконально изучить накопленные материалы возбужденного уголовного дела, в том числе и результаты повторной криминально-гистологической экспертизы. Более того, у девушки получилось встретиться с известным в стране врачом, по удачному совпадению бывшим одноклассником Александра Лисовского. От врача ей хотелось узнать о криминальном или естественном характере самых вероятных причин смерти в кабинете ГУВД задержанного и скончавшегося там Андрея Вячеславовича Шутько. И, выслушав множество известных версий, а именно: тридцатиградусная жара, многодневный запой, критически высокая температура тела, естественное волнение при задержании — медик виртуозно нарисовал простую схему поведения человеческого организма при одиночном ударе в солнечное сплетение.

— Как я понимаю, обвинение основано на том, что лишь один-единственный точечный удар в солнечное сплетение, диаметром с обыкновенный карандаш, явился смертельным? — профессор-кардиолог при седой шевелюре и круглых умных очках удивленно посмотрел на Юлю.

— Верно, удар один, а обвиняемых трое.

— Милая дама, смотрите, если бы удар пришелся в солнечное сплетение, то на позвоночнике пациента непременно образовались бы видимые характерные следы по тридцатисантиметровой дуге. Вот здесь, видите? — На тетрадном листке в клеточку доктор дорисовал за схематично обозначенным позвоночником четкую полукруглую линию.

— От чего же он умер? — недоумевала тележурналистка.

— Как минимум от пяти вышеназванных причин… Или от одной из пяти…

Вдруг среди сплошного гула в середине зала распахнулась массивная дверь, милицейский конвой завел в клетку двоих подсудимых, долго ковыряясь в большом замке и наручниках на запястьях обвиняемых, и полный зал оживился пуще прежнего, особенно две крупные женщины в правом углу скамеек. Кто-то из присутствующих зевак усиленно стал махать руками, приветствуя тех, кто в этот час оказался в клетке, кто-то выкрикивал их имена, а женщины в углу — очевидно, матери — застонали, заохали и громко брызнули слезами.

— Сереженька, родной! Мама здесь! — растерянно крикнула одна.

— Сыночек! Димка! — вторила другая.

За рукав последней дернула невестка, вполголоса прошептав: «Тише, мама, не волнуйтесь вы так!»

— Тишина в зале! — послышался наконец твердый милицейский приказ. — Если кто-то хочет остаться в зале, всем молчать!

Пухлые губы второй женщины в ответ непроизвольно обиженно оттопырились, являя ровный ряд пожелтевших зубов, и стало понятно, в кого эта привычка у оперуполномоченного Макарова, который в ответ непроизвольно повторил характерный жест, тогда как стажер младший лейтенант Трофименко улыбнулся своей матери, качая головой, просто намекая, чтобы не переживала: мол, все будет хорошо.

— Встать! Суд идет! — с этими традиционными словами из служебной комнаты показалась миниатюрная секретарша, а за ней — строгая представительница Фемиды в длинной черной мантии и белом воротничке.

Первым делом судья с длинными русыми, слегка подкрученными на концах волосами громогласно потребовала от подсудимого Денисова присоединиться к скамье адвоката, затем по заведенной обязательной процедуре сказала каждому фигуранту по очереди представиться и, разумеется, удалила из зала всех свидетелей по делу. После чего началось монотонное слушание, от которого вскоре слипались глаза, а нить происходящего то ускользала, то возвращалась вплоть до конца рабочего дня, с небольшим перерывом на обед. Судья, красивая женщина, словно снежная королева, ледяным тоном зачитывала фабулу совершенного преступления и длинное обвинение в отношении его фигурантов, упиваясь избранной высокой ролью вершителя судеб.

Юля слушала, слушала и никак не могла взять в толк, почему представительница Фемиды с точеными красивыми чертами лица столь сурова к фигурантам дела. Почему общается с ними как с осужденными уголовными элементами, словно она уже вынесла приговор, забывая, что перед ней в клетке за железными прутьями находятся настоящие сыщики, стоящие на страже закона? И с какой стати эта суровая дама не обращает ровным счетом никакого внимания на принципиальные реплики адвоката, не приобщая к делу весомые ходатайства и положительные характеристики? И чем дальше слушалось дело, вызывались и допрашивались непонятно откуда свалившиеся свидетели, тем более в голове девушки закрадывалась мысль о тенденциозности происходящего процесса. При всем при том Денисов держался молодцом, как будто предвидел заранее, что именно нужно непременно рассказывать общественности с экранов телевизоров, и даже после окончания заседания познакомил Юлю с женой Любашей и любимыми двойняшками-сорванцами, которые к этому моменту успели выспаться.

Через две недели тщательных разбирательств и туманных прений сторон железобетонная судья удалилась в совещательную комнату, чтобы через час явить миру единоличный обвинительный приговор первой инстанции: Игорь Денисов, Сергей Трофименко и Дмитрий Макаров признаны виновными в нанесении тяжких телесных повреждений, повлекших смерть Андрея Шутько. Лучшие оперативники уголовного розыска стоически выдержали озвученные сроки от пяти до девяти лет лишения свободы с отбыванием наказания в колонии строгого режима. Напротив, их жен и матерей с детьми охватил чудовищный ужас, родные истошно кричали проклятья в адрес самого справедливого суда, однако красивая дама с русыми волосами и нордическим характером поспешно удалилась восвояси в окружении секретаря со словами:

— В течение десяти дней вы имеете право обжаловать назначенный приговор первой инстанции.

— Это ужасно! — кричала разношерстная публика, и по щекам многоликой толпы текли горькие слезы.

Конвой подошел к сидящему капитану Денисову, который прикрыл лицо в оцепенении, но потом вдруг взял себя в руки и оптимистично произнес:

— Ах, как день хорошо с утра начинался!

— Извини, капитан, мне надо надеть наручники, — конвойный, как мог, выразил готовность к сочувствию, доставая из заднего кармана брюк стальные браслеты и защелкивая их на запястьях Игоря Михайловича, потом молча принес графин со стаканом свежей воды.

Денисов выпил залпом, лицо его было бледным и худым, как алебастровая маска. С таким же лицом неподвижно сидела в полном одиночестве Любаша.

— С женой попрощаться дашь, сержант? — наконец стал приходить в себя Денисов.

Конвойный утвердительно кивнул, и капитан в наручниках двинулся вглубь зала, приобнял жену, сказав:

— Не переживай, Любаша, скоро вернусь! Мальчишек поцелуй, скажи, я в командировке! — и подмигнул стоящей в двери Юле.

Спустя несколько часов с экранов телевизоров в вечерней хронике криминальных и чрезвычайных происшествий «Терранова» под видеоряд, снятый в зале городского суда, Юля твердо произнесла:

— Приговор суда первой инстанции был ожидаем: всем троим, согласно двум статьям Уголовного кодекса — четыреста двадцать шестой и сто сорок седьмой, — назначены сроки наказания от пяти до девяти лет лишения свободы. Обвиняемые так и не поняли, за что и с кем они так неотвратимо боролись. Сыщики намерены и дальше добиваться справедливого решения суда. Приговор пока не вступил в законную силу, он будет обжалован в установленном порядке всеми фигурантами. В том случае, если судебная коллегия оставит решение суда первой инстанции без изменений, — лучшие кадры уголовного розыска попадут на долгие годы за решетку. И в местах не столь отдаленных будут хлебать баланду вместе с теми, кого не так давно неотвратимо ловили: с убийцами, ворами и мошенниками. Кто от этого выиграет? Безусловно, криминальный мир.

Там, за горизонтом

Май, 1994 год, Аделаида

Тонкие пальцы нервно стучали по пузатому прозрачному бокалу, в котором плескался символ винодельческой Австралии под названием шираз. Татьяна долго цедила напиток в тишине, затем приоткрыла глаза, в очередной раз потянула мощную, концентрированную палитру фруктовой бомбы и даже не взглянула на часы, стрелка коих давно перевалила за полдень. Там, далеко за бескрайним океаном, когда-то она любила наслаждаться дорогим многолетним виски, возбуждаясь в сладостно-стыдливой печали от тайных встреч с возлюбленным. А здесь, в далекой Аделаиде, напротив, ей полюбился джемово-кофейный пьянящий алкоголь с пронзительной и обязательной соленостью от невыносимой тоски без ласки и родины. Поначалу Татьяну радовало солнце, огромные волны изумрудной стихии, так похожей на хвост павлина, чувство умиротворенной безопасности невиданного прежде мира. Однако жизнь вскоре потекла по заведенному порядку, как-то: утром одинокий завтрак в стильной столовой нового жилища, первые улыбки соседям перед тем, как сесть в машину и отвезти Маришку в школу, медленное движение по широким улицам среди невысоких домов колониального типа, а потом хаотичное гулянье по обычным паркам, коих в пятом по величине австралийском городе множество, и напоследок скучное, унылое возвращение в пустой тихий дом. Немудрено, что спустя полгода обыденность и одиночество подобного существования все чаще топились в бокале.

Опустошив бутылку шираза, бледная растрепанная женщина нетвердой походкой проследовала в ванную комнату, где ей чуть не сделалось дурно, с полчаса простояла в душе, вспоминая, как накануне они вновь крупно поссорились с Дмитрием, глянула в зеркало, на часы, понимая, наконец, что давно пора забрать дочь из школы, и, облачившись в сарафан на мокрое тело, выбежала прочь.

— Ты опять опоздала, — буркнула Маришка и, садясь в машину, угрюмо констатировала: — И опять пила…

— Только бокальчик, это можно, — извиняя себя и икая, весело пролепетала Татьяна.

— Ну конечно! Верю! — со сложными чувствами, что взрывались в подростковом теле, сквозь зубы процедила девочка.

— Как дела в школе? — не замечая интонации в голосе, громко заговорила Татьяна.

— Отстань, а?

— Как ты с матерью разговариваешь?

— Останови машину!

— С какой стати?

— Пешком пойду!

— Маришка, перестань!

— Останови, или я выпрыгну на ходу!

— Не надо! — прокричала женщина, но остановилась.

Маришка выскочила из машины и, поправив рюкзак за спиной, перебежала на правый бок улицы.

— Вернись! Вернись, кому говорю!

Татьяна какое-то время постояла у дороги, истерично ругаясь и крича вдогонку строптивой дочери, затем вновь села за руль и, проехав немного, остановилась, громко хлопнув дверью и вспоминая не самые приличные слова. Потом со всей мочи пнула босоножкой по колесу, отчего ее кожаные перепонки оторвались от танкетки, в отчаянии закрыла лицо руками, порыдала минут пять, вскоре бросила на дороге порванную обувь и уехала восвояси босиком.

То, чего так хотелось, Маришка добилась: под взором неусыпных чопорных воспитателей из школы ее забрала мать, а дальше можно тягаться где угодно и сколь угодно вплоть до наступления сумерек. За полгода учебы в стране кенгуру она отлично поняла суть образовательного процесса, неглубокого и поверхностного, но позитивного, кроме того, прилично ориентировалась в пространстве и передвижении общественного транспорта, и теперь идти по обочине вдоль шоссе по встречной полосе было куда приятней, чем ругаться с хмельной матерью. Идя вдоль дороги то по тротуару, то по земле, поднимая пыль, девочка двигалась медленно, напевая популярную песенку, и даже не заметила, как подошла к остановке О-Бана на станции Клемциг — так в Австралии называется направляемый автобус, полоса движения которого с обеих сторон ограничена вертикальными направляющими, вроде металлического бордюра. До этого Маришке удавалось заметить такие направляемые автобусы издали, и ей давно хотелось прокатиться на эдакой специально сконструированной трассе, где сочетались элементы автобусного и железнодорожного транспорта. В салоне пассажиров было немного. Девочка нашла удобное место и уставилась в окно, вскоре напрочь позабыв о том, что кричала ей вдогонку не вполне трезвая мать.

С некоторых пор Маришку тянуло к сложным архитектурным формам и инженерным конструкциям, от одного вида замысловатых строений она получала не только эстетическое наслаждение — ей ужасно хотелось познать их изнутри. Покрытие О-Бана, изготовленное из бетона, было поднято над поверхностью земли, скорей всего, из-за рыхлой почвы в районе реки Торренс, известной своей сейсмической активностью, а большие бетонные пилоны были ввинчены глубоко в почву, чтобы обеспечить стабильность конструкции. Забавно было наблюдать, как установленные направляющие ролики без труда корректировали рулевую систему курса автобуса, так что за пределами оборудованной полосы экипаж управлялся водителем как обычный автобус. Из окна простирались то бетонные каналы, то прямые ландшафтные сады с оливками, бамбуком и самшитом, и от великолепных видов ущелья в первозданной зеленой красоте захватывало дух.

Через двенадцать километров пути на конечной станции Ти Три Плаза в пригороде Модбери девочка вышла и побрела к торговому центру. К этому времени ее ноги, протоптавшие не один километр, заметно гудели, подул прохладный ветер, означавший наступившую эру осенней поры, и Маришка, поежившись, застегнула джинсовую курточку и свернула в парк в надежде отыскать скамейку. И тут на обочине в грязной луже заметила зверька — небольшого кенгуренка. Он не издавал ни звука, почти не шевелился, только беспомощно смотрел грустными глазами и молил о помощи. На вид ему было не больше восьми месяцев — тот самый период, когда подросший детеныш уже не помещался в сумку матери. Маришка нагнулась к малышу, погладила его, тихонько вытащила на траву, осмотрела со всех сторон и поняла, что у зверька, скорей всего, пострадали нижние конечности и ему требовалась помощь ветеринара. «Но как ему помочь?» — подумала девочка, и в этот самый момент рядом оказался парень на велосипеде. Был он в спортивных шортах и черной бейсболке, из-под которой торчали каштановые длинные пряди, загорелый, атлетически сложенный и, скорее, похожий на американского мальчугана с картинки глянцевого журнала, нежели на австралийца.

— Что случилось? — спросил юноша и положил на траву велосипед. — Я — Джи.

— Меня Мариной зовут. Ноги переломаны, — она показала на травмированного кенгуру.

За время вынужденной эмиграции Маришка отлично овладела английским с местным диалектом, разумеется, во многом благодаря общению со сверстниками в школе.

— Нужно его доставить в Центр по спасению диких животных.

— Ты знаешь, где он? И как его туда доставить?

— Из торгового центра можно позвонить отцу. Побудешь с ним? Я быстро!

— Конечно.

— Вода есть? У меня закончилась…

— Да.

— Дай ему попить. Только осторожно, чтобы не дергался.

Маришка достала из рюкзака бутылку питьевой воды (в любую пору года из-за жаркого климата это обязательный атрибут для детей Австралии) и наклонилась к раненому животному. Звереныш попытался дернуться, но потом обмяк, видимо, поняв, что его спасают, и начал пить.

Через полчаса на горизонте показался легковой голубой пикап с багажником для перевозки различных грузов, из кабины вышел Джи с отцом, в руках последнего был клетчатый плед. Вместе они погрузили кенгуренка на открытую грузовую платформу, и рабочая лошадка с простецким кузовом быстро понеслась по австралийским улицам.

В Центре спасения диких животных кенгуренка отмыли, дали ему напиться и ветеринар вколол ему средство для предотвращения обезвоживания.

— Правда, что без воды кенгуру могут обходиться месяцами? — спросил Джи.

— Правда. Но этот еще мал. Детеныш выходит из сумки в возрасте нескольких месяцев, но, если ему угрожает опасность, он может туда забраться снова. А этот уже вырос. И вполне может обходиться без мамки. — Ветеринар погладил по мордочке зверька и осторожно прощупал его задние лапы.

— Что с ним будет? Он поправится? — спросила Маришка.

— Подлечим его, а там посмотрим, сможет ли он вернуться в дикую среду.

— А если не сможет? — у Маришки не получалось успокоиться.

— Тогда он будет щипать травку в зоопарке. Видишь ли, кенгуру днем любят отдыхать в тенистых местах, а ночью — бежать со скоростью шестьдесят километров в час, перепрыгивая через трехметровые барьеры. И очень часто на загородных трассах, ослепленные ярким светом фар, они сталкиваются с проезжающими автомобилями.

— Можно его навещать? Долго он здесь пробудет?

— Пока не выздоровеет, приезжай, когда захочешь.

— А можно приезжать и помогать после школы?

— Если родители не будут против… Лет-то тебе сколько?

— Тринадцать… Они не будут против, я уверена…

Уже стемнело, когда голубой пикап поравнялся с автомобилем Татьяны у небольшой лужайки перед домом, куда Ник и Джи привезли непослушную беглянку. В зашторенных окнах горел тусклый свет, через минуту на шум мотора в приоткрытой двери показался Дмитрий и тут же исчез.

— Спасибо, что подвезли. Ног не чую под собой! — пролепетала девочка в предвкушении семейных разборок.

— Как это «не чую»? — не понял Джи.

— Устойчивое выражение. У нас так говорят, когда усталость накрывает.

— А что, она может накрыть?

— Представь себе! Я пойду?

— Спасибо тебе, Марин!

— За что?

— Как за что? Если бы не ты…

— Вам спасибо! Если бы не я, кто-то другой…

— Теперь знаю, где ты живешь…

— Да… Но сегодня в гости не позову, поздно! Спокойной ночи!

— И тебе!

Отчим

Май, 1994 год, Аделаида

Девчушка старалась незаметно прошмыгнуть в комнату, но не успела: в гостиной ее окликнул Дмитрий. Он сидел неподвижно в кресле, со стаканом лимонада у выключенного телевизора, и даже при тусклом свете, горевшем над барной стойкой, было отчетливо видно, сколь недовольным, сердитым, хмурым и одновременно растерянным выглядит его лицо.

— Ты где пропадала? — пытаясь говорить спокойным тоном, произнес Дмитрий.

Маришка остановилась.

— Тебе не все равно?

— Не все равно, раз спрашиваю! Отвечай! — казалось, вот-вот — и терпение взрослого человека лопнет.

— Ты мне не отец, чтобы командовать! — перешла в оборонительное наступление школьница.

— И все же я за тебя отвечаю! — Дмитрий еще раз попытался быть разумным и строгим.

— Никто об этом тебя не просил! — Маришка же, напротив, была нацелена продолжать дерзить.

— Ошибаешься! Твоя мать просила!

Дмитрий, всегда выделяясь подчеркнуто невозмутимой разумностью и опрятностью, ровным нравом, необыкновенной любовью к себе красивому, вдруг встал, подошел к ледяной колючей глыбе с белыми кучерявыми волосами, обнял ее за плечи, погладил по голове и интуитивно с нежностью спросил:

— Маришка, что случилось?

И, надо же, угловатый ершистый подросток, у которого на пороге зрелости уже угадывались небольшие упругие бугорки под джинсовой курткой, вдруг растаял, и из глаз потекли ручьи горьких слез.

— Ну, ну… Хватит… Ничего не случилось? Кто тебя привез? — мужчина вдруг почувствовал, как надо себя вести с падчерицей в трудном переходном возрасте.

— Джи с его отцом Ником, мы раненого кенгуренка спасали… — наконец промолвила Маришка, вытирая слезы.

— Кенгуренка? Откуда? — недоумевал Дмитрий, пораженный больше не известием о спасении зверька с неизвестными австралийцами, а тем, куда подевался тот маленький робкий и беспомощный ребенок, который еще недавно бросался на руки к отцу.

— В парке Модбери… — Девочка, смутившись, словно и она ненароком вспомнила объятия отца, отодвинулась от отчима и устало побрела к холодильнику, чтобы утолить жажду молоком.

— Модбери? Как ты туда попала?

— Пешком, потом на автобусе.

— А мама?

— А что мама? Приехала пьяная, как всегда…

— Понятно. Не волнуйся, я поговорю с ней.

— Попробуй. Ладно, я иду спать!

— Спокойной ночи!

— И тебе…

Минуты спустя Маришка, лежа в кровати, в полном изумлении от того, что удалось избежать бесполезных нравоучений и разборок, закрыла глаза. События удивительного дня с дивным ущельем, ухоженными парками, раненым кенгуру и обаятельным красавчиком Джи еще долго мелькали в голове, и она улыбнулась, как не улыбалась с того самого дня, когда видела папу в последний раз.

Меж тем Дмитрий погрузился в размышления о трудностях воспитания детей, без всякой разницы, родных или приемных. И у него на это был собственный взгляд. Давным-давно, тысячу лет назад, жил он в маленькой хрущевской квартирке пятиэтажного дома на окраине Могилева с отцом, неслышным, незаметным, стареньким и довольно потрепанным. Из года в год все вокруг строилось и развивалось, появлялись новые микрорайоны, заводы, дороги, что-то делал, зачем-то жил и его родитель. Дима рано лишился матери, толком и не знал, отчего так произошло, по словам отца, из-за какого-то несчастного случая. Каждое утро в семь часов папа уходил, чтобы в пять вечера вернуться, повесить на гвоздь ключ и через темный зловещий коридор пройти на пятиметровую кухню. Вскоре оттуда начинало очень скверно пахнуть чем-то резким и вонючим, запахи доносились до каждого угла, отчего хотелось закрыть глаза, уши и нос, а когда и это не помогало — сбежать к тетке Галуше, которая непременно накормит домашними пельменями под ласковые напоминания:

— Сиротинушка ты мой!

Подрумяненная дородная тетушка Галуша, с коричневыми волосами под ободком, была приветлива и ласкова не только с сиротой Димочкой, но и со всеми соседями по подъезду, вежливо раскланиваясь каждый раз, вовсе не ожидая услышать приветствие в ответ, и только при виде отца ее губы сухо поджимались, взгляд становился стеклянным, будто пронизывал насквозь. Чем занимался отец после дурно пахнущего ужина? А Бог его знает. Домашняя его жизнь, ничем внешним не проявляемая, была никому не нужная, а потому и не ведома. И когда маленький Димка нарушал его затворничество, возвращаясь сытым, заставал одну и ту же картину: полная авоська пустых винных бутылок венценосно стояла на кухонном столе, обрамляя немытую сковороду с деревянной разделочной доской и щербатый нож с остатками хлеба. Мальчишка интуитивно стремился к чистоте, поэтому рвался вымыть посуду и пробирался к мойке, из которой вода чуть текла, но, если крутануть посильнее, тут же срывался кран, и тогда струя воды била всегда неожиданно не в лицо и на руки, а куда-то высоко в сторону и вкось. К тому времени папаша спал на старом диване мертвецким сном, чтобы снова утром в семь уйти и вернуться вечером в пять. Проходила зима, наступала весна. И ничего не менялось. Ни первый снег, ни трели весенних птиц, ни громкое мяуканье мартовских котов, ни крики соседских мальчишек, играющих в футбол, ни басистый звон огромной мусоровозки по субботам, ни иные звуки многообразной городской жизни отец как будто не видел и не слышал. Ни зима, ни весна, ни лето с осенью не оказывали на его образ жизни ровным счетом ни малейшего влияния.

Но вот однажды, не успел родитель развести на кухне привычный смрад, замешанный на слиянии запахов жареной несвежей селедки с кислой капустой, как в дверь звучно постучали. На пороге показалась достойная целевая комиссия из районного отдела образования в составе трех ее членов во главе с маленькой щуплой дамой в очках. Почему именно эта дамочка оказалась главной, Димка понял сразу по ее крикливому визгу, похожему на визг карманного мопса. Нескладного огромного пожилого мужчину с мешками под глазами и шумной одышкой мальчик не воспринял всерьез, поскольку тот стоял в коридоре в роли безучастного стороннего наблюдателя. Третья гостья из комиссии была необычайно широка в плечах, она продолжала торчать в дверях, словно боялась застрять в проеме, и лишь невозмутимо отсвечивала оттуда ярко-красной помадой на крупных губах.

Чего не скажешь об отце, который был пленен и поражен чрезвычайно, а главное, выбит из долголетней колеи. Он поверг себя в мелкое, постыдное бурчание, однако его попугайское словоблудие в беспрестанном волнении не добавляло ему маломальского веса. Димка так и не понял, чего было в том волнении больше: искреннего непонимания, отчего проверяющие вдруг нарушили его привычный устой, грубого воспрепятствования в приготовлении дурно пахнущей пищи или длительного воздержания от употребления тринадцатиградусных «чернил». Маленькая шумная тетенька в очках резво исследовала все щели хрущевской квартирки в поисках предметов роскоши, иначе как было объяснить факт ее проникновения в одиноко стоявший стол со сломанной ножкой и старый топчан, на котором по обыкновению спал Димка.

Когда все стихло, папаня какое-то время покрутился по квадратным метрам, успокаиваясь, но вскоре нутро взяло вверх, и все в этот день покатилось вновь по обычному заведенному кругу с селедкой, бутылками и пельменями у тетки Галуши. И все же на том дело не закончилось, ибо на следующий день Димку забрали в приют, а после и вовсе определили в интернат.

Дмитрий на цыпочках вернулся в спальню, где, намаявшись, несколько часов отдыхала супруга, привычно сделал все, что полагается перед сном, неслышно улегся в постель и тотчас заснул, счастливый и умиротворенный в намерениях найти контакт с приемной взрослеющей дочерью.

Проснулся Дмитрий ранним утром от яркого солнца и пристального взгляда жены, которая безмятежно сидела с полотенцем на голове.

— Я брошу пить… Сегодня же…

— Да? С чего вдруг?

— Беременна…

— Ого! Поздравляю… Сколько?

— Пять недель… Или шесть…

— Редко, но метко. Что будем делать?

— Увеличивать население Аделаиды. Ты не рад?

— Почему же? Всегда хотел быть отцом, не таким, как мой…

— А каким он был?

— Уже неважно…

Запах одеколона

Июль, 1994 год, Минск

Будничным июльским утром Юля в компании штатного оператора телевизионной программы выехала по вызову на съемки очередного страшного происшествия — задолго до рассвета в подъезде многоквартирного дома по улице Белинского скучающей от бессонницы бесстрашной соседской старушкой было найдено тело гражданина Ирана. В утреннем затишье легко и беззаботно девушка зашла на лестничный пролет и тут же наступила на темные бордовые засохшие ручьи, что простирались от входной двери до второго этажа. Кровавый след четко наводил на мысль, что на Бабака Хаммати (так звали жертву) напали сзади, как только тот вошел в подъезд, и потом уже, видимо, его, потерявшего сознание, протянули наверх.

В беспорядочной квартире с перевернутой утварью еще пахло хорошим одеколоном, стояла на подносе недопитая чашка ароматного кофе, а хозяина не было. Совсем. Юля почувствовала тошноту, внезапно подступившую к горлу, видимо, оттого, что у нее просто не было сил лицезреть эту разобранную постель, и теледива выскочила на свежий воздух, тотчас опустившись на витиеватую скамейку у подъезда. Сильно дул в лицо сырой и теплый летний ветер. Тепло солнца, что ежеминутно возникало из-за хмурых облаков и исчезало за ними, все же грело и парило перед надвигающейся грозой. Юля сидела и думала: есть в мире нечто вне разумного понимания. В гигантском человеческом таборе человек человека убивает не из-за того, что голоден, как, к примеру, лев или тигр, человек человека убивает из-за каких-то не сильно нужных, но ценных вещей вроде денег, ключей от автомобиля, видеомагнитофона, музыкального центра, винтовки и многого другого. При этом восемь раз некое создание бьет бейсбольной битой в жизненно важные органы. И где-то царят эти пороки, именуемые человеческим ничтожеством, человеческой слабостью, убогой жадностью, злобой, алчностью, которые в темном подъезде приобретают гигантские размеры, чтобы потом какая-то соседская старушка, как и Юля, содрогнулась от увиденной мерзости.

Кто и почему желал смерти иностранцу? Одна из главных заповедей — не убий, почему же это известное слово разрушает связь времен, мест, национальностей, отчего для кого-то эта заповедь священна, а для иных пустой звук?

— Сбежала? Тяжело? — Из подъезда вышел следователь Дубинин из районного отдела милиции.

— Еще бы…

— Потерпевший из богатой влиятельной семьи в Иране приехал учиться, но провалил экзамены в медицинский. Возвращаться домой стыдился, привозил какие-то вещи на продажу, здесь что-то закупал, отправлял в Иран, жил неплохо. Я так понимаю, его зажиточная жизнь на дорогом «мерседесе» многим бросалась в глаза…

— Понятно… Спасибо. Можете дать комментарий на камеру? — тошнота немного отпустила, и Юля включилась в работу.

— Ой нет… Ничего пока не ясно же. Только предположения. С девушкой его поговорите. Вот она идет.

Кудрявая шатенка в строгих роговых очках с толстым кожаным портфелем в руке появилась из ниоткуда. Она шла так привычно и буднично, словно ничего не случилось, и выглядела как занудная отличница старших классов или, в крайнем случае, аспирантка какого-то важного научного сообщества, в короткой плиссированной юбке и длинных полосатых гольфах, и образ ее никак не вязался с погибшим иностранцем. Подружка, удивившись присутствию журналистов, немного потопталась на месте, размышляя, чем она рискует, но от интервью все же не отказалась, припомнив, что Бабак в последнее время жил в страхе, утверждая, что кто-то очень хочет его убить.

— Кто и за что? — не поняла Юля.

— Как-то он одолжил своему земляку сто долларов, тот денег не вернул — более того, стал с угрозами по телефону требовать еще.

— И что Бабак сделал?

— Почти ничего…

— То есть?

— Каких-то должных мер не принял. А зря. Просто сказал мне и товарищу одному, Белукину, который иногда охранял его, провожая до дома. — Обладательница крепких нервов и полосатых гольфов слегка дернула плечиком.

— Крепитесь…

— И вы: я смотрю, работка у вас незавидная.

Юля возвратилась в телевизионную съемочную машину, нос ее по-прежнему сильно ощущал прелестный запах дорогого одеколона иранца. Всю дорогу до телецентра она размышляла о том, что во времена безработицы и, как следствия, разгула преступности в стране объектом уголовников стали не только коренные жители, но и иностранцы, у которых ввиду специфического образа жизни был достаточно большой круг приятелей, в первую очередь среди земляков. Один из них наверняка и решил навести, как принято выражаться в определенных кругах, на Бабака своих знакомых…

В редакции Юлю нежданно-негаданно ожидал неприятный сюрприз: не появился на службе маститый журналист, которого попросил пристроить в команду «Террановы» заместитель председателя телеканала. Почему именно Юля должна было это сделать, начальник объяснил просто: когда-то в пылу алкогольной лихорадки болезный послал чиновника далеко на три буквы, и теперь гордость не позволяла ему с высоты своей весомой должности отыграть назад, а талантливого писаку все же было жалко. Как многие уникальные творческие люди, журналист обладал невероятной трудоспособностью и одновременно такой же сильной тягой к спиртному. В момент трезвости он мог за смену выдать на-гора до пяти новостных сюжетов, так и происходило на протяжении двадцати дней кряду. Затем все тело репортера начинало бастовать, будто кто-то незримый взялся его колошматить, руки и ноги не слушались и нервно дрожали, а глаза наливались бурой краской вампира, да зубы стучали по подбородку так, что из несвязного бормотания нельзя было понять абсолютно ни единого слова. Именно такое состояние было накануне исчезновения выпивохи, после того, как он вернулся с весьма ответственных съемок вынесения исключительного приговора в Верховном Суде.

— Есть отснятый материал? — спросила Юля у дежурного редактора.

Симпатичная коротко стриженная Вероника, месяц назад получившая диплом журналиста, всецело старалась закрепиться на престижной работе, поэтому всячески стремилась угодить начальству. Юля, несмотря на свой юный возраст, уже успела записаться в их число.

— Да, двадцать четыре минуты, вот кассета, но из нее ничего не понятно… — Вероника хлопала большими глазами, и на лице ее не отражалась работа ни одной извилины, лишь читалось подобострастие.

— Что за день сегодня такой… Я посмотрю.

Юля отправилась в монтажную комнату, вставила отснятую кассету в видеомагнитофон, уставилась в экран, и очень скоро ей стало понятно, что не понятно абсолютно ничего. В исходном материале мелькали кадры судьи, монотонно оглашающего приговор неким двум братьям, крупные планы зрителей, самих братьев, у одного из которых после объявления вердикта Верховного Суда, приговаривающего обоих к исключительной мере наказания через расстрел, пошла пена изо рта, он стал кричать и забился в судорогах. Волнующие кадры крайне сурового приговора приводили в отчаяние, перехватывало дыхание, зрачки расширялись, охватывал озноб, да и волосы становились дыбом, но кто были эти братья, какую мерзость они сотворили, в чем крылась фабула совершенного преступления, собственно, как и кто оглашал приговор, было абсолютно неясно.

— Невероятно. Надо отправить кого-нибудь к Жоре домой.

— Уже, — с готовностью ответила Вероника, прижимая папку с отредактированными текстами к груди. — Вернулся его товарищ, говорит, бесполезно, накануне Жорик закупился ящиком водки, а обычно он никому не открывает, пока не выпьет свое, и даже если мы взломаем дверь…

— Толку будет мало. Выдать сюжет без комментариев в эфир мы не сможем, в крайнем случае, только тогда, когда великий талант вернется к своим обязанностям. Стало быть, наши прекрасные отношения с Верховным Судом, которых я добивалась битых три месяца, можно благополучно похоронить. Профукать такую эксклюзивную возможность!

— Тут еще кое-что… — замялась дежурный редактор. — Пришло официальное приглашение на бланке с настоятельным требованием посетить ближайший районный отдел внутренних дел в связи с обращением некой гражданки, обвинившей ведущую телепрограммы «Терранова» в клевете, порочащей ее честь и достоинство.

— Ого! Ну и денек, честное слово!

Следующим утром Лисовская постучалась в искомый кабинет дознавателя, чтобы воочию ознакомиться с сутью предъявленных ей обвинений.

В полупустом кабинете с бело-синими масляными стенами за ширпотребным письменным столом над печатной машинкой склонился мелкий сутулый белобрысый человек в милицейской форме, пытаясь одним пальцем простучать некий документ, каждый раз мучительно и с трудом отыскивая нужную букву алфавита.

— Извините. Можно войти?

— Здравствуйте, здравствуйте, дорогая ведущая известной передачи! Я вас сразу узнал! Нет, ну в жизни вы лучше выглядите! — Милиционер с улыбкой подскочил вверх. К радости Юли, дознаватель оказался поклонником хроники криминальных происшествий. — Не волнуйтесь, я уже просмотрел видеозапись, здесь нет никаких оснований для возбуждения дела, вот уже и отказ почти напечатан, заканчиваю. Присядьте, минут на десять, подпишите и будете свободны!

— Пока…

— Что вы говорите?

— Пока свободны, — сыронизировала Юля и дополнила: — В наше время нельзя зарекаться.

— А-а-а, это точно, — хмыкнул в ответ милиционер, но Юля не вполне была уверена, что тот понял иронию до конца.

— В чем клевета по мнению заявительницы?

— Я так и не понял. Но уже за то, что вы не побоялись вступиться за легендарного сыщика, мой вам поклон и уважение.

— Спасибо, конечно, надеюсь, на этом дело и закончится. А кто это Шутько, чья подпись на заявлении?

— Мать умершего в кабинете, мать… И зачем это ей? Она же от государства получила тринадцать тысяч долларов за смерть сына. Чего-то добивается, не верит, что сам парень умер.

— Да, приятного мало.

— В нашей с вами работе вообще приятного мало. Я-то — понятно, а вам-то зачем?

— Для правды…

— Правда, видимо, она у каждого своя…

Опытный следопыт

Сентябрь, 1994 год, Москва

Темный и холодный день выдался на редкость дождливым. Дворники изношенного серого «опеля» не поспевали смахивать обильные осадки, что лились как из ведра, затмевая проезжую часть. Василь Васильевич от самого парадного подъезда «Передела» следовал за автомобилем некоего рослого сотрудника охранного предприятия, стараясь, чтобы не быть замеченным, двигаться на почтительном расстоянии. Необыкновенно высокий человек, который перед тем, как сесть за руль, перекинулся парой фраз с приятелем, назвал себя то ли в шутку, то ли всерьез бывшим офицером-подводником. И теперь, следуя за натренированным мужчиной, каждый раз останавливаясь на красный сигнал светофора, неугомонный Василь Васильевич боялся упустить его из виду, вглядываясь сквозь порхающие дворники машины в номер впереди стоящего «мерседеса», не обращая ровным счетом никакого внимания ни на вереницу трамвайных вагонов, описывающих круг по площади, ни на черные людские фигуры под черными зонтами, перепрыгивающие через лужи, ни на огромный почтовый грузовик, выезжающий из полукруглой арки помпезного дома сталинской эпохи.

Полковник в отставке не мог позабыть о многолетней службе в органах внутренних дел и теперь, через многие годы после выхода на пенсию, по просьбе белорусского коллеги сосредоточился исключительно на номере импортного автомобиля, чтобы запомнить эти нехитрые цифры раз и навсегда, если вдруг тот умчится прочь, поскольку некогда верная память с возрастом стала давать сбой. Василь Васильевич сумрачно всматривался в темную воду, стекающую по заднему стеклу «мерседеса», в покачивающегося в такт игрушечного щенка на задней панели, как вдруг водитель рванул на желтый сигнал светофора, словно пытался оторваться от неслучайного преследователя. «Неужто срисовал?» — подумалось полковнику, и острый нос его непроизвольно дернулся вверх. Играя в детектива, старик был как никогда счастлив.

Минуту спустя Василь Васильевич, бормоча про себя номер машины, выругался, сожалея, что, если бы не сильный дождь, он смог бы на ходу достать карандаш и черкануть номер в записную книжку. Однако на следующем перекрестке «опель» не подвел, поравнявшись с «мерседесом» во втором ряду. И это было весьма кстати, поскольку тот свернул направо, и Василь Васильевич шустро последовал за бывшим офицером-подводником.

Остановившись за поворотом, необыкновенно высокий человек вышел из салона автомобиля. Спортивный и мускулистый, с большими ступнями и свежевыбритым лицом, недоброжелательным и сосредоточенным, не выпуская длинных накачанных рук из карманов и размеренно жуя жевательную резинку, он долго стоял перед витринами магазина. Его кроссовки, узкие спортивные брюки, забрызганные сзади грязью, фирменная дорогая куртка говорили о том, что куплены недавно и не за деревянные рубли. Точно ли его так уж интересовали отечественные часы, чемоданы из кожзаменителя и сувенирные матрешки, кокетливо зазывающие с витрины? Сразу было видно, что нет. Он ждал встречи.

Второй человек в аналогичном спортивном костюме и с большой сумкой через плечо появился минут через пятнадцать, и пара направилась в ресторан напротив. Полковник запаса поднял воротник, тайно последовал за ними и незаметно пристроился в глубине заведения. Субъекты его наблюдения сидели вдвоем, не раздевшись, в тусклом и холодном зале за неуютным столиком у входа. Причем бывший офицер-подводник устроился особенно неудобно: в спину ему глядел длинноволосый вертлявый бармен, стоящий за стойкой с массивными кружками, перед глазами маячила торчащая на стене реклама пивного завода с тремя веселыми хлыщами в цилиндрах и пенящимися бокалами в руках. В этот обеденный час людей в зале было много. Из дверей то и дело дуло осенней сыростью, приносимой непрерывно приходящими посетителями. В глубине узкого коридора веяло кухней, с запахом неприятной кисло-сладкой стряпни. А в дальнем углу страдала одинокая подвыпившая дама бальзаковского возраста с сигаретой во рту, и по размашистым жестам ее, как и по наполовину осушенной бутылке абсента было понятно, что она в заведении завсегдатай, умело не отстающий в питье от мужиков.

Садясь на место у двери, человек с сумкой через плечо вынул небольшой желтый пакет и, перекосив брови, пристально уставился на пивную рекламу. Спортивного вида мужчины поговорили с официантом, очевидно, что-то заказали, после чего второй медленно выложил на стол содержимое пакета. Из глубины зала трудно было разглядеть, но остроносый сыщик Василь Васильевич отчетливо понял: перед бывшим подводником на столе виднелась фотография. Офицер-подводник двигал челюстью и угрюмо молчал.

Меж тем весьма некстати к Василь Васильевичу подсела та самая одинокая грузная дама не первой свежести и завела разговор. Чудаковатый следопыт и сам был не молод, в былые времена и при других обстоятельствах с удовольствием бы поддержал старушку в печали, однако, не ровен час, эта запоздалая романтика мешала пуститься во все тяжкие, так что он мило улыбнулся и как можно тише произнес:

— Милая дама, прости, но сегодня я не герой твоего романа. — Острый нос полковника как будто стал длиннее, брови недовольно сдвинулись, а взгляд выразил неприязненное нетерпение.

— Что так? — изумилась женщина с сигаретой во рту. — Не хороша? Формами или возрастом не вышла? — Она наклонилась над столом так низко, что практически легла на скатерть всей своей большой грудью.

— Да нет, дамочка, жену жду… — нагло соврал полковник.

— Жену? А я, может быть, тоже жена! — вдруг вскричала нетрезвая женщина. — Была, да вся вышла! Вышла! — кричала она от кем-то причиненной боли, и это было совсем некстати.

Василь Васильевич вздохнул, понимая возникшую нелепую ситуацию, глянул на парочку у двери, спешно рассчитался и вышел вон, с большим сожалением и боязнью быть рассекреченным двумя наблюдаемыми субъектами, ибо далее следить, очевидно, было уже бесполезно. Раздосадованный, полковник отправился восвояси, чтобы из дома сообщить по телефону действующим коллегам известную ему крайне подозрительную информацию о частном охранном агентстве и хмуром подводнике.

На том конце провода молодой лейтенант Лебедев выругался про себя, и без того обремененный незакрытыми уголовными делами, но из почтения к ворчливому старику позвонил в Госавтоинспекцию и попросил о помощи. Уместно добавить, что уже этой крупицы оказалось достаточно, чтобы в тот же вечер бывший офицер-подводник был остановлен инспектором для проверки документов. И надо же! Интуиция пенсионера-следопыта не подвела, ибо в багажнике «мерседеса» оказался необычно богатый улов: под брезентом были аккуратно сложены ножи, пистолеты, револьверы, винтовка, автоматы, почти три тысячи патронов к оружию, противопехотные мины, тротиловая шашка, электродетонаторы, гранаты, детали к ним, боевые взрыватели, СВУ, пластид, тротил… В общем, целый арсенал. Вишенкой на торте была настоящая бомба, что само по себе являлось солидной отправной точкой в распутывании уголовного дела.

Поутру был страшный туман. Такой сильный, что, выглянув в окно, Василь Васильевич обнаружил двор мертвым и безлюдным, мгла, окутавшая все вокруг, отступала лишь вокруг парочки тускло светящих фонарей.

— Не видно ни зги… — пробурчал Василь Васильевич.

— Ты куда-то собрался? — из кухни вместе с запахом свежезаваренного кофе донесся громкий вопрос жены Ангелины. Но ответа не последовало, ибо с давних пор полковник не привык делиться планами. — Ты куда-то собрался? — шепотом повторила вопрос Ангелина, с кухонным полотенцем на плечах тихонько подкравшись к мужу. Эта попытка завести обычный разговор была жалка и трогательна.

— Фу, напугала! — Василь Васильевич отскочил к дивану. — Дело одно нужно завершить, — вдруг сообщил полковник, сам от себя не ожидая оправданий.

Отставник не решился ехать на автомобиле, но, прежде чем отправиться в город на общественном транспорте, открыл платяной шкаф, достал парадную форму с орденами и медалями (на работу, хоть и бывшую, как на праздник), пару раз прошелся рукой по отглаженным брюкам и кителю, приоделся, не забыв про плащ и фуражку, и вышел за дверь по затоптанному половику.

Погода была по-прежнему туманной и трудной, в Москве начиналась холодная осень. Запустив руки в карманы плаща и приподняв плечи, пряча влажную от тумана челюсть в воротник, он пробирался к остановке троллейбуса на ощупь. Был бы ветер, вмиг развеял бы беспросветную белую стену, а так протянешь руку — и не увидишь ее совсем. Отставник замедлил шаг и вгляделся в густой туман, где должна быть проезжая часть и терялись не выключенные огни. Послышались шумы проезжающих мимо ревущих моторов. Василь Васильевич остановился и стоял довольно долго, пока, наконец, из густой пелены не прорезался фыркающий усатый троллейбус.

В коридоре управления он просидел около часа, теряя самообладание и терпение, поскольку лейтенант Лебедев был срочно вызван на совещание, да и задержанного бывшего офицера-подводника пока не привели из изолятора временного содержания для допроса. Вокруг сновали милиционеры, хлопая дверьми кабинетов, бегали на перекур к лестничному пролету — в общем и целом жизнь милицейского управления ничем особо не отличалась от тех времен, когда Василь Васильевич пропадал тут сутками напропалую.

Наконец Лебедев освободился, в наручниках доставили задержанного Алексея Пуманова (так звали бывшего офицера-подводника), и полковник скромно пристроился в глубине кабинета.

Пуманов жевал резинку и угрюмо молчал. Лебедев, несколько раз задавший один и тот же вопрос и не получивший на него ровным счетом никакого ответа, в конце концов, крикнул — скорее, от бессилия, нежели от желания в допросе продвинуться дальше.

— Не ори, лейтенант, сделай милость! Это меня бесит. Когда я сердит, толку будет ноль. Я — спортсмен, и спортсмен упрямый.

Лебедев смутился и ответил с напускной развязностью:

— Ну да и вы не задавайтесь, пожалуйста! Если вы сильный спортсмен, то одной рукой способны чуть ли не убить человека…

— Я говорю правильно, — перебил Пуманов Лебедева, повышая голос. — У всякого спортсмена одни способности обострены, а другие понижены. И сила здесь совсем ни при чем.

— А что же тогда?

— Идеи и цели.

— И какие же цели вы ставили перед собой?

— Начал висеть на турнике, чтобы вырасти, потому что был среднего роста и таким бы и остался. Но в десятом классе мне медсестра подсказала, что обязательно нужно висеть на турнике, чтобы не остаться середнячком. Я прислушался, дополнил тренировки в тренажерном зале несколькими упражнениями для возможного роста и благодаря этому смог вырасти за несколько лет на целых восемь сантиметров.

— Похвально! В багажнике вашего автомобиля мы нашли самодельную бомбу и две противопехотные мины. И в гараже целый арсенал… Вы террорист? Какие же идеи в этом случае нужны для убийства человека?

— Страсть к убийству и вообще ко всякой жестокости сидит в каждом человеке. Кто-то к ней прислушивается, а кто-то не может погасить в себе ярость. Иной человек видит в убийстве единственный выход по причинам разнообразным, например, в силу атавизма или исключительно из чувства непреодолимой ненависти к определенному индивидууму. Порой из мести или ревности… Убивают, ничуть не сомневаясь, а убив, не испытывают никаких угрызений совести, как принято считать, напротив, испытывают облегчение, приходят в норму, пусть даже их гнев и ненависть вылились в форму мелкую и жалкую. Идея же стоит выше подобных чувств.

— И что же это за идея, во имя которой можно убить себе подобного? — не выдержав долгого молчания, из глубины кабинета выдвинулся хмурый Василь Васильевич.

— Идея убирать предателей и мерзавцев, — не поворачиваясь к полковнику, ответил Пуманов и смачно сплюнул.

— Вы связаны с чеченскими боевиками и готовили покушение на президента? — предположил Лебедев.

— А кто? Кто, по-вашему, будет определять: кто предатель и мерзавец, а кто — белый и пушистый? — продолжил свою тему Василь Васильевич, словно не услышав молодого коллегу.

— Так это и так понятно. — Поставив локти на колени, Пуманов задумался и словно забыл про своих собеседников.

— Так и до нацизма недалеко… Чем вы занимались на предприятии «Передел»? — собрав волю в кулак, перешел к делу Василь Васильевич, полагая, что предварительные беседы достаточно настроили задержанного психологически на откровенные признания.

— Охраной.

— Кого охраняете? Или что?

— Разных влиятельных бизнесменов в основном.

— С какой целью? — На старого полковника как будто сошло озарение, и он вспомнил былую молодость.

— В каждом случае разные… Бизнес — это небезопасная штука. То тут, то там постоянно убирают конкурентов.

— Что конкретно вы делали?

— Следили за объектом, изучали распорядок дня, выбирали слабые места, порой снимали квартиры, покупали машины, приобретали рации, гаражи.

— Не за спасибо же, не за идею?

— Ежемесячно получали зарплату — от четырехсот до двух тысяч с половиной долларов.

— Большая разбежка. Видимо, зависела от уровня решения задач. Кто руководит «Переделом»? — напирал старик.

— Аслан Гильясов.

— Давно знакомы?

— С детства. В одной школе учились… Понятно?

— Да уж. Школьное братство. Когда предприятие образовалось?

— В 1992 году.

— Сколько человек в «Переделе»?

— Порядка двадцати. Но это вместе с приглашенными специалистами, для отдельных поручений. А так костяк человек пять-шесть.

— Можете назвать имена?

— Лапичев, Заздравнов, Абрамов, Фролин, Финагров. Ну и Гильясов.

Все это время Лебедев терпеливо ждал, пока исчерпает свои вопросы Василь Васильевич и выговорится Пуманов. Для порядка лейтенант записывал в протокол показания, пока не особо понимая, куда может привести эта принудительная беседа. А потом нашел повод и вовсе решил выйти из кабинета, чтобы проверить базу данных отпечатков пальцев.

Дверь распахнулась, Лебедев прошел к лестничному пролету, как вдруг прогремел взрыв.

Очнулся Лебедев, когда было темно и тихо. Из левого уха сочилась алая кровь. Пахло цементом, тротилом и сыростью, откуда-то сверху лилась вода. Над лестничной площадкой и коридором зияла огромная дыра, мимо безмолвно сновали коллеги, медицинский персонал и пожарные. Лейтенант приподнялся и стал искать ботинки, которые оказались отброшенными метров на пять. Гул, что был едва слышен откуда-то издалека, вдруг усилился и превратился в симфонию непрекращающегося свиста. Лебедев вдруг увидел, что дверь в его кабинет исчезла, а сквозь образовавшийся проем едва струится свет. Он вскочил и кинулся туда, где было страшно тихо. Трещали в лопнувших розетках свечи, в сумраке тень падала на окровавленные ноги лежавшего навзничь Василь Васильевича, а в глубине дырявой стены торчала проломленная голова бывшего офицера-подводника. С полузакрытыми от жажды и ужаса глазами Лебедев потопал вниз по ступенькам и вышел на улицу, на сырой и свежий воздух. Туман рассеялся. Контуженный Лебедев, шатаясь, повернул направо и скрылся в переулке.

Неслучайные случайности

Сентябрь, 1994 год, Витебск

Отбывать наказание капитану Денисову предстояло, как и положено любому осужденному офицеру, в красной зоне. В большом густонаселенном отряде рядом с Игорем Михайловичем оказались крупнейшие мошенники, обремененные большими погонами и наживой, любители зеленого змия, по неосторожности нарушившие закон, виновники аварий со смертельным исходом. Меж тем были и бывшие милиционеры порядочные, попавшие в горнило системы по навету, осужденные впервые и не вполне еще осознавшие крутой поворот того, что случилось. Но преобладали все же не вполне честные мелкие блюстители порядка, так называемые «оборотни» в погонах.

Денисов вошел в курс лагерных обычаев быстро, не забывая о святой обязанности сыщика: продолжать расследование заказного убийства Лисовского, во что бы то ни стало. Трудно сказать, что именно зацепило капитана в этом нераскрытом деле: наглость преступников, расстрелявших банкира среди бела дня в самом центре Минска, близость к семье жертвы, дело чести или все эти факторы слились воедино. В скорости до Игоря Михайловича дошли слухи о том, будто бы гомельским оперативникам удалось захватить одного из членов местной банды, с помощью которого была раскрыта пара заказных убийств. Часть банды, воспользовавшись связями с российскими подельниками, сумела скрыться в России, и оттуда, с чувством полной безопасности, бандиты направили минской следственной группе ультиматум, заявив, что в случае осуждения захваченных участников банды они намерены организовать настоящую серию актов чудовищного возмездия.

Приходили и другие известия, напоминавшие больше вести с фронтов: настало лихое время бесчисленных убийств криминальных авторитетов и исчезновений известных воров в законе. Однако о том, как продвигается расследование уголовного дела в отношении охранного предприятия «Передел» в Москве, он не имел ни малейшего понятия, как и о том, разумеется, что случилось с Василь Васильевичем.

Половина осужденных в отряде уже испытала на себе несметное количество всяческих бед и потерь, жутких и нелепых случайностей в виде ухода в мир иной родных отца или матери и по причине отбывания наказания невозможности проститься физически, болезненного расставания с женой, не разделившей тяготы исправительной колонии и, разумеется, мучительной тяготы душевной и телесной усталости. Нашлись и такие, которые, утратив последние остатки человеческого благополучия, позабыв всякое человеческое достоинство, то и дело бегали с докладом к начальнику колонии, донося верную или вымышленную информацию на каждого из сидельцев отряда.

Всюду царили беспорядочная теснота и оживление, словно в цыганском таборе, и скрыться в тишину можно было лишь невероятным усилием воли, представив, что на голову нацеплены спасительные наушники.

Наконец Денисова определили на заготовку дров. После первого трудового дня, не раздеваясь (раздеться не было никаких сил, да и слишком холодно), капитан нащупал в темноте привычную шконку и, уличив момент, ловко повалился на худой матрац. Ноги гудели, голова раскалывалась, и вот понемногу он стал впадать в сладостную дрему, как вдруг услышал голос по соседству:

— Давно здесь? — Долговязый человек, явившийся в отряд последним, сидел рядом с коробкой печенья в руке. Вид у него был грозный и решительный, волосы мягкие, сальные и длинные.

— Не понял? — Денисов едва открыл тяжелые веки.

— Давно здесь, спрашиваю?

— С какой целью интересуешься? — пробубнил недовольный прерыванием дремы Денисов.

— Просто так…

— Просто так даже прыщ… — буркнул, просыпаясь, капитан.

— Знаю, знаю… Извини, мужик. Познакомиться хотел. Я, кстати, Гена Пархимович.

— Будем знакомы. Капитан Денисов Игорь Михайлович. Надолго сюда?

— На восемь лет…

— Что так? — уныло спросил капитан для связки.

— Представляешь, журналистка одна засадила…

— Во как! И за что же?

— За строительство многоквартирного дома.

— Как это?

— Под Минском было выделено два участка, а третий оказался между ними. Я купил все три и начал строить. Но по ходу строительства немного изменил этажность.

— На сколько?

— На пять или шесть с гаражом.

— А сколько должно было быть?

— Два.

— И много квартир в доме? — скорее из чувства обыкновенного поддержания разговора с новичком вяло спросил Денисов.

— Двадцать четыре, — Гена как будто обрадовался, что нашел благодарные уши и зашелся в откровении. — Я человек опытный, знаю не только строительное дело, но и нашу бюрократию, позволяющую заниматься волокитой. Водить всех за нос, морочить головы и строить, строить и, в конце концов, построить…

— Понятно… Почему же нельзя было сделать законно с самого начала?

— Мне бы никто не позволил. Я же несколько домов так построил, продал новоселам по долям… Если бы не эта журналистка, все было бы как раньше!

— Несколько? По долям? То есть покупатели приобретали не квартиры, а доли?

— Ну да… А тут не успел! Приходили комиссии, составляли протоколы за отсутствие разрешения на строительство домов и утвержденного проекта, я штрафы оплачивал, но строительство не прекращал. Потом решил пойти в исполком с просьбой разрешить произвести реконструкцию жилого дома. И мне разрешили! Но тут эта журналистка! Впрочем, несмотря ни на что, стройка двигалась усиленными темпами. Были завершены штукатурные работы, газа и воды пока не было, однако работы по разводке уже начались. Представляешь, эта ненормальная девка с камерой побывала в доме после дождя и сняла кирпич, что проглядывал на мокрых стенах. И выдала сюжет, в котором утверждала, что весь дом построен без несущего каркаса, без арматуры, как обычно строят из газосиликатных блоков. Будто бы дом уже просел и даже заходить туда опасно. В ответ я на нее в суд подал за незаконное проникновение в частное жилище!

— Выиграл?

— Нет, проиграл, потому что дом не зарегистрирован! Я и объявление о продаже квартир дал через агентство, но после сюжета меня вызвали в прокуратуру, обвинили в незаконной предпринимательской деятельности. Хотел людям помочь, пообещал провести в деревню газ, построить дорогу, чем и подкупил большую часть населения. Люди письмо написали, чтобы власти узаконили дом.

— Дальновидно, — промычал Денисов, все более раздражаясь от утомительной беседы длинноволосого нечистоплотного дельца. — Так ты есть благодетель, раз за свой счет хотел людям газ с дорогой провести?

— Какое там! Наивные жители не поняли, что, даже если, предположим, в деревне и появится газ, в дома им пришлось бы проводить его за свои кровные денежки.

— И такие обещания позволили спекулировать: не принимая дом, вы мешаете людям получить блага цивилизации! Но, если дом все-таки не «согласуют», жильцы не смогут узаконить свои права на квартиры: формально дома не будет в природе…

— Да, при худшем раскладе покупатели потеряют и деньги, и жилье. И было бы тихо, но нет, надо было этой девке нос всунуть, куда не просят! В итоге из-за Лисовской дали восемь лет и иск на миллион…

— Как ее зовут? — ожидая конца истории, с любопытством переспросил Денисов.

— Лисовская… Может, видел, она ведет передачу «Терранова».

— Видел… Бывают же совпадения…

И потекли часы за часами. Денисову стало казаться, что никогда не закончится этот унылый вечер, этот мрак, завывание за окном холодного ветра, вода, что сочилась по мокрым тонким стенам, за которыми стояла непроглядная темнота без смысла и толка.

— Как дальше? — спрашивал он себя, в полусне, в полузабытьи вспоминая соломенные длинные волосы и встревоженный прощальный взгляд жены Любушки после объявления приговора… И двух белобрысых сыновей, что играли в солдатики…

Он рассмеялся в лицо

Октябрь, 1994 год, Новополоцк, Минск

В который раз Юля несколько часов кряду тряслась в междугородном автобусе, спеша к началу судебного заседания в Новополоцке. За окном то и дело моросил осенний надоедливый дождь, роняя косые капли на дребезжащее стекло, разбушевавшийся ураган сгибал деревья чуть ли не перед самым капотом, норовя выкорчевать их до основания, а мысли все вертелись вокруг бестолкового и тупикового поданного в отношении нее иска, логического объяснения которому никак не удавалось отыскать. Шел второй месяц слушаний. Телевизионная журналистка предстала на них в качестве обвиняемой в клевете, по заявлению матери умершего при задержании гражданина Шутько. При этом женщина, пожелавшая защитить свою честь и достоинство, ни на одном судебном заседании так и не появилась, ее интересы представлял один суетливый столичный адвокат в мешковатом костюме. Второй сын гражданки Шутько, по слухам бдительных провинциальных горожан, отбывал наказание в исправительной колонии, а сама истица, за потерю сына получив от государства компенсацию в сумме эквивалентной тринадцати тысячам долларов, официально работала уборщицей в местном детском садике, что не мешало ей на самом деле промышлять продажей наркотиков. Юля понимала всю абсурдность возникшей ситуации, догадываясь, что в поданном иске кроется какой-то тайный смысл, но разгадать ребус пока было не под силу. К тому же за услуги собственного адвоката, к которым пришлось прибегнуть, дабы не проиграть в обещающем затянуться надолго процессе, набежала приличная сумма, невозвратная в случае признания телевизионной журналистки виновной в клевете.

Когда Юля подошла к зданию районного суда, небо затянули темно-серые грозовые тучи. Оттого и в зале было темно. Грусть холодного осеннего дня, пустынности и одиночества. И все же была одна нечаянная радость: в клетку впустили троих знакомых фигурантов уголовного дела по факту смерти гражданина Шутько. Очевидно, осужденных Макарова, Трофименко и Денисова доставили в наручниках для дачи свидетельских показаний. Несмотря на железные прутья клетки, разделявшие их, Юля была рада увидеться с бывшим капитаном милиции, приметив в его глазах удивительную смешинку. Денисов сидел на скамье с мирным, смиренным и ласковым лицом.

Начались монотонные слушания. Судья, на этот раз упитанный мужчина в черной мантии с круглым животиком, с первых же минут был на стороне истицы, то и дело перекидываясь фразами с ее адвокатом с большими залысинами и гладко зачесанной тонкой длинной темной прядью волос на блестящем лбу. Так что вскоре было понятно: они знакомы много лет, приятельствуют, не заботясь, что всем присутствующим это явно бросается в глаза. Под монотонный голос кудрявого розовощекого вершителя судеб Юля мысленно рассуждала о том, случаются ли нынче неангажированные служители Фемиды, и серо-голубые глаза ее наливались слезами, поскольку за проигранным делом в скорости можно будет распрощаться и с любимой работой, и с карьерой, и с деньгами, и с много чем еще. Однако делать нечего, надо сражаться. Стойко.

С большим трудом Юле удалось доказать, что в десяти обозначенных фразах, которые, по мнению гражданки Шутько, носили клеветнический характер, нет и намека на поругание чести и достоинства, и все же две фразы в решении кучерявый судья оставил, тем самым удовлетворив иск истицы. Что ложного в словах «он рассмеялся ей в лицо», до Юли не доходило, равно как и то, каким образом она оклеветала Андрея Шутько. А логика была убийственная: оба брата участвовали в краже, их опознали соседи, но, поскольку один из них умер, посмертно суд в отношении него не состоялся, значит, доказательств его вины нет.

Глаза журналистки еще более налились слезами и покраснели. Напротив, от легко устроенной победы радости не скрывал лысеющий адвокат матери Шутько. Он бегал вокруг стола, шаркая стоптанными ботинками, собирая бумаги, суетился, воровски зыркая маленькими глазками по сторонам, припевая и присвистывая мотив «Белых роз» от «Ласкового мая», при этом улыбался самодовольно и ехидно, искоса поглядывая за тремя привезенными из красной зоны свидетелями за решеткой, а потом и вовсе при выходе из зала заседания раздавал интервью местным газетчикам.

— Не переживай, Юля! — негромко произнес Денисов, когда она подошла к решетке. — Я тебе координаты свидетелей той кражи дам, тем более что крали братья Шутько не единожды, подашь апелляцию в областной суд, непременно выиграешь!

— Как же, выиграю с таким адвокатом! — сквозь слезы промямлила Юля.

— Адвокатом? Это ж Степа Фадеев! У меня работал, я его выгнал за профессиональную непригодность, вот он и мстит! Они с судьей однокурсники, вот и сладилось на сегодня. Но так будет не всегда!

Юля посмотрела строго, через силу, потом улыбнулась, глянула уже совсем по-другому, утерев слезу.

— Вы-то как, Игорь Михайлович?

— Не представляешь, что ты для нас сделала!

— Вы это серьезно? — спросила она с недоумением. — И что же? Вам такие сроки дали! Ничем я не помогла! Вот и сама вляпалась.

— Глупенькая! После твоей передачи был другой суд, который отменил убийственную сто сорок седьмую статью, нанесение тяжких телесных повреждений, повлекших смерть, и оставил только неправомерное применение спецсредств, а это два года, из них половина уже на исходе, а там и до условно-досрочного освобождения недалеко! Так что ты — наша героиня!

— Боже мой! Я так рада! — Юля с нежностью протянула руку через клетку и тихо проговорила: — Любаше что-нибудь передать?

— Скажи, пусть ждет, скоро буду дома!

Сырым и темным вечером Юля вернулась в заснеженную столицу, чтобы с утра продолжилась ее суетливая репортерская жизнь. Разумеется, молодую женщину грела мысль о справедливости, отчасти восстановленной, в отношении капитана Денисова, но где же отыскать правду и как наказать того, кто виновен в заказном убийстве отца ее мужа, банкира Александра Лисовского?

Каждый вечер, приходя с работы, она видела отрешенный взгляд Володи, в мыслях своих не находившего покоя, мечущегося, страдающего, искренне жаждущего возмездия. Решительный парень ежедневно придумывал для себя все новые задачи, и порой, казалось, кое-где это имело специфический успех.

— В банке сегодня познакомился с чудной женщиной, — нехотя признался Володя перед сном.

— Ты начал знакомиться с женщинами на работе? — сыронизировала Юля.

— Не ревнуй! Она намного старше нас. Помог ей в оформлении кредита, и она, знаешь, кем оказалась?

— Не томи!

— Преподавателем! Профессором, преподающим на юридическом факультете!

— Шутишь? И что интересного она тебе поведала?

— Мы разговорились. И женщина, с виду обычная такая, простая, рассказала, будто с прошлого года в Беларуси пытались пустить корни этнические группировки. Засветились грузины, чеченцы и азербайджанцы, готовые пойти на крайние меры в борьбе за сферы влияния. Чеченцы, кстати, хотели повоевать за авторынок в Малиновке.

— И нам это как-то может помочь?

Молодая супружеская пара прекрасно осознавала, что устранение известного банкира определенно было делом рук заезжих гастролеров, ибо какой-либо выгоды или мотива криминальные структуры Беларуси не имели в принципе. Так что искать как исполнителей, так и заказчиков, скорее всего, необходимо в России, ведь именно там в последние годы российские преступные группировки активно осваивали белорусское поле, в том числе на опасном нефтяном рынке, на котором российская мафия использовала все те же жестокие средства, что и у себя дома. Но как искать, не имея на то ни знаний, ни средств, ни связей? Ответа на эти мучительные вопросы не было.

Юля с небывалым напором продолжила развивать телевизионную программу криминальных и чрезвычайных новостей в зыбкой надежде в скором времени найти хоть какой-нибудь выход.

Попутчица

Ноябрь, 1994 год, Кингисепп

Автобус, шедший из Петербурга в Кингисепп, остановился поздним вечером на темном узком полустанке. Перед въездом в небольшой российский городок образовался сущий ад. Груженый грузовик, выезжавший с проселочной второстепенной дороги, столкнулся с легковушкой и смял ее. Грохотали инструментами спасатели, пытаясь извлечь из машины тела живых и мертвых пассажиров, яростно кричали случайные зеваки, с дракой осаждавшие виновника аварии, с непонятной бешеной поспешностью они лезли наверх, чтобы вытащить водителя, в отчаянии охватившего голову бессильными руками. Электрическая лампочка, одиноко прикованная к покосившемуся столбу, резко освещала вереницу вытаращенных глаз, судорожно цепляющиеся за поручень грузовика руки и кровавые лужи на дырявом асфальте. Стон доносился и сверху, от грузовика, и снизу, из-под смятой машины. Редкие пассажиры прильнули к запотевшим окнам автобуса.

Наконец стало стихать. Из покалеченного автомобиля пожарные извлекли раненую девушку и накрыли мешками пару изуродованных мужских тел. Прямой, с правильной осанкой инспектор ГАИ поднялся на ступеньки рейсового автобуса, наклонился к уху водителя и что-то прошептал. Через минуту в салон вошла та самая выжившая потерпевшая худосочная фигура, в одном ботинке, в ссадинах и кровавых подтеках на лице. Впереди было несколько свободных мест, и только в одном чернел силуэт спящего под пледом человека. Новая пассажирка выбрала себе место в полуметре от него. Кресло было низкое, и, когда девушка присела, обивочная ткань натянулась и уперлась в колени сонного мужчины. Лебедев проснулся.

Подлечившись от полученной в результате теракта в Управлении внутренних дел контузии, он отправился в командировку, по крупицам собирая доказательства покушения на жизнь сотрудников милиции и арестованного Пуманова, добиваясь, чтобы следствие хоть как-то продвигалось вперед.

При обыске в гаражах морского офицера милиционеры отыскали настоящий арсенал огнестрельного оружия, засвеченного, как показали экспертизы, в ряде нераскрытых особо тяжких преступлений. Стволы вместе с распечатками телефонных номеров, по которым Пуманов звонил накануне смерти, вывели следствие на группировку из Ленинградской области. Судя по всему, именно эта группировка заметала следы, устроив теракт в учреждении.

В память о Василии Васильевиче лейтенанту Лебедеву удалось настоять, чтобы к расследованию подключились и сыщики Кингисеппа. Они-то и установили по отпечаткам пальцев, что на личном счету у погибшего офицера-подводника числятся похищения, вымогательства и даже четыре заказных убийства, при этом жертвами сплошь становились зажиточные предприниматели, банкиры и криминальные авторитеты!

Можно было подумать, что оба пассажира спят, поскольку и один, и другой неподвижно сидели в креслах, мерно покачиваясь в такт движущемуся автобусу. Но нет, они не спали, а пристально, сквозь мрак ночи, всматривались друг в друга. Наконец Лебедев просто и спокойно спросил:

— Вы тоже в Кингисепп?

И девушка не спеша ответила ему таким же спокойным тоном:

— Да, туда и обратно.

— Вы же не местная, а почему-то лицо ваше мне знакомо, — сказал Лебедев.

— Так бывает, — ответила девушка в одном ботинке.

— Собственно, не потому, что я узнал вас, просто у меня было такое чувство, что это непременно должно случиться, что вы непременно должны появиться, так что и узнавать вас не будет надобности.

— Да? Очень странно. — Девушка согнула в колене и поджала под себя босую ногу, очевидно, чтобы согреться.

— Отчего же?

— В жизни все-таки бывают минуты, необыкновенные, что ли. Вообще жизнь очень странная штука.

— Согласен. А почему один ботинок?

— Потерялся.

— Холодно, должно быть.

— И не говорите…

— Как же вы доберетесь? Мороз, не май месяц! — воскликнул он.

— Поскачу по дорожке на одной ножке. И известный доктор Айболит всех излечит-исцелит! — грустно сказала дама, и на лице ее по-прежнему не дрогнул ни один мускул.

— Вот видите: вы шутите, а между тем жизнь может быть очень проста. Как и смерть, что подстерегла мужчин в покореженной вишневой легковушке, которая столкнулась с грузовиком. Так где вы потеряли ботинок? — Лебедев окончательно проснулся и в полумраке вглядывался в чуть освещенное лицо такой знакомой незнакомки, пытаясь вспомнить, где же он мог ее видеть.

— В той машине.

Лебедев, потрясенный, помолчал с минуту и наконец вымолвил:

— Вы родились в рубашке!

— Пожалуй… Особенно если учесть, что трое бандитов меня похитили и посадили в машину, чтобы передать другим бандитам, которые станут требовать выкуп у скупого мужа. Он, конечно, заплатит, но они все равно меня убьют и закопают в подмосковном лесу.

— Откуда такая уверенность?

— Ублюдки, что остались лежать на дороге, разговаривали между собой, не стесняясь, так что если бы не авария, то очень скоро я бы оказалась в лапах некой «щелковской» группировки.

— Где же должна была состояться встреча?

— В Кингисеппе. Какое-то охранное предприятие называли, но я не запомнила.

— «Передел»?

— Откуда вы знаете?

— Имена какие-нибудь запомнили?

— Из местных говорили про какого-то Сергея, кличка странная такая, на букву «Ф», кажется, так вот, у него сложились хорошие отношения с главарем «щелковских», каким-то Сашей, и мое похищение — это вроде как халтурка, приработок к основным бабкам.

Автобус затарахтел на повороте, фыркнул пару раз и остановился у старинного кирпичного здания бывшей городской ратуши с башней и часами. Небольшой городок крепко спал.

— Скоро местные отморозки узнают, что случилось на дороге, и станут вас искать. В одном ботинке по морозу вы далеко не убежите, так что беру вас под свою защиту.

— С какой стати? Я совсем вас не знаю!

— Разве вам не страшно?

— Конечно, нет! Если уцелела там, значит, на этом свете еще нужна! Так почему я вам должна поверить?

— Я — милиционер, следователь Лебедев, Петровка, 38.

— Вот это да! А где гарантия, что вы не с ними? Впрочем, я по вашим глазам вижу, вы — честный.

Очутившись на конечной остановке под фонарным столбом, Лебедев извлек из походного рюкзака потертые кроссовки, припасенные для утренних пробежек в командировке. После чего не без труда (красота прежде всего) заставил девушку обуть хотя бы одну босую ногу, и парочка, ковыляя и теряя на ходу растоптанный сорок третий размер, двинулась в сторону остатков величественных стен крепости Яма, за земляными насыпями которых в старинных постройках разных эпох обосновалась местная дежурная часть.

На съемной квартире (для выяснения ее адреса сыщику и потребовалось посетить районную милицию) при ярком свете за чашкой свежезаваренного чая он, наконец, рассмотрел выжившую попутчицу и понял, почему ее лицо, густо запачканное засохшей кровью, было таким знакомым. Ирина оказалась знаменитой певичкой, чьи популярные попсовые песни прошлым летом звучали чуть ли не из каждого утюга, и Лебедев, знавший из этого репертуара почти все незамысловатые мелодии наизусть, признался, что давно является поклонником ее творчества.

— Как же тебя угораздило? — спросил он после долгого молчания.

— Да так… — Ирина замолчала на несколько минут, после выдохнула и произнесла: — После концерта в ресторане с мужем сидели, вернулась из туалета — его нет, официант сказал, что супруг внизу ждет. Спустилась, а мне мешок на голову. Стала кричать — получила удар в живот.

— А охрана?

— Отпустила, надоело все время под прицелом быть, не думала ни о чем таком…

— Муж выкуп заплатит?

— Заплатит, но потребует, чтобы отработала.

— Как это?

— Продюсер наживается, муж наживается… Он тренер по хоккею, известный, знаменитый, горд, что в его коллекции оказалась очередная певичка, вроде как престижно и другим завидно, а на самом деле я — птичка в клетке золотой, курочка, несущая золотые яйца. Только теперь финита ля комедия! Бандиты проговорились, что никого в живых не оставляют.

— Удивляюсь твоему спокойствию.

— Знаешь, что в лоб, что по лбу. Куда ни глянь — сплошное рабство. Не о такой жизни мечтала, не такие песни петь. Пустые…

Сколько времени они сидели молча? Как минимум час, которому, казалось, не будет конца. Сидели не шевелясь, затаив дыхание, боясь шелохнуться. Наконец Лебедев поднял глаза и увидел окаменевшее лицо артистки с правильными красивыми чертами, пухлыми яркими губами, светлыми серыми, немного выпуклыми глазами и кучерявой густой копной рыжих волос. Ни слезинки, ни переживаний. Взгляд спокойный, словно неживой уже. «Странно, — подумал Лебедев, пораженный суровым молчанием ее и беспощадным спокойствием, — такое спокойствие она излучает, на грани с равнодушием, как будто все равно, что с ней будет впереди…» Но вслух произнес:

— Не переживай, что-нибудь придумаем. Теперь спать.

Рано утром, как только рассвело, он тихо сложил на кухне раскладушку с постельным бельем, на цыпочках пробрался по залу с голыми стенами, распахнул входную дверь, легко сбежал по ступенькам вниз и растворился в густом тумане, оставив на диване спящую рыжую случайную попутчицу.

— Первой жертвой «Передела» стал дагестанец Рустам Радиев. И, похоже, это был заказ, — важный начальник уголовного розыска Кингисеппа вводил московского командированного в курс расследования, заботливо уложив круглый животик на толстый том уголовного дела.

— И с чего такие выводы? — Лебедев с кружкой крепкого чая присел на край стола.

— По почерку. На месте преступления оставлено дорогостоящее оружие. Однако первое заказное убийство было совершено не погибшим подводником.

— Кем же? — изумился лейтенант.

— Судя по отпечаткам пальчиков, скорей всего, неким его товарищем по цеху.

— Дальше! — Лебедев хоть и был младше по званию, но явно чувствовал свое столичное превосходство перед провинциальным руководителем.

— Поначалу брат господина Радиева, работавший в фирме «Викинг», пропал без вести. Рустам Радиев решил, что к исчезновению родственника причастен непосредственно хозяин «Викинга».

— А кто хозяин?

— Некий влиятельный бизнесмен Рашид Сафаров, двоюродный брат Аслана Гильясова.

— Ого!

Начальник уголовного розыска продолжил с нарочитой невозмутимостью:

— В России у него несколько доходных бизнесов. Так вот, Радиев стал угрожать Сафарову, и 8 декабря 1992 года был застрелен на пороге своей квартиры.

— Есть данные, кто входит в состав охранного предприятия «Передел»? Моя случайная попутчица, которую взяли в заложницы, говорила о каком-то Сергее. В разговоре его упоминали как главаря. А подводник перед смертью называл имя Аслана Гильясова.

— Да, есть такой, но он скрылся после того, как Пуманов погиб, как и его коллега Сергей Финагров. Все сбежали, словно корова языком слизала. Предприятие опечатано, обыск ничего интересного не дал. Ориентировки разосланы. В списках фигурирует даже бывший сенатор от Башкирии!

— Кто такой?

— Ирман Измайлов.

— Ввиду особой опасности вынужден дело у вас забрать.

— Я так и думал!

Лебедев застыл на пороге дешевого съемного жилища, боясь спугнуть чарующие звуки чудесного голоса. Он стоял и слушал «Summer time» Джорджа Гершвина, чувствуя, что никогда уже ему не забыть этого предвечернего часа в облаках на розовеющем закате тихого городка, как никогда не понять, а главное, не высказать в полную силу, в чем дивный вкус знаменитой композиции. Диссонанс был в том, что мелодия звучала сама по себе и никак не была связана с тем, что творилось вокруг: с голыми стенами скудного совкового жилья, обладающего странной акустикой, с жуткой недавней ночной аварией на перекрестке, унесшей несколько жизней, с одним уцелевшим ботинком и засохшей кровью на лице известной заложницы, равно как и с одиноким фонарем в темноте, свистящим под порывами ветра. Парадокс еще был в том, что совсем рядом, в пяти метрах от него, подогнув ноги под себя, в кресле сидела рыжеволосая отважная женщина, которая, как оказалось, умела петь не только примитивные куплеты на два притопа, а пела душой, как будто звуки, без малейшего напряжения извлекаемые из молодой певучей грудной клетки, были несравненно легки. Меж тем в звуках этих было столько страданий, что можно было только догадываться. Певица сочно прощалась с нелегким временем, со своим зыбким счастьем и надеждой, жалуясь и тоскуя по беззаботной юности, где не было места жестокому миру денег.

Гармонию оборвал резкий телефонный звонок. Ирина вздрогнула и затихла, не докончив мотив.

— Привет, Лебедев! Тебе пора возвращаться! — на том конце провода молодой дерзкий капитан Вихров, ехидно посмеиваясь, решился первым сообщить горячий приказ начальства. Несмотря на более высокое звание, он занимал куда менее ответственное служебное положение ввиду постоянного беспросветного разгильдяйства, и только папкино генеральское покровительство до сих пор удерживало его на посту.

— Что случилось? — огорчился лейтенант из-за прерванного наслаждения от звучавшей мелодии.

— Знаешь такую популярную певицу Ирину Арбатову?

— И что? — Лебедев посмотрел ей прямо в глаза.

— Муж ее найден. То ли застрелился сам, то ли помогли.

— Когда?

— Утром соседка обнаружила. Там все оцеплено, жены нигде нет, сбежала, говорят, однако оперa нашли то, что будет тебе интересно. Начкрим приказал тебе браться. Меня отстранили, как всегда.

— Еду.

Ирина пристально смотрела на Лебедева и молчала. Нет, слез не было. То ли из чувства некоторого облегчения от неизвестно кем исполненной мести за годы ее унизительного рабства в золотой клетке, то ли из-за осознания определенной вины (не будь ее побега, может, ничего не случилось бы, все же ее охватило сожаление:

— Грустно. Не меня, так его. Выпало же жить в бандитское время.

— В громких убийствах всегда прослеживается четкая тенденция: как только у нас появляются богатые люди, вслед за ними подтягивается «клиентура» из уголовного мира.

— Моя милиция меня убережет?

Ирина встала и медленно подошла к окну, за которым по-прежнему текла тихая провинциальная жизнь поздней ноябрьской осени: вот-вот будут скованы льдом вольные воды на реках, подуют холодные балтийские ветра, придут жесткие морозы, женщины будут вешать постиранное белье на длинные веревки, потянутся старики к обветшалым скамейкам. Только она не будет прежней. Лебедев не стал мешать ее стойкому молчанию, решив поставить чайник на кухне. Вдруг послышался короткий хлопок и Ирина упала на пол навзничь. Лебедев, холодея, возвратился в зал, обхватил ее голову, вытер кровь у виска. Певица несколько мгновений смотрела на него с улыбкой и вдруг прошептала:

— И меня… как его. Не жить мне на свободе…

Не прошло и трех часов с утреннего совещания в кабинете начальника уголовного розыска районной милиции, как сбежавшую заложницу обнаружили. «Крот? Или телефон слушали?» — размышлял Лебедев по пути в Москву и пришел к выводу, что это был крот, ибо, прокручивая события дня, вспомнил, что про беглянку по телефону никому не говорил.

Свежее дыхание

Ноябрь — декабрь, 1994 год, Аделаида, Минск

Ноябрьской австралийской весной потяжелевшая Татьяна наконец выбралась к острову Кенгуру, битых сто километров передвигаясь на автомобильно-пассажирском пароме, мечтая насладиться уникальным заповедником в тот самый момент, когда просыпается дикая природа. Ей сильно хотелось не только полюбоваться колонией морских котиков и львов, но и почувствовать их энергию и зарядиться ею. Долгое время она уговаривала на увлекательное путешествие домашних, однако каждый из них был глубоко занят важными делами. Дима все больше отдалялся, по мере того как увеличивался в размерах Татьянин живот, а Маришка после школы вместе с верным другом Джи днями напролет пропадала то в старом Маяке в Порту Аделаиды, то в местном Центре по спасению диких животных. Несколько месяцев кряду Татьяна испытывала громадное неудобство от любых передвижений в транспорте (и легковой автомобиль не исключение), буквально через пяток минут ее начинал выворачивать наизнанку токсикоз, и лишь к середине срока одна бывалая местная жительница посоветовала ей съесть стакан земляники, и тошноту как рукой сняло. Так что, почувствовав облегчение, Татьяна захотела надышаться морским воздухом.

Постепенно утро уступало место яркому полдню, при котором океан выглядел необычайно красиво, переливаясь сотней мыслимых и немыслимых оттенков бирюзы. На пляже могучие серо-коричневые представители колонии морских котиков расслабленно грелись на солнышке, абсолютно не реагируя на кучку прибывших любопытных туристов. Татьяне легко удалось рассмотреть, как ластоногие ушастые тюлени вскидывали черные гривы от брызг, что взлетали вверх, ударяясь о темно-желтые прибрежные камни. Рядом с самцами пристроились особи поменьше — очевидно, заботливые мамаши, наблюдая, как их повзрослевшие детеныши баловались рядом, играя оставленным кем-то мячом, ловко подпрыгивая и крича.

Татьяна, носящая под сердцем ребенка, пристально смотрела на запоминающуюся картину незагрязненного мира и в конце концов почувствовала себя скромной гостьей природы, в удивительном устройстве которой ничего не следовало бы менять, поскольку в подобной среде обитания царила высочайшая гармония.

Теперь, обретя определенную энергию, напитавшись ею, Татьяна должна была спуститься на землю, ибо финансовая подушка безопасности испарилась, а семье предстояли немалые траты, в том числе и в связи с родами. Дмитрий, горячо желающий иметь собственного ребенка, тем не менее заботился лишь о своем благополучии, полагая, что авось как-нибудь кривая выведет и деньги сами спустятся с небес. И Лисовская, не советуясь ни с кем, приняла решение о срочной поездке на родину, пока ее еще могут пустить в самолет.

Родина встретила Татьяну суровой непроглядной бурей и колючим ветром. В бледном сумраке она разглядела, как на белом от снега фасаде здания, возле которого был застрелен Александр Лисовский, красовалась большая неоновая вывеска дорогого магазина под названием «Александр». Офис банка, очевидно, переехал, и Татьяна отправилась к давнему партнеру мужа Юрию Константиновичу домой. По пути заглянула в валютную секцию ГУМа, в которой без проблем можно было за валюту купить виски Jonnie Walker и бельгийский шоколад.

— Ты? В Минске? — удивился Юрий Константинович и с оторопью вяло пригласил Татьяну в квартиру.

Женщина медленно сняла дорогую шубу, приоткрывая болотно-зеленое бархатное платье и интересное положение.

— Ждешь пополнение, поздравляю! — пробурчал Юрий Константинович, опешив и от внезапного визита дамы, и от ее округлого животика.

— Да, как видишь, и, пока не наступил час икс, решила тебя потревожить немного.

— Кофе? Чай?

— Не откажусь… Виски бы, но нет… Чай лучше. — Дама со вздохом упала всей располневшей грацией на кухонный стул.

— Беременность тебе к лицу! Какая-то особенная краска на лице! — заметил Юрий Константинович, а про себя отметил, как слегка воспаленные и припухшие губы, да и блеск в глазах преобразили ее невыразительную и серую прежде внешность. И вслух продолжил: — Ну рассказывай, какая она, жизнь на чужбине? — Юрий Константинович покосился на Jonnie Walker, но открывать не спешил, поставив перед Татьяной домашний пирог и большую кружку свежезаваренного чая.

— Да все как будто нормально… Соскучилась по соленым огурцам, родной сметане и глазированным сыркам. Маришка учится, Дима работает… и расслабляется. Жилье, машина есть, но все дорогое… Видишь ли, Юра, в Австралии, если нет на счету десяти тысяч долларов в месяц, ты — нищий.

— Так ты не ту страну выбрала, Таня! Здесь этой суммы на год с лихвой хватает.

— Мне всего хватило тут, по самое не могу… Хочу попросить тебя, ты старый товарищ, поймешь. Рожать скоро, аккурат после Нового года. Мне бы сейчас дивиденды получить.

— Так почти два месяца еще. Не рано ли? — задумался Юрий.

— Потом поздно будет. Знаю, поможешь. Кто, если не ты?

Юрий держал паузу. Еще подумал. И вдруг твердо произнес:

— Таня, сложно все это и не вовремя. Я не кузнец, и станка у меня нет.

— Может, за недельку обернешься? — настаивала Татьяна, честно глядя в глаза.

Разумеется, как только гостья ушла, притворив за собой дверь, ему стало стыдно, въедливая совесть взыграла, и Юрий Константинович помог, в память о друге и партнере, а именно: придумал хитрую схему займов и кредитов, да к тому же из благих намерений отказался от своей доли дивидендов в интересах вдовы. На все про все ушла неделя.

А беременная вдовушка тем временем не терялась и, как только вьюга улеглась, проехалась с ветерком в Брестскую область и там уговорила директора комбината по производству стиральных порошков, владельцем которого был Александр Лисовский, досрочно выплатить ей проценты. И, довольная осуществленным успешным вояжем, вернулась в Аделаиду.

Трудно понять, чему более обрадовался Дмитрий: возвращению жены или привезенной сумме. Не то чтобы ему не хватало на жизнь, но беременная супруга с детства привыкла к жизни на широкую ногу. Однако деньги имели обыкновение заканчиваться, и тогда она начинала походить на ворчливую старуху или коварную злыдню — того и гляди ночью поджарит на сковородке. И, кабы не их совместный ребенок, коего Дмитрий жаждал всем сердцем, он давно бы решился на побег.

— Ты не рад моему возвращению? — съязвила Татьяна.

— Не начинай, пожалуйста, рад, конечно, бесконечно. — Дмитрий попытался улыбнуться.

— Что же ты чувствуешь ко мне теперь, когда я толстая и некрасивая? Злобу? Отвращение? Месть?

— А месть-то за что? — Дмитрий вздохнул, выпрямив спину, и продолжил: — Представь себе: ничего. Ровным счетом ничего, несмотря на все изложенные выше обвинения. Да и ты хорошо все чувствуешь, иначе не спросила бы.

— Ты прав! И это очень страшно! Особенно если учитывать то обстоятельство, что я ношу твоего ребенка! — вспылила Татьяна.

— Ужас весь в том, что это совсем не страшно. Ты сначала роди, а там посмотрим. Все будет как у всех цивилизованных людей. Мы с тобой тесно связаны. У нас двое детей.

Супруги помолчали и разошлись по комнатам. Татьяна попробовала всплакнуть, но удержалась, ведь не было зрителей, а Дмитрий уселся в кресло в раздумьях. Еще одно обстоятельство сильно удерживало мужчину от решительных действий: его возникшая привязанность к Маришке.

Тайно мечтая о будущей профессии архитектора, Маришка самостоятельно стала посещать специальные дополнительные предметы. Как такового культа высшего образования в Австралии не наблюдалось, в старших классах, которые являлись подготовкой к поступлению в университет, училась только половина, остальные ученики к этому моменту уже выбрали работу. Какое-то время Татьяна пыталась контролировать учебу дочери, однако установить подобный контроль оказалось совершенно невозможно. Все тетради и учебники хранились в школе, домашние задания отсутствовали по определению, и мать об успехах и провалах в учебном процессе знала только то, что в коротких обрывочных фразах упоминала дочь. К тому же учителя говорили, что у девочки все прекрасно. Так что, устав в прямом смысле слова вытягивать информацию и устраивать допросы с пристрастием, Татьяна положилась на волю случая и… на ответственность самой девочки.

За год, проведенный в эмиграции, Маришка повзрослела. С каждым днем Дмитрий все больше угадывал в девочке со светлой кучерявой копной волос жесты, привычки и суждения ее отца, которого, несмотря на все допущенные слабости по отношению к вдове, Дмитрий уважал безмерно. И теперь, общаясь с падчерицей в отсутствие Татьяны, доверительно и уважительно, проникся к девочке таким же почтением. Невзирая на пресловутый переходный возраст, при котором подростки по обыкновению дерзят и слетают с катушек, не слушаясь взрослых, ласковая Маришка делилась с отчимом новостями и сокровенными мыслями, чего абсолютно не наблюдалось по отношению к матери. Справедливости ради стоит добавить, что и сама Татьяна постаралась в этом вопросе безмерно, поскольку невероятно грубые методы ее воспитания явно не носили системный характер. С юных лет на дочь она привыкла орать, придираясь к сущим мелочам, а потом, спохватившись как будто, начинала сюсюкать, заигрывать, словно она сама была провинившимся ребенком. В результате подобных шараханий изводила и расшатывала нервы не только дочери, но и себе. Повзрослев, девочка привыкла к многочисленным громким тирадам матери и старалась их вовсе не слушать и не замечать. Другое дело Дмитрий, которого она не могла не отталкивать сразу после смерти отца. Меж тем с течением времени все изменилось: она привыкла к заботе отчима и, более того, стала видеть в нем душевного и умного человека.

Суета сует

Декабрь, 1994 год, Москва

В предрождественские дни в Москве выпал сказочно мягкий пушистый снег, покрыв причудливыми шапками голые верхушки деревьев. По ночам небольшой морозец понемногу сковывал образовавшиеся сугробы, впрочем, оседавший утренний туман да редкое дневное солнце с легкостью превращали крупных белых мух в лужи, из-за чего под ногами у прохожих пребывало невообразимое кашеобразное месиво, заставляя то и дело менять промокшую обувь.

В декабре по обыкновению темнело рано. Лебедев неслышно постучал в окно служебного автомобиля, незаметно припаркованного за многолетней разлапистой елью во дворе старого московского дворика. Несколько суток оперативники ждали, когда, наконец, появится на горизонте известный продюсер, сбежавший за границу, как только появилась информация о гибели его подопечной певицы Ирины Арбатовой и ее мужа.

— Как обстановка? — спросил лейтенант у широкоплечего бодрячка Киселева, массивной челюстью жующего в засаде разрекламированную жевательную резинку, и протянул пакет с бутербродами. — Есть будете?

— Вот спасибо! Тихо пока, но, как только начну есть, сработает закон бутерброда.

— Так ты не роняй! — в ожидании скорого перекуса тут же с радостью отозвался доселе дремавший Костик Панич.

— И не собираюсь ронять, у меня закон бутерброда по-иному срабатывает — точно, как часы. Стоит мне только открыть рот, как тут же звонит телефон, срочно вызывает начальство или появляется тот самый искомый человек на горизонте, которого мы так долго ждали.

— Ты не думал, что так происходит оттого, что постоянно открываешь рот, чтобы поесть?

— Да, я голодный почти всегда с такой работой… Слона бы съел…

Лебедев усмехнулся, и все же закон бутерброда и вправду сработал: как только первый кусок попал в большое горло Киселева, к подъезду, чуть освещенному уличным фонарем, подъехало такси, из которого вышел известный представитель российского шоу-бизнеса.

— Пойду знакомиться! Прикройте, если что! — приказал Лебедев и, оглядевшись, не спеша поплелся к подъезду.

Судя по всему, испуганный продюсер, вполне логично опасавшийся за свою жизнь, некоторое время скрывался за границей, но к декабрю, когда у всех популярных артистов начался настоящий предновогодний час, видимо, расслабился и вернулся в столицу. Следить же за ним, как за потенциальной жертвой, на Петровке, 38 посчитали вполне разумным, поскольку под капотом его машины дважды обнаруживали взрывное устройство. К тому же в квартире Арбатовых ранее по горячим следам было зафиксировано несколько любопытных отпечатков пальчиков, так что незримая слежка за продюсером вполне могла не только предотвратить его гибель, но и навести на след потенциальных преступников.

— Гражданин Постников? Откройте! Милиция! — Лебедев, предъявив служебное удостоверение в глазок, несколько раз настойчиво позвонил в глухую массивную дверь.

— Зачем? Я вас не звал! — не сразу ответил дрожащим голосом Постников.

— В ваших же интересах: мы знаем, вашей жизни угрожает серьезная опасность! — Лебедев и сам удивился низкому тембру своего голоса.

— Сколько можно? Уже много раз говорил. Когда вы оставите меня в покое?! — пробурчал Постников, однако дверь открыл.

Лейтенант очутился в узком длинном коридоре, огляделся. В зале просторной, гламурно обставленной квартиры в стиле ар-деко горела большая хрустальная люстра. У стены, декорированной постмодернистскими картинами внушительных размеров, на солидном возвышении белела голова богини любви Афродиты (Лебедев ее сразу узнал из факультативного курса по древней истории). На черно-белом пушистом ковре лежал раскрытый дорожный пластиковый чемодан, на диване была свалена в кучу охапка костюмов и рубашек с золотыми запонками и кожаными ремнями. Все ярко свидетельствовало: хозяин только что приехал либо опять собрался уезжать.

— Свет! Свет надо выключить! — выпалил Лебедев как раз в тот момент, когда провернулась дверная ручка.

Лейтенант успел выключить электричество и отскочить за угол, утащив за собой испуганного продюсера. Воцарилась тишина. Через минуту глаза привыкли к темноте, к тому же через кухонное окно едва-едва пробивался тусклый свет от уличного фонарного столба. Дверь отворилась, и кто-то в темном, осторожно ступая, зашел внутрь. Милиционер взвел затвор и приставил пистолет к виску непрошеного гостя:

— Тихо, тихо… Кто такой? — прошептал Лебедев.

Вдруг в той стороне, где притаился Постников, что-то хрустнуло и свалилось на пол с грохотом, словно голова яркой представительницы античной культуры свалилась с постамента. Человек в черном резко развернулся и выпалил в сторону продюсера, одновременно с этим и лейтенант прострелил нападавшему ногу. Оба раненых истошно закричали, Лебедев молниеносно включил свет, в одно мгновенье оценил обстановку, повалил бандита на пол, защелкнул наручники на его запястьях и отобрал карабин. Рядом, присев на корточки, выл от боли Постников: пуля попала ему в плечо, повредив к тому же и эксклюзивную рубашку от Ива Сен-Лорана, но, по всей видимости, не особо задела жизненно важные органы.

— Не вой, дорогуша, сейчас подмога придет, в больницу поедешь! — успокоил продюсера лейтенант и присел рядом с задержанным. — Кто такой? Чьих будешь?

Раненый человек в черном молчал, глядя, как вокруг его ноги быстро образовывается кровавая лужа.

— Мне спешить некуда, а тебе с простреленной артерией, похоже, нужно побыстрее в больничку, иначе… в лучшем случае ногу потеряешь, для киллера это совсем нехорошо, или… сам знаешь, где окажешься. Как зовут?

— Ивановский… Андрей, — простонал здоровый детина с трехдневной щетиной, обливаясь потом.

— Откуда будешь? Ты же не сам сюда пришел? Кто-то тебе приказал?

— Сам.

— Так-то уж… — не поверил Лебедев.

— Не местный я… Господи, помоги! — взвыл Ивановский.

— О, тут он тебе не помощник, прямо говорю.

— Из Кингисеппа я. Это под Петербургом. Отвези в больничку, начальник, все расскажу. — Ивановский зажал пальцами открытую рану, из которой фонтаном выливалась бурая кровь на черные джинсы и дорогой дубовый паркетный пол.

— Вот так значит. Охранное предприятие «Передел» под руководством Гильясова?

— Откуда знаешь?

— Цыганка нашептала. Нет, ты сначала расскажи, потом поздно будет.

— А что рассказывать-то? Мне врач нужен, или хоть перевяжи пока чем-нибудь! — жалобно вскрикнул задержанный.

В эту же минуту взвыл от боли и раненый продюсер. На белоснежной рубашке прет-а-порте образовался бурый ручеек.

— Ну, к примеру, про дружка твоего Пуманова, — не обращая внимания на крик, продолжил допрос Лебедев.

Перед глазами тут же всплыла картина взрыва в его кабинете, контузия, а потом и гибель Василь Васильевича наряду с Пумановым.

— Что про него говорить, ему надо было убрать финансового директора «Славнефти». Но не успел…

В квартиру вбежали Киселев с Паничем со словами:

— Лебедев, жив? Ну слава Богу! Что тут, лейтенант?

— Как видишь… Забирай Постникова и вези в больницу! — приказал Лебедев ровным тоном и продолжил: — Панич, ты со мной остаешься!

— Слушаюсь!

— А я? Как же я? Мне в больницу! — проскулил Ивановский, глядя на увеличивающуюся темную лужу крови вокруг.

— Ты не тяни! Рассказывай! Кто же так рьяно желал смерти финансовому директору «Славнефти»?

— Известно кто! Гильясов и Финагров. Начальник, перевязка нужна… Жгут… — стонал Ивановский, облизывая от жажды пухлые губы.

— И зачем им понадобилось заказывать устранение именно финансового директора, а не владельца, скажем, из-за денег?

— А я почем знаю…

Лейтенант повернулся к напарнику:

— Панич, поищи что-нибудь подходящее, а то и вправду не успеет дать показания!

Оперативник нашел аптечку, среди вещей продюсера на диване обнаружил кожаный ремень и наложил жгут, следом бинтом перевязал рану.

— Так они заказ исполняли, — с благодарностью вымолвил Ивановский, вытирая двумя руками в браслетах пот со лба.

— А кто же заказчик?

— Сенатор какой-то из Башкирии.

— Как звать?

— Из… Измайлов вроде, да-да! Ирман.

— Каким боком он к вашему охранному предприятию?

— Охранное предприятие под ним ходило. Еще с начала девяностых… Из бывших боксеров… на первых порах охраняли бизнес двоюродного брата, потом стали следить за другими бизнесменами, короче… Все исполняли…

— Что именно?

— Только про пятерых знаю, извини, начальник, полгода как откинулся…

— Говори…

— Нотариус из Москвы Полина Переделкина, она была женой его партнера по нефтяному бизнесу.

— Высокие отношения. Дальше!

— Сотрудник фирмы, которая транспортировала нефть танкерами, Булахов. Олег, кажется. И еще несколько коммерсов…

— Фамилии не запомнил?

— Отчего же… Прежде чем устранить, нужно все изучить, спланировать, проследить…

— И за кем? Где?

— Был директор нефтеперерабатывающего завода в Уфе, Салават Байранов, потом гендиректор фирмы «Айрон-Трейд» Айдар Рахмедов…

— Почему эти преступления были связаны с нефтебизнесом?

— Не могу знать… Начальник, вызови скорую помощь… Помру, ей-Богу…

Тем временем Киселев вывел Постникова на воздух. Продюсер с каждой минутой все бледнел, бледнел и терял сознание. Милиционер усадил его на лавку, испугавшись, быстро по рации вызвал скорую помощь.

— Твоя тачка? — Киселеву очень нравился черный «мерседес» премиум-класса, стоящий напротив подъезда.

— Да, может, прогреешь, пока не приехали медики? Боюсь, чтоб аккумулятор не сдох. Ключ возьми у меня в кармане слева… Рука болтается, как плеть.

Киселев с радостью открыл «мерседес», огляделся, влюбленный в черный кожаный салон и дорогую панель управления, вставил ключ зажигания. В этот момент из служебного автомобиля послышался вызов по рации из дежурной милицейской части, оперативник со словами «никакого покоя, не дают насладиться такой тачкой» выбрался из иномарки, сел в старенькую «Ладу» и ответил:

— Сорок седьмой слушает.

Секунд через тридцать раздался взрыв и красивый черный «мерседес» взлетел на воздух, упал в нескольких метрах от ели и вспыхнул ярким пламенем. Ошарашенный Киселев выскочил из «Лады», потрясенный тем, что какой-то случайный вызов по рации в буквальном смысле спас ему жизнь. От осознания существования на волоске от гибели в частности и хрупкости мироздания вообще, он потерял счет времени и только безотрывно смотрел, как догорает дорогая иномарка.

— Вот это жизнь, ешкин кот! Посидел в иномарке… Видать, не судьба! — причитал почерневший от копоти Киселев, не сводя глаз с яркого пламени.

Постников, потеряв сознание, свалился в снег. Только заметив свалившееся тело, Киселев очнулся, похлопал раненого по щекам и посадил обратно на скамейку, нечаянно задев поврежденное плечо. От боли продюсер очнулся.

— Держись, дорогой, сейчас скорая приедет…

— А машина?

— Чего по ней горевать! Главное, мы с тобой живы…

— И то правда. На кой я просил ее прогреть…

— Так и тебе жизнь спасли… Ангелы-хранители.

— Сигареты есть?

— Нет, бросил. Я бы сейчас выпил…

— И я…

Наконец за Постниковым приехала скорая. А вместе с ней и патрульная машина, чтобы забрать Ивановского для оказания медицинской помощи и последующей дачи показаний.

Арестованного Ивановского медики залатали. Лебедев, выставив круглосуточную охрану, аккуратно записал его чистосердечное признание, и вскоре были пойманы некоторые рядовые участники банды и два ее главаря — Гильясов и Финагров.

Как только растаял снег, лейтенант Лебедев приехал в тихий московский центр, отыскал адрес Василь Васильевича и позвонил в массивную металлическую дверь. На пороге стояла немолодая женщина в пуховом платке поверх ситцевого халата, с тонкими губами и острым внимательным взглядом.

— Ангелина Григорьевна? Лейтенант Лебедев, — робко представился следователь. — Разрешите войти?

— Знаю, кто вы. Вы были в тот день с Василь Васильевичем. Читала в прессе. Проходите! Давно ждала. Почему вас не было на похоронах? Ах да, вы были в госпитале или где-то там после контузии… — Старушка с прямой спиной проследовала на кухню. — Ставлю чайник. Будете чай? У меня есть первоклассное варенье. Абрикосовое с миндалем. Все прошлое лето варила-варила, а есть теперь и некому. Василь Васильевич уж больно любил сладкое.

— Да, спасибо, Ангелина Григорьевна, никогда даже не пробовал такого.

— Голубчик! Нашли убийцу?

— Да, Ангелина Григорьевна, нашли, но не всех. Часть банды сумела скрыться в российских глубинках. Но мы арестовали в Бишкеке экс-сенатора Башкирии.

— Его-то зачем? — удивилась вдова, разливая душистый чай.

— По показаниям арестованных участников банды, он был заказчиком преступлений. Но не единственным… Ангелина Григорьевна! Не могли бы вы дать мне записную книжку мужа? Очень надо найти его знакомых из Беларуси.

— Отчего же? Пройдите в кабинет, она на столе лежит.

— Вот спасибо! Варенье просто обалденное! Позволите, я позвоню от вас?

Лебедев быстро набрал домашний номер Денисова.

— Игорь Михайлович?

— Да, кто это?

— Лейтенант Лебедев, Петровка, 38.

— Слушаю!

— Ваш номер узнал от Василь Васильевича. — Вдруг у Лебедева пересохло горло и он замолчал. Облизал губы, сглотнул и набрался сил, чтобы продолжить: — Он погиб… от взрыва в кабинете на допросе.

— Вот как. Очень жаль…

— Хочу сообщить, так сказать, приватно: несколько участников банды из Кингисеппа мы задержали, в том числе и двоих главарей. Однако они отрицают свою причастность к убийству Лисовского. Понятное дело, нет доказательств. Пока нет.

— Это печально. Я втравил Василь Васильевича в это дело… Моя вина… — Денисов, в душе которого события 1993 года как будто уже улеглись, разволновался и разозлился, прежде всего от трагической новости.

— Не утруждайтесь корить себя. Это бандитизм чистой воды. Что еще хочу добавить: банда существовала на базе частного охранного предприятия «Передел» в Кингисеппе, это в Ленинградской области. Главари — бывшие боксеры Гильясов и Финагров. Первоначально предприятие занималось защитой бизнеса двоюродного брата Гильясова — Рашида Сафарова, который контролировал группу фирм: «Протан», «Викинг», «Контэ», «Цезарь». Совершенно разные сферы деятельности — от элитной одежды до алюминия и нефтепродуктов.

— Кто же был в этом заинтересован? Сафаров? Или его брат Омаров?

— Да. Но, по показаниям арестованных, заказчиком выступал бывший сенатор от Башкирии Ирман Измайлов, мы его задержали в Бишкеке, Гильясову и Финагрову он платил за исполнение по сто тысяч долларов. Правда, почти все деньги оседали в их карманах, непосредственные исполнители получали лишь по восемьсот долларов. Иногда им дарили «жигули» и недорогие иномарки. Причастность Сафарова и Омарова пока не доказана. Пока. Работаем дальше.

— Спасибо. Вы правильно сказали: работаем дальше.

Резкий разворот

Декабрь, 1994 год, Минск

На белоснежной накрахмаленной скатерти запотевал стеклянный графин, из которого ежеминутно с невероятной быстротой испарялся прозрачный сорокаградусный напиток, рядом на столе дышали жаром тонкие хрустящие картофельные лусточки, и то и другое с аппетитом уминал розовощекий кучерявый судья, удовлетворенный обещанным ужином в местном безлюдном ресторане. Меж тем на душе у Степана Фадеева было невесело.

— И что теперь? Она подала апелляцию! — монотонно промямлил озабоченный Фадеев, в планы которого не входила многолетняя судебная тяжба.

— Это ее законное право! — сверкнул затуманенным взглядом розовощекий и пропустил очередную рюмку. — Не боись, все путем, никуда твоя зазноба не денется, не отвертится, обещаю, ее еще с работы попрут. Вот увидишь! — под воздействием крепкого напитка все больше раздухарялся розовощекий судья.

— С чего это? За что? За фразу «он рассмеялся в лицо»? Или за кражу, которую он якобы не совершал? Так он не раз и не два это делал! Любой вышестоящий суд отменит твое решение с легкостью. Не мог в решении оставить что-то более существенное? — Степан несколько раз нервно почесал вспотевшую облысевшую макушку.

— А тебе какая разница? Истица, мамаша этого пацана, деньги платит за процесс, карман не пустой, время на тебя играет! Будь здоров! — сказал судья и махнул очередную рюмку. — Я вот что скажу, дорогуша: кинь дурное, давай лучше подадимся в депутаты!

— Куда? — поперхнулся Степан.

— В депутаты Верховного Совета!

— Сдурел? Зачем?

— Слушай, наш однокурсник стал депутатом, а чем мы хуже Синицкого? Как раз в мае прошлого года на очередной сессии Верховного Совета в повестку дня он с группой товарищей включил вопрос о внесении изменений в Конституцию страны.

— Синицкий?

— Ну да! И о введении поста президента. Его идея долго не получала необходимой поддержки, была даже создана специальная согласительная комиссия. И вот получилось же!

— Где я и где депутаты… Скажешь тоже! — промямлил Фадеев, разглядывая поданный официантом счет.

Распрощавшись с приятелем, он как будто бы быстро позабыл о внезапном сумасбродном предложении, а ночью, проснувшись от случайных криков нетрезвых прохожих под окном, вдруг вспомнил и подумал: а почему бы и нет? В воображении тут же нарисовалась идеальная картина мира с вполне осязаемой депутатской неприкосновенностью, в придачу к ней черной иномаркой премиум-класса, многочисленными помощниками в белых воротничках и секретаршами с завидным бюстом и длинными ногами, а главное, необъятными возможностями по приобретению власти и неисчерпаемых материальных благ.

Упорство у Степана всегда присутствовало в избытке. Полгода целенаправленных стараний и льстивых подкатов к коллегам по адвокатской деятельности, а также к более-менее знакомым прокурорам и популярным журналистам-карьеристам помогли в наборе команды для работы в ходе будущей избирательной кампании, однако этого явно было маловато. Сдвинуть паровоз с мертвой точки так, чтоб непременно победить на выборах, практически не получалось. Фадеев уже было махнул на затею рукой, как вдруг розовощекий судья подсказал завиральную идею.

— Надо осуществить черный пиар! — выпалил он, надувая щеки свиным антрекотом, заказанным по случаю очередной встречи в ресторане за счет будущего депутата Верховного Совета.

— Это как?

— Пиар, хоть и черный, все равно пиар! Надо придумать какую-нибудь скандальную историю!

— Еще не хватало! — скорчился Фадеев, с детства не привыкший быть в центре общественного внимания.

— Интрижку с известной персоной — актрисой, к примеру, — продолжал фантазировать розовощекий. — Пышную свадьбу закатить или организовать серию публичных научных выступлений с изданием статей в популярном издании!

— Ты меня ни с кем не путаешь? Кто клюнет на мою рожу? С лысиной в три аршина…

— Что правда, то правда. Тогда можно тебя ограбить.

— У меня красть нечего… Один костюм в однокомнатной квартире да сервант отечественный, — зевнул скучающий Фадеев.

— Давай на тебя покушение устроим, в самый пик предвыборной гонки. Расклеим плакаты с большим портретом, биографию сочиним красивую и устроим покушение.

— Ты сдурел? Какое покушение? Кому я на фиг сдался? — недоумевал Фадеев, машинально шаркая под столом стоптанными ботинками.

Тем не менее тщательно подготовленный сценарий сработал. И вскоре на Витебской трассе четверо переодетых бандитов в масках остановили кремовый «жигуль», на пассажирском сиденье которого сидел будущий народный депутат. Нападающие дробовиками пальнули пару раз вверх, тут же откуда ни возьмись нарисовался корреспондент столичного телеканала с оператором, заснявший перебинтованную и изрисованную свекольным соком, наполовину разведенным с кетчупом, голову Фадеева, и главная новость дня во всех периодических изданиях страны была обеспечена.

Сердобольный народ подобного рода горячие блюда любит. Нужно ли говорить, что выборы для Степана Фадеева прошли успешно. И через месяц на очередной сессии всенародно избранный депутат начал вещать с трибуны яркие лозунги о том, как преобразовать страну для лучшей жизни.

Начав новый этап жизни с чистого листа, Степан задумывался частенько о том, гордилась ли бы его мать такому взлету, и пришел к выводу, что вряд ли, ибо к самому существованию его, как, впрочем, и к случайному появлению на свет, родительница была откровенно равнодушна, посвятив себя тяжелому труду во имя тотального выживания. Что в результате ее и подкосило, матушка ушла в мир иной слишком рано.

Вскоре новоявленному депутату выделили кабинет, учтивого длинноногого помощника, автомобиль «Волга» (правда, пока что не премиум-класса, до этого надо было еще дорасти) и обязательные часы личного приема граждан.

Не зря в народе бытует мнение: хочешь узнать человека, доверь ему власть. Бесконечное множество граждан Фадеев в скорости научился принимать с излишне натянутой сладковатой улыбкой, складывая под сукно красиво напечатанные обращения на фирменном бланке и только по особым случаям давая им зеленый свет. В коридорах власти нет-нет, а порой шепотом всплывали слухи, будто бы зеленый свет новоявленным депутатом включался только после того, как поданное обращение было сдобрено большим конвертом с зелеными денежными знаками.

Немного времени прошло, и избранный слуга народа Фадеев сильно постарался позабыть о существовании не только розовощекого кучерявого однокурсника в мантии, команды, что привела его к победе на выборах, но и самой истицы Шутько, крупно задолжавшей вчерашнему адвокату за труды в долгих судебных заседаниях. И лишь одно оставалось неизменным в жизни Степана Фадеева: его мешковатый стиль одежды и растущая лысина на круглой макушке.

Уходящий поезд

Апрель, 1995 год, Минск

Красная лампочка на телевизионной камере погасла, на студийных мониторах появилась финальная заставка «Террановы», затем выключилось табло «Микрофон включен», операторы и осветители поспешили поменять локацию, дабы шустро подготовиться к следующему прямому эфиру. Юля вздохнула и вышла из съемочного павильона. В редакции ее ожидал сюрприз: сотрудники программы преподнесли огромный букет белых роз, после чего Юля уже не могла сдержать слез.

— Это все ужасно несправедливо! Сама мысль о том, что этого больше не повторится, пугает! — Юля замолчала с горечью.

— Последний рабочий день? Радоваться надо! — пыталась утешить руководителя проекта новенькая ассистент режиссера с большими васильковыми глазами.

— Наверное, но мне грустно расставаться с этим всем. В этом моя жизнь… Как долго теперь я не увижу бесконечную, милую сердцу кутерьму!

— Юля, вернешься скоро, не переживай! — попытался подбодрить дежурный редактор, но тут же опустил виноватый взгляд в пол по причине тайного сговора с высшим руководством занять освободившееся место в эфире.

— Да-да, конечно, спасибо, мои дорогие! Как тесно с вами, оказывается, я связана! Не скучайте и не забывайте! — Юля еще раз смахнула слезу и вышла на воздух.

Кто бы мог подумать, что она будет расстраиваться из-за того, что надо уходить с работы. Только-только все стало налаживаться: программа «Терранова» на пике популярности, о чем свидетельствует Главный приз Международного телефестиваля детективных фильмов, врученный Юле лично писателем Аркадием Вайнером; кроме того, ей наконец удалось поставить точку в многомесячной марафонной тяжбе с гражданкой Шутько, которую в глаза не видела. Журналистка проиграла поначалу районный и областной суды, и все же ее сторону выбрал Верховный Суд, и то только потому, что на телевидении юридическим консультантом служил сын вышеназванного вершителя судеб. Муж Володя неожиданно воодушевился карьерным ростом, у него стало получаться находить компромиссы и ладить с людьми, отчего он стал покладистым, взрослым и уравновешенным. И вот надо же: декретный отпуск. Разумеется, Юля радовалась, что вскоре у них появится малыш, но сама мысль остаться без любимой работы пугала и расстраивала безмерно. Была бы ее воля, она продолжала бы трудиться в кадре до самого конца срока, тем более что живот был маленьким и многие сослуживцы даже не догадывались об интересном положении ведущей хроники криминальных и чрезвычайных происшествий.

Юля еще пустила соленую слезу по дороге домой (у женщин в интересном положении это случается подозрительно часто), но, отворив дверь, успокоилась, глянув на беспорядок и немытую посуду, и принялась заниматься привычным домашним хозяйством. «Запеченный картофель в сметане и курица на бутылке будут прекрасным угощением в такой особенный день», — решила будущая мама и поставила блюдо в духовку.

К ужину пришел Володя, да не один. В дверях скромно топтался с букетом красивых цветов Денисов с остроносым лицом, обветренным, закаленным и смуглым. Казалось, после тяжелых испытаний в колонии он стал совсем тощим, оттого казался еще выше.

— Поздравляю, Юля! Я так рад за вас! — с порога воскликнул Игорь Михайлович. — Теперь вы самая настоящая полноценная семья!

— Вы представляете, Игорь Михайлович, Юля расстраивается, что больше не сможет работать! В декрет не хотела уходить! Вот такую я избрал жену! — рассмеялся Володя, приглашая гостя за стол.

— Всему свое время, дорогуша! Вернешься непременно! — подмигнул Володе Игорь Михайлович.

— Вернусь! Скажете тоже! Да когда это будет! Столько воды за это время утечет, не вернешь обратно! — виновато улыбнулась она в ответ.

— Нечего в прошлое заглядывать! Вот и я только будущим да настоящим живу теперь!

— Вы когда освободились-то? — поинтересовалась Юля.

— Месяца три тому назад. Вашими молитвами. И сразу уволился из милиции! — Он прищурился, приложил крепкую руку к щеке и посмотрел на Юлю интригующим взглядом.

— Зачем? — спросила она удивленно. — Это сумасшествие!

— Все было прелестно в этой удивительной восемнадцатилетней истории до последнего процесса. Эта боль, даже не обида — боль за тех, кого нечаянно втравил в это громкое расследование. Сколько еще должно быть жертв? Да так и так меня уволили бы. Не может служить в органах такой недостойный человек с судимостью, как я. — Денисов взял Юлю за руку. Его рука, большая и сильная, пахла загаром и тяжелым лагерным трудом. И сказал: — Ты отпустишь мужа?

— Куда?

— В Африку.

— Куда? Зачем? — в удивлении поперхнулась Юля.

— За заказчиком убийства твоего свекра. Юрий Константинович денег дал. — Не моргнув глазом ответил Денисов.

Юля, все время радостно смотревшая на гостя, села на стул, закрыла рукой рот, и было видно, как внезапно лицо ее вспыхнуло. Повисла тягучая пауза.

— Юля! Юля! — прошептал Володя горько и нежно, пытаясь сказать, что он готов на все, лишь бы она его отпустила. — Это всего на пару недель, пока не родится малыш!

Через четверть часа мысли женщины почти пришли в порядок, но вечер был безвозвратно испорчен. Она встала из-за стола, не доев праздничный ужин, и молча, с обиженным лицом и опухшей верхней губой, в бессильном и приличном раздражении то опускала плечи, то поднимала, отодвигая в сторону подступающие слезы от всепоглощающего чувства без вины виноватой.

— Вы уже все решили? Без меня?

— Юля! Дорогая! — попробовал встать Володя, чтобы обнять беременную жену. — Понимаю, в твоем состоянии совершенно любая мелочь обижает, но, милая, тебе нельзя волноваться…

— Мелочь? Африка — мелочь?

— Юля, уверяю, я отлично понимаю, как это неприятно, но, даю слово, с твоего мужа не упадет ни единый волосок, только если, конечно, он сам себе его не выдернет.

В комнате стало так тихо, что секундная стрелка на часах, висевших на стене в коридоре, тикала непривычно громко. Юля вытерла пот со лба — разумеется, от обескураживающей новости она почувствовала острый прилив крови. Денисов внимательно смотрел за ее нервными движениями и стал говорить не словами утешения, а по делу:

— Охранное предприятие «Передел» в 1991 году организовали два боксера, и уже в конце 1992 года совершили первое заказное убийство. Один парень из Дагестана вызвал неудовольствие Рашида Сафарова тем, что слишком активно пытался разыскать в Москве бесследно пропавшего брата. Через несколько месяцев двадцатилетний юноша приехал в Москву и стал угрожать Сафарову расправой. Вскоре он был застрелен членом боксерской группировки на пороге квартиры брата.

— Вы подозреваете членов этой группировки в убийстве отца Володи?

— Верно.

— А при чем здесь Африка и Сафаров?

— Есть все основания предполагать, что Сафаров и его брат Омаров подались туда, подальше от России и Лондона.

Володя снисходительно обнял жену за талию, Юля обхватила его за шею, показывая округлившийся живот, и прильнула, пряча лицо в груди мужа.

— Наверное, это опасно… Пообещайте, Игорь Михайлович, что не оставите ребенка без отца.

— Никак нельзя, — сказал Денисов то ли в шутку, то ли всерьез. — Нам еще детей нужно, да побольше. Негоже останавливаться на достигнутом. — Игорь Михайлович поднялся, расчувствовавшись, собираясь уйти.

— Когда едете?

— Через месяц.

Прыжок в неизвестное

Июль, 1995 год, Минск

Льняная столовая салфетка, смятая и влажная, Бог весть как оказалась на полу гостиной — быть может, Нелли случайно обронила ее после того, как вытерла мокрые стыдливые глаза.

— Дура! — кричал на нее Степан Фадеев, которого в последнее время не иначе как по имени-отчеству никто из окружающих не называл. — Дура! Ты в каком веке живешь? Не знаешь, как предохраняться? На кой мне сдался этот ублюдок? Еще надо поглядеть, мой ли?

Молоденькая пухленькая дама в самом соку с растрепанным пучком соломенных волос присела на диван и, обняв неловко обнажившиеся колени, нервно качалась из стороны в сторону. Ее короткое сиреневое шерстяное платье помялось, подол задрался, и из широкой горловины торчала белая бретелька от лифчика.

— Степан Алексеевич, а чей же, как не ваш? — на высокой протяжной ноте завывала Нелли, истошно и невероятно противно.

— Не вой, что белуга! Какой срок?

— Пятый месяц пошел… Простите, боялась сказать… — бедняжка утерла покрасневший от слез нос.

— Чем ты думала? Не знаешь, что такое аборт?

— Хотелось, как у людей, чтоб ребеночек в семье родился, — выдавила из себя Нелли и завыла пуще прежнего.

— Заткнись уже! В какой семье? Где ты семью увидела? К врачу пойдешь! — скомандовал разозленный Фадеев.

— Что? Зачем? — не поняла Нелли, но на всякий случай вытерла размазанную по щеке тушь.

— Денег дам!

— Что?

— Чего уставилась? Семью она захотела! Ты у меня спросила? Хочу я эту самую семью? На кой ляд мне сдалась семья?

— Не смогу я, честное слово! Неправильно это. Не по-христиански!

— Сможешь! — вскрикнул всенародно избранный депутат. — И побыстрее. Я занят!

Если признаться честно, то дела серьезнее, чем непредвиденная незапланированная беременность провинциальной любовницы, на этот момент у Степана Алексеевича не было, просто очень уж хотелось скорее разрубить этот гордиев узел.

Она и сама уж была не рада перспективе рожать дитя от подобного деспота, тем не менее через четыре с половиной месяца медицинская сестра Нелли, приставленная к поликлинике Четвертого Главного управления, в котором обслуживались самые влиятельные члены общества, родила мальчика по имени Ромка. Имя выбрала сама, может быть, на молдавскую кровь биологического отца намекая. А вот с отчеством получилась проблема, поскольку Степан Алексеевич напрочь отказался признавать отцовство. От безысходности роженица поставила в соответствующей графе прочерк. Узнав об этом, Фадеев успокоился и быстро поменял секретаря-референта как свидетеля прошлых свиданий, порочащих честь и достоинство депутата всенародного собрания, да и участкового врача с медицинской сестрой отправил в другое ведомство.

— Принес? — не поднимая головы от вороха бумаг, пробурчал Фадеев, когда в его кабинет зашел крупный коммерсант с широкими плечами по фамилии Терентьев.

— Степан Алексеевич, в этот раз не вышло.

— Что не вышло?

— На границе сотрудник таможни принципиальный попался, отправил груз на стоянку для последующей проверки, даже не взглянув на волшебные пометки на обратной стороне транспортных документов, промурыжил неделю, практически все мандарины сгнили.

По обыкновению, Терентьев ежеминутно орал на своих подчиненных, не подбирая выражений, но тут стоял, скромно потупив взгляд, как нашкодивший шелудивый пес, и только нервно подергивал крупным красноватым носом.

— Не понял?! Тебе лицензию на торговлю и международные грузоперевозки сделали? Зеленый свет включили? Ты сам предприниматель, или тебя за ручку везде водить надо, как маленького? Не умеешь бизнес вести, пошел к такой-то матери! Но мне мое принеси! Не заплатил таможне?! Вот и получил гнилье!

— Предлагал, Степан Алексеевич, не берет! — промямлил бизнесмен с круглым носом в форме картошки.

— Мало, значит! — парировал Фадеев.

— Пятьдесят тысяч баксов — мало? — воскликнул Терентьев, вытаращив на собеседника и без того выпуклые глаза.

— Значит так, мои деньги принесешь завтра, понял? Это мои! Я на них рассчитывал! И фамилию принципиального таможенника положишь на стол! — приказал депутат и грозно указал на дверь.

Небольшую межведомственную войну между силовыми структурами Фадеев устранил легко, при помощи депутатского запроса и телефонного права, уволив задним числом не только честного таможенника, но и всю его смену во главе с начальником на всякий случай. Взамен молниеносно были приглашены более сговорчивые служивые, благодаря усердному труду которых вскоре получилось неподалеку от КПП на практике приватизировать два с половиной метра государственной границы, — ровно столько, сколько необходимо груженой фуре для беспрепятственного прохождения через кордон, минуя пункты досмотра, без оформления товаротранспортных накладных и, естественно, без каких-либо платежей в казну.

Между тем Терентьев разозлился не на шутку и очередной конверт в кабинет неприкосновенного депутата заносить не стал, а написал заявление о переданных взятках в прокуратуру, что, впрочем, сыграло с ним злую шутку, ибо вскоре коммерсант оказался в следственном изоляторе по обвинению в незаконной предпринимательской деятельности, мошенничестве и даже похищении человека.

Ничто так не окрыляет человека, как безнаказанность, от которой аппетиты только растут. И Степан Алексеевич почувствовал себя властелином мира, как никогда прежде. Каждое утро он вместе с новой красавицей секретарем-референтом сочинял тезисы о том, как превратить жизнь граждан в счастливое настоящее, холодная уравновешенная дама с юридическим образованием справлялась с демагогией на «ура», а днем, аккурат после длительного обеда в ресторане, Фадеев выбирал по картинкам красочных журналов, какую машину премиум-класса следует приобрести: «ауди», «тойоту» или БМВ.

После покупки шикарного «мерседеса» наступила пора выбирать место для застройки собственного дома, а после началось и само строительство, для обеспечения которого была нанята целая подрядная бригада во главе с опытным непьющим прорабом. Правда, еще Степан Алексеевич приобрел двухкомнатную хрущевку в тихом центре столицы, для свиданий и просто для отвода глаз, но не удержался и заказал для новых квадратных метров подвесной потолок, немецкую кухню и итальянский мягкий гарнитур с инкрустированным деревом. Полученные льготы и привилегии наряду с использованием служебного положения в своих интересах необычайно понравились Фадееву, казалось, он напрочь забыл о своем крестьянском происхождении, и только новая избранница Виктория, по совместительству секретарь-референт, высокомерно критиковала депутата за выбор стиля одежды и прически, пока наконец сама не занялась его имиджем.

Приватизированные метры государственной границы приносили Фадееву необычайную прибыль: за полтора года в кармане нового костюма от «Армани» осела четверть миллиона долларов. Занимавший высокий пост депутат, надо признать, никоим образом не смущался дискредитацией народной власти и подрывом ее авторитета. Напротив, каждый раз оценивая километры итальянских тканей и тонны ввозимой сантехники, он думал не про неуплаченные пошлины, а о том, что бы еще перевезти и продать подороже. И Боже упаси брать мандарины или другой скоропортящийся товар.

И все же не всегда все получалось, как по маслу. Однажды один литовский бизнесмен, машину которого тормознули сотрудники Государственной автоинспекции на подъезде к столице, подробно описал обстоятельства передачи денег двум подельникам Фадеева. Вскоре у литовского поставщика немецкой косметики в Беларусь начались проблемы в виде проверок, конфискации имущества и даже возбуждения уголовного дела. Пытаясь уладить ситуацию, литовец принял классическое решение — взятку высокопоставленным милиционерам, но проверки не прекратились. Более того, милиция заинтересовалась литовцем еще больше. Узнав об этом, депутат улетел на отдых в Крым и по возвращении более не общался с балтийским коммерсантом, позабыв о его долгах.

В песках пустыни

Июль, 1995 год, Ливан

Из аэропорта Триполи двое мужчин славянской внешности на такси направились к зданию российского посольства. Стояла невыносимая жара, мимо то и дело проносились пальмы, вокруг сновала сумасшедшая неразбериха: все гудело и двигалось без разбору, чудом избегая столкновений. Впрочем, любой другой афро-азиатский хаотично выстроенный город мало отличался от того, как ливанцы ездили по автомобильным дорогам. В суматохе и толкучке лишь один факт свидетельствовал о том, кому принадлежала столица ливанского государства: посреди разнокалиберных строений и извилистой набережной везде красовались рекламные билборды внушительных размеров с изображением революционного лидера Муамара Каддафи.

— Игорь Михайлович, вы уверены, что мы отыщем иголку в стоге сена? Где его искать, вы знаете? — очутившись в зное после ветреного, насквозь пронизывающего дождливого июля, Лисовский-младший едва успевал вытирать пот со лба.

— Носом чую, он тут.

— Из каких соображений? — Володя старался не называть имен в присутствии случайного таксиста.

— Дело в том, что пару лет назад Совет Безопасности ООН принял резолюцию, в результате которой страна попала под жесткие санкции. Включая заморозку всех финансовых активов за рубежом…

— Зачем же тогда мы…

— Запрет исключал поступления по операциям с нефтью.

— Разве он не касался импорта технологического оборудования, каких-то запасных частей для нефтеперерабатывающих заводов?

— Верно. За исключением бурильных установок.

— И о чем это говорит?

— О том, что этот человек не в Лондоне и не в Москве, а, значит, везде, где есть нефть.

Из белого каменного здания посольства за высоким забором вышел плотный человек, который, как оказалось, некогда учился с Игорем Михайловичем в Академии МВД, по старой дружбе любезно выдал две аккредитации участников слета партии зеленых и велел поспешить на стоящий неподалеку автобус, иначе тот вот-вот отправится на мероприятие, посвященное празднованию очередной годовщины провозглашения Джамахирии. По информации сотрудника безопасности российского посольства, на крупном мероприятии должен присутствовать сам лидер нации и не исключено, что один или два искомых объекта. Тут же появились ревущие мотоциклисты из военной полиции, за ними несколько черных джипов возглавили длинную автомобильную колонну, и все двинулись в неизвестном направлении. Спустя какое-то время путники оказались в том же аэропорту, и через час два самолета взлетели в небо, направляясь на родину Каддафи — в Себху.

Путь на праздничное мероприятие завершился в бескрайних песчаных дюнах пустыни, когда делегаты форума партии зеленых выбрались из автобуса при невыносимой жаре и разбрелись по предоставленным дощатым бунгало, в которых каждому были уготованы матрац и пара простыней. Как позже удалось выяснить Денисову, такие же спартанские условия были и у солидных бизнесменов, и у приглашенных министров местного правительства. Сотни активистов с рукотворными транспарантами шумно толпились у биваков, что заняли всю местность, от пестрых одежд представителей международной общественности рябило в глазах — таким образом подобная демонстрация продолжалась целый день.

Володя умудрился с ходу наступить на множество колючек в песке, из-за того что был в сандалиях на босую ногу, иголки впились глубоко, доставляя весьма неприятные ощущения, а аптечки не было. Спустя полчаса нога распухла, не дотронуться. Во рту пересохло, страшно хотелось есть, при этом собственные запасы провианта кончились еще на подъезде к пустыне.

Наконец, как стемнело, на небе забрезжили звезды и, словно мираж, откуда-то появилась вереница машин, из которых вышли люди в длинных белых одеждах и немедленно расстелили ковры. Всех гостей пригласили на трапезу, тем более что позади палаток жарились подвешенные на пиках два барана, от запаха мяса кружилась голова и текли слюнки. Подошел Пивцов, тот самый сотрудник службы безопасности российского посольства, и благодаря ему Игорь Михайлович с Володей оказались на удобном цветастом ковре, по правую руку от штабной палатки. Там уже восседали вельможные послы во главе с настоящим полковником Каддафи. Было слышно, как участников попросили снять обувь, присесть и представиться.

— Переведи: о чем речь? — садясь на колени, Денисов тихо спросил Пивцова.

— Каддафи расспрашивает у присутствующих, кого из послов нет на месте и по какой причине: если выяснится, что те просто проигнорировали официальное приглашение, объявит персоной нон-грата и вышлет из страны, — прошептал Пивцов, боясь нарушить тишину.

— Вокруг полковника собрались только послы?

— Нет, там есть один англичанин, который повернулся спиной к Каддафи, достал бутылку виски и демонстративно хлещет содержимое из горлышка.

— А как же сухой закон? — не понял Володя.

Вокруг зашикали зрители, которым очень хотелось послушать речь правителя.

— Видимо, ему закон не писан, — через минуту молчания тихо продолжил Пивцов, заметив искомый объект. — Рядом с англичанином, вероятно, ваш нефтяной бизнесмен. Прямо не узнать, в белой чалме и халате, как местный султан, ей-Богу.

— И что он?

— Спрашивает что-то, не разберу… Узнаешь потом у англичанина, я вас познакомлю.

Все выглядело так, как будто путешественники попали в какой-то иной особый мир, в котором во всем царила восточная специфика, даже в неторопливой речи лидера, манере рассуждения и в редких движениях под просторным халатом из дорогих золотистых тканей. Было слышно, как лидер Джамахирии в золотистой шапочке-куфи беседовал о внутренней жизни страны до полуночи, все это время голодные слушатели вдыхали пары жареного барана и вздыхали, попивая безалкогольные напитки. Наконец Каддафи резко встал и ушел, а всем присутствующим подали баранину и кускус. Голодным участникам мероприятия было не до этикета, они набросились на еду, как волки; белые, черные и желтые активисты партии зеленых, бизнесмены и послы ели руками, словно бедуины, повинуясь местным обычаям, рьяно разрывая мясо на куски. Англичанин в широких парусиновых брюках и кожаной светло-коричневой куртке (такие обычно встречались у летчиков), выпив виски до дна, отправился к своему матрацу в палатку. Володя был так увлечен наблюдением за щеголеватым англичанином, что не заметил, как Омаров скрылся в темноте раньше.

Утром Володю и Игоря Михайловича разбудили бой барабанов и рев громкоговорителей. Активисты партии зеленых устроились на трибунах, не позабыв развернуть разнокалиберные разноцветные транспаранты, всех участников пересчитали по головам. Обладатели зеленых карт томились на неимоверной жаре до самого полудня, укрываясь простынями, пока, наконец, из песчаных дюн не показался конвой черных джипов. Услужливые помощники моментально развернули штабную палатку, и, как только из бронированного автомобиля вышел Муамар Каддафи, вереница машин отъехала на импровизированную стоянку за два километра. На этот раз правитель решил поразить публику, явившись в кителе морского офицера и дизайнерских солнцезащитных очках на пол-лица.

Как и обещал господин Пивцов, приметив англичанина у самого дальнего бунгало, поспешил познакомить его с белорусскими гостями.

— Мистер Флинт, разрешите представить моего старинного друга мистера Денисова, детектива на заслуженном отдыхе! И его молодого партнера мистера Лисовского!

— Зовите меня просто Энди.

Флинт с удовольствием подал руку им обоим. Большие голубые глаза сияли на загорелом морщинистом лице. На вид увядающему красавцу с ярко выраженными скулами и рыжими бакенбардами было чуть за пятьдесят.

— Игорь! — смутился капитан от своего скверного английского.

— Рад познакомиться! Володя!

— Честно говоря, я тут частый гость как журналист британской «Таймс». Эта канитель не скоро начнется, так что предлагаю выпить. — Видя, что друзья замешкались, продолжил: — Не волнуйтесь, джентльмены, в моей палатке все есть. Сухой закон не про меня.

Пока джентльмены раздумывали над заманчивым предложением, по громкоговорителю четкий командный голос сообщил настоятельную просьбу ко всем присутствующим соблюдать тишину, поскольку правитель желает поспать. Замерла музыка и митингующие.

В палатке мистера Флинта было так же аскетично, как и у всех делегатов мероприятия, за исключением скатерти-самобранки и картонного ящика ирландского виски у самого изголовья матраца.

— Дайте мне ногу, посмотрю, что можно сделать! — первым делом произнес мистер Флинт, увидев распухшую ступню Лисовского, сбрызнул ее крепким напитком и ловким движением при помощи пинцета вытащил неприятные колючки.

— Премного благодарен, мы оказались без аптечки.

— Неблагоразумно… Знаете, Каддафи набожен чрезвычайно, всегда исполняет мусульманские обряды. Он даже Коран наизусть выучил. — Англичанин присел на матрац в позе лотоса.

— Вы давно знакомы?

— С самой революции. Писал статьи о нем, много раз брал интервью. Полковник уважает журналистов.

Мистер Флинт разлил виски по одноразовым стаканам, в то время как Володин взгляд упал на татуированную руку англичанина с изображением черепахи. Большая темно-синяя рептилия, что расположилась чуть выше запястья, напоминала татуировки арестантов.

— Черепаха означает, что я когда-то переплыл экватор, — с ходу ответил на немой вопрос иностранец. — Такими знаками украшали себя моряки Бирмингема, откуда я родом. А самым первым британцем, который открыл рисунки на теле, был путешественник и первооткрыватель Джеймс Кук, как раз он первым обнаружил татуировки на племенах острова Таити. За встречу?

— Будем здоровы! — подхватили тост Денисов и Лисовский-младший.

— Как-то я готовил большое интервью с полковником в его резиденции допоздна и он предложил остаться на ночь. Мне неохота было в ночь добираться до своей обители, к тому же я уже немного выпил к тому времени. И я согласился. Уже слипались глаза, когда правитель неожиданно спросил: «Мне надо посоветоваться с Аллахом, не желаете поприсутствовать?» Поздней ночью в кромешной темноте на двух джипах с охраной мы ехали по пустыне и остановились у какой-то лощины. Утренний туман еле-еле начинал рассеиваться перед самым рассветом. Полковник в национальной одежде вышел из машины, отошел метров на сто, не больше. Встал на колени, его фигура в тумане была чуть видна, потом задал вопрос и через минуту сам стал отвечать на него. Минут десять это длилось. Затем после какого-то вопроса стал спорить, как будто сам с собой, в любом случае рядом с ним никого не было, кроме святого духа, разумеется, насколько я могу понять арабский. Вскоре он встал с колен и с улыбкой вернулся ко мне.

— Так он разговаривал с самим Аллахом или просто сам с собой советовался, вроде того, что утро вечера мудренее? — спросил удивленный Володя.

— Я и сам не понимаю. Кто знает. Но это было на моих глазах.

— Наверное, когда доводы и рассуждения произносишь вслух, решение приходит быстрее.

— Мистер Флинт… — капитан Денисов поспешил перейти к сути дела.

— Энди, к вашим услугам…

— Простите, Энди, вам знаком человек по фамилии Омаров? Вчера вы сидели рядом с ним.

— Этот нефтетрейдер? Да, немного. Богатый человек из Лондона или Москвы. На самом деле, как ему выгодно, так он и представляется. Он тут со своим братом двоюродным, насколько мне известно. Некто Сафаров Рашид.

— Вы уверены? Ничего не путаете? — удивленно спросил капитан Денисов.

— Брат точно из России.

— Я слышал о брате, просто не встречал прежде.

— Омаров меня сам ему так представил… — Мистер Флинт разлил еще виски по стаканам, задумался, окинув взглядом новых гостей, и продолжил: — Во времена правления Идриса в Ливане была обнаружена нефть. Потоки черного золота хлынули на экспорт. Миллиарды долларов свалились на некогда нищую страну. Однако не все были готовы к новым поворотам в жизни, некоторые вековые обычаи не могли устоять, и капиталистические возможности пошатнули устои короля Идриса, и тогда кучка офицеров во главе с полковником Каддафи без единого выстрела свергла монархию. Теперь здесь правит не только полковник, вместе с ним правит бал доллар. И Омаров со своим братом… У них солидные контракты. С Каддафи лично знакомы, как и со всем ливийским правительством.

— Что вы можете сказать об Омарове?

— Думаю, немного. Деньги любят тишину. Этот джентльмен всегда улыбается, легко ладит с людьми, но я бы не доверял его объятиям. Еще больше я бы опасался его двоюродного брата.

— Почему?

— Хотя бы потому, что он старший и во всем руководит братьями. На Востоке заведено, что младший всегда обязан подчиниться воле старшего.

Спустя три часа солнцестояния в зените правитель вышел молиться, чтобы вскоре присоединиться к покрасневшим и обгоревшим зеленым, устроившись в своей ложе. Лидер Джамахирии приветствовал собравшихся пламенной речью, за ним выступили два министра в белых одеждах, после чего Каддафи под всеобщее ликование стал раздавать грамоты на владение землей. Каждый новый обладатель куска земли радостно кричал и целовал дорогой документ. К удивлению белорусов, среди получателей ценной площади оказались и братья, Омаров и Сафаров. Правда, особого ликования не выказывали, словно привыкли к таким подаркам. А может, просто купили.

Внезапно Каддафи сорвался с места, прыгнул в стоявший неподалеку грузовик и с криком «вперед!» уехал, оставив за собой вихрь песчаной бури. Предложили убираться и всем участникам мероприятия, подав напоследок горячий кофе. И только мистер Флинт, вальяжно присев у своей палатки, попивал виски.

Ранним утром, на часах не было и шести, в небольшом частном отеле, в котором наконец удалось отоспаться путешественникам, раздался звонок. Господин Пивцов немедленно желал навестить своих знакомых.

— Вам надо срочно уезжать! — приехав, он нервно шагал по номеру отеля.

— Случилось что? — сонный Денисов таким взволнованным флегматичного однокурсника не видел никогда.

— Сегодня ночью убит господин Омаров.

— Иди ты…

— Там, в пустыне, была перестрелка, в него стреляли, шесть пуль попало…

— А брат его?

— Какой брат?

— Сафаров!

— Не знаю я никакого брата! Умоляю!

— Вот это карма настигла… Неожиданно! — сказал Володя, заваривая зеленый чай.

— В посольстве шмон, если выяснится, что я вам помогал, это же… У меня будут неприятности! Все, первым же рейсом, Игорь, я тебя умоляю! — прошептал Пивцов.

— Спокойно, Коля, дружище, не дрейфь. Мы улетаем… — моментально проснулся и собрался с мыслями капитан Денисов.

Часа через три объявили посадку на рейс, Володя взял саквояж и поплелся за Денисовым к нужному выходу, вдруг зачем-то обернулся, может быть, чтобы окинуть взглядом дорогие витрины дьюти-фри (эх, ничего жене не купил!), и уставился на газетный киоск. Возвратился, чтобы купить свежую прессу, и догнал капитана.

Самолет уже взлетел, когда Лисовский-младший закрыл глаза, вспоминая нелегкое знойное путешествие, слет зеленых, Каддафи, виски Энди и Омарова. Гибель его — это чья-то месть или свершившаяся справедливость? Думал, пытаясь заснуть, но не смог. Развернул газету, она была на арабском. Он, конечно, ничего не понял, но на первой странице зияла большая фотография убитого человека, завернутого в белую простынь с небольшими темно-бурыми пятнами крови. На изображении была отчетливо видна рука с татуировкой черепахи.

— Игорь Михайлович, смотрите, это не Омаров. Он жив!

— Господи, Энди… Слишком много пил и говорил…

— Когда следишь за кем-то, не думаешь, что на самом деле за тобой следят…

Первый встречный

Июль, 1997 год, Минск

Прошло два года.

В опустошающей усталости Степан Алексеевич вернулся с рыбалки в свою городскую холостяцкую квартиру к полуночи, уж больно не было сил добираться до дорогого загородного дома. Да и не на чем. Проспав до полудня, встал, скинув с себя грязные одежды, прошел в ванную, едва не зацепив крючки от удочек, что валялись тут же, на полу, и высокие резиновые боты. Фадеев вспомнил вчерашний длинный день и все, что случилось. Он не был заядлым рыбаком, более того, ненавидел чистить свежую пойманную рыбу и вообще ее запах. И все же порой надо было совладать со своими привычками и идти на компромисс ради общения с нужными людьми, с которыми не хотелось даже парой слов перекидываться, но ради собственного благополучия приходилось терпеть общество высокопоставленных чиновников, от коих порой зависела и его депутатская неприкосновенность.

Одно нравилось Фадееву в рыбалке — молчание, когда сидишь в лодке или на берегу, молчишь, глядя на поплавок, поймаешь на червячка окуня или плотву, а думаешь о своем. Идиллия заканчивается, как только рыбацкий компаньон решает отпраздновать удачный улов, ежеминутно поднимая тосты за здравие, удачу или что-то там еще, и начинает разговоры по душам.

Вот и вчера, сидя в резиновой лодке, они медленно двигались по течению навстречу прохладному ветру. Вечерело. Над чистым озером спускался густой туман, кричали чайки, пытаясь ухватить рыбешку, и назойливые комары окружали со всех сторон. Стрельцов выловил большую щуку и вдруг заговорил:

— Степан Алексеевич, научите меня, как можно за депутатский мандат построить эдакий загородный дом? У вас какой-то особенный мандат? Или бизнес подпольный? Сын почему не с вами? Или он не ваш? Почему же у него отчество иное?

Фадеев прекрасно понимал, что спокойствие его всецело зависит от надоедливого и занудного Стрельцова, сующего нос, куда не следует, неповоротливого и чванливого, а главное — правильного, временно исполняющего обязанности генерального прокурора, который с какой-то стати стал интересоваться не насыщенной общественной жизнью в комиссии, а личным бизнесом и непростыми его семейными отношениями, однако, не желая ссориться, просто отшучивался:

— Вадим Григорьевич, вам-то что за дело? Может, я в лотерею выиграл!

— Об этом я узнал бы раньше вашего! — улыбался в ответ Вадим Григорьевич саркастически.

Терпел совсем не туманные намеки Фадеев долго, несколько часов кряду, пока ловилась рыба, однако Вадим Григорьевич и не думал останавливаться, с каждой минутой напирая сильнее, по мере возлияния чистейшим самогоном, добытым в Беловежской пуще по случаю. Зря, что ли, Степан Алексеевич позвал временного генерального прокурора на совместную рыбалку и распинался, как мог? Правда, день не задался. Не помогли ни анекдоты, ни банальные житейские истории. В конце концов, захмелевший Стрельцов глянул на Фадеева злобно и вдруг начал выкладывать собранную Генеральной прокуратурой информацию на тарелочке: мол, давно следили они за Фадеевым, за нелегальным его бизнесом по транспортировке товаров через дыру в два с половиной метра в государственной границе, за множеством фирм-прокладок, неуплатой налогов в казну и неприкрытой чудовищной коррупцией. И, как добропорядочный гражданин при исполнении, Вадим Григорьевич непременно обязан довести дело до суда, потому что не может всенародно избранный депутат быть злостным преступником. Не помня себя, Фадеев в ярости схватил удочку и со всей силы воткнул крючок высокопарному блюстителю правопорядка в глаз. Пока тот кричал от боли, нащупал на дне лодки небольшой металлический ящик с блеснами и ударил им по голове, затем стащил тело в воду и держал, пока там не пропали пузыри.

Вокруг стояла сумеречная, режущая слух тишина, в которой как будто остановилось время. Редкой красоты голубой сапфир озера в изумрудно-темно-зеленой оправе густых сосен в недрах белорусского леса, погружаясь в темноту, источал зловещий страх, и только по слегка освещенной луной водной глади виднелось, как двигались легковесные водомерки. Очнулся депутат не сразу. Обхватил голову руками, совершенно не понимая, как это случилось и что делать дальше, однако броситься в воду вслед за утопленником духу не хватило. «Делать нечего, что уж теперь», — подумал Фадеев через минуту и лихорадочно стал избавляться от возможных улик, тщательно вытирая отпечатки пальцев с поверхностей лодки и попавшихся под руку предметов. Успокоив сильное биение сердца, подплыл к берегу, оставил ведро с пойманной рыбой у машины прокурора и отогнал лодку к середине озера. Неприкосновенный депутат в мокрых резиновых сапогах поискал ключи от автомобиля Стрельцова, но не нашел (по всей вероятности, они нырнули вместе с хозяином), и с удочками убрался восвояси — не оставлять же дорогие снасти! Озираясь, вышел к шоссе. Добрался в город на попутке, по дороге рассказывая сердобольной пожилой семейной паре историю про сломанный автомобиль, на помощь которому завтра непременно вызовет техпомощь.

Все складывалось неплохо. Он был там один, без свидетелей, а значит, никто не сможет обвинить его в содеянном. Фадеев уверенно шагнул к подъезду, где, как назло, встретил Павла Потанина, парня из грузовой транспортной конторы с толстым конвертом наличных денег.

— Давно ждешь? — недовольно буркнул депутат. — Извини, забыл совсем про тебя.

— Ничего страшного, понимаю, Степан Алексеевич, я не спешу, — отозвался Павел и протянул конверт.

Вчерашний тяжелый день не давал покоя. Стоя под душем, Фадеев несколько раз прокручивал в памяти, как киноленту, крупные кадры поврежденного глаза Стрельцова, его окровавленную голову, намокшую куртку, лодку на середине озера, которую непременно течение отнесет вниз по реке. «Через пару суток хватятся Стрельцова, непременно отыщут и машину, и тело, и лодку найдут. Кто-то из родных обязательно подскажет, с кем тот был на рыбалке. И поминай как звали. Лишат индульгенции, вслед потянется большое дело позора. Значит, спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Что ж… Лучший метод защиты — это нападение», — размышлял Фадеев и вскоре отправился в органы внутренних дел с заявлением, в котором сообщил, что стал невольным свидетелем непреднамеренного убийства временно исполняющего обязанности генерального прокурора Стрельцова неким гражданином Потаниным Павлом Владимировичем, предлагавшим взятку Фадееву за молчание. В качестве железного доказательства Степан Алексеевич указал место убийства, приложил конверт с деньгами и отпечатками пальцев взяточника Потанина и дорогую рыболовную снасть, на которой можно было обнаружить остатки крови погибшего.

Как ни клялся задержанный в невиновности, уповая на косвенные улики, никоим образом не доказывавшие его вину, в Генеральной прокуратуре старший следователь по уголовным делам Бочаров был уверен в обратном и запросил на судебном процессе для преступника одиннадцать лет колонии строгого режима. Нужно ли говорить, что поданная подсудимым апелляция в областном суде была оставлена без изменений. И для непотопляемого Фадеева все потекло по-прежнему, с личными метрами в государственной границе и левым бизнесом, коррупцией и депутатским статусом. А вскоре на место временно исполняющего обязанности генерального прокурора нашелся другой кандидат, со стола которого исчезла папка «Дело Фадеева».

Два выстрела

Июль, 2007 год, Минск

Прошло десять лет.

Окна старого пятиэтажного дома, в котором жили Володя и Юля, по-прежнему выходили на бульвар Шевченко, названный так в честь классика украинской литературы. Экспериментальный район времен застройки хрущевской оттепели поначалу выглядел словно первая ласточка эпохи развитого социализма, венцом которого и должен был стать просторный бульвар, но с годами он безнадежно устарел, лишь деревья стали большими, и тихое приятное место с изогнутыми скамейками все больше притягивало вечно нетрезвых прохожих.

На открытом балконе Володя развешивал вялиться засоленную, только что пойманную рыбу и сквозь металлическое ограждение пристально вглядывался в одинокую тощую фигуру, что обосновалась на старенькой скамейке. Уж больно смущал его знакомый силуэт человека в сером помятом пиджаке, что прикладывался то и дело к зеленой бутылке дешевого вина, закуривал и снова прикладывался к горлышку, разглядывая при этом окна дома напротив. Володя не был уверен, что узнал давнего школьного друга, с которым неожиданно оборвалась связь, и на всякий случай спустился по ступенькам вниз, но прошелся мимо, решив, что обознался, заметив мужчину похожего, но сильно постаревшего и худого, напоминавшего, скорее, человека без определенного места жительства, нежели его давнего приятеля.

— Вовка! Лисовский! — окликнул его подвыпивший доходяга осипшим голосом.

— Это вы мне? — обернулся Володя.

— Не узнал?

— Пашка? Ты? Тебя совсем не…

— Да, не узнать… А ты такой… Важный, крепкий. Жизнь удалась? Знаешь, сколько стоит сборник стихов Иосифа Бродского в картонном переплете?

— Долларов двадцать, интеллектуал! — изумился неожиданному вопросу Володя.

— Вот именно, а я отдам за пять.

— Возьму, только за деньгами сбегаю. Что это ты так легко с Бродским расстаешься?

— Видишь ли, Бродского я успел выучить наизусть, а вот вкус «чернил» мне порядком надоел. Может, хватит на коньяк.

— Что с тобой случилось? Ты же спортсменом был…

— Худшее, что могло случиться, уже произошло. Ты-то как? — Пашка нехотя пошарил по карманам, как словно бы потянулся за сигаретой, и, не обнаружив пачки, тихо спросил: — Закурить есть?

— Не курю… Нормально у меня все. Женат, два пацана. Спортом занимаются, грамоту недавно получили, мальчишки отличные! Души не чаю! После убийства отца работал в банке, потом ушел экспедитором в частную фирму. Только вчера приехали с Браславских озер, море впечатлений и фотографий. Зайдешь к нам? Покажу. С женой познакомлю.

— Спасибо, друган, но не думаю, что супруга обрадуется бомжу.

— Почему? Что не так?

— Я тоже работал на частную фирму. Хозяин фирмы товар возил леваком, без налогов, платил кое-кому, чтоб шито-крыто было. Платил хорошо, пока однажды один человек, которому толстые конверты заносили, меня не обвинил в убийстве прокурора. И улики подстроил. Кому поверит суд — простому инженеру или депутату?

— Как это? — не понял Володя.

— Вот так, дружок, впаяли одиннадцать лет. Отсидел восемь, вышел по амнистии, ни кола ни двора, да жена ушла. И сломался я. Ничего не смог доказать. Порой сам стал верить в то, что я и есть убийца. Правда, в глаза жертву не видел. А ублюдка, что засадил меня, видел. Он здесь живет, в доме напротив. Как освободился, отыскал его, накостылял рожу, а что толку?

На обветшалый балкон в доме напротив вышел, шатаясь, едва удерживаясь на ногах, мужик с охотничьим гладкоствольным ружьем и прицелился. Небритый, в резиновых сапогах на босу ногу, рваной майке-алкоголичке поверх семейных трусов — можно было только догадываться, сколь долго он пребывал в нетрезвом состоянии. Потанин, заметив пьяного, сквозь зубы крикнул:

— Стреляй, ублюдок! Мне терять нечего!

И тот, не говоря ни слова, выстрелил. И попал. Очевидно, не в того, в кого целился. Володя упал, Пашка испуганно осмотрелся, глядя, как изо рта давнего приятеля полилась кровь.

— Фадеев! Сволочь! Ты что наделал?! Ты же меня должен был… Володьку-то зачем! — не выдержал Пашка и заорал на всю округу, чтобы минуту спустя под бесчисленные озлобленные взгляды отправиться восвояси от греха подальше, не оборачиваясь.

На долю секунды повисла тишина. Выбежали сыновья-близнецы Володьки, их губы дрожали, на глаза наворачивались слезы, и к горлу подступал ком. Людей становилось все больше. Сообразив, мальчишки принялись делать искусственное дыхание с криком:

— Папа, ты только не умирай! Ты нам так нужен!

Из подъезда вышла Юля, тихая и бледная, иссохшая, как тень, медленно подошла к раненому мужу, присела на корточки, осторожно взяла из его бессильных рук томик стихов Бродского и отрешенно смотрела за тем, как уходит по капле его жизнь. Она чувствовала, что конец близко.

Медики приехали минут через пятнадцать и констатировали смерть, насчитав на теле восемнадцать отверстий от выпущенной дроби. Соседи со скорбными лицами, не скрывая слез, долго не отходили, обсуждая в шоковом состоянии драму, пока, наконец, дабы не пугать детей, лужу крови не засыпали песком.

Задерживать Фадеева приехал спецназ. Депутатская неприкосновенность растаяла на глазах у случайных очевидцев, хотя осознание начала новой главы в жизни до едва протрезвевшего обладателя гладкоствольного ружья далось не сразу. Завидев группу захвата, Степан Алексеевич, ковыляя на нетвердых ногах, не спеша облачился в новый костюм, сел в кресло и под стуки в дверь и крики «откройте, милиция!» застрелился.

Заказное письмо

Ноябрь, 2007 год, Аделаида, Лос-Анджелес

Накануне Маришка допоздна засиделась за компьютером, очень уж хотелось завершить начатый проект, и потому проснулась только к полудню от протяжного звонка в дверь. С годами она похорошела, превратившись в статную девушку с тонкой и гибкой талией, живую и веселую, при этом невероятно покладистую и умную. Сонная девушка не сразу поняла, от кого пришло заказное письмо, поблагодарила парня за доставку и принялась заваривать кофе. В окно сквозь листву эвкалиптов отчаянно светило полуденное солнце, под легким дуновением ветра блистательно сверкая на мраморной столешнице.

Белокурая Маришка не сразу вскрыла почту, мысли ее по-прежнему были далеко за океаном. Миновало три месяца с трагической гибели единственного брата, с которым они не виделись с момента отъезда в эмиграцию, но события четырнадцатилетней давности глубоко отозвались своей параллелью. И отец, и брат погибли одинаково — их убили из огнестрельного оружия. Разве кто-нибудь мог предположить, что жизнь Володи оборвется так же рано, как и отца? Брат не был известным и влиятельным, как папа, в последнее время работал простым экспедитором, уволившись из банка, попавшего под слияние с государственным. Жил с женой и двумя сыновьями в небольшой двухкомнатной квартире, за несколько часов до трагедии они вернулись из отпуска. Нелепая случайность? Чья-то месть?

Много лет назад, когда был убит отец, Володя все повторял слова следователя, будто бы заказные преступления раскрываются или по горячим следам, или через годы. В итоге так оно и произошло, несмотря на агентурные сведения, которыми располагали сыщики, определенно свидетельствовавшие, что киллеры были приезжими и заказчик находился за пределами Беларуси. Все это время у следствия было много информации, но она, к сожалению, зиждилась на предположениях, а потому была недоказуема. Лишь спустя десять лет свершился суд и в прессе появилось сообщение, что все исполнители, наконец, найдены и приговорены к длительным срокам лишения свободы. Убийство белорусского банкира на громком судебном процессе рассматривалось как один из многочисленных эпизодов деяний кингисеппской банды. Именно тогда и было доказано, что стрелял в Лисовского-старшего некто Валентин Лапичев, остальные члены группировки — Алексей Заздравнов, Андрей Абрамов и Альберт Фролин — обеспечивали прикрытие и вели наблюдение. За исполнение заказа эти бандиты получили в награду по автомобилю ВАЗ, а главари, Гильясов и Финагров, — по пять тысяч долларов. Заказчиком же преступления исполнители называли не Саида Омарова, как поначалу считали следственные органы, а его брата Рашида Сафарова, которому удалось скрыться и избежать правосудия.

Маришка устроилась на мягком диване, привычно подогнув ноги, и наконец отвлеклась от грустных мыслей. Открыла конверт, от которого пахло дорогим парфюмом. В последнее время ей стали приходить письма с разных концов света от восторженных поклонников. Все потому, что она стала одной из победительниц престижной двухгодичной премии в области архитектуры, учрежденной Департаментом энергетики США. Команда молодых архитекторов Аделаиды во главе с Mary Lisovski, так теперь она звалась по документам, решила спроектировать дом для людей с ограниченными возможностями. Эдакий проект, сочетающий архитектуру прошлого с технологиями будущего на современных солнечных батареях. Уважаемое жюри конкурса присудило Маришке победу, оценив открытую планировку, регулируемые полки и столешницы, противоскользящее напольное покрытие, датчики обнаружения падения и другие особенности безопасного и комфортного жилища.

В письме от незнакомой американской гражданки присутствовали восторженные отзывы успешного проекта молодого архитектора из далекой Австралии, который, несомненно, популяризировал энергосберегающие материалы, талантливо внедренные в хорошую архитектуру (бла-бла-бла). Далее следовало приглашение автора письма прилететь в Лос-Анджелес, чтобы поработать над новым архитектурным проектом, а именно: спроектировать современный частный дом, разумеется, за хорошие деньги. Внизу значилась подпись: Alex Fox, генеральный продюсер Matador Film. Удивленная Маришка, заглянув внутрь конверта, обнаружила приложенный авиабилет до Лос-Анджелеса с открытой датой. Погуглила, удостоверившись, что это не розыгрыш: голливудская компания действительно существует, и указанная в письме дама тоже.

— Что думаешь? — первым делом на ланче спросила Маришка у давнего друга Джи.

— Тебе решать… Как я могу что-то советовать?

— Джи, ты не понимаешь! Это же Голливуд! Все звезды!

— Вот именно! Высоко взлетишь, падать больнее будет.

В последнее время в отношениях многолетних друзей наметился устойчивый разлад. Несколько раз Джи предлагал Маришке руку и сердце, но девушка отвечала, что пока не готова. Разве она могла сказать другу, что фермерская жизнь на окраине Аделаиды ее не привлекает, что она целиком и полностью увлечена любимой профессией и только в ней видит будущее? Нет, конечно, ей не претит заниматься животными, ухаживать за ними, но стать обыкновенной домохозяйкой с кучей детишек означало похоронить мечты заживо.

— И потом. Это же не навсегда. Два-три месяца, один сезон дождей. И все. Я вернусь.

— Или не вернешься, как закрутит с тобой роман Леонардо Ди Каприо.

— Я не в его вкусе…

— Ну тогда в ожидании дождя готовься ходить по лужам.

— Там всегда тепло…

Тем же вечером Маришка собрала семейный совет, надо было поставить в известность Диму с сестрой Анной и мать. Отчим на ужин явился первым, подчеркнуто элегантный, загорелый, с бутылкой австралийского вина. Чуть позже подъехали Татьяна с младшей дочерью Анной. Маришкина сестра как раз входила в ту прекрасную подростковую пору, когда ничего иного не умеешь, кроме как выглядеть, как попугай, и дерзить родителям. И если Дмитрий открытый пупок дочери и перекрашенные в зеленый цвет волосы воспринимал философски, что читалось окружающими как полнейшее равнодушие, то у Татьяны кричащий внешний облик девочки вызывал громогласную истерику. Разумеется, если бы родители проживали в совместном счастливом браке, можно было бы поставленным мужским голосом обратить в шутку нелепые причуды тинейджера, однако после сокрушительного развода Дмитрий немедля нашел утешение в молодой красавице, на пару лет постарше Маришки, и Татьяне ничего не оставалось, как срывать свои злость, обиду и месть на мелкого пакостника в лице младшей дочери. Впрочем, и Анна была хороша, в своей исключительной избалованности, требуя то от матери, то от отца удовлетворения все возрастающих аппетитов в виде новейших гаджетов, скутеров или вечеринок.

Пытаясь избежать семейных конфликтов, Маришка расстаралась и заказала в местном ресторанчике блюда на разный вкус от легкого салата до каре ягненка. И все равно мать выразила свое недовольство. Надо сказать, что с годами, проведенными в Австралии, Татьяна заметно превратилась в скучную серую мышь. Ее тело осунулось, веки наплыли, щеки обвисли, но более всего прожитые годы сказались на потухших небольших глазах. И если раньше ее неутомимая энергия позволяла вершить любые дела, то теперь как будто все опостылело, в том числе и Дмитрий. Страсть улетучилась, накачанные мышцы его воспринимались ей как глянцевая красивая картинка, с которой и поговорить-то не о чем.

Маришка ринулась с места в карьер: с одной стороны, более двух минут спокойно выдерживать общество друг друга родители не умели, далее начинались бесконечные прения и притязания на неразделенные чувства и имущество; с другой стороны, и взбалмошная Анна, не дожидаясь оглашения темы скорого семейного ужина, могла упорхнуть, как бабочка, в наступившую темноту:

— Мне поступило предложение поработать в Америке. — И, не дожидаясь ответа изумленных родных, выпалила: — Решено. Еду и будь что будет… — Маришка запустила руки в копну кучерявых соломенных волос, встряхнула ими и громко предложила: — Выпьем шампанского, на удачу!

— Будем ждать твоего возвращения! — Татьяне ничего не оставалось, как согласиться с решением дочери, ибо ее влияние на нее исчезло давным-давно.

— Привезешь мне что-нибудь, сестричка? — только и вымолвила Анна, уткнувшись в новый телефон.

И лишь Дмитрий уставился в одну точку, как будто о чем-то размышляя, долго и странно молчал.

Желтое такси едва плелось по шумному центру, точнее, больше стояло в пробках с такими же автомобилями, нежели двигалось, при этом водитель, по всей видимости, индус, сохранял ангельское спокойствие, лишь изредка поглядывая на белолицую пассажирку, которая с таким же невозмутимым благодушием рассматривала яркие огромные светодиодные рекламные площади на стенах домов. Маришка никуда не спешила, напротив, она даже радовалась возможности понаблюдать за шумной жизнью известного и чарующего мегаполиса, вдыхая с наслаждением его калифорнийский морской аромат.

Портье при виде гостьи сверился с документами и фотографией и выдал ключи от квартиры хозяйки, извинившись от ее имени, что не смогла встретить, но уверив, что вскоре она будет дома.

— Прошу вас, располагайтесь! Шестой этаж налево, — учтиво поклонившись, сказал он напоследок и вызвал лифт.

Квартира не показалась Маришке роскошной. Она была ослепительно белой, с двумя спальнями, кухней и просторной гостиной, в центре которой располагался коричневый кожаный диван. Минимализм, как выбранный модный стиль, говорил, прежде всего, не о современном дизайне интерьера, а, скорее, о долгом отсутствии в доме хозяйки, где даже штор на окнах не было. И все же было уютно и загадочно.

Наконец вечером, когда за окном уже порядком стемнело, отворилась дверь и вошла элегантная короткостриженая женщина, на вид ей было немного за тридцать, и поздоровалась на чистом русском языке:

— Привет, Маришка! Как долго я тебя искала!

— Вы? Меня? Что происходит? Это какой-то розыгрыш? Откуда вы меня знаете?

— Как ты на отца похожа! — Женщина присела рядом, пристально разглядывая гостью, и продолжила: — Ты все поймешь сейчас! Меня зовут Саша. Фамилия моя Болдырева. Alex Fox — псевдоним, для благозвучности в киноиндустрии. Ужасно есть хочется, да и ты голодна. Сходим тут недалеко, я тебе все расскажу, тем более разговор будет долгим.

— Вы меня специально заманили… — недоверчиво произнесла Маришка, но Саша тотчас оборвала ее:

— Нет-нет, не волнуйся, все, что было в письме, правда. Про современный проект дома на Беверли-Хиллз и хорошие деньги. Послушай, Маришка (так тебя называл всегда отец), люди не делятся на классы, расы и национальности. Люди делятся на плохих и хороших. На очень плохих и очень хороших. Так вот папа твой был хороший. И я его очень любила. Вот, посмотри: это мы в Берлине на фоне Бранденбургских ворот в апреле 1993 года… — Саша достала с верхней полки фотоальбом и быстро открыла нужную фотографию. — И если он меня любил, значит, и я хорошая. Он считал, что я пробудила в нем жизнь. Мы верили, что у нас есть будущее, мечтали жить в большом доме с большой собакой. Папа был убежден, что поступает правильно. Давай обнимемся и пойдем есть уже. Маковой росинки не было во рту, упаду сейчас, честное слово.

Ресторан оказался в пяти минутах ходьбы. Посетителей было не много. Саша расположилась в кресле, предоставив право восседать на удобном диванчике Маришке.

— Заказывай, что хочешь, здесь всегда вкусно. И вина немного выпьем.

Принесли заказ, Саша расправилась с итальянской пастой, Маришке поначалу не слишком лезла еда, но потом, успокоившись, она отведала обжаренный палтус с овощами на гриле и начала задавать прямые вопросы:

— Почему убили отца?

— Время такое было, нефть была для отвода глаз, это я потом поняла, а тогда все скупали акции банка, кто имел возможность это сделать, в первую очередь работники самих банков, дивиденды по акциям были космическими. Выпьешь вина? — Саша жестом подозвала официанта, тот моментально обновил бокалы, наполнив их итальянским пино гриджи. — За нас с тобой! — Женщина охотно осушила половину сосуда и продолжила: — Логика событий того времени ясно подсказывала, что затеянная большая «банковская игра» к своей завершающей фазе требовала все больше и больше средств, но под тот же низкий процент.

— Из-за этого надо было убивать? Из-за каких-то бумажек?

— Видишь ли, все понимали, что такое исключительное «банковское счастье» не может продолжаться бесконечно, курсы белорусского и российского рублей не всегда будут иметь такую ощутимую разницу, рано или поздно процентные ставки по кредитам в Беларуси должны были прийти в рыночное равновесие.

— Отец это понимал?

— Конечно. К неудовольствию организаторов самой «игры», он оказался слишком умным и смелым человеком. И, скорее всего, в силу взрывного характера и темперамента где-то как-то и кому-то рассказал о том, что ему все известно, подписав себе тем самым смертный приговор.

— Ты исчезла тогда, пряталась, что ли? Тебе угрожали? — задумчиво спросила Маришка.

— Нет. Если мне и угрожал кто-то, то это косая смерть на двух ногах. У меня была онкология, опухоль мозга, из-за сильной головной боли за несколько дней до гибели Александра меня увезла скорая. После операции пробыла в коме три месяца. За это время погиб еще один родной мне человек, моя непутевая сестра Наташка. Потом я оказалась в Германии, твой отец оставил мне доверенность на получение денег в банке. Не думала, что они понадобятся для реабилитации. Затем учеба в Нью-Йоркской киношколе, в результате удалось сделать неплохую карьеру в Голливуде. И я купила участок для строительства дома. Дорогущий участок для дорогущего дома. Так что я рассчитываю на помощь молодого талантливого архитектора.

— Ты говорила, что заказчик убийства отца избежал наказания, — глядя на обеспеченную публику, мирно поглощающую красивые блюда в ресторане, вернулась к больной теме Маришка.

— Было сообщение, что Саида Омарова застрелили в Ливии. После убийства твоего папы в Минске он более не появлялся. В расследовании словно специально тянули время, отвлекаясь на раскрытие других преступлений. Но такова была система, она навешивала на одних и тех же оперов уйму дел. Двоих бывших оперативников, которые вели это дело, нет в живых, Денисов, руководитель следственной группы, подался в адвокаты. Так что, похоже, исполнители найдены и наказаны, а заказчика наказала сама жизнь. Во всяком случае, он не умер от мук совести.

— Насколько я поняла, его двоюродный брат, Рашид Сафаров, жив-здоров и довольно упитан.

— Причастность к заказу Рашида Сафарова как заказчика убийства вызывает немало вопросов, по некоторым сведениям, было сообщение, что его застрелили в США.

— Почему?

— Хотя бы потому, что история гибели Сафарова столь же запутана, как и вся его жизнь.

Пыльный ящик

Ноябрь, 2007 год, Лос-Анджелес

Ласковое калифорнийское солнце стояло в зените, когда молодые дамы в массивных солнцезащитных очках подъехали к пустующему участку на Беверли-Хиллз. Собственно, то, что купленная здесь земля пребывала без какой-либо скудной растительности, не бросалось в глаза, поскольку у самой обочины дороги ее территорию закрывало несколько высоких худых пальм да разлапистые причудливые деревья с лохматой корой, на ощупь влажной, как кожа человека. За диковинной зеленой оградой взору открывалось потрескавшееся от знойного лета заброшенное пространство с рытвинами и оврагами, словно бульдозер с экскаватором прошлись разок по участку и убрались восвояси. Лишь в самом дальнем углу виднелась деревянная хибара, напоминающая временный сарайчик для хозяйственно-строительных нужд.

— Участок пустовал, когда-то тут стоял дом и новый владелец решил его реконструировать, что-то пошло не так и он продал его, в результате строение пришлось снести полностью, — ввела в курс дела Саша и двинулась вперед по твердому песку.

За ней последовала Маришка, ругаясь про себя за неправильно выбранную обувь на высоких каблуках, отчего то и дело неуклюже спотыкалась и еле удерживалась на ногах.

— Это хорошо, всегда легче новый отстроить, — вымученно улыбнулась и почти обрадовалась Маришка. — План участка есть? Есть какие-то идеи, пожелания, сколько этажей, комнат, бассейн…

— Конечно. Двухэтажный особняк с открытым бассейном и солнечными батареями меня вполне устроит. Давай заглянем в бытовку, покажу кое-что.

Сквозь щели дощатой постройки струился яркий свет. В темном дальнем углу, среди строительного хлама, Саша отыскала коробку и, деловито стряхнув пыль, открыла ее.

— Это первый секрет! — воскликнула дама, извлекая кипу вырезок из старых газет.

— Что это? — подняла брови вверх Маришка.

— Скорей всего, досье на Сафарова.

— Как Сафарова? И как оно здесь оказалось?

— Ящик был зарыт прежним хозяином, надо полагать, строители случайно откопали.

Маришка присела на корточки, удивленно рассматривая вырезки, на которых в центре внимания был запечатлен кавказской внешности немолодой мужчина с черной пышной шевелюрой, орлиным носом и поседевшей бородой, как у Карла Маркса, внимательно вчитывалась в заметки, и брови ее все больше ползли вверх. Наконец, девушка выпрямилась, отложила пожелтевшие страницы в сторону и холодно произнесла:

— Получается, Сафаров эмигрировал в США, когда над ним стали сгущаться тучи? Так он избежал наказания?

— Верно. За время лихих девяностых братьям Омарову и Сафарову удалось скопить несколько миллионов долларов на заказных убийствах, купле-продаже черного золота и банковских акциях. Тут Сафаров купил дом на Беверли-Хиллз за два с половиной миллиона, приобрел хорошие связи в риелтерском бизнесе. Познакомился с еще одним выходцем из России — Николасом Кипиани, который когда-то учился в Нью-Йоркской киношколе на звукорежиссера и завел хорошие связи в Голливуде. Через три года Сафаров, преуспевший в риелторских услугах, продал дом Николасу, у них был общий кинобизнес, им даже удалось привезти в Россию парочку голливудских звезд, таких как Джон Малкович и Дольф Лундгрен, и позже открыть продюсерскую фирму под названием Matador Safari Film.

— Как ты сказала?

— Matador Safari Film.

— Так это же твоя фирма!

— Верно. Я ее купила у Риты Пинкрат, с которой училась в киношколе, и понятия не имела, что она когда-то была связана с Сафаровым. Это был знакомый Кипиани. Рита была моей подругой, и буквально на следующий день после сделки по купле-продаже фирмы подруга таинственно исчезла, а следом за ней — и несколько ее клиентов, в том числе и хозяин участка Никола Кипиани. Думаю, собранное досье на Сафарова — его рук дело. Риту, как и некоторых других богатых клиентов, похитили и заставили перевести деньги на другие счета.

— Здесь сказано, что фирма три года назад специализировалась на оформлении подставных компаний и отмывании денег. Скажи, что ты ни при чем! — От мелькнувших догадок девичьи щеки вспыхнули, руки молниеносно отодвинули пыльный ящик с собранным досье и сжались в кулачки.

— Маришка, дорогая! Стала бы я тебя к себе звать! Какой резон врать? Ко мне никаких претензий нет, я и статус, и название фирмы немного изменила. Мой фильм вошел в шорт-лист Нью-Йоркского фестиваля, где были указаны исходящие данные. И поздно было что-либо менять.

— Зачем ты тогда?

— Фирму купила? Риту спасала, но не спасла. Запуталась бедняжка. И пропала.

— А Сафаров? Есть информация, где он сейчас?

— Вот тут как раз самое интересное. Некие бандиты требовали выманить на встречу Сафарова, но удалось это только Кипиани. Конечно же, после перевода нескольких миллионов долларов Сафаров пропал. И через какое-то время его останки вместе с другими жертвами были обнаружены в водохранилище Нью-Мелонес. По делу ФБР арестовали двух бандитов, Мархеля и Коваленко, которым вскоре присяжные вынесли смертный приговор.

— Так значит, Сафарова наказала сама жизнь?

— В этом я как раз не уверена.

— То есть?

— Представленные доказательства вызывают вполне резонные сомнения: из водохранилища выловлено некое тело с проломленным черепом, которое и опознать-то визуально невозможно из-за того, что сильно испорчено обитателями озера. И все.

— Кто-то же его опознал?

— Близкие родственники, явно заинтересованные в том, чтобы тело быстро захоронили, но когда адвокаты арестованных потребовали провести эксгумацию, им было отказано. Чего они опасались?

— Осквернения памяти, наверное…

— Да, и тут же кремировали. Наивно так думать, милая. А если смерть Сафарова не что иное, как инсценировка, чтобы уйти от преследования?

— Разыграть свою смерть… В это трудно поверить.

— Рано или поздно все узнаем. Мне пора собираться, а тебе за работу. За неделю справишься с проектом? Один этаж, окна в пол, открытый бассейн и солнечные батареи. Остальное — только твоя фантазия и талант.

— Помню, я постараюсь…

Призраки и тени

Ноябрь, 2007 год, Лас-Вегас

Самолет приземлился в светящемся яркими огнями Лас-Вегасе поздней ночью. Добравшись до отеля «Ривьера» в третьем часу, Саша никак не могла отыскать вход в ресепшен, сонными глазами то и дело натыкаясь на многочисленные входы в игровые залы казино. Наконец ночной портье отвел гостью к стойке регистрации, и, отстояв приличную очередь из только что прибывших постояльцев, она ввалилась в номер и устало бухнулась на кровать. В полдень ее разбудил резкий звонок:

— Мисс Fox?

— Да, кто говорит?

— Вас беспокоит оргкомитет фестиваля. Ассистент руководителя Лили Купер. Не могли бы сказать, когда вас можно встретить?

— И где же?

— Вам необходимо зарегистрироваться, получить приглашение на официальное открытие, пропуск…

— Можете прислать в мой номер в отеле?

— Разумеется, как скажете. Прошу вас, не опаздывайте, вас непременно вызовут на сцену.

— Меня? По какому поводу?

— Я не должна вам этого говорить, но вы, очевидно, победитель в номинации.

— Ух ты, спасибо!

Вечером Сашу как создателя документального фильма «Аферы века» проводили во второй ряд большого конференц-зала, украшенного в холодные синие цвета, откуда предстояло наблюдать торжественное финальное шоу нашумевшего Международного фестиваля. Туфли непривычно жали, выбранное для такого случая длинное черное платье мялось из-за нервного ерзания в кресле, но все это меркло по сравнению с тем, как непослушно в уме складывались слова из предстоящей речи, заготовленной на случай обязательного выхода на сцену. Наконец прозвучала «лисья» фамилия, и через минуту на сцене, в свете софитов, пытаясь удержать тяжелую и дорогую статуэтку, она смогла пошутить:

— Работая над созданием фильма, я познакомилась с лучшими аферистами планеты, сперва довелось попасть под их очарование, чтобы научиться их ловкому мастерству, и далее уже самой дурачить всех вокруг! Макиавелли сказал: цель оправдывает средства. И вот я здесь. Теперь вы можете сказать: я и есть аферистка! В каком-то смысле!

Зал рассмеялся, аплодируя. «Ух! Можно перевести дух!» — подумала Саша, и с этой минуты волнение как рукой сняло.

На ярмарке тщеславия минута славы не самое сладкое. Более всего радовались глаза известным и признанным талантам, которые на последовавшем торжественном фуршете и сами старались подойти с поздравлениями. От общения с голливудскими звездами захватывало дух. «Боже мой! — не верилось Саше, что она запросто беседует с Вуди Алленом и Леонардо Ди Каприо. — Чем талантливее человек, тем он проще…» — думалось ей. Когда вскоре удалось пообщаться и со звездой шоу «Без брони», молодая кинематографистка была и вовсе на вершине блаженства. В тот момент, когда Энтони Бурдейн рассказывал ей о своеобразном личном опыте общения с аферистами в многочисленных путешествиях по странам и континентам, Саша вдруг заметила знакомый силуэт… покойного Сафарова! Нет, она не могла ошибиться! Тот же нос с горбинкой, густая шевелюра и посеребренная внушительная борода промелькнула и исчезла. Далее мысли сбились и разговаривать с известным человеком, коего Саша много лет буквально боготворила, не было никакой возможности. Неожиданно извинившись, она распрощалась и пустилась разыскивать ассистента директора фестиваля. Вдвоем они перелопатили списки приглашенных вдоль и поперек, но нигде фамилия Сафарова не значилась.

— Хорошо, давайте посмотрим фото, — настойчиво предложила Саша. — Ваш специалист всех фотографировал для аккредитации?!

Перелистывая две стопки документов, она наткнулась на искомое изображение, правда, фамилия и имя были иными. Как и штат, откуда гость прибыл.

— Ерунда какая-то! Какой еще Майкл Самэр из Монтаны, о котором даже Google ничего не знает?

Лауреат Международного кинофестиваля проснулась ночью от негромкого стука, будто состоявшего из неопознанного шифра азбуки Морзе.

— Кто там? Вы знаете, который час? — пробубнила кинематографистка в шелковой клетчатой пижаме, босиком нехотя подбираясь к двери гостиничного номера.

— Это я!

— Кто это я?

— Рита! — Накануне Саша, конечно, выпила немного шампанского, но не настолько, чтобы чудились покойники.

— Кто?

— Рита! — настойчивей прошептал женский голос, и от этого голоса забилось сердце и перехватило дыхание.

Саша изумленно открыла номер, на всякий случай посмотрела по сторонам, затащила подругу внутрь и тут же захлопнула дверь. Ошеломленная, она прислонилась к тумбочке напротив кровати, простонала и чуть не заплакала:

— Я практически тебя похоронила… Как ты могла?

— Прости, так надо было, иначе все бы кончилось весьма печально.

— Стало быть, тебя не убили!

— Можно я останусь здесь до утра?

— Но сначала ты должна объяснить…

— Сафаров жив. И это главное. По крайней мере, пока. Несмотря на то, что во всех документах значится как убитый в 2004 году!

После невероятного рассказа о чудесном спасении подруги, ее решительном бегстве от твердолобых охранников, Саша долго сидела в раздумьях, унылых и знобящих, несмотря на душную знойную ночь Лас-Вегаса. Справа на подушке разложила смоляные локоны Рита, так и уснула не раздеваясь. Саша ежилась в пижаме, понапрасну рассуждая о тщетности справедливости в мире, тем не менее готовая к сокрушительной мести. «И почему это только в сказках зло обязательно наказуется, а добродетель непременно торжествует? И как опасно, когда черное зовется белым, а белое черным», — думалось Саше, отчего хотелось вопить, кричать и драться. И непременно убить того, кто лишил ее простого женского счастья. Столько лет прошло, а забыть любимого Александра не представлялось возможным…

Тускло светила настольная лампа, с рассветом свет от нее стал едва заметным. Над городом грехов догорала ночь. За окном по асфальту бродил странный черный брат, рослый, прямой, с тяжелой челюстью, он то бормотал что-то бессвязное, то громко ругался, присаживаясь на парапет. Казалось, он потерял что-то в этом мире: то ли кошелек, то ли разум, то ли милостыню…

В полдень с небольшим чемоданчиком подруги, в дорогих широкополых шляпах и стильных одеждах, спустились в просторный, устеленный темно-красным ковролином холл отеля, в котором было на редкость многолюдно. Вокруг сновали служащие с тележками, портье в смешной шапочке поминутно прикладывался к звонящей трубке телефона, на полукруглом диване восседала молодая мамаша с младенцем на руках и девочкой постарше с крохотными губками и кокетливой сережкой в ухе. В монотонном гуле постояльцев громче всего слышно было жужжание не так давно проснувшихся мух. На выходе прямо у стеклянных дверей отеля их настиг полицейский.

— Рита Пинкрат? — осведомился он.

— Да, сэр, а в чем дело? — равнодушно ответила дама, словно уже приготовилась к резкому повороту событий.

Там, на оживленной улице Лас-Вегаса, под палящим солнцем, за широкими прозрачными дверями толпились зеваки вокруг кареты скорой помощи, неподалеку с расспросами ходило несколько полицейских, и Рита сразу догадалась о цели их визита. Она смотрела на Сашу не отрываясь. О чем говорил ее отчаянный взгляд, можно было только догадываться. Женщина сгорбилась, пожелтела, челюсти сжались от судорожного напряжения, однако, сохраняя достоинство, она молчала.

— Ваши руки, мэм! Вы арестованы! — кратко приказал полицейский в холле.

— Да, сэр, — согласилась Рита.

— Подождите, в чем ее обвиняют? — попыталась опротестовать действия блюстителя порядка Саша.

— Мэм, в убийстве человека… Но вам лучше не вмешиваться. — Коп защелкнул наручники на запястьях Риты и стандартно проговорил, не глядя в ее глаза: — Вы имеете право хранить молчание. Все, что вы скажете, может и будет использовано против вас в суде. Ваш адвокат может присутствовать при допросе. Если вы не можете оплатить услуги адвоката, он будет предоставлен вам государством.

Рита еще долго смотрела на Сашу не отрываясь, пока наконец не исчезла за темными стеклами салона автомобиля полиции.

Редкий итог

Ноябрь, 2007 год, Лос-Анджелес

Саша вернулась в Лос-Анджелес, к этому времени Маришка уже успела начертить придуманный проект дома с бассейном. Одноэтажный, вытянутый в длину, в современном скандинавском стиле с окнами в пол и солнцесберегающими панелями, он мог стать красивым и удобным. Маришке не терпелось показать наброски и чертежи заказчице, но та лишь мельком взглянула, утвердительно покачав головой, и принялась читать свежую прессу.

— Это редкий случай, когда человек, пожелавший иметь дом своей мечты, упорно не хочет подробно ознакомиться с задумками архитектора! — обиделась Маришка.

— Там, в Лас-Вегасе, произошло нечто… непоправимое…

— Тебя оценили по достоинству, тебе вручили заслуженную награду. Я видела трансляцию. И слушала твою речь. Хохотала до упаду!

— Да-да. Я не об этом. Внезапно объявилась Рита.

— Твоя подруга, которая считалась исчезнувшей, пропавшей, погибшей — уж не знаю, как назвать?

— Да, как видишь, жива. Но на выходе из отеля ее арестовали по подозрению в убийстве.

— В убийстве? Кого?

— Да, я пытаюсь разобраться, кого же она могла убить. А еще мне показалось, что я там встретила Сафарова!

— Кого?

— Сафарова. Он жесток и опасен!

Маришка с изумлением посмотрела на Сашу.

— Вот так сразу надо и говорить. Тебе сплошные покойники там встречались, ты не много ли пила?

— Надо включить новости.

В дневном выпуске горячих новостей как раз сообщалось об аресте Риты Пинкрат, обвиняемой в убийстве некоего гражданина Майкла Самэра, подтверждалось сказанное кадрами задержания на выходе из отеля в Лас-Вегасе, при этом обвинение основывалось на кадрах камер видеонаблюдения, на которых ясно видно, что задержанная последней входила в номер отеля упомянутого гостя из штата Монтана.

— У Риты есть адвокат? — глядя на фотографию убитого Майкла Самэра, вымолвила Маришка.

— Теперь, думаю, уже есть. Сейчас позвоню, — вполголоса откликнулась Саша.

Спустя несколько дней к Саше наведался тот самый адвокат. Юджин Соркин не только навестил обвиняемую в полиции Лас-Вегаса, но и досконально изучил материалы уголовного дела по факту внезапной смерти господина Самэра.

— Дорогуша, не волнуйся, — продекламировал с порога Соркин, — ничего у них нет, кроме голых домыслов. Ну, наведалась Рита в номер, внезапно человеку стало плохо, паралич, кстати, случился уже после того, как она ушла.

— Выпьешь чего-нибудь? — учтиво отреагировала Саша.

— Лимонад, пожалуй, выпил бы, нет сил пить на такой жаре.

— Есть только пиво и вода. Правда, холодная.

— А давай! — Упитанный адвокат в больших солнцезащитных очках плюхнулся на диван, вытирая пот со лба, и продолжил: —Экспертиза при вскрытии показала: ничего инородного, неестественного для организма покойного, что могло свидетельствовать об отравлении, не обнаружено. Детективы отвергли сами эту мысль. Причина смерти — острая сердечная недостаточность или паралич сердца…

— И когда же ее выпустят? — перебила Саша самодовольного Соркина.

— Думаю, на днях!

— Почему не сегодня?

— Некоторые формальности в суде надо соблюсти, не тяни телегу впереди лошади, все будет хорошо.

Укус скорпиона

Ноябрь, 2007 год, Лас-Вегас, Лос-Анджелес, Минск

Молодая брюнетка с необыкновенно грустным лицом, одетая в щегольскую белую блузу поверх широкой цыганской юбки, в зале заседания сидела у стола, подперев подбородок обеими руками. На вопрос судьи, причастна ли она к убийству, Рита отрицательно покачала головой.

— Были ли вы знакомы с мистером Майклом Самэром? — продолжила допрос пожилая морщинистая темнокожая судья.

— Нет, мэм…

— Что же вы тогда искали в его номере?

— Обозналась, перепутала с другим человеком, мэм, — ответила Рита с каким-то злорадством и одним пальцем закрутила прядь кучерявых смоляных волос у виска. Так она делала каждый раз, когда ее одолевали напряженные мысли. — С какой стати мне убивать человека, которого я впервые вижу? К тому же при помощи чего я бы могла его убить? Ножом? Пистолетом, веревкой? Ни того, ни другого у меня при себе не было. И мне непонятно, по каким причинам меня задержали: да, я зашла в номер и вышла. Перепутала, что с того? Не убивала я никого! И умер он своей смертью, так бывает…

— Он почувствовал недомогание, когда вы были еще в номере?

— Нет, мэм, я ушла сразу, как только поняла, что обозналась. На вид он был вполне здоровым. Я свободна?

Выйдя из здания суда, Рита была облеплена, словно мухами, и атакована судебными репортерами, ответ на их эмоциональные расспросы был одинаков:

— Это какая-то ошибка. Я невиновна! И свободна.

После перелета в Лос-Анджелес в сумерках освобожденная Рита все в той же блузке, теперь не вполне свежей, помятой и грязной, застала в квартире Маришку с Сашей.

— Рита? Ты как? — спросила Саша.

— Можно мне в душ, смыть арестантский дух? — отчаянно закричала Рита, открывая под лохматой челкой свежую отметину с запекшейся кровью.

— Что случилось? Конечно, иди! И незачем так кричать.

— Ударилась об косяк…

Распаренная, облаченная в банный халат, она вышла такой же нервной.

— Выпить ужасно хочется! Нальешь? — Рита тряхнула копной мокрых кучерявых волос и присела на диван, не обращая ровным счетом никакого внимания на присутствие Маришки. — И успокоиться. — Женщина подошла к своей сумке, видимо, чтобы что-то достать, но пальцы не слушались, задевая и роняя помаду, какие-то пузырьки и бумажки.

Маришка, заметив не вполне уравновешенное состояние Сашиной подруги, наклонилась, чтобы помочь поднять упавшие квитанции, среди которых обратила внимание на выписанный рецепт для приобретения лекарства.

— Курарин? — изумленно проговорила Саша, прочитав назначение врача.

— Да! Представь себе! — крикнула Рита. — Знаешь, после того, как он убил Николушку, какая-то неведомая сила не переставала шептать мне на ухо: «Убей! Убей!» Можно ли выжить после укуса скорпиона?

— Если вовремя получить антидот…

— При укусе скорпиона большинство здоровых людей способно выжить. Так, малоболезненный укол, вызывающий небольшой отек и долговременное перевозбуждение нервной системы. Я рассматривала этот вариант, но мне нужно было, чтобы получился стопроцентный результат. Можешь считать меня психопаткой, убийцей, но я, наконец-то, отомстила!

— Кому? Кого ты убила? — допытывалась Саша. — Кстати, познакомься, это Маришка, дочь Александра.

— Понятно… — равнодушно промолвила Рита. — Значит, и за нее отомстила, и за тебя…

Покончив с одной порцией виски, Рита налила себе еще, выпила так же быстро и продолжила:

— Препарат курарин разрушает систему свертываемости крови, блокируя один или несколько десятков ферментов так, что кровь густеет, образовываются тромбы, в считанные минуты наступает паралич всей мускулатуры, человек перестает дышать, сердце перестает биться…

— Но эксперты не нашли ничего ни внутри, ни снаружи!..

— Чушь! Курарин быстро разлагается! И к моменту криминалистической экспертизы детективам приходится только развести руками и сослаться на слабое сердце.

— И все-таки: что у тебя с лицом? — настаивала на правдивом ответе Саша.

— В камеру ко мне подослали шестерку, пыталась меня развести и вывести на чистую воду, не я ли прикончила того ублюдка Сафарова. Но я не намерена за него сидеть срок.

— Как Сафарова? Так это был Сафаров?

— Дурочка! А ты как думала? Думала, и ты, и я обознались на самом деле? Я же его сама туда заманила под видом, что у любимого моего Николы, царствие небесное, сохранился на него компромат! У горничной стащила электронный ключ от номера и тихонько вошла. Паршивец с порога наповал встретил словами: «Нашла меня, сволочь!» — набросился и стал душить прямо перед ванной комнатой, однако я сумела изобразить укус скорпиона.

— Укус? — не поняла Саша.

— Глупышка! Воткнула шприц с лекарством и тут же испарилась. По моей невероятной версии он как человек, вызвавший определенный интерес у американских спецслужб, вполне мог инсценировать собственную смерть и попасть под программу защиты свидетелей.

— А это возможно? — спросила Саша подавленно.

— Возможно, после того как стали исчезать его партнеры, которых позже и нашли в озере.

— И кому же выгоден такой подарок?

— ФБР. И самому Сафарову, разумеется. Но я его вычислила и решила, что собаке — собачья смерть.

— Не оскорбляйте, пожалуйста, собак, — отозвалась Маришка.

— Что это было? Месть, свершившееся правосудие или самосуд? — тихо проговорила Саша. — И как ты теперь будешь жить с этим?

— С чем?

— С тем, что ты убила человека…

— Нет, не я это сделала. Он сам себя прикончил. Раз с этим не справилось несколько подразделений полиции двух государств.

— Но ты вынесла ему приговор.

— А скольким он успел?

— Неважно, ты встала с ним на одну ступень.

— И поделом.

— Тебе ответ держать.

— Не волнуйся, отвечу. Невозможно дважды убить одного и того же человека, поскольку он сам себя похоронил в озере. Во всяком случае, его родственники в этом уверены. Я совершила это необходимое зло для того, чтобы избежать еще большего зла. И лишь сохранила свое острое желание жить.

Маришка некоторое время слушала женщин молча, пока, наконец, не осознала, как пронзительный холод вкупе со страхом, пробирающиеся внутрь до самих пяток, сковали ее напрочь. Вдруг, недолго думая, она неслышно направилась в спальню, где медленно собрала вещи. И пока на диване одна подруга пыталась доказать другой, что справедливость и месть — это разные понятия, вышла по-английски, осторожно прикрыв за собой дверь, предварительно оставив созданный проект нового дома на прикроватном покрывале. «Каково это — лишить человека жизни? — размышляла она в такси по дороге в аэропорт. — Что ожидает того, кто нарушил первую библейскую заповедь? Проклятия до седьмого колена? Но как еще наказать того, кто лишил жизни отца? Как могла бы сложиться моя судьба, если бы не то роковое утро 11 мая 1993 года? И как поступил бы Володя, если бы ему удалось по горячим следам отыскать заказчика? А ведь он жаждал отмщения! И так ли уж виновата эта Рита Пинкрат, защищая свою жизнь? Но почему же тогда мне в той квартире стало так одиноко, холодно и страшно? Неужто оттого, что не хотелось невзначай стать на ее пути?» От таких мыслей девушке захотелось спрятаться, чтобы подумать в одиночестве и прижаться к родному человеку, такому, как ее отец.

Сутки спустя она позвонила в дверь квартиры брата на бульваре Шевченко в Минске.

— Маришка? Ты? Какими судьбами? — удивленно спросила Юля с порога. Семейная трагедия отпечаталась в ее худобе и как будто слегка пригнула к полу, отчего она стала казаться ниже ростом. Некогда голубые глаза потухли и ввалились, к тому же движения от непривычной худобы стали угловатыми и резкими.

— Привет! Нам о многом нужно поговорить! — устало проговорила гостья и со слезами кинулась обниматься.

— Мам, кто там? — из комнаты выглянули два белобрысых мальчугана. Охапки густых кучерявых волос подпрыгнули и так же синхронно улеглись.

— Это ваша тетя! Тетя Марина!

— На тетку-то никак не похожа!

— Зато похожа на вас, пацаны! Точнее, вы на меня! Все в деда! — выпалила Маришка и оттаяла.

За окном по жестяному подоконнику громко барабанили капли дождя, где-то поблизости гремели моторы общественного транспорта, им вторили дворовые коты, а на столе остывал чай.

— Куда ты теперь? — наконец тихо вымолвила Юля после рассказа Маришки о том, что случилось в Америке.

— Домой! Ты приедешь ко мне? Вместе с мальчишками?

— Обязательно! На летних каникулах!

— Только летом у нас зима…

Автор

Ксения Васильевна Бахарева

Более тридцати пяти лет работала на белорусском телевидении. Автор и режиссер-постановщик документального цикла «Каникулы в историю» с народным артистом России Александром Галибиным (2012–2017). Создатель хроники криминальных происшествий «Зона Х» (2000), документальных телепроектов «Преступления века», «Несекретные материалы», автор более ста документальных фильмов, в том числе полнометражного документального фильма «Притяжение Альберта Вейника», удостоенного награды Нью-Йоркского фестиваля лучших телефильмов и программ (2014). Лауреат Международного фестиваля «Золотой Георгий» (2006), Международного фестиваля кино и телепрограмм «Правопорядок и общество» (2003), Международного фестиваля «Детектив-фест» (2001), номинант Международного фестиваля «Златна ракла» в Пловдиве (2006).

Автор нескольких детективов. Книги «Кооп стоп» (2019), «Блуждающий бумеранг» (2022), «Хмельной транзит» (2023) вышли в издательстве «Четыре четверти».

Член Союза писателей Беларуси.

Content

Ксения Бахарева
Тень олигарха
Документальный детектив

Мелькнувшая тень

Банковский счет

Невероятные приключения

Запас прочности

Объятья минотавра

После праздника

Под прицелом

Исполненный заказ

Афганский вариант

Служебный долг

Удары разочарования

Побочный эффект

Общественный резонанс

Банковские игры

Тюремный романс

Докопаться до сути

Обратной дороги нет

Блеск содержанки

Потайная пружина

Голодные игры

Простывший след

Далекая Аделаида

Короткая линия жизни

Баллада о текущем времени

Неведомая территория

Четвертая власть

Громкий процесс

Там, за горизонтом

Отчим

Запах одеколона

Опытный следопыт

Неслучайные случайности

Он рассмеялся в лицо

Попутчица

Свежее дыхание

Суета сует

Резкий разворот

Уходящий поезд

Прыжок в неизвестное

В песках пустыни

Первый встречный

Два выстрела

Заказное письмо

Пыльный ящик

Призраки и тени

Редкий итог

Укус скорпиона

Автор