Елена Дорош

Нить наяды

Случайные любовники

Проснулась она от тяжести, давившей на грудь. Черт, что такое?

Кира разлепила правый глаз. Волосатая мужская рука устроилась на ее теле вполне по-хозяйски и здорово стесняла.

Пока она сквозь ресницы рассматривала ее, рука шевельнулась, соскользнула, и сильные мужские пальцы сжали левую грудь.

Кира зажмурила глаза.

Твою, блин, мать.

Борисоглебский прошел в салон бизнес-класса и убрал сумку. Посадка еще шла полным ходом, но на соседнем кресле уже лежала пассажирка и, судя по всему, крепко спала, с головой укрывшись пледом. Только беленькие носочки торчали.

Где, интересно, тетенька так умаялась? В ночном клубе перебрала?

Андрей попросил стюардессу принести воды и, усевшись, с наслаждением вытянул ноги.

Последний день в посольстве выдался суматошным и каким-то бестолковым. Пришлось сновать между кабинетами, разговаривать и договариваться, подписывать бумаги, потом провести еще пару встреч. В результате на рейс он чуть не опоздал.

Все. Можно расслабиться и до самой Москвы ни о чем не думать.

Он почти не почувствовал взлета, но когда самолет набрал высоту, открыл глаза и потребовал виски.

Возвращение на родину нужно отметить.

Он скосил глаза на соседку, и та, словно почувствовав, перевернулась на спину. Плед сполз с головы. Она скинула его и вздохнула во сне.

Так, собутыльника из этой сонной тетери не получится. Придется пить одному.

Андрей сделал пару глотков и от нечего делать стал рассматривать пассажирку.

Нет, на тетерю она не похожа. Скорее на… На кого?

Футболка натянулась, обрисовав крепкую грудь и обнажив плоский тренированный живот.

И талия, кстати, тонкая. Светская львица? Спортсменка? Нет, у тех обычно бедра узкие и ноги помосластей. У этой длинные и… ну, такие… правильные, в общем. Джинсы в облипочку, так что вся красота прямо перед глазами.

Андрей невольно залюбовался. Приятно все же смотреть на красивое женское тело, попивая дорогой алкоголь. Соседка повернула голову и, словно соглашаясь, кивнула, не открывая глаз. Андрей усмехнулся и стал рассматривать ее лицо.

Красивая баба. Определенно красивая. Высокие скулы, брови вразлет, губы такие… сексапильные. Наверное, все же светская львица. Жена богатого мужа и хозяйка какого-нибудь приятного бизнеса, вроде картинной галереи или фитнес-центра. Скорее всего, центра. Там и живот подкачала.

Забывшись, Андрей сунулся ближе и вдруг натолкнулся на пристальный холодный взгляд.

Он неожиданности Борисоглебский отпрянул и тут же разозлился на себя.

Как школьник, которого застукали у девчачьей раздевалки.

Соседка заметила его смущение, но даже не улыбнулась, продолжая молча изучать его темными, без блеска глазами.

Ну и чего она уставилась? Что он сделал? И взгляд такой… изучающий. Может, все же не львица, а какая-нибудь чиновница из международных структур?

— Кира, — низким голосом неожиданно произнесла соседка и протянула узкую ладонь.

— Андрей, — машинально ответил Борисоглебский и вдруг понял, что краснеет.

Черт! Вот конфуз! Хорошо еще, что в салоне в связи со входом в зону турбулентности погасили свет, иначе позор не скрыть!

— Выпить хотите? — торопясь переключить ее внимание, предложил он.

— Пожалуй, — ответила теперь уже не незнакомка и подняла спинку кресла.

Стюардесса принесла им по бокалу, они чокнулись.

— Вы с отдыха или на отдых? — поинтересовался Борисоглебский.

— Из командировки, — ответила соседка и заправила за ухо блестящую темную прядь.

Ого! Так она деловая!

— А где кровь проливаете, если не секрет?

Попутчица вроде хотела ответить, но тут к ним снова подошла бортпроводница с вопросом, не желают ли они закусить.

Они пожелали и активно принялись за еду. В результате ответа он так и не услышал.

Или она и не собиралась отвечать?

Переспрашивать Андрей не стал.

— Давайте выпьем за удачный полет, — подняла бокал Кира.

— Отличный тост, — улыбнулся Борисоглебский.

Она взглянула внимательно и вдруг едва заметно смутилась.

Ага! Зацепило! Он знал, какое впечатление производит на женщин, и все удивлялся: эта будто не замечает, что за мужик перед ней.

Борисоглебский спрятал самодовольную ухмылку и с простодушным видом предложил ответный тост. За знакомство.

Кира не возражала.

Лениво перекидываясь фразами, они поглядывали друг на друга со все большим интересом, который, впрочем, ни к чему не обязывал. Каких-нибудь пять часов, и они расстанутся навсегда, очень быстро позабыв странную пати в салоне самолета.

Однако получилось по-другому. Из здания аэропорта они вышли вместе и поехали в отель.

А наутро майор юстиции Смородина проснулась в постели с почти незнакомым мужиком.

Осторожно сняв с груди тяжелую руку, Кира поднялась и отправилась в душ. Торопиться, к слову, было незачем. С докладом ее ждут к четырем, так что время привести себя в порядок есть.

Вымывшись и высушив волосы, она не спеша оделась и заглянула в комнату.

Ее случайный любовник спал, разметав руки.

Красивый мужик. И отличный секс.

Однако больше они с ним не увидятся.

Кира бесшумно закрыла за собой дверь люкса и вызвала лифт.

Звонить мужу она не стала и сразу поехала в управление.

Доклад у генерала затянулся. Если фигурант дела находится за границей, все вообще усложняется. А тут еще и страна недружественная, значит, продумывать следует каждый шаг. Да и само дело, которое вела Смородина, было мутное, так что намучилась она основательно. Поэтому и заснула, едва усевшись в кресло, благо место было в бизнес-классе. Это, кстати, по личному указанию генерала. Так сказать, в благодарность за хорошую работу. А то сидела бы в экономе и упиралась коленками в спинку переднего кресла. Какой уж тут сон!

После доклада с пристрастием — любил Михаил Константинович это дело — Кира зашла в отдел поболтать с коллегами и узнать обо всем, что пропустила за две недели, поэтому домой отправилась в начале восьмого.

Пока ехала в машине, ловила себя на том, что весь день неосознанно оттягивала возвращение к семейному очагу. Неужели из-за попутчика? Как там его? Андрей, кажется. Даже фамилию узнать не потрудилась. Сразу в постель прыгнула. И это сотрудник Следственного комитета! Разврат!

Кира хохотнула и свернула с проспекта к дому.

Припарковавшись на привычном месте у скверика, она вскинула глаза на окна своей квартиры. Игорь дома и ждет.

В груди сразу неприятно заныло.

Просто ей не хочется возвращаться домой.

Уже давно.

И случайный любовник тут ни при чем.

Перевод как средствоот семейных проблем

Встреча с мужем прошла в лучших семейных традициях. Подозрительный взгляд, кривая усмешка при попытке поделиться впечатлениями и намек на то, что еще неизвестно, где она шлялась до самой ночи.

Смешно, но участившиеся в последнее время одинаковые — как под копирку — сценарии вовсе не означали приближение развода. Кира знала точно: мужа в их отношениях все устраивает, а эти мытарящие душу разговоры, взгляды, усмешки — лишь отработанные годами реакции, которые, по мнению Гречина, приучают ее к узде. Такой легкий — даже легонький — домашний абьюз, чтобы жена всегда помнила, кто в доме отвечает за микроклимат. Ну, то есть всегда чувствовала себя виноватой.

Она и чувствовала. Не в том роде, который устроил бы Игоря, но чувствовала. Не только вину, но и в определенной мере стыд.

Логика их с Игорем отношений с первого дня знакомства строилась от «это невозможно» через «а почему нет» до «именно так и надо». Жаль, в то время она слыхом не слыхивала про шесть ступеней окна Овертона, а то сразу бы доперла, что по наивности стала жертвой мастерских манипуляций. Однако, даже догадавшись, ничего менять не стала — именно тут всегда включался какой-то странный стыд. И на людях подыгрывала мужу, делая это столь достоверно, что Гречин был убежден: выбранный им стиль управления женой действительно дает результаты. Да и родители, кажется, верили: у девочки все хорошо.

Все, кроме Кириной бабушки. Вот кто не дал себя обмануть ни на минуту. Гордея Яковлевна внучкиного мужа не приняла, при встречах демонстративно делала кислую мину и не упускала случая сказать Кире, что у них с Гречиным априори разные заводские настройки, посему лучший вариант развития их брака — как можно скорее развестись, пусть даже без аннексий и контрибуций. В качестве последних подразумевались шикарная квартира в престижном районе Москвы и домик в Болгарии.

Как бы там ни было, ожидаемый перевод в Следственный комитет Петербурга Кира восприняла как возможность одним махом разрубить узел накопившихся проблем, в глубине души надеясь, что Игорь с нею не поедет. Или, по крайней мере, не сразу, чтобы дать ей время подготовиться.

Так и вышло. Он попробовал бунтовать, но скорее по привычке. Ясно же, что в случае с его женой перевод на новое место службы никто не обсуждает. Фыркал и злился неделю, а потом вдруг заявил, что еще подумает, надо ли ему вообще переезжать.

Кира перевела дыхание и ответила, что надеется на его благоразумие и будет ждать. Хорошо, что стояла она к мужу спиной, иначе он заметил бы облегчение на ее лице.

Но Игорь ничего не увидел и не почувствовал.

Бросил салфетку и вышел, хлопнув дверью. Громко, чтобы исключить недопонимание.

Андрей уже закрыл глаза, чтобы подремать последние десять минут, как вдруг водитель резко затормозил. Борисоглебский сунулся носом в спинку переднего сиденья, крякнул от боли, но возмутиться не успел. Сашка красочно выругался и, высунув голову в открытое окно, с чувством заорал:

— Куда тебя несет, побрякушка старая! Совсем ослепла тут дорогу переходить?

Старушка остановилась и выставила в сторону орущего ухо. Взбеленившись еще больше, Сашка открыл рот, чтобы разразиться потоком новых ругательств, но тут с тротуара к нарушительнице кинулась какая-то женщина и, схватив худенькую бабульку чуть ли не в охапку, потащила в безопасное место. Андрей перевел дух и вдруг с удивлением узнал в спасительнице Киру, свою случайную любовницу.

Она, точно. Замерев, он смотрел, как, успокаивая старушку, Кира поправила на бабулькиной голове лиловый берет и кивнула с улыбкой в ответ на ее слова. Машинально он приспустил стекло, хотя окликать ее вовсе не собирался, но тут Сашка рванул вперед, ловко, но несколько нервно перестроился в левый ряд, и Кира исчезла из поля зрения.

Андрей откинулся назад, ощутив что-то вроде сожаления. Итак, она в Питере. Это довольно неожиданно. Интересно, какими путями?

Он взглянул на часы и понял, что думать об этом некогда. На месте он окажется уже не через десять, а через четыре минуты, так что правильнее будет собраться с мыслями и выкинуть из головы всякие глупости.

Но как только он об этом подумал, эти самые глупости встали у него перед глазами во всей красе.

Причем в первую очередь он увидел не лицо, а совсем другие части тела и именно в том виде, в каком они предстали перед ним в номере отеля. Грудь, живот, спина, ноги. Разумеется, обнаженные.

Этого только не хватало!

Борисоглебский выругался на Сашкин манер — цветисто и с чувством, — поправил галстук, достал из папки — непонятно зачем — текст выступления на завтрашнем совещании у министра иностранных дел и, хмурясь, уставился в него, не понимая ни слова.

Черт! Не вовремя эта Кира появилась! Сосредоточиться на делах теперь не удастся.

А с другой стороны, что, собственно, произошло? Подумаешь, увидел знакомую. Чего это он разволновался? Даже возбудился! Прям как мальчик в пубертатном периоде! Неужели все еще под впечатлением от проведенной с ней ночи? Единственной, между прочим!

Бред!

Чтобы вернуться в прежнее рабочее состояние, Андрей сделал несколько дыхательных упражнений, которые всегда помогали успокоиться. Диафрагмальное дыхание действовало лучше всех и обычно срабатывало сразу. На всякий случай он попробовал еще технику 4–7–8 и наконец почувствовал, что «незапланированная» Кира выскочила из головы.

Туда ей и дорога!

Совещание в Следственном комитете Петербурга ожидаемо оказалось скучным, и Борисоглебский стал думать о других делах, пытаясь сохранять сосредоточенный и внимательный вид. Впрочем, фиксировать ключевые позиции не забывал. Теперь он будет курировать северо-западное направление, а значит, в Питере появляться часто. Надо понять расклад, выстроить правильные траектории и не менее правильные связи. Без этого никак.

За трибуну пригласили очередного докладчика — фамилию он прослушал, — и Андрей поднял голову, когда тот заговорил. Вернее, та, потому что докладчиком оказалась эта самая Кира.

Теперь на ней была форма и майорские погоны. Андрей чуть не присвистнул от удивления. Дурацкая привычка с детства.

Так она в Следственном комитете работает? Хорошенькие дела!

Кашлянув, он выпрямился в кресле и вытянул шею. Кира докладывала о результатах того самого дела, к которому некое отношение имел и он сам. Выходит, они сотрудничали, не встретившись при этом ни разу.

Вот так сюрприз!

Борисоглебский нагнулся к соседу:

— Прослушал фамилию докладчика.

— Смородина.

— А она кто?

— Начальник отдела.

— Спасибо. Извините.

Итак, Кира — это не простая Кира, а… Кира сложная и потому еще более загадочная.

Странно, что там, в самолете, ему даже в голову не пришел такой вариант. Наверное, потому, что в ее красоте не было решительно ничего полицейского. Женщины, работающие в органах, все такие жесткие, такие суровые, такие закрытые. А эта, казалось, совершенно из другой оперы.

И вот те на!

Заканчивая выступление, майор Смородина обвела глазами аудиторию, на мгновение задержалась взглядом на нем и вышла из-за трибуны, сохраняя на лице отстраненное выражение. Ни одна жилка не дрогнула.

Может, не помнит его?

Это к лучшему.

Однако, подумав так, действовать он стал совершенно иначе: выяснил о майоре Смородиной все, что возможно.

Даже то, что живет она в служебной квартире на Васильевском и, между прочим, одна.

Саша уже свернул на Садовую, считая минуты, когда наконец высадит начальника у дома и поедет к себе, чтобы расслабиться с пивком и соленой рыбкой, присланной вчера батей из Астрахани, но тут Борисоглебский неожиданно скомандовал:

— Отвези меня на Васильевский и по пути заскочи в цветочный.

«Снова здорово! Никак у нашего гон начался!» — подумал Саша, но ничего не сказал, лишь равнодушным голосом поинтересовался, какой нужен букет.

— Шикарный, — ответил тот, и Саша понял, что не ошибся.

«Надо адресок запомнить», — сделал вывод умный водитель и прибавил газу.

Когда Андрей заявился к ней в десятом часу с букетом, Кира не удивилась. Бросила цветы на столик и вдруг обняла, да так, словно с войны дождалась.

Обалдевшему от неожиданности Борисоглебскому — а он-то слова красивые приготовил — ничего не оставалось, как подчиниться. Впрочем, ненадолго. Очень быстро он перехватил инициативу и…

На этот раз они проснулись одновременно.

— Привет, кофе будешь? — поинтересовалась Кира, заправляя за ухо спутанную прядь.

— Сначала в душ.

— Тогда полежи еще немного. В душ я первая.

Она хотела встать, но он не пустил. Этих нескольких фраз хватило, чтобы ужасно захотеть ее. Даже сильней, чем вчера. Сильней, чем всех женщин, которые были до нее. Сильней, чем он мог представить.

Хорошо, что на календаре была суббота, а за окном ливень. Никуда идти не нужно, да и не хочется.

Кофе был сварен, выпит и забыт. А вести разговоры они собрались ближе к обеду.

— Так ты замужем?

— И очень давно.

— А где же следы присутствия любимого мужа? Или я невнимательно смотрел?

— Внимательно.

— Не захотел уезжать из Москвы? Ценный специалист?

— И то и другое. Но дело не в этом.

— Ты не захотела?

Кира дернула плечом.

— Это не очень интересный разговор.

— Тогда давай об интересном. У тебя русская фамилия, а отчество Ахматовна. Откуда?

— Папу так назвали в честь деда по матери. Тот был настоящий героем. Две звезды еще на фронте получил.

— Дважды Герой Советского Союза? Ого!

— Его именем в родном селе улицу назвали. Чеченцы до сих пор помнят.

— Понимаю. Смородина — это от ягоды?

— Нет, — засмеялась Кира. — Это в женском роде такие ассоциации. Смородин — от «смород», то есть «смрад».

— Лучше пусть от ягоды.

— Не скажи. Мой предок глину обжигал под Новгородом. Запашок и дым стояли не очень приятные, но дело-то уважаемое.

— Откуда ты знаешь про свои корни?

— Моя бабка с маминой стороны — историк.

— А мать, отец? Тоже историки?

— Мама — врач. Терапевт. Отец следователем работал. Сейчас на пенсии по инвалидности после ранения. Розы выращивает на даче. Отличные, кстати.

— Так ты из потомственных?

— Из них. А ты против?

— Я — нет. А твоему мужу вряд ли нравилось. Угадал?

Кира усмехнулась.

— Я смотрю, тема мужа тебе покоя не дает. Все время возвращаешься.

— Да нет, это я так, из интереса.

— Ну я и говорю. Не нравилось, ты прав. Он заведующим отделением в больнице работает. У него все по расписанию. Есть время приема, есть время для дома. Так он говорит.

— А у тебя для дома времени нет?

— А у тебя?

— Начнем с того, что у меня и дома-то нет. В Москве живу у родителей. А в Питере в бабкиной квартире. По наследству досталась. Кстати, хочу тебя в гости пригласить.

Кира, которая как раз набрала полный рот чаю, чуть не подавилась.

— К себе? А ресторан? А Мариинка? А прогулка по Финскому? Или на худой конец Музей воды?

— А что, и такой есть?

— Есть. На Шпалерной. Ты мне зубы не заговаривай. Признавайся, что задумал!

Борисоглебский зачерпнул полную ложку варенья и отправил в рот. Кира смотрела, склонив голову и едва сдерживая смех.

— Я не хочу водить тебя по музеям, — признался Андрей.

— Так… Значит, ухаживания отменяются?

— Отменяются, — покаянно вздохнул он. — Я не хочу с тобой никуда ходить, потому что хочу…

— Чего же?

Андрей аккуратно положил ложечку на стол и вдруг сгреб ее.

— Хватит издеваться!

Стиснутая его руками, Кира охнула, но вырываться не стала. Давно никто ее не тискал. А это, оказывается, очень приятно.

После этого обед, который они уже надумали заказать, был забыт. И надолго.

В очередной раз беседа затеплилась в постели.

— А как ты узнала, что я в Министерстве иностранных дел работаю?

— Ну, ты же наводил обо мне справки. Вот и я тоже.

— Значит, тебе известно, что я не женат.

Кира так и зашлась от смеха.

— Да я об этом даже не спрашивала!

Борисоглебский почувствовал себя уязвленным. Обычно его семейное положение интересовало женщин в первую очередь.

— Разреши тебе не поверить, — вежливо сказал он, слегка отодвинувшись.

Кира закатила глаза.

— Какие вы, мужики, все-таки павлины.

Так он павлин?

Чтобы доказать обратное, Андрею пришлось постараться, поэтому к теме обеда они снова вернулись через час.

Курьер из культового ресторана — Борисоглебский решил шикануть — привез еду и марочное вино вкупе с фирменными бокалами.

Разливая его, Андрей кивнул на подоконник.

— Ты куришь?

— Нет, пепельницу для ребят держу. У нас в основном семейные, только я одна живу. Иногда устраиваем у меня мозговые штурмы.

— На работе времени не хватает?

— На работе ушей много, а водки нет.

— Ты пьешь водку? — с притворным ужасом воскликнул выпускник МГИМО.

— Обожаю, но не больше двух стаканов за раз, — ответила выпускница Полицейской академии. — А ты, конечно, пьешь только марочный коньяк двадцатилетней выдержки.

— Если честно, предпочитаю односолодовое виски.

— Один хрен, — констатировала Кира, пригубливая вино. — Что еще ты хочешь узнать обо мне? Почему я не развожусь?

Борисоглебского интересовало именно это, поэтому он округлил глаза и стал отпираться.

— Хоть ты и хороший дипломат, я в Следственном комитете тоже не дела подшиваю.

— Только не говори, что у меня на лице все написано, а то придется завтра же уволиться.

— На лице у тебя написано совсем другое, но за это я не буду тебя осуждать.

Они посмотрели друг на друга и стали целоваться.

Обед остывал.

Фотография на полке

Андрей хотел, чтобы она приехала к нему на следующий же день, но с утра в воскресенье начались звонки, и Кира поняла, что свидание откладывается.

Ну а в понедельник Борисоглебского вызвали в Москву. Он даже позвонить не успел, прислал смс.

Почему-то Кира решила: на этом их бурный и стремительный роман закончен, но в пятницу Андрей позвонил и сказал, что ждет ее у себя дома.

В девять вечера Кира сорвалась и поехала.

Квартира на Садовой была большой, но запущенной. Андрей сказал, что бабушка умерла шесть лет назад и с тех пор он наведывался сюда урывками.

— Не хотелось ничего менять, если честно. Мне всегда нравилось у нее. В этой квартире время как будто замерло. Тут даже мебель покупали еще до революции.

— Похоже, — согласилась Кира и ушла в ванную, которая — это поразило больше всего — стояла посредине огромной кухни.

— Как они в ней мылись? — пробурчала она, залезая внутрь.

Ванна жалобно крякнула, но ничего не ответила. Душевая лейка торчала с краю, и поначалу Кира осторожничала, стараясь не брызгать, потому что никакой занавески не было. Но вода все равно выливалась, поэтому, плюнув, она вымылась от души и взглянула на пол. Оказалось, что вода стекла под ванну, оставив пол лишь слегка влажным, а старая плитка с выщербинами не дает ноге скользить.

Возвращаясь в спальню, Кира краем глаза зацепилась за фотографию женщины на полке шкафа в коридоре, но успела сделать еще пять шагов, прежде чем замерла на мгновение, а потом повернула обратно.

Она знала эту женщину.

Ирина Золотова. Тысяча девятьсот девяносто шестого года рождения. Убитая неизвестным в две тысячи шестнадцатом.

Кира тогда только перешла в городское следственное управление из районного и считала себя бывалым сыскарем. Убийство Ирины Золотовой было ее первым делом на новом месте. И первой неудачей.

Убийцу не нашли, хотя на ушах стоял весь отдел, а там работали настоящие волкодавы!

Сверху тоже давили неслабо. Еще бы, дочь высокопоставленного чиновника. Кажется, даже из Совета Федерации.

Ирина поехала одна на свадьбу то ли двоюродной, то ли троюродной сестры в подмосковный дом отдыха, но не вернулась. Тело нашли неподалеку от въезда в город в леске за АЗС.

Для романтичной в те времена Киры самым ужасным было то, что Ирина погибла практически накануне свадьбы. Ее должны были сыграть то ли через два, то ли через три месяца, когда из Лондона вернется ее жених, сотрудник российского посольства. Его вызвали в Москву, но посольство заартачилось. В результате, когда жених приехал, показания с него снимал начальник управления, причем за закрытыми дверями. Результатами Кира не интересовалась. Было понятно, что жених ни при чем и его показания ничего не дадут. Не только потому, что до сих пор он находился за границей. В течение того же июньского дня в Москве были убиты еще две девушки.

Способ убийства одинаков: удушение. Но было кое-что еще. Все девушки были обнажены, хотя следов насилия не обнаружено, лежали на земле в позе распятия, и у каждой на груди был вырезан зигзаг молнии. У одной еще при жизни. Вроде ничего особо жуткого, и все же раскромсанные тела жертв стояли перед глазами еще долго.

Серия — это всегда головная боль. Особенно, если убийства носят ритуальный характер. Маньяка искали активно, ожидали новых случаев, но убийца как сквозь землю провалился. Просто исчез с лица земли.

Отпечатков он не оставил ни на одном из трупов. Ни ДНК, ни других следов. Словно маньяк был бестелесным существом и по воздуху летал.

Летал, летал, а потом растворился в эфире. Или улетел с попутным ветром.

После всего, что случилось, молодую сотрудницу, конечно, никто ни в чем не обвинял. Не только она, все проиграли.

Киру даже похвалили за тщательный сбор данных, но она себя так и не простила.

Плохая примета — начинать с глухаря.

Кира сняла фотографию с полки.

Гордо поднятая голова. Прямой, несколько надменный взгляд. Светлые локоны. Светская красавица. Богатая наследница. Весь мир в кармане. Живи да радуйся.

Фотография жениха в деле тоже была. Этакий мачо, лощеный красавец в костюмчике за десять тысяч фунтов стерлингов.

Они подходили друг другу. Хозяева жизни. Успешные и счастливые.

Как не похож Андрей на прежнего себя.

Пытается быть прежним, но глаза выдают. Нет в них незамутненной радости бытия.

Однако Ирина не забыта. Везде на полках после долгого отсутствия хозяина пыль, а на фотографии — нет. Значит, держал в руках. Смотрел. Вспоминал.

Кира поставила фотографию на место и вернулась в комнату.

— У меня есть тост, — объявил Андрей, увидев ее. — Предлагаю выпить за здоровье «Аэрофлота», который свел нас на одном рейсе в салоне бизнес-класса. Мы ведь еще не пили за это.

Он протянул Кире бокал, но она подошла и прижалась всем телом. Теплым, разогретым после горячего душа.

Борисоглебский вдруг почувствовал: что-то изменилось. Она изменилась. Иначе взглянула, иначе обняла.

Андрей мгновенно подобрался.

— Ты что?

Кира пожала плечами, взяла бокал и улыбнулась.

— Ничего. Просто давно тебя не видела.

Она не хотела расставаться с Андреем и в то же время ждала, когда он уедет в Москву. Нужна была холодная голова, а присутствие Борисоглебского не давало сосредоточиться.

Наконец выходные закончились. В понедельник Кира примчалась в отдел в начале восьмого и подняла материалы того самого дела. Разумеется, это не все, понадобится запрос в архив, но и того, что смогла найти, было достаточно, чтобы попытаться воспроизвести события.

Она снова и снова просматривала записи, хотя не смогла бы ответить на вопрос — зачем. Что-то тянуло, цепляло. Фотография как будто сковырнула рану, а та оказалась не до конца зажившей и стала кровоточить.

Ощущения были смутными, но от этого не менее болезненными.

Кира еле дождалась очередной встречи с Андреем и, сама не зная, для чего, выложила все начистоту.

Реакция Борисоглебского несколько озадачила. Вместо того чтобы начать расспрашивать, он налил себе виски и, усевшись на диван, включил телевизор.

Некоторое время Кира любовалась его угрюмой физиономией, потом подошла, села рядом и тоже стала смотреть на экран.

Борисоглебский игнорировал ее примерно минут двадцать, затем повернулся и зло поинтересовался, чего она от него хочет.

Кира пожала плечами.

— От тебя ничего.

— Ты что, собираешься вернуться к расследованию?

— Пока не знаю, — честно ответила она, — но я до сих пор мучаюсь. Если бы это было возможно, то да, хотела бы.

— Флаг тебе в руки!

— То есть тебе все равно, кто ее убил?

Кира начала раздражаться, а Андрей пожал плечами и бухнул:

— Я знаю кто.

Кира сжала губы. Что за глупый разговор? Или он просто шутит? Вовремя, нечего сказать.

— Что ты сказал?

— Я знаю кто, — упрямо повторил Андрей.

— Уверен?

— Скажу иначе: его вычислили.

— То есть точно ты не знаешь, но уверен, потому что его вычислили, — перевела Кира.

— Бездарная формулировка, согласен. Но так и есть.

Кира посмотрела на него и вдруг почувствовала, что нарастающее раздражение куда-то испарилось. А что, если…

— Сформулируй понятнее.

— Ты не поверишь.

— А вдруг?

— У полицейских мозги устроены иначе, у вас другая логика. Скажу, и ты будешь отрицать все на корню.

— Мозги у нас, может, и другие, но все же они есть. Надеюсь. Попробуй. Что ты теряешь?

— Это Кружилин.

— Олег Сергеевич Кружилин? — не веря своим ушам, уточнила Кира. — Знаменитый писатель, журналист, педагог, благотворитель?

— И попечитель богоугодных заведений. Так и знал, что ты не поверишь!

— Да подожди ты! Я просто пытаюсь вникнуть!

— Ничего ты не пытаешься! По лицу видно, что…

— Не надо меня считывать! Успокойся и расскажи подробнее.

— Стоит ли?

— Уфф! Андрей, ты точно дипломат? Обижаешься, как ребенок!

— Просто для меня это больно.

— Понимаю, поэтому прошу: объясни.

— Начать придется издалека.

— Я готова.

— Что ты знаешь о Зинаиде Гиппиус?

Кира опешила, но от восклицаний удержалась. Побоялась, что разрушит хрупкое равновесие эмоций в разговоре.

Кашлянув, она сказала, что знает в общих чертах: поэтесса, сатанесса и все такое.

— Еще ведьма и дьяволица. Но Блок называл ее зеленоглазой наядой и безумной гордячкой, Брюсов — Зинаидой прекрасной, а Петр Перцев считал ее наружность боттичеллиевской.

— А какое отношение противоречивость восприятия личности Зинаиды Гиппиус имеет к криминалу? — не удержалась от ехидства Кира.

— Абсолютно никакого, но позволь продолжить. Не перебивай только. Хорошо? В Петербурге они с Мережковским жили в доме Мурузи.

— На Литейном? Там еще Бродский жил.

— И не только Бродский. Мережковские жили в доме Мурузи с конца восьмидесятых годов девятнадцатого века вплоть до своего отъезда из России в двадцатом году.

Андрей остановился и потер лоб.

— Что-то не то я рассказываю. Подожди. А если так: Кружилин — потомок маньяка, который совершал точно такие же убийства сто лет назад.

Андрей взглянул на Киру и увидел, что та, хоть и замерла от неожиданности, смотрит внимательно и уже без ехидства.

— Учти, я знаю далеко не все, к тому же многое — просто плод умозаключений. Да и то не моих. Все началось с того, что из архива, в котором работала моя бабка, пропали ценные документы, связанные с одной из Гиппиус. Точнее, с Татьяной, родной сестрой Зинаиды. В основном дневники, воспоминания. Они никогда не издавались.

— Когда это случилось?

— В девяносто седьмом.

— Было расследование?

— И весьма громкое. Бабка в результате уволилась, хотя прямо ее никто не обвинял.

— Вора не нашли?

— Разумеется, но пропажа не давала бабке покоя всю жизнь. Она пыталась вести собственное расследование и вышла на след даже не похитителя, а заказчика. Им оказался Кружилин.

— Ты с такой уверенностью говоришь… Как она узнала?

— Не в курсе, но уже тогда ее интересовало другое: для чего ему понадобились эти записи.

— Ну понятно. Неопубликованные материалы можно продать дороже.

— Но он их не продал.

— То есть они и сейчас у него?

— Если только он их не уничтожил как доказательства, уличающие его в преступлении.

— Звучит категорично. Что было в тех дневниках?

— Бабка утверждала, что записи касались убийств.

— Татьяна Гиппиус была свидетелем убийств? Правильно я понимаю?

— Правильно, но не Татьяна, а ее сестра Зинаида.

Кира почесала бровь, но промолчала.

— Первое было еще в Грузии, где жили тогда Гиппиусы. Вернее, первые, потому что в один день, а именно шестого июня тысяча восемьсот восемьдесят шестого года в Тифлисе во время страшной грозы были убиты сразу три девушки. Всем было по двадцать лет. На теле жертв был вырезан зигзаг молнии.

Кирин взгляд вдруг стал цепким.

— В Евангелии от святого Луки говорится: «Он сказал им: я видел сатану, падшего с неба, как молнию». Молния — это его знак, — волнуясь, а потому торопясь, продолжал Андрей. — Зинаида стала свидетелем одного из убийств. Последнего. А через двадцать лет она снова увидела убийцу. Уже в Петербурге. Это был ее сосед по дому Мурузи. Зинаида называла его «серой обезьяной».

— Его поймали?

— Он… умер в тысяча девятьсот шестнадцатом.

— Так. До сих пор все выглядит вроде бы реалистичным, но…

— Что тебя смущает? Кружилин живет в Питере, а серии убийств шестого и шестнадцатого годов совершены в Москве? Сто лет назад убийства тоже состоялись в разных городах.

— Нет, не это. У нас, кстати, версия гастролера также присутствовала, но…

Кира помолчала.

— Ладно. Оставим пока. Ты сказал, что Кружилин — потомок того самого маньяка. Пусть так — хотя это утверждение нуждается в железных, даже железобетонных доказательствах, — но это не указывает, что он убийца. Это вообще ни о чем не говорит! Возможно, купив записи, изобличающие его предка, он просто хотел, чтобы этот факт не стал достоянием общественности и не вызвал ненужного резонанса?

— Нет. Кружилин хотел другого. Он решил повторить путь «серой обезьяны».

— Маньяком стать?

— Маньяками не становятся. Ими рождаются.

— То есть Кружилин при помощи девушек… сатану вызывал?

— Бабка Поля пришла к выводу, что Кружилин, как и его предок, хотел стать антихристом. Перевоплотиться. То есть обрести дьявольскую силу своего хозяина и бессмертие впридачу.

Кира помотала головой.

— Чистой воды… бредятина. Не может быть, чтобы Кружилин в это верил.

Андрей упрямо повторил:

— Эти записи были опасны для него. Если бы дневники прочли какие-нибудь упертые аспиранты, стали копать — а копать стали бы, ведь в них упоминается знаменитая Зинаида, — и установили, что великий Кружилин является потомком «серой обезьяны», это стало бы прямым доказательством его вины.

— Да какой вины? — снова начала раздражаться Кира. — Убийства случились через девять лет после кражи!

— Вот именно! Дневники стали пособием, а заодно он и соломки себе на будущее подстелил!

Глаза Борисоглебского горели инквизиторским огнем, голос срывался, и Кира решила, что следует сбавить обороты.

— В том, что ты говоришь, нет логики, — как можно мягче произнесла она, — но, как я понимаю, именно к этому выводу пришла твоя бабушка.

— Да. Однако бабка пошла дальше и стала…

— Она даже не сомневалась, что Кружилин унаследовал семейное помешательство? — перебила Кира. — Неужели современный человек способен верить, что может стать… даже не произносится… дьяволом?

— А если он проверить решил? Ведь гибель его предка сто лет назад шестого июня шестнадцатого года во время ужаснейшей грозы так и не была расследована. «Серая обезьяна» просто исчезла. Тела не нашли.

— То есть Кружилин решил, что тот достиг цели и теперь из преисподней помогает своему потомку повторить его подвиг?

— Ты иронизируешь, потому что смотришь на все с точки зрения нормального человека.

— Никто еще не доказал, что Кружилин сумасшедший.

— Говорю тебе: он хотел эксперимент провести.

— И ради эксперимента стал убивать девушек?

— Среди которых оказалась Ирина.

— Уффф… Кошмар какой-то! Твоя убежденность просто ошарашивает!

Кира с силой потерла лицо, пытаясь нащупать в разговоре твердую почву.

— Ну хорошо. А каким образом Гиппиус могла стать свидетелем убийства? Она что, специально выслеживала маньяка?

— Нет, — помотал головой Андрей и наконец выключил телевизор. — Это произошло случайно.

— Зинаида рассказала о случившемся сестре, а та сделала записи?

— Ну да.

— А почему записи вела сестра, а не сама Зинаида?

— Не могу сказать. Но, в принципе, догадаться можно. Такое потрясение трудно хладнокровно описывать.

— Но ведь Татьяна могла и приврать. Добавить от себя.

— Да зачем ей это? Впрочем, позже Наталья тоже подтверждала описанные факты в разговорах.

— А Наталья — это кто?

— Еще одна сестра. Вообще сестер Гиппиус было четверо. Зинаида — старшая. Татьяна — следующая. Потом Наталья и Анна. Татьяна росла под сильным влиянием Зинаиды, которую вспоминала как личность тираническую. Но именно с ней та поделилась.

— Но записи об этом, как я понимаю, пропали. Выходит, доказательств нет?

— Сохранились воспоминания тех, кому об этом поведала Наталья.

— То есть даже не Татьяна. Игла в яйце, яйцо в ларце, ларец в зайце. Все очень запутанно и зыбко. Рассказы и пересказы к делу не пришьешь. Неубедительно как-то, если честно.

— Тому есть причины. Татьяна и Наталья не уехали вслед за Мережковскими в Париж, поэтому были арестованы и сосланы. Ясно, что на Соловках вести дневники было затруднительно. Потом они жили на поселении в Новгороде и ютились при алтаре закрытой церкви. Одна была художницей, другая скульптором. Голодали ужасно. В конце войны попали в Псков, потом в Германию. Узнав об этом, Зинаида выслала деньги и приглашение, но во Францию сестры не поехали. Вернулись в ту же келью при церкви. Там и умерли. Похоронены в Волхове.

— Так. И о чем нам это говорит?

— Все эти годы они были центром некоего кружка. Особенно Татьяна. Когда-то она написала портрет Блока, дружила с Андреем Белым. Не говоря уже о том, что обе были сестрами Зинаиды великолепной. К ним тянулись, о них говорили и, конечно, вспоминали. Бабка…

— Скажи лучше, как ее звали. А то все бабка да бабка!

— Апполинария Николаевна. Баба Поля.

— Уже хорошо. Но вернемся к нашему сказанию. Пока я не догоняю.

Андрей помолчал и сказал совсем другим тоном:

— Бабка Поля считала себя виновной в гибели Ирины.

— Это еще с какого перепугу? Из-за того, что не уберегла документы?

— Не только. Просто с кражи все началось.

— Да что началось-то?

— Кира, не наседай! Я и сам понимаю, что со стороны мое повествование выглядит полным бредом! Твои наводящие вопросы не помогают, а только сбивают!

— Не сердись, Андрей, я просто ничего ни с чем не могу связать. Гиппиус, ее сестры, маньяк и вдруг — Кружилин.

— Да я и сам не все пока связываю. Бабка Поля затеяла расследование и занималась этим черт знает сколько лет, а я узнал обо всем незадолго до ее смерти. Многие вещи начинаю понимать только сейчас.

— Ты продолжил расследование, так я понимаю?

— У меня нет однозначного ответа на этот вопрос.

— Фраза, достойная дипломата.

— Но это правда. Сначала баба Поля занималась пропажей документов и только. Но когда в две тысячи шестом случились первые убийства…

— Шестого июня две тысячи шестого в Москве были убиты три девушки, — кивнула Кира. — У всех на груди вырезан зигзаг молнии. Тела были положены как бы головой вниз и являли собой перевернутый крест.

— Бабка рассказала, что, узнав об этом, была потрясена совпадениями, ведь она видела документы до их исчезновения.

— Апполинария Николаевна решила, что документы похитил убийца?

— Она была уверена. И не только в этом. Очень долго бабка искала связь между тем маньяком и этим. И нашла.

— Ей бы сыщиком работать.

— Она работала в архиве. Этого было достаточно, чтобы найти необходимые доказательства.

— Она нашла доказательства прямого родства Кружилина с «серой обезьяной»? Где же они?

— Пока не знаю. В доме их нет. Но бабка была уверена: убийство девушек — точно его рук дело.

— Да как такое можно утверждать? Она что, рядом стояла?

— Почти. Помнишь, я сказал, что бабка пошла дальше?

Кира моргнула и уставилась на Борисоглебского.

— Хочешь сказать, что твоя бабушка стала свидетелем убийства?

— Последнего. Ирина была первой, а третьей — женщина в вечернем платье недалеко от театра.

— То есть бабушка видела, кто ее убил?

— Момент убийства она не застала, но видела спину убегавшего человека и была уверена, что это Кружилин. Он был в широкой накидке, но рост, фигура, форма головы, цвет волос…

Ниточка в руке

Кира несколько мгновений молчала, давая себе время успокоиться и начать воспринимать услышанное с профессиональным хладнокровием.

— Ты соображаешь, что сейчас сказал?

— Соображаю. Не надо включать прокурора. Просто послушай. Смерть Ирины… Поверь, о том, что после первой серии бабка просто прилипла к Кружилину, никто из семьи не знал.

— То есть в две тысячи шестнадцатом она уже…

— Да! Но предвидеть и предотвратить убийство Иры не смогла!

— Мать твою! Почему она ничего не сказала полиции, когда Ирина погибла?

— Да нечего было говорить. Ты же сама видишь, что для полиции все это никакие не доказательства. Просто пунктик выжившей из ума старухи.

— Что было дальше?

— Бабка… Не поверишь… В две тысячи шестом она стала одержима идеей повторить путь Зинаиды Гиппиус. Считала, что та дала ей в руки нить.

— Опять Зинаида?

— Ты же не дала договорить. Вскоре после того, как Гиппиус узнала в своем соседе того маньяка, они с Мережковским спешно уехали в Париж. Это было в феврале тысяча девятьсот шестого.

— Что за спешка? Испугалась, что маньяк тоже ее узнал?

— Гиппиус поняла, что вскоре последует новая серия.

— Почему она так решила? Ему нужны были три шестерки? Пресловутое «число зверя»? Три девушки шестьдесят шестого года рождения. Так? Шестой день шестого месяца и та же цифра на конце года. Шестерок прям завались! Даже больше, чем нужно. Все уже случилось в восемьдесят шестом.

— Вот именно, что нет. Не случилось.

— Маньяк понял, что не достиг цели, и собрался повторить фокус «на бис»?

— Но ведь он в самом деле не достиг! Наверное, решил, что что-то напутал в алгоритме. Не знаю!

— Подожди. Ты сказал, что Гиппиус ждала серии убийств в девятьсот шестом. Но между сериями прошло двадцать лет. А где тысяча восемьсот девяносто шестой? Значит, была еще одна неудача и Зинаида об этом знала?

— Знала. Бабка, восстановив по памяти тексты дневников Татьяны, утверждала, что в девяносто шестом подобных убийств не было ни в Тифлисе, ни в Петербурге. Что-то опять не срослось, и маньяк решил, что будет убивать, пока задуманное не свершится.

— Точно маньяк. Но Кружилин… Он же вполне нормальный.

— Баба Поля так не считала.

— Как она смогла убедить в этом тебя?

— Она прошла путем Гиппиус, не забыла? Но сначала о Зинаиде. Она вернулась в Россию, но «серую обезьяну» больше не видела. Уточнила у управляющего, и тот сказал, что жилец съехал. Но ровно через десять лет…

— Она снова его встретила?

— Именно! Тот опять появился в Питере!

— И Гиппиус стала его выслеживать?

— Нет, этот вариант не для нее. Сестре Татьяне она рассказала, что однажды совершенно случайно вновь увидела того самого человека. И не просто увидела! Она заметила его в тот момент, когда он следил за будущей жертвой. Ею должна была стать Инна Стравинская, племянница композитора, актриса Александринского театра. Родилась в тысяча восемьсот семьдесят шестом году.

— Так ей уже сорок лет на тот момент было!

— А кто сказал, что им должно быть по двадцать? Количество лет вообще не важно!

— Разве они не должны быть невинными девушками?

— Да как он мог это выяснить? Нет. Ему были нужны совсем другие цифры.

— Три шестерки?

— Нужная дата рождения, — кивнул Андрей. — К счастью, это убийство так и не свершилось. Убийца сам был убит.

— Ты говоришь так, будто знаешь, кто это сделал.

— Знаю.

Кира выдохнула и заправила за ухо непослушную прядь.

— Только не говори, что это была Зинаида Гиппиус.

— Она сама призналась сестре, хотя на самом деле убийством произошедшее назвать нельзя. Поняв, кто будет следующей жертвой, она задалась целью помешать маньяку. Ей казалось, что она в какой-то мере виновна в гибели тех женщин. Тогда Зинаида решилась следовать за Инной Стравинской, чтобы оказаться рядом в нужный момент. Она не сомневалась: все случится шестого июня шестнадцатого года. Спектакля в это день в театре не было, но вечером Стравинская отправилась прогуляться по набережной. Погода была неважная, накрапывал дождь, а через некоторое время началась гроза.

— Предугадать грозу вообще сложно, в Питере особенно. Гидрометцентра тогда и в помине не было.

— Понимаю, что ты хочешь сказать, — кивнул Борисоглебский. — Наверняка гроза — обязательная часть сценария, а ее могло и не быть. Возможно, именно по этой причине убийств не произошло в девяносто шестом.

— А в июне девятьсот шестого?

— Сведений об этом в записях не было, но раз все повторилось, то «серой обезьяне» опять не повезло, если можно так выразиться. Однако в тот день все сошлось идеально. Стравинская стала искать убежище и спустилась к реке. Там стоял навес. Маньяк последовал за Инной и уже собирался осуществить задуманное. Из-за грозы он не слышал шагов за спиной. Зинаида подошла и просто столкнула его в воду. Сестре потом сказала, что, пытаясь всплыть, убийца ударился головой о гранитный парапет.

— Мгновенная карма.

— Не мгновенная. Тридцать лет. Столько прошло после первой серии. И вот что еще важно: убийство Стравинской должно было стать первым из трех. То есть Зинаида спасла не только Инну.

Андрей взял стоявшую на журнальном столике миниатюрную фарфоровую вазочку, неизвестно как очутившуюся в служебной квартире, перевернул и стал постукивать по донышку. Кира посмотрела на его нервные движения и отвернулась.

— Ты сказал, что документов, доказывающих причастность Кружилина к этим событиям, в доме нет. Почему ты уверен, что они вообще сохранились?

— Не уверен. Но у меня есть на этот счет предположение.

— Не понимаю. Если обо всем ты узнал от своей бабки, то почему она не сказала, где хранит доказательства?

— Хотела сказать, только… я ведь тоже не сразу поверил в эту историю. Или просто духу не хватало во все это влезть.

Андрей повалил вазочку и стал катать по поверхности.

— Что случилось потом?

— Потом она умерла.

— Ты сказал, шесть лет назад.

— Да.

— И что?

Андрей поставил страдалицу-вазочку и взглянул Кире в лицо.

— Андрей… Ты намекаешь, что смерть бабушки…

— Не намекаю.

— Господи! Да не тяни уже!

— Она гипертоником была. Во время очередного криза сама сделала себе укол и… умерла.

— Не то вколола?

— Она болела гипертонией сорок лет. Как она могла перепутать лекарство?

— Так все же перепутала?

— Доза была слишком большая.

Борисоглебский схватил вазочку и сжал так, словно масло собирался выдавить. Кира стиснула зубы.

— Мне клещами из тебя вытаскивать?

— Соседка потом рассказала мне, что накануне к бабке приходил газовщик. Больше ни к кому, только к ней.

— Полиция знала?

— У соседки с перепугу все вылетело из головы. Вспомнила позже, но решила: раз бабку уже похоронили и с тех пор к ним никто из полиции не приходил, можно об этом забыть.

— Поняла. Полиции даже в голову не пришло искать криминальный след.

— Не пришло.

— Соседка видела газовщика?

— Видела. Говорит, был в форменной одежде и с чемоданчиком. Все честь по чести. Никаких особых примет она не запомнила.

— А узнать смогла бы?

— Понятия не имею. Фото Кружилина я ей показывать не стал.

— Понимаю. Вряд ли он сам стал бы рядиться в форму газовщика.

Кира произнесла это так, что Андрей понял: она поверила.

— Можешь сказать, какие документы пропали после его посещения?

— Кое-что пропало, но позже.

Кира решила набраться терпения.

— Подробнее можно?

— Бабку нашла соседка. У нее хранился запасной ключ на всякий пожарный. Она уверяла, что в квартире был обычный порядок, все вещи на своих местах. Но когда через три месяца я впервые вошел, то понял — тут побывали.

— Может, это сердобольная соседка?

— Исключено. В день похорон она вернула ключ моим родителям.

— Могла сделать дубликат.

— В принципе, да, но… Понимаешь, в шкатулке прямо на столе лежали деньги и украшения. Баба Поля любила брошки и умела их носить.

Андрей улыбнулся и наконец оставил вазочку в покое.

— Все, что могло заинтересовать соседку, было на месте, а из компьютера, например, забрали жесткий диск.

— Твоя бабушка работала на компьютере?

— В своем деле она была профессионалом. Или ты думаешь, что в архивах ведут записи в амбарных книгах?

— Бумаги какие-то были?

— Были, но все самое важное она хранила в компьютере.

— Однако бумаги, как я поняла, тоже забрали.

— Не все. Кое-то осталось.

— Ты должен мне их показать.

— Как раз на следующие выходные я собираюсь к деду Паше. Если хочешь, поедем вместе.

— Это куда и кто у нас дед Паша? Муж бабы Поли?

— Ее брат. Живет в тридесятом царстве среди мхов и болот. Я у него не был сто лет. Обещал навестить.

— Документы у него?

— Надеюсь.

— А где это? Скажи точнее.

— На границе с Вологодской областью. Километров шестьсот отсюда.

— Ого! К такому вояжу, наверное, подготовиться надо.

— Готовься. Сшей мешочек для сухарей и купи болотные сапоги.

— Все так серьезно?

— Шучу.

Но шутить он вовсе и не думал.

Ночные бдения

Он не мог спать в темноте и ненавидел себя за это. Даже более, чем ненавидел. Презирал. Впрочем, временами ему удавалось утешиться тем, что подобные фобии появляются в раннем детстве, когда существо еще не самоидентифицировалось, поэтому не стоит искать в его слабости некий сакральный смысл. Помогало, но ненадолго. А в последнее время эти уговоры самого себя просто бесили.

Его избранность не терпела полумер и полутонов. Он должен воплотиться весь, без остатка, а значит, изжить все, что роднило его с теми, кого он презирал больше, чем свои слабости.

Людей он видел насквозь и умел мастерски расковыривать их мерзкие души. До самой сути, до такой глубины, о которой не знали и они сами. И чем дальше, тем меньше ему хотелось родниться с ними даже в малом.

Даже в такой ерунде.

Он заставил себя выключить ночник и долго лежал с закрытыми глазами, пытаясь силою воли отключить сознание.

Сегодня был суетный и энергозатратный день. По идее, он должен просто вырубиться в первую минуту, как голова коснется подушки. Почему же не отпускает?

Может, потому, что в последнее время в продуманную и тщательно выстроенную модель его пути стали вторгаться какие-то непонятности. Словно посторонние и пока еще невнятные шумы. Откуда? От кого?

Он повернулся на спину. Может, эта смутная тревога есть послание от НЕГО? Или не просто послание, а предупреждение?

Он невольно открыл глаза, и рука тут же непроизвольно потянулась к выключателю.

Ярким пятном лампа отразилась в черном прямоугольнике монитора.

О чем ОН может предупреждать?

Об осторожности?

Или о том, что в его алгоритме учтено далеко не все?

О том и о другом он и так думал беспрестанно. Каждый день, каждое мгновение.

Иной раз начинало казаться, что он в тупике и выхода из него нет.

Дай мне силы! Я же твой! ТВОЙ!!!

Не в силах больше оставаться в постели, он встал и включил компьютер.

Если заблудился, вернись к началу. Так, кажется, говорят в безумном надземном мире?

К началу? То есть к тому, что случилось сто лет назад?

Что еще он не знает о тех событиях?

А если он что-то упустил? Не увидел? Не понял?

Надо начать сначала. Надо. И пусть делает он это в тысячный раз, однажды ему откроется суть.

Да будет по воле твоей!

Он глубоко вздохнул, посидел немного, вглядываясь в ровные ряды файлов на рабочем столе, потом открыл один и углубился в чтение сканов рукописного текста.

«В свои семнадцать Зиночка уже числилась записной красавицей и весьма жадной до увеселений барышней. Она обожала верховую езду. Больше, чем живопись и музыку. Даже больше, чем танцы. Хотя сегодня ради танцевального вечера она отказалась от прогулки с одним весьма интересным субъектом, хваставшимся своими каурыми.

Зала была большая, но сегодня в ней собралось немало молодежи из числа приезжих, поэтому уже через час стало невероятно душно.

У золотоволосой и зеленоглазой Зинаиды не было отбоя от кавалеров. То и дело вокруг слышалось: русалка, нимфа, наяда! Она делала вид, что не обращает на восторги и комплименты внимания, но на самом деле просто купалась в них.

И все же она переоценила свои силы. Ей казалось, что она может танцевать до утра, но внезапно почувствовала непонятную усталость. Да и голова разболелась. То ли от шума, то ли все же от спертости воздуха.

Она станцевала еще один танец с высоким симпатичным кадетом, а потом незаметно выскользнула наружу.

Сразу стало понятно, откуда духота. Обычно такие яркие кавказские звезды спрятались в мутную темень туч, ветер утих и затаился. Вдалеке уже поблескивало молниями, хотя раскаты грома сюда пока не долетали.

Зинаида оглянулась. Лучше бы кто-то проводил ее. Обычно так и бывало — желающих пройтись под ручку с очаровательной девушкой прибавлялось с каждым днем, — но нынче она только передернула плечами и решительно отправилась домой одна.

Надоели эти глуповатые и легкомысленные хлыщи. Хуже только их смазливые подружки с вечной ревностью и злословием. Знали бы они, что никто из ухажеров ей по-настоящему не нужен! Она любит быть одна. Сама с собой. Сама в себе.

— Я не умею жить с людьми, — прошептала Зинаида и зашагала по тенистой тропинке к дому.

Под деревьями было еще душней. Плотная крона хранила дневной жар и сделала воздух таким горячим, что у Зинаиды зачесалось между лопатками и по спине поползла капля пота.

В ожидании грозы притихли птицы, попрятались, кто куда, осторожные люди.

Девушка прибавила шагу. Тоненькая и легкая, она двигалась почти бесшумно, перескакивая через камешки и вылезшие на поверхность толстые корни имеретинских дубов.

Тропа свернула влево. Зинаида подобрала спереди платье, готовясь к крутому подъему, как вдруг где-то впереди, прямо за поворотом, послышался короткий вскрик.

Замерев лишь на мгновение, Зинаида кинулась на звук, но в темноте ничего не разглядела. Она уже решила, что ей почудилось, но сбоку, в самой чаще каштановой рощи послышался то ли рык, то ли вздох, и, нырнув под кроны, девушка двинулась вперед, пригибаясь под толстыми ветками и отводя от лица тонкие.

Наверное, она так ничего и не увидела бы, если бы луна не выскользнула из-за туч, облив мертвенным светом ложбинку между пышными кустами бересклета.

От того, что открылось ее взору, веяло таким ужасом, что она застыла на месте, не в силах сделать ни шагу.

Вдавленная в землю, лежала, раскинув руки в стороны, обнаженная девушка, а над ней склонился кто-то серый — она не сразу поняла, что существо тоже обнажено — и бесформенный. В руке у него был нож, которым он что-то остервенело чертил на теле жертвы. Из-под лезвия по белой коже ручейками бежала темная кровь и стекала в черную землю.

И в тот миг, когда серое существо выпрямилось, отпрянув от своей жертвы, прямо над ним сверкнула молния, ее зигзаг пронзил пространство, и все содрогнулось от сильнейшего удара грома. Как будто разверзлись небеса и кто-то метнул сверкающую стрелу, метя в убийцу, но не попал, извергнув вопль отчаяния.

Серое существо вскочило и выпрямилось, как натянутая струна.

— Ну! — крикнуло оно кому-то.

Следующая вспышка осветила его ликующее в предвкушении чуда лицо, и Зинаида вздрогнула.

Это человек! Живой человек, а не восставший из ада мертвец!

Снова громыхнуло, и человек содрогнулся всем телом, подставляя небу свое странно серое тело.

И тут раздался стук копыт. Звук был такой, словно всадник находился в двух шагах.

Зинаида судорожно оглянулась, а когда снова посмотрела вперед, то увидела, как убийца большими скачками удаляется в сторону, странно нагнувшись и раскачивая длинными руками, словно…

— Серая обезьяна…

Зинаида и сама не поняла, как смогла выговорить что-то членораздельное, — губы ее не двигались, сведенные судорогой, а сознание, потрясенное увиденным, отказывалось служить.

Она привалилась к стволу и медленно сползла на землю.

В то же мгновение хлынул безумный и страшный в своем неистовстве ливень.

Лишь через два часа бесчувственное тело Зинаиды обнаружили и принесли в дом.

Она пролежала в сильнейшей лихорадке и беспамятстве неделю. Родные беспокоились, что произошедшее спровоцирует развитие чахотки, опасность которой грозила девушке с рождения, но Зинаида пришла в себя и стала поправляться.

О том, что случилось с ней, она говорить отказывалась, и близкие решили, что девушка ничего не помнит.

Но Зинаида помнила.

Каждую секунду и самый краткий миг».

Он собирался продолжить, но тут засветился экран мобильника, и прилетевшее сообщение заставило машинально закрыть файл. Не ответить было нельзя, но ему понадобилось время, чтобы вернуться в настоящее.

Сколько бы он ни читал написанное, впечатление всегда было одинаковым: он переносился на ту самую поляну, чувствовал в руке тот самый нож, вспарывающий податливую плоть, и содрогался от ожидания решающего мгновения, которое так и не наступило.

Когда же? Когда?

Бабки с характером

Разговор с Борисоглебским оставил в голове сумбур из мыслей, образов и непонятных ощущений.

Андрей давно ушел, а она все продолжала думать и удивляться.

Совершенно непостижимым образом дело о ритуальных убийствах оказалось связанным с историей столетней давности, где были зеленоглазая наяда Зинаида Гиппиус, старый Тифлис и дом Мурузи.

Вот только не выдумка ли та история? Не плод ли воображения экзальтированной девицы?

— Пойди разберись, — вслух сказала Кира, глядя, как по оконному стеклу струятся длинные нити дождя, и решила, что попробовать стоит.

Подумав еще немного и выпив пару чашек кофе, Кира набрала номер своей замечательной во всех отношениях бабушки — Гордеи Яковлевны.

Кирины родители любили дочь, но каждый по отдельности и в своем роде. Собравшись вместе, родители тут же начинали ссориться, ибо во взглядах на воспитание расходились кардинально. Мама мечтала вырастить из дочери прямо девочку-девочку, чтобы все розовое и сверху бант, а папа — своего парня, чтобы ссадины на коленках и секция бокса.

Устав от их противоречащих друг другу указаний и советов, Кира избрала спасительный вариант: во всех сложных случаях обращаться за помощью к маминой маме, которая всегда была рада приветить внучку.

— Привет тебе, любовь моя Кирюша, — весело откликнулась Гордея Яковлевна.

— Бабуль, можешь поговорить?

— Отчего же не поговорить в час ночи, — хмыкнула бабушка. — Делать-то все равно нечего.

Кира кинула взгляд на часы. Блин! Вот кретинка! Разбудила!

— Да ладно, не парься. И прекращай на людях называть меня бабулей.

— Ой, прости, бабуль! Я, кстати, одна.

— А где же соломенный человек? Сгорел на работе?

«Соломенным человеком» Гордея иногда называла Игоря, но вовсе не из-за желтых волос и бледного лица. Таким образом она демонстрировала свое неприятие его бесцветности в широком смысле слова и слабости — в глубоком.

— Он пока не может переехать в Питер, — ровным голосом ответила Кира, опасаясь, что разговор сразу свернет в неприятную для нее сторону.

— Да и хрен с ним! — констатировала Гордея Яковлевна и собралась было развить мысль, но Кира торопливо спросила:

— Расскажи все, что знаешь о Зинаиде Гиппиус.

— Святые угодники! Это с какого перепугу?

— Мне нужно по работе.

— О! — поразилась бабушка. — У нас следователи уже осваивают символизм. Наверное, как основу для нетривиальных выводов по уголовным делам. Похвально.

Кира забралась с ногами на диван и приготовилась. Она не сомневалась, что разговор получится нескучным. Гордея Яковлевна не только была историком по образованию, но и поэтом в душе, поэтому о литературе могла говорить часами.

— А ты знаешь, что брак Гиппиус с Мережковским был духовно-платоническим? — с ходу залепила та.

Не готовая к такому началу, Кира опешила.

— Как? То есть… без секса?

— Совершенно.

— Да не может быть? Еще скажи, что она умерла девственницей.

— За это не поручусь, но точно известно, что конкретно с мужем она не спала.

— То есть брак был фиктивным? По моде?

— Тьфу ты! Почему сразу фиктивным! Нет, брак был настоящим, но… специфическим. Как писала Зинаида Николаевна, они прожили пятьдесят два года, не разлучаясь ни на один день. А Мережковский утверждал, что Зинаида — это он сам, только в женском обличье. Понимаешь?

— Нет, не понимаю, — призналась Кира.

Бабушка задумчиво посопела.

— Честно говоря, я тоже. Ведь Гиппиус была красавицей, да еще такой… роковой. Дьяволица, сельфида, ведьма, даже сатанесса! Как только ее не называли! Неужели у мужа ни разу нигде не дрогнуло? Не идиот же он!

— Может, дело не в нем, а в ней?

— Вот! Я тоже так считаю. Именно в ней. Это не фригидность. Что-то глубинное. И корни кроются где-то в детстве или ранней юности.

— Хочешь сказать, что у нее была психическая травма? — насторожилась Кира.

— Откуда я знаю! Я же не клинический психолог!

— Ну бабуль…

— Не нуди, Кирюха. Не стану наговаривать на уважаемую поэтессу. Найди настоящего специалиста и проконсультируйся, а я помогу с материалами. Гиппиус ведь вела дневник, причем с самого детства. Можно там кое-что поискать.

— Серьезная девочка.

— Непростая, я бы сказала. Да и жизнь у нее была довольно сложная. Безоблачных лет выдалось немного, пожалуй, только в Нежине Черниговской губернии, и то недолго. Представляешь, совсем маленькой ее отдали на обучение в Киевский женский институт, а через полгода забрали. Девочка так тосковала по дому, что практически все время провела в лазарете.

— Повышенная чувствительность?

— Как у всех поэтов. Зина с семи лет писала стихи и уже тогда довольно взрослые. Ее отец умер, когда девочке было двенадцать, а вскоре выяснилось, что она тоже больна туберкулезом. Мать с дочерьми — их было четверо — переехала сначала в Москву, затем в Ялту, а потом к брату в Тифлис. Там, уже девятнадцатилетней, Зинаида встретила Мережковского и через полгода вышла за него замуж.

— Торопилась покинуть родной кров? Бежала от чего-то?

— Говорю же: я не психиатр! К тому же кроме серьезности и глубины в ней было много всего. Она не только стихи писала, но и музицировала, танцевала, отлично ездила верхом!

— Как все девушки ее круга в то время.

— Конечно! То есть была и легкомысленной, и шаловливой, и кокетливой! Разной! Да еще и красавицей! Зеленоглазой наядой ее, кстати, Блок назвал. Уверена: мужики штабелями падали!

— Бабуль! Тогда не мужики были, а молодые люди!

— Один хрен! Но из всех претендентов на ее руку она выбрала неказистого мужичонку, правда с недюжинными интеллектуальными способностями.

— Такое ощущение, что искала того, кто будет безопасен в сексуальном плане.

— Только не умничай, Кирюша! Может, и так, но пусть тебе скажут об этом специалисты. Сама Гиппиус писала, что Дмитрий произвел на нее впечатление широкими энциклопедическими знаниями и тем, что умел говорить интересно — об интересном.

— Точно, покорил умом и сообразительностью. Убедительная причина для замужества!

— Почему нет? Я твоего деда тоже не за экстерьер выбрала.

— А за что? Неужели…

— Только не надо пошлостей! Твоя работа действует на тебя разлагающе!

— Прости, бабуль, но я не верю в такой брак. За ум человека можно ценить, уважать, можно с ним дружить, но замуж!

— Э, да ты у нас романтик…

— И что в этом плохого?

— Да ничего, собственно. Не пойму только, почему тогда ты вышла за Гречина.

— Во всяком случае, не потому, что у него имелась трехкомнатная квартира.

— Неужели по любви?

— Если хочешь знать, то да! По любви!

— Бедняга.

— Ну, завела пластинку. Эту тему мы давно обмусолили. До каких пор ты будешь об этом говорить?

— До свидетельства о разводе, хотя, боюсь, не доживу.

— Это я не доживу, потому что ты меня в могилу вгонишь своими приставаниями.

Кира злилась и очень правдоподобно, хотя на самом деле втайне ей нравились эти бабушкины заходы.

Гречина Гордея, конечно, ненавидела, но ненависть свою порой выражала оптимистично и даже весело, чему Кира искренне удивлялась. Будто бабушка ни минуты не сомневалась, что, наигравшись в брак, внучка в конце концов взбрыкнет и сбросит с себя надоевшие путы.

Их разговоры на данную тему напоминали пинг-понг и никогда не оставляли тягостного впечатления. Даже наоборот. Поговорив об этом, Кира как будто утешалась. Хотя было неясно, чем именно.

— У меня есть старинная подруга, — вдруг сказала бабушка и почему-то хихикнула. — Отличный психиатр. Сброшу тебе ее телефон. Позвони. Только на меня не ссылайся.

— Почему?

— Мы уже тридцать лет не разговариваем.

— Из-за чего поссорились?

— Она хотела отбить у меня любовника.

— Дедушку?

— Какого дедушку! Да за твоего деда я бы ее убила! Нет, речь совершенно о другом человеке.

— Подожди-ка, — наморщила лоб Кира, — но тридцать лет назад ты уже была моей бабушкой.

— И что?

— Ну как что? Какие любовники?

— Не знала, что ты ханжа и шовинистка.

— Я не ханжа, но…

— Тогда прекрати держать меня за нимфоманку. Лучше мотай на ус насчет Ляли. Если сумеешь ее заинтересовать, она разложит эту Гиппиус по полочкам. Впрочем, сильно напрягаться не придется. Ляля обожает поэзию Серебряного века, но терпеть не может Ахматову.

— Блин! Ахматова тут с какого боку?

— А с такого, что Гиппиус ее тоже не любила.

— А кого она вообще любила, эта Гиппиус?

— Из женщин однозначно никого, хотя ее подозревали в том, что она латентная лесбиянка. Ведь и с мужиками у нее не очень ладилось. С Акимом Волынским она возилась довольно долго, но, кажется, до грехопадения дело так и не дошло. Одно время они вообще жили втроем: Зинаида Николаевна, Мережковский и Дмитрий Философов. Последний, кстати, был двоюродным братом Сергея Дягилева.

— Это который «Русские сезоны» в Париже устраивал?

— Он. Дягилев с Философовым были любовниками.

— И зачем мы об этом говорим?

— Несмотря на то что все считали отношения в триаде Мережковские — Философов извращенными, интимной связи там не было и быть не могло.

— Что-то я вообще ничего не понимаю про эту Зинаиду. Она, что ли, весталка была? Идейная девственница?

— Так, а я о чем? Было в ее жизни такое, что породило отвращение к отношениям некоторого типа.

— Какого именно?

— Кирюха, не беси меня! Ты же в академии училась!

— При чем тут мое образование?

— Оно формирует способность к анализу, синтезу и обобщению.

Кира закатила глаза.

— Ты меня уморишь научными терминами. Лучше расскажи, кого там увела у тебя подруга?

— Всего лишь попыталась! Всего лишь! Но не на ту нарвалась! Чужой земли не нужно нам ни пяди, но и своей вершка не отдадим!

— Не знала, что ты такая собственница, бабуль.

— Ты вообще плохо меня знаешь, — гордо заявила Гордея Яковлевна и понизила голос, как будто их мог слышать кто-то еще: — Ладно, расскажу, только матери своей не передавай. Она такая нетолерантная.

Кире оставалось только диву даваться.

А бабуля-то, оказывается, у нее — огонь!

После бабулиных признаний на рандеву с Лялей Исааковной Бутман Кира шла с особым любопытством. Ей не терпелось посмотреть на ту, с которой гордая Гордея билась не на жизнь, а насмерть из-за мужчины. Она даже представила несостоявшуюся разлучницу. Должно быть что-то сдобное, пышное и блондинистое. Во всяком случае, в прошлом. То есть совершенно противоположное бабушке.

Каково же было ее удивление, когда ей навстречу вышла Гордея дубль два. Та же сухопарость, тот же пучок на затылке. Крупные черты лица, узкие губы. Даже пристальный изучающий взгляд тот же самый. Черт! Да они как двойняшки! Стоило неведомому бабушкиному любовнику менять одну на другую?

— Майор Смородина, Следственный комитет, — представилась Кира и пожала сухую твердую ладонь знаменитого психиатра.

— Вы внучка Гордеи? — тут же спросила Ляля Исааковна.

Кира, которая уже открыла рот, чтобы начать излагать суть просьбы, заткнулась и в смятении заправила за ухо прядь волос.

Ну и бабка! Рентген!

— У вас ее скулы и лоб, — усмехнувшись, сообщила та.

Кира криво улыбнулась, полагая, что сейчас получит от ворот поворот. Но, похоже, Лялю ее появление по непонятной причине обрадовало.

— Давайте продолжим в моем кабинете, — предложила она и, идя по коридору, кинула через плечо:

— Признайтесь, Гордея просила на нее не ссылаться?

Кира пробормотала нечто невнятное.

— Так я и думала, что она все еще несет ту историю в голове.

«А вы нет?» — чуть было не ляпнула Кира, но прикусила язык. Вдруг ударит по больному?

— Я подготовила для вас подборку, Ляля Исааковна. Тут выжимки из дневников разных лет, отрывки из воспоминаний знавших Гиппиус людей.

— Хорошо. Посмотрим, — усаживаясь за компьютер, произнесла та, открыла флешку, стала листать материалы и вдруг усмехнулась.

— Она подбирала?

— Как вы догадались? — не удержалась Кира.

— Знает, что меня может интересовать. Когда-то Гордея уже делала подобную работу. По моей просьбе. Могли бы не скрывать.

— Не думала, что вы настолько проницательны.

— Как-никак, пятьдесят лет в профессии. Грешно не научиться. Вот, например, очевидно, что для вас это дело — не просто работа. Примешивается что-то личное, так?

Не бабка, а Следственный комитет в миниатюре! И как она догадалась?

— Да ничего сложного, поверьте, — усмехнулась Ляля. — Вы смотрите не выжидающе, а ожидающе. Чувствуете разницу?

Кира дернула уголком рта и промолчала. Просить содействия — одно, а играть в навязанные, пусть даже знаменитым психиатром, игры — совсем другое, и на это она подписываться не собирается. Не в той весовой категории уже.

Ляля Исааковна оторвала глаза от компьютера, коротко взглянула и, кажется, поняла.

— Насколько это срочная задача?

— Не очень срочная, но важная, — честно ответила Кира и взглянула собеседнице прямо в глаза.

Она умела бросать «правильный» взгляд, то есть такой, который точно передавал нужную мысль. Сегодня он говорил: я при исполнении, поэтому веселиться за мой счет никому не позволю.

— Я позвоню, когда буду готова к разговору, — сухо сказала Ляля Исааковна.

Кира поднялась и, попрощавшись, вышла из кабинета.

Может, не надо было ставить знаменитого психиатра на место? Все же бабка ей помогает и за просто так.

А впрочем, никто ее не заставлял. Это первое. А второе — старушка, кажется, старается вовсе не для нее.

И это весьма интересная мысль.

Ляля Исааковна оказалась особой весьма обязательной — или просто заинтересованной? — и позвонила буквально на следующий день.

Как только Кира вошла в кабинет, она объявила:

— Несомненно, у Зинаиды была психическая травма, и случилось это лет в шестнадцать-семнадцать.

— Почему вы так решили?

— Долго рассказывать, милая. Считайте, что это профессиональный секрет.

Кира растерялась. Ей казалось, что простого заключения в данном случае явно недостаточно.

Ляля Исааковна почувствовала Кирино разочарование.

— Среди представленных мне для анализа материалов были свидетельства, достойные доверия. Я — как и вы, догадываюсь, — человек с развитым критическим мышлением, но… Можно не верить этим девиантам — поэтам и поэтессам начала века, — однако я вполне доверяю, например, Павлу Флоренскому. Его сестра Ольга дружила с Мережковскими и некоторое время даже жила у них. Вот что писал отец Павел.

Ляля Исааковна нацепила на тонкий крючковатый нос очки и, покрутив колесиком мышки, прочла: «Я хорошо знаю, что бывают такие люди, которые, боясь неестественности, надевают маску ее — такую неестественность, которая не искажает подлинную природу личности, а просто скрывает ее».

Сняв очки, Ляля взглянула на посетительницу с застенчивой улыбкой, так не идущей к ее строгому лицу.

— Вполне грамотное заключение для священника, знаете ли. Своего рода ключ к натуре Зинаиды Николаевны. Конечно, он не мог знать, где истоки этой скрытности, потребности играть роль, а себя настоящую прятать под маской. Как там ее называли: ломающейся декадентской дивой с лорнеткой?

Профессор еще раз взглянула на Киру и откинулась в кресле.

— Поверьте, подробности тут излишни. Все признаки налицо. У меня было достаточно материала, к тому же диагноз не такой уж редкий. Нужно было лишь определить, в каком именно возрасте произошел слом и что стало триггером. Утомлять терминологией не буду, но Гиппиус в юном возрасте столкнулась с чем-то ужасающим, что оказало на ее неокрепшую психику сильное влияние.

— Это могло быть убийство?

— Разумеется. Причем оно имело сексуальный характер или подтекст, связанный с насилием над женщиной.

— Что это значит?

— Даже если Гиппиус непосредственно сцену насилия не видела, то почти наверняка это было убийство женщины мужчиной. И такое, знаете, впечатляющее. После подобного стресса у человека часто меняются гендерные установки. Вы знали, что все, написанное Гиппиус, было от лица мужчины? Антон Крайний, Лев Пущин — так она себя именовала. И это вовсе не псевдонимы, а ее способ уйти от страха быть женщиной. Поймите меня правильно. Тут не было ничего противоестественного. Никаких извращений. Она была женщиной до мозга костей, но страдала от беззащитности. Поэтому хотела спрятаться от жестокой силы. Отсюда — всякие крайности, эпатаж. Много чего.

— Спасибо, Ляля Исааковна, — с чувством произнесла Кира.

— Всегда пожалуйста. И… — знаменитый психиатр помедлила и вдруг улыбнулась, — приходите, если понадобится моя помощь.

Кира кивнула и подумала, что Гордея не права. Ее соперница давно отпустила ту ситуацию с неподеленным любовником. Просто слишком гордая, чтобы первой протянуть руку.

А что касается Зинаиды Гиппиус, то версия Борисоглебского уже не казалась ей такой уж утопичной.

Потомственный русский леший

Рассказывать о своих изысканиях Борисоглебскому Кира не стала. Решила не торопиться, чтобы зря не обнадеживать. Она не была уверена, что вина Кружилина — не плод воображения бабки Андрея, да и его самого, если честно. Ведь ясно же, что оба горели желанием найти убийцу Ирины. А чересчур сильное желание часто приводит к абсолютно ложным выводам.

Всю дорогу до тридесятого царства Андрей рассказывал о деде Паше. Он и воевал, и грудь вся в наградах, и после войны трудился геройски. В общем, по всему выходило, что дед боевой и такой замечательный, что бояться его не стоит.

— А с чего ты взял, что я могу его забояться?

— Ну… как сказать… по-разному к нему люди относятся, — уклончиво ответил Борисоглебский.

— То есть?

— Он с соседями не очень дружит и пришлых не любит.

— Ясно. Поскольку я и есть пришлая, то выкладывай все сразу. И лучше не виляй. Не на дипломатическом рауте.

— Да понимаешь…

Договорить он не успел. Внедорожник неожиданно обиженно хрюкнул и ухнул в яму. Автоматически Кира нажала на газ, машина натужно взревела, рванулась и, несколько раз кашлянув, заглохла.

Кира открыла окно и высунулась наружу. С тех пор как свернули с шоссе, прошло минут сорок, и все это время они тащились со скоростью старой кобылы. Рытвины, ямы — еще куда ни шло. Но теперь под ними разверзлась воспетая Гоголем настоящая Миргородская лужа, которую Кира, увлекшись разговором, благополучно не заметила.

— В России дорог нет, одни направления, — философски заметил Борисоглебский. — Это, кстати, Бонапарт сказал. И лично проверил. Как видишь, с тех пор ничего не изменилось.

— Восхищена энциклопедичностью твоих познаний, — сердито буркнула Кира и полезла в бардачок за перчатками. — Сиди и не вылезай. Сейчас попробую что-нибудь сделать.

— Лучше послушай меня, девочка. Сама сиди и сама не вылезай. А лучше — перелезь-ка.

Кира даже удивиться не успела. Бесцеремонно подтолкнув под зад, Борисоглебский запихнул ее на заднее сиденье и уселся за руль.

— Только под руку не говори, — предупредил он и осторожно повернул ключ зажигания.

Неизвестно, по какой причине, но машина завелась и сурово зарычала, готовясь к борьбе за жизнь.

Андрей поерзал, устраиваясь поудобнее, потыкал в кнопки бортового компьютера и ласково произнес:

— А теперь, моя душенька, давай.

И машина послушалась. Кира с удивлением наблюдала, как, мягко урча, автомобиль вылез из лужи и поехал.

— И что ты сделал? — спросила она, когда Борисоглебский уступил ей место водителя.

— Просто отключил ESP.

— Чего?

— Систему стабилизации. Ну или противобуксовочную систему.

— У меня и такое есть?

— Ты что, только вчера на права сдала?

— Я двенадцать лет за рулем, — обиделась Кира, услышав в его голосе отголоски мужского шовинизма.

— И все на внедорожнике?

— Нет. Эту машину… Короче, ей всего полгода.

— Тогда обойдемся без нравоучений, хотя за шесть месяцев…

— Спасибо, что обошелся без нравоучений.

Андрей посмотрел на ее надутую мордашку и вдруг подумал, что они с дедом Пашей понравятся друг другу.

И еще — ему никогда и в голову не приходило привезти к деду Паше Ирину.

Странно, почему?

И все-таки, предвкушая первую встречу с дедом, он недооценил Киру. Вернее, майора Смородину. Увидев перед собой настоящего лешего, она не вздрогнула, не вытаращила глаза и ни на секунду не замешкалась, она тепло улыбнулась и сказала:

— Доброго здоровья вам. Меня Кира зовут.

И протянула деду руку.

Андрей почувствовал, что начинает гордиться этой женщиной.

А вот дед Паша растерялся. Он-то как раз рассчитывал на другую реакцию и уже приготовился чудить: ухнуть филином, свистнуть соловьем-разбойником или на худой конец гусем зашипеть и пройтись перед заезжей городской кралей гоголем. На Кирину улыбку он ответил робкой ухмылкой, почесал затылок и сердито взглянул на двоюродного внука.

Поди предупредил, гаденыш!

Андрей сделал невинное лицо и, подхватив вещи, понес их в хату.

— Дед, у тебя баня топлена?

Дед Паша сплюнул и утерся рукавом.

— Дурак, он завсегда и вопросы дурацкие задает, — ответил он, глядя на гостью.

— А веники?

Тут дедово терпение лопнуло, поэтому отвечать он вообще не стал, а сплюнул еще раз, подтянул широченные портки — где только взял такие? — и почесал куда-то за угол.

«Сами, как хотите, разбирайтесь тут», — перевела Кира и пошла вслед за Андреем.

— Ну как тебе мой дед?

— Отличный дед, а что?

— Не испугалась?

— Это ты про бороду, тулуп и штаны? Так дело обычное. Человек в деревне живет, сам себе хозяин. Как хочет, так и наряжается.

Андрей подошел, обнял ее сзади и потерся носом о теплые волосы.

— Ты молодчина.

— Лучше скажи, почему насчет бани не предупредил. Мы же вроде по делу.

— Одно другому не мешает.

— То есть делами завтра займемся?

— Только не утром. Утром у деда всегда грибы. Уклонистов он не уважает.

Кира покрутила головой. Такое ощущение, что на самом деле ее привезли не дела делать, а на смотрины. С какой стати?

Она уже хотела спросить напрямую, но тут на крыльце раздался топот, в комнату ввалился дед Паша в трухлявом заячьем тулупчике и, почесав мокрую, до невозможности спутанную бороду, пробурчал:

— Идите, что ли. Стынет уже.

Баня по-черному произвела на Киру впечатление. Такого ей видеть еще не доводилось. Да и Андрей удивил, показав себя заправским банщиком. Кира только охала, припадая к земляному полу, и кряхтела, когда Борисоглебский охаживал ее веником.

Оказывается, дипломаты вовсе не белоручки, как про них думают.

И совсем не такие снобы, какими кажутся.

Ночью, когда они забрались по шаткой лестнице на чердак — дед Паша почему-то называл его «гостиной» — и улеглись на пахнущий сеном матрас, Кира попросила рассказать про деда.

— Бабкина семья тут испокон веку жила. Прапрадед лесничим служил еще при царе. А так как рождались в роду все мужики, то другой судьбы и не искали. Бобылем только дед Паша остался. Остальные женились. Бабка Поля родилась, когда детей уже не ждали. К тому же девчонка. Ей-то что в лесу делать? Думали-гадали, да и выслали ее, семилетку, к троюродной тетке в Питер. Приживалась она туго. Пять раз сбегала обратно, но дед Паша — он тогда только с войны вернулся — ее назад выпроваживал. У них разница большая в возрасте, поэтому Паша ее опекал и не хотел сестренке судьбы лесной лешачихи. В результате она выучилась на архивариуса и осталась в городе. Замуж вышла, родила и всегда благодарила брата за то, что заставил в цивилизацию податься.

— Ты говоришь, как деревенский сказитель, — усмехнулась Кира, гадая, сколько еще сюрпризов преподнесет ей Андрей.

— Это просто я бабкин рассказ повторяю. В детстве любил слушать эту историю, вот и запомнил почти слово в слово. Тебе смешно?

— Нет, интересно. Очень. Но, честно говоря, я была уверена, что ты из правильной московской семьи.

— С папиной стороны так и есть. Он из бывших. Из дворян. А в остальном… Мои родители оба всю жизнь в МИДе проработали.

— То есть твоя мать тоже окончила МГИМО?

— Институт международных отношений, только ленинградский. Я не уточнил, но бабка Поля замуж вышла не абы за кого, а за будущего проректора этого самого института.

— Ясно, — усмехнулась Кира. — То есть ты тоже из потомственных.

— Как выяснилось, это неплохо. Мой отец, кстати, про существование деда Паши долго не знал. То есть знал, что есть у жены какой-то дальний родственник в каком-то захолустье, но увидел его только лет через десять после свадьбы. Не представляешь его реакцию! Я маленький был, а все помню!

— Напугал его дед?

— Ужасно! С тех пор отец о нем и слышать не желает. А Паша — он добрый, просто людей не любит. У них в роду все мужики такие были.

Кира тихонько засмеялась и залезла Андрею под мышку.

— Выходит, он тоже из потомственных. Из потомственных леших.

И вдруг спросила совсем не то, что собиралась:

— У тебя после Ирины были женщины?

И тут же пожалела. Глупый вопрос задала. Разумеется, были. На монаха Борисоглебский не похож ни разу.

— Была женщина в Лондоне, — без паузы ответил Андрей. — Работали вместе.

— Она тебя ждет?

— Нет.

Кира надеялась, он скажет что-нибудь еще, но Андрей молчал.

Да, собственно, какое право она имеет лезть ему в душу? Он же не спрашивает про Гречина. И хорошо, что не спрашивает. Ей есть, что сказать?

Она немного подышала ему в подмышку и сама не заметила, как уснула.

Вечером рассмотреть Киру как следует дед не успел, но когда утром она вышла к ним с растрепанными волосами и румянцем во всю щеку, только крякнул. А уж когда городская краля, засучив рукава, приготовила отменный завтрак, вообще размяк.

— Садись, девонька, со мной. Конфетку хочешь? — спросил он, протягивая Кире подушечку «дунькина радость» всю в хлебных крошках.

«Сейчас откажется», — подумал Андрей, но Кира взяла.

— Спасибо. Мои любимые.

И засунула за щеку.

Андрей улыбнулся в кружку с чаем, а дед Паша — глазки масленые — предложил еще и меду. Липового, из тайных запасов.

Андрей только диву давался да чай с привезенным из города печеньем пил.

После завтрака дед сразу засобирался по грибы и велел всем одеться так, чтобы об их планах никто не догадался.

— А кто догадается? Тут же на сто километров ни души, — шепнула Кира.

Андрей дернул ее за рукав и скорчил рожу.

— Русский человек на хороший гриб падок. И завистлив, — обстоятельно пояснил дед. — Чуть увидит у кого в корзинке, сразу следом бежит. Иначе слюной захлебнется или его кондрашка хватит. Это уж проверено. Поэтому уходим задами, а возвращаемся огородами.

С этими словами дед Паша намотал на голову женский платок, а сверху пристроил кепку.

— Кепка выдаст, лучше бабкин плащ надень, — авторитетно заявил Андрей. — Он длинный, мужских штанов никто не увидит.

— Точно. Выдают портки-то, — огорчился дед Паша, но кепку снимать не стал.

Покрутившись, он нырнул куда-то в закуток и вытащил женское пальто.

— Надену Полькино. Она еще в седьмом классе его нашивала. Авось налезет.

Расправив пальто, дед с силой встряхнул его. Борисоглебский с Кирой дружно чихнули.

— Ага! — возликовал дед. — Нафталином прет! Ну так будут знать, как за мной шпионить!

— По запаху они тебя и обнаружат!

— Ну и пусть! — нашелся старик. — Как кого увижу, тут же из рогатки пальну, чтобы неповадно было!

Кира сделала вид, что собирается чихнуть, и отвернулась. Губы сами разъехались в улыбку.

Ну что за дед!

Киру он обрядил в белый в горошек платок — Полька в нем в церковь ходила — и байковый халат, а внуку протянул свой старый «капелюх» — истертую до безобразия меховую ушанку.

— Никто не признает, честное слово, Андрюх.

— Не сомневаюсь, — принюхиваясь к капелюху, согласился тот.

Кира с трудом сдерживала смех. В бесформенной то ли шапке, то ли вороньем гнезде Борисоглебский выглядел просто уморительно.

Видели бы в МИДе!

Дальнейшее стоило пера Ильфа и Петрова. Уходили в самом деле задами. Впереди с рогаткой наперевес и с воинственно торчавшей в окружении женского платка бородой дед Паша, за ним след в след — как велено — они с Борисоглебским.

Кира забавлялась от души. В ее жизни никого подобного деду Паше отродясь не бывало, поэтому от грибной охоты она получила ни с чем не сравнимое удовольствие.

Вернулись они с полными корзинами и уселись чистить, мыть и жарить щедрые дары леса. Потом к грибам прибавились картошка в мундире, соленья, деревенский хлеб и водка. Оказалось, что дипломаты вовсе не только односолодовое виски уважают. Водочка тоже неплохо идет.

В результате до документов, оставленных бабой Полей, добрались к вечеру.

— Слушай, у меня глаза слипаются. Я, наверное, ничего не пойму в этих бумагах, — пожаловалась Кира, ныряя вслед за Андреем в отгороженную занавеской каморку за печкой.

— Ну не поймешь, так не поймешь. Все равно их надо брать с собой. Тут работы не на один вечер, — согласился Борисоглебский, снимая с огромного сундука кучу тряпья — оказалось, постель хозяина дома — и доставая из него папку, набитую бумагами.

«Так зачем ты меня сюда волок?» — чуть не крикнула Кира и прикусила язык.

Неужели в самом деле на смотрины?

— Давай все просмотрим бегло и решим, — развязывая тесемки, предложил Андрей.

— Я спать хочу, — закапризничала она.

— Не выйдет. Дед хочет тебе Награду показать.

— Так он же вчера их надевал. Все до одной.

— Награда — это лошадь. Она сейчас на выпасе. Вечером вернется, — не отрываясь от документов, пояснил Борисоглебский.

— Как на выпасе? Кони, они разве…

— Кира, не глупи. Лучше взгляни профессиональным глазом. Стоит с этим возиться или нет.

Кира взглянула, и хмель вкупе с усталостью мигом вылетели у нее из головы.

На листе бумаги, который держал Андрей, глаза выхватили одну фразу. «Маньяк Кружилин», — вот что было там написано.

Кира уткнулась в бумаги и с каждой страницей все больше убеждалась, что Апполинария не зря работала в архиве. Она знала толк в своем деле. Никаких сомнений в том, что Олег Сергеевич действительно был прямым потомком того, кого Гиппиус считала маньяком, не осталось.

— Все это очень убедительно, но вовсе не доказательство.

— Почему?

— Начнем с того, что того маньяка тоже не поймали. Получается, единственным уверенным в его виновности была Зинаида Гиппиус. Прямых свидетельств она не оставила. Вся версия строится на ее словах, к тому же пересказанных сестрами. Как вообще к этому можно относиться серьезно?

— Бабка Поля считала это веским доказательством.

— Андрей, мне даже смешно спорить с тобой по этому поводу.

— С тем, что родство нашего Кружилина с «серой обезьяной» не является доказательством его вины в убийстве Ирины, я согласен.

— Неужели? Недавно ты говорил совсем другое.

— Я готов идти на уступки на данном этапе расследования.

— Расследование — слишком громко звучит. Пока я просто изучаю материалы, которые могут иметь отношение к делу. Подчеркиваю, могут. Но пока не имеют. Понимаешь, само основание шаткое. Почему вы начали с родословной? При чем тут родственные связи, если не доказано даже, что надворный советник Иннокентий Кружилин и маньяк — одно и то же лицо?

— Кира, наверное, я дилетант и все такое…

— Андрей, дело не в этом, — прервала она. — Просто вы с бабушкой слишком хотели найти убийцу, поэтому убедили себя в том, что это Кружилин, и стали подтягивать факты к своей версии.

— Да я не спорю! Просто…

— Андрей, я согласилась вернуться к этому делу, потому что и для меня оно…

Кира вздохнула и не стала продолжать. Зачем? Разговор и так напоминает сказку про белого бычка.

Она взглянула на Андрея, решая, как бы наконец закрыть тему, не обижая, и сразу поняла, что ничего не выйдет. Борисоглебский сдаваться не приучен.

— Хорошо, — голосом начальника отдела произнесла она, — разговор продолжим завтра. Бумаги заберем и все сфотографируем. Сегодня я уже не Копенгаген, Андрюш.

И скорчила жалостливую физиономию.

Борисоглебский тут же закрыл сундук и, обняв, повел ее в горницу.

Спать.

Братья и сестры

Дед Паша провожать их не явился. С вечера буркнул, что рано утром уйдет в лес, а если кому надо, пусть уезжают в свой дурацкий город и сидят там, как дураки.

Спорить Андрей не стал. Ясно, как божий день, что дед Паша жалеет об их отъезде и хочет, чтобы они погостили подольше. Впрочем, насчет себя Борисоглебский уверен не был, но то, что дед запал на Киру, виделось невооруженным глазом.

Утром они позавтракали в пустом, притихшем доме. Кира была молчалива и на все вопросы отвечала междометиями. Андрей решил, что это добрый знак.

Вчера он уснул первым, а когда внезапно проснулся среди ночи, то увидел, что Кира, включив фонарик в телефоне, читает бабкины записи. Под одеяло залезла замерзшая. Андрей обнял ее, и почему-то ему показалось, будто ее отношение к делу Кружилина изменилось. Сформулировать конкретнее он бы не смог, но это было очень похоже на вернувшееся доверие. То ли прижалась она по-другому, то ли еще что.

После завтрака Андрей, не торопясь, собрал вещи, отнес в машину и вернулся за Кирой. Она складывала в обшарпанный буфет вымытую посуду и одновременно говорила по телефону. По тону он понял, что с родителями или кем-то из близких. Уж больно извиняющимся был тон.

Мешать он не стал, вышел и стал ждать в машине. Через три минуты Кира выбежала с сумкой и плюхнулась рядом.

— Родители обижаются. С тех пор как переехала в Питер, звонила всего несколько раз.

— Нехорошо.

— И не говори. А у тебя с родителями как?

— Ну… основной стиль их политического поведения — нейтралитет.

— Так. А что им не нравится? — сразу уточнила Кира.

Андрей удивился.

— Разве я сказал, что им не нравится?

— Конечно. Нейтралитет — это же неучастие в войне, верно? Так кто с кем воюет?

Андрей усмехнулся и подумал, что с этой женщиной расслабляться не стоит. Сразу найдет, за что зацепиться, и раскрутит на чистосердечное признание.

— Лучше давай решим, куда едем. К тебе или ко мне?

— Служебное жилье вообще-то не место для внеслужебных отношений.

— Тогда ко мне.

— Только по пути заедем за сладким. Мне глюкоза нужна, — предупредила Кира и больше ни о чем расспрашивать не стала.

Дома у Андрея она обложилась печеньками, обставилась баночками с яблочным соком и стала просматривать паблики в поисках фотографий знаменитого писателя Олега Кружилина.

Борисоглебский посмотрел на ее сразу ставшее строгим лицо, чему-то улыбнулся и занялся своими делами. Чтобы не мешать.

Кружилинских фоток было полно. Олег Сергеевич любил фотографироваться и, надо сказать, на всех снимках выглядел весьма привлекательно: крупный, но не жирный, светлые волосы, открытый взгляд, обаятельная улыбка. Импозантный, в общем. Странно, что к своим сорока восьми годам он ни разу не был женат. Впрочем, это объяснимо. Кружилин представлял собой тип этакого своего в доску парня, но не простоватого, а несколько даже загадочного, с подтекстом. Такой типаж притягивает женщин, как магнит, и, судя по снимкам, сразу становилось понятно, что от удовольствий Олег Сергеевич не бежит, наоборот, пользуется ими на всю катушку. Зачем ему жениться, если и без того все к его услугам? От таких, как он, почему-то хочется родить ребенка. Впрочем, детей у Кружилина не было.

Кира выпила три двухсотграммовых бутылочки сока и поняла, что устала от постоянно мелькающей очаровательной физиономии любимца публики. Пришлось даже подпереть щеку рукой.

— Как его самого от себя не тошнит, — пожаловалась она своему отражению в мониторе.

По отработанной профессиональной привычке Кира систематизировала снимки по нескольким признакам и удивилась. Фотографий сотни, а с семьей только одна. На ней он с родителями в новенькой форме и с ранцем. Мать держала в руках приготовленный для учительницы букет. Отец стоял рядом с женой, но смотрел не в камеру, а куда-то в сторону.

— Олегу тут семь, — посмотрев на тихо сидящего рядом Борисоглебского, сказала она. — Как раз в школу пошел. А где остальные снимки? Есть несколько со школьными друзьями, а семейная единственная. Они что, больше не фотографировались вместе ни разу? В автобиографии Кружилин писал, что семья дружная. Особенно он был близок с матерью. Прямо боготворил ее. Я бы даже сказала — обожествлял. Она и в самом деле красавица, смотри.

Борисоглебский подсел ближе и стал смотреть.

— Подожди, Кира. Вернись к семейной фотографии. А теперь увеличь. Видишь: отец держит что-то в руке.

Кира прищурилась.

— Подожди-ка. Да это ободок!

— Что за фрукт?

— Девочки на волосы надевают. Ободок явно детский. Стразики какие-то, цветочки…

— Значит, с ними была девочка, только в кадр не попала. Кто это мог быть? Родственница? Сестра?

— Олег был единственным ребенком.

— А если нет?

— Зачем ему врать?

— Да вроде незачем, — ответил Андрей и замолчал.

Кира посмотрела и поняла, что Борисоглебский уверен: врать Кружилину есть зачем.

— Попробуем проверить.

Кира набрала в поисковике имя Кружилина и стала щелкать клавишами. Через некоторое время призналась, что ничего не нашла.

— То есть ободок — случайная находка? Просто подержать кто-то дал, — предположил Андрей.

Кира молчала. С самого начала ей самой казалось, что биография знаменитого писателя приглажена и подчищена. Почему бы не сделать то же самое с фотографиями?

— Здесь мы ничего не найдем. Завра попробую поискать по нашим каналам. Вряд ли у него есть доступ к базам МВД, чтобы удалить.

Андрей взглянул благодарно.

Утром в конторе она быстро раскидала текущие дела и собралась было заняться информацией по Кружилину, но тут ее вызвал к себе полковник Шарафутдинов и устроил взбучку за плохую работу по двойному убийству на Выборгском шоссе. Кира сначала возмутилась, — про себя, конечно, — а потом удивилась. Работа шла в нормальном темпе, ее отдел трудился без выходных, и пусть результаты пока были неокончательными, дело двигалось. Полковник все это знал. Кроме того, он редко наезжал без особой причины. И если сегодня заставил ее без малого полчаса стоять столбом и краснеть, значит, причина все же была. Но какая?

Загадку разрешил начальник смежного отдела Приходько, к которому она зашла за сахаром.

— Кира Ахматовна! — раскинул он руки, желая принять ее в объятия. — Какими судьбами?

— Ты что, Никитос, обурел? — ответила Кира, уклоняясь от объятий. — Мы только в пятницу с тобой виделись!

— Удивляюсь, что ты помнишь! Ты же в облаках все время витаешь! Полковник и то заметил. Видела бы ты, как он на совещании желваками играл.

— На каком совещании? — недоуменно уставилась Кира.

— Ну ты даешь, мать! В среду мы с тобой были на совещании…

— А… Ну точно. Я забыла.

— Так и я об этом. Ты с таким видом сидела, будто в голове примеряла свадебное платье.

— Какое платье? Что ты несешь!

— Ну вот видишь, — обрадовался Приходько, — ты уже и про платье ничего не помнишь.

Кира сделала зверское лицо, но Никита лишь рассмеялся.

— Соберись, мать, а то прилетит не в бровь, не в глаз, а прямо по морде. Полковник, он, когда красный, на руку опасный.

Приходько протянул ей пачку с сахаром, и, отсыпая кубики в пакетик, она подумала, что в последние дни в самом деле ведет себя не совсем адекватно. Она постоянно думает то о Гиппиус, то о Кружилине и все никак не может связать концы с концами. Плохо, если это заметил даже начальник.

Впрочем, хорошо, если только это.

Вдобавок к сахару, расщедрившись, Никита сунул еще пару шоколадных батончиков.

— Вкусная ты ягода, Смородина, но кисловата. Кушай конфетки, станешь слаще.

Руки у Киры были заняты, поэтому она ограничилась парой идиоматических выражений. Хохоча, Приходько распахнул дверь.

— Товарищ Смородина, заходите еще.

Вернувшись, Кира собрала всех, кто был в отделе, и заставила заниматься двойным убийством, а сама села писать рапорты по другим делам. В итоге вернуться к поиску предполагаемой сестры Кружилина смогла лишь после девяти вечера.

В животе у нее за целый день побывала лишь пара бутербродов. Она заглянула в шкафчик, где обычно валялось что-нибудь съестное, однако ничего не обнаружила. Из еды оставались только батончики, которые она сунула в стол. Ну что ж. За неимением фуа-гра сгодятся и они. Кира приготовила кофе покрепче и уселась за компьютер.

Итак, гражданин Кружилин, посмотрим, какие в вашем шкафу найдутся скелеты.

Домой она приехала уже за полночь, свалилась на неразобранную постель, а утром первым делом набрала Борисоглебского.

— Ты был прав, — с ходу начала она. — У Кружилина есть сестра.

— Двоюродная?

— Самая что ни на есть родная. Младше на два года. Ольга Сергеевна Субботина. Живет в Опочке. Это в Псковской области.

— И путешествие в Опочку, и фортепьяно вечерком, — процитировал Андрей и пояснил: — Это Пушкин. Опочка недалеко от Пушкиногорья. Дивное место.

Кира улыбнулась в телефон. Ее речь, выхолощенная долгими годами службы, иной раз напоминала полицейский протокол. Борисоглебский употреблял слова, которые давным-давно были ею позабыты: дивный, изумительный, даже — прелестный. Однажды он назвал вечер упоительным, а ветер — нещадным. Всякий раз, слушая его, Кира убеждалась, что между МГИМО и Полицейской академией все же есть разница.

— Ты чего замолчала? — взволновался Андрей. — Я предлагаю съездить туда в следующие выходные.

— Да, я помню. В эти тебе надо быть в Москве.

Накинув халат, она поплелась в ванную, придерживая телефон ухом.

— Дождешься?

— Нет, — честно ответила Кира. — Я поеду туда одна. Так будет лучше.

— Уверена, что это не опасно?

— Ты слишком меня опекаешь, — усмехнулась она и почувствовала, что ей приятна его забота.

Впрочем, Гречин когда-то тоже начинал именно с этого. Заботился. Более того, построил на нежной заботе всю предвыборную кампанию. В результате выборы в мужья выиграл. А потом…

— Недолго музыка играла, недолго фраер танцевал, — пропела Кира, глядя на себя в зеркало, и скорчила козью морду.

Всю неделю ей некогда было даже вздохнуть, однако в пятницу утром она умудрилась извернуться и помчалась в Опочку.

Дом, в котором жила Ольга Субботина, стоял на самой окраине городка. Кира долго стучала в дверь квартиры на втором этаже, но ей никто не ответил.

— Да не барабань! В магазине она. С утра заправиться решила.

Оглянувшись, Кира увидела тетку в розовом атласном халате с мусорным пакетом в руке.

— Это который за углом?

— Он самый, — ответила тетка и почапала вниз, недовольно бурча что-то под нос. Наверное, ругала соседку.

Народу в магазине было немного, поэтому Субботину Кира вычислила сразу.

Темное пастозное лицо, выжженные перекисью — Гордея Яковлевна называла такие «перекисшими» — волосы, сутулая спина, тощенькие ручки-ножки. Ничего общего с богатырем Кружилиным. И все же это была она, его родная сестра.

Кира видела, как Ольга встала в очередь в кассу, пристроилась позади и заглянула в корзину.

Так она и думала. Джентльменский набор алкоголички: чекушка водки, в пакетике несколько карамелек на развес и пачка сигарет.

Кира повторила ее выбор с той лишь разницей, что вместо конфет купила хлеба и колбасы. Не слишком дорогой, чтобы не насторожить, но свежей. Потом подумала и прихватила упаковку яиц.

Не скрываясь — все равно заметить слежку Субботина была не в состоянии, — она проводила женщину до подъезда, проследила, как та войдет в квартиру, выждала минут двадцать и позвонила.

— Привет, подруга, — выставив перед собой бутылку, начала Кира. — Компанию составишь?

Загипнотизированная видом водки, Ольга кивнула и отошла в сторону.

Кира ввалилась в коридор и, не снимая обуви, смело двинулась на кухню.

— А ты кто такая вообще? — спохватилась хозяйка.

— Да соседка твоя новая.

— Это которая у Гальки квартиру сняла? — догадалась Ольга.

— Ага. Понимаешь, не с кем новоселье справить. Одна-то я не пью.

— А с чего ты решила, что я пью? — обиделась Субботина.

— Так я как раз и зашла, чтобы мы с тобой обе не пили в одиночестве, смекаешь?

Ольга смекнула, и через пять минут они уже закусывали водку яичницей, которую брали прямо из сковороды.

Когда Ольга дошла до нужной кондиции, Кира подобралась к главному:

— Я смотрю, ты женщина симпатичная. Все при тебе. Чего одна живешь?

Ольга подперла рукой щеку и выдала сакраментальное:

— Все мужики сволочи.

— Это само собой, — согласилась Кира. — А что, семьи — ну там родителей, сестер — нету?

— Есть, как не быть, только лучше бы не было.

— Кинули? — сочувствующе сказала Кира и подлила собеседнице водочки.

Ольга махнула стопку.

— Кинули. Кинули, сволочи. Братец мой, Олежка. Первый из гадов! Первейший! Кружилин его фамилия. Не слыхала?

— Да вроде нет. Он что, актер?

— Да какой к черту актер! Олигарх он с помойки! Ну или писатель, что ли! Не помню! Меня знать не хочет! Велел сидеть тут в дерьме и не крякать! Я, видите ли, ему макраме порчу!

— Реноме?

— Ага. А сам, гаденыш, тоже весь в пуху. Рыло то есть.

— Да неужто? А в чем дело?

Ольга опрокинула в себя следующую рюмку.

— А мне за это ни копья не дал.

— За что?

— Отстань, дура! — вскинулась вдруг Субботина. — Не твоего ума дело!

Она зарыдала в голос. Кира погладила несчастную по голове и запихала в рот кусок хлеба с маслом. А то, чего доброго, захмелеет раньше времени.

Продолжая умываться горючими слезами, Субботина упала головой на стол и вдруг затихла. Кира потрясла ее за плечо. Ольга всхрапнула и устроилась поудобнее, подсунув под голову батон.

Не надо было давать ей напиваться. А с другой стороны, кто же знал, что она вырубится с трех стопок.

Кира уложила хозяйку на диван, проверила, что вода, газ и электроприборы выключены, и вызвала такси. Не успела убрать в сумку телефон, как пришла эсэмэска от Борисоглебского: «Позвони».

Откашлявшись и проверив, что голос звучит уверенно, Кира позвонила.

— У меня все в порядке, — начала она, предупреждая вопросы. — Ты собирался в субботу приехать. Сможешь со мной встретиться?

— А сегодня?

— Не поняла. Ты же говорил, что до конца недели будешь занят.

— Удалось освободиться чуть раньше.

— Тогда прости, я не в форме.

— Так это даже лучше. Когда ты в форме, я тебя боюсь.

— Я не об этом. Во мне почти пол-литра алкоголя.

Андрей помолчал, переваривая информацию, и вдруг сообразил:

— Это ты с сестрой Кружилина так повстречалась?

— Да, но рассказать более-менее связно смогу только завтра ближе к обеду.

— Хорошо, позвоню в двенадцать, — согласился Андрей.

И приехал в начале девятого.

Сил сокрушаться по поводу того, что Борисоглебский застал ее в неподобающем виде, у Киры не было, поэтому она молча впустила его и поплелась в душ.

— Завтракать будешь? — крикнул за дверью Андрей.

— Кофе, — отозвалась она.

— А яичницу?

— Даже не упоминай.

— Сильно перебрала?

— Да нет. Закуска была дрянная. Там банка с огурцами в холодильнике. Открой.

— Будет сделано.

Она ела бутерброд с соленым огурцом, а он смотрел и думал совершенно о другом.

Ирина была идеальной. Долго, очень долго он именно так ее и воспринимал. И только сейчас, глядя, как Кира, ероша влажные волосы и размахивая чайной ложечкой, рассказывает ему о встрече с Ольгой, вдруг подумал, что Ирина, выращенная на чистом сливочном масле, тренированная на правильное поведение в любой ситуации, была гораздо менее женственна, чем майор Смородина, тренированная совсем для другого. Ирина была заточена на достижения и успех любой ценой. Кира заточена совершенно на иные вещи и просто-напросто не думает, как она выглядит и смотрится со стороны. Но при этом каждый жест, поворот головы, то, как она вскидывает на него глаза… Черт! Эта неосознанная женственность так притягивает, так манит…

С Ириной ему всегда было прохладно. Интересно, но прохладно. Наверное, поэтому перед самым отъездом в Лондон он собирался отложить свадьбу. Смалодушничал. На разговор так и не решился. Вообразил, что разлука обострит чувства и вернет все на круги своя. Не вернула. Он это понял, вот и тянул с возвращением. Должно быть, поэтому в смерти Ирины винил и себя тоже. Словно его присутствие могло что-то изменить.

Он тут же устыдился своих мыслей. Их вообще нельзя сравнивать. Живую женщину с умершей. Все равно что предать.

— Андрей, ты что? Тебе плохо?

Кира смотрела — ему показалось — с некоторым раздражением.

— Все в порядке, — улыбнулся он.

— Показалось, что ты не слушаешь.

— Ты сказала: кое-что в ее словах было странным.

— Ольга проговорилась, что родной брат Олежка приказал ей не вякать и сидеть тихо, чтобы не портила ему макраме.

Борисоглебский поперхнулся чаем.

— Это она так реноме называет, — постучала по спине Кира. — А следом добавила, что у него самого рыло в пуху.

— Может, именно из-за того, что не хочет признавать в ней родственницу?

— Нет, тут что-то другое. Но выяснить я не смогла. Она отрубилась.

— Она может знать о его делах?

— Не думаю. От нее он бы стал скрывать в первую очередь. Возможно, у Олега Сергеевича в анамнезе еще какие-нибудь неудобные знакомые имеются. После Ольги я ни в чем не уверена.

— Да, биографию он подчистил основательно. Была сестра, и нет сестры. Не понимаю, как это вообще возможно в век цифровизации?

Кира засунула в рот кусок сыра.

— Именно в век цифровизации такое и возможно, Андрюш.

— Не знаю, — покачал головой Борисоглебский. — Хотя… Дело только в стоимости услуги, ты права.

Кира задумчиво жевала сыр и помешивала ложечкой кофе.

— В сущности, почти ничего интересного от Субботиной я не узнала, поэтому результатом можно считать лишь сам факт наличия у Кружилина сестры, которую он тщательно скрывает по причине ее неконгруэнтности его статусу.

— Скорее это у него с конгруэнтностью не все в порядке. Внешний привлекательный образ, а внутри — тараканы.

— Да у кого их нет! И вообще, в сотый раз тебе повторяю: отношение к Кружилину строится на твоей уверенности, что он убийца. Но предубеждение еще никогда не помогало докопаться до истины.

— Наверное, ты права, но…

— Андрей, послушай! Я долго думала. Мы не с того начали. Первым делом следовало проверить его алиби на даты всех убийств. Мой косяк, если честно. Поддалась эмоциям и забыла про азы работы.

— Я проверял, — перебил Андрей.

— Даже так? — поразилась Кира. — И что?

— Ничего. Во время всех убийств он якобы находился совершенно в других местах. Установить это было нетрудно, наш писатель каждый свой шаг освещает в соцсетях. Но! И в две тысячи шестом, и в шестнадцатом он был в Москве. Не где-нибудь, а именно в том городе, где произошли убийства.

— Это ничего не доказывает. Хотя, конечно, нет такого алиби, которое было бы нельзя обеспечить.

— И это мне говорит следователь!

— Ничего не поделаешь, цифровизация — наш враг.

— То есть фотошоп, монтаж или все вместе? Я и не сомневался.

— Не делай поспешных выводов. Ты же не проверял фото на подлинность. Вот что. Давай начнем именно с этого. Если попадется хотя бы одна фальшивая фотография, от нее и будем плясать. Завтра с самого утра отошлю снимки в лабораторию.

— Уверен, что будет, и не одна.

— Ты опять за свое! Андрей, пойми…

— Да понимаю я все!

Он вдруг притянул ее к себе.

— Из нас с тобой получились бы чудные напарники.

— Шерлок Холмс и доктор Ватсон?

— Фу… Они же оба мужики. Нет, мы как Малдер и Скалли. Им тоже все время какая-то чертовщина попадалась. То оккультисты, то сатанисты, то пришельцы.

— Надеюсь, до пришельцев не дойдет.

— Я тоже.

Они долго и со вкусом целовались и доцеловались до постели.

Дела скорбные

Все случилось, как в плохом анекдоте.

Они еще лежали в кровати, когда раздался звонок. Кира встала и пошла открывать. За дверью стоял Гречин.

Когда она потом вспоминала эту сцену, то сначала ежилась, а потом начинала хохотать. Началось все, как драма, а закончилось, как водевиль.

Фальшивая радость на лице мужа — сюрприз для тебя, милая! — потом шок при виде вышедшего в коридор в трусах Борисоглебского — что тут происходит? — затем бешенство и крики — шлюха подзаборная, вот ты кто! — ну, и номер дня: спускание обманутого мужа с лестницы.

Но это был еще не конец. Оказалось, что Гречин приземлился неудачно и сломал два пальца на руке. Пришлось оказывать ему первую помощь и поить обезболивающим. Предлагалась также и водка, но гордый Гречин от нее отказался, вместо этого заявил, что подает на развод.

Кира молчала, чтобы не спровоцировать новый приступ бешенства. А наглый Борисоглебский стал дотошно выяснять, как скоро Гречин собирается это сделать, уточнял, быстро ли нынче разводят, и таки спровоцировал соперника.

Гречин распалился настолько, что стал хватать и бросать на пол посуду. Кира, никогда не видевшая мужа в таком состоянии, остолбенела, но Борисоглебский снова показал себя. Он выхватил из рук Гречина ту самую вазочку и противным голосом заявил, что это подарок Елизаветы Второй его бабушке на свадьбу, и если кто-нибудь посмеет раритет разбить, дело ему придется иметь с самым крутым адвокатом в этой стране.

В конце концов Гречин догадался, что над ним издеваются, и кинулся вон из квартиры, предупредив жену о грядущих последствиях ее поступка.

Наступили тишина и молчание. Кира опустилась на корточки и стала собирать осколки. Борисоглебский немного посмотрел на ее спину и пошел в душ. Вернувшись, он застал ее одетой, причесанной и все еще молчащей. Не пытаясь вступить в диалог, Андрей заказал по телефону еду, сварил кофе и стал ждать.

В себя она пришла только после порции бифштекса с картошкой.

— Черт! Какая же я дура!

Борисоглебский кивнул и подлил ей вина.

— Чего ты киваешь? — тут же вскинулась Кира, считавшая, что он должен ее разубеждать.

— Потому что так и есть. Как же надо себя недооценивать, чтобы выйти замуж за этого…

— Прошу, не надо. Это ты из него посмешище сделал. На самом деле он…

— Не такой. Я понял. Извини.

Кира аккуратно, как в ресторане, сложила на тарелке приборы.

— Как просто все разрешилось. Зрело годами, копилось и вдруг на раз… Даже странно.

Она вдруг почувствовала огромную усталость. Поспать бы! Часиков этак пять или шесть. И чтобы никто не трогал.

— Нет, спать я тебе не дам, — словно услышав ее мысли, заявил Андрей. — Мы поедем гулять по берегу Финского залива, кидать в воду камешки, смотреть на мальков у берега и пить коктейли.

— А коктейль откуда возьмется? — спросила Кира.

— Там посмотрим, — туманно ответил Борисоглебский.

Коктейль нашелся к маленьком уютном баре прямо на берегу. Вообще он располагался на закрытой территории дачного поселка для очень непростых людей, но Борисоглебский показал охране какое-то удостоверение, и их пропустили.

В баре почти никого не было. Усевшись за столик с видом на залив, они заказали итальянское вино, пасту и салат из мидий и рукколы.

Только тут Киру отпустило окончательно. Она вдруг увидела все произошедшее со стороны. Оказывается, это было ужасно нелепо и смешно. Она хохотнула, махнула рукой официанту и велела принести лучший десерт из всего меню.

— После обеда? — уточнил тот.

— Нет, до!

— У вас прекрасный вкус, — невозмутимо прокомментировал молодой человек и важно удалился.

Поедая какую-то дикую смесь из фруктов, бисквита и взбитых сливок, Кира вдруг сообщила:

— Я проверила интервью, книги и статьи Кружилина на упоминание культа сатаны и использование специфических терминов, которые могут указывать на его причастность к подобным вещам. Забила ключевые слова и прогнала в специальной программе.

Андрей, которому казалось, что после пережитого стресса Кира вообще неспособна думать ни о чем серьезном, удивился и обрадовался.

— Нашла что-нибудь интересное?

— В том-то и дело, что нет.

— И ты подумала, что мы ошибаемся на его счет.

— Как раз наоборот. Понимаешь, он не просто не говорит на эту тему. Он ее избегает. В интервью ему пару раз задавали вопросы, которые выводили на его отношение к Богу, верованиям, оккультизму, скрытым возможностям человека, незримым силам природы и так далее. Он ни разу не ответил ни на один из вопросов. Причем не забалтывал тему, а игнорировал. Это странно. Он писатель, известный человековед и человеколюб. Почему бы не поговорить об этом? Я посмотрела несколько сюжетов с ним, и мне показалось, что подобные вопросы его…

— Настораживают? — подсказал Андрей.

— Нет. Пугают.

— С чего бы?

— Не могу объяснить, но это странно. Казалось бы, что тут такого? Тема-то, в сущности, банальная. Ну скажи чего-нибудь. Нет. Сразу напрягается и уходит. Но учти: это тоже не доказывает, что он сатанист.

Принесли заказ, и они молча принялись за еду.

После обеда Андрей предложил покататься по заливу, и они пошли к причалу, возле которого стоял под парами белый катерок. О Кружилине больше не говорили, почувствовав, что на сегодня напрягов достаточно.

Катер летел по воде, солнце выглянуло из-за облаков и светило вовсю, ветер бил в лицо и, казалось, уносил вдаль все, что случилось за день, вместе с мыслями о том, что случится завтра.

В понедельник после обеда Кира узнала, что алиби Кружилина на все даты московских убийств железные и сомнению не подлежат. Как и подлинность фотографий.

Ну а насчет неудобной сестры… так ее к делу не пришьешь. Можно, конечно, покопать еще, но стоит ли?

Кира не знала, как сказать об этом Андрею. Несколько лет вслед за своей бабкой он истово верил в виновность Кружилина. Теперь вся теория разлеталась в щепки.

— Итак, Кружилин невиновен. Никого он не убивал. Никакого сатану не призывал, — произнесла она вслух.

— Вы о чем? — раздался голос Макса Краснова.

Он заглянул в кабинет и заинтересованно уставился на нее.

— Я вроде слышал фамилию Кружилина.

— Да это я так, в порядке бреда, — спохватилась Кира. — Ты чего, про убийство на Выборгском хочешь поведать? Малоземов звонил уже. Будете соседа брать?

— Будем, но позже.

— Это еще почему? И так затянули!

Кира приняла начальственный вид, но Краснов даже не заметил.

— Походим за ним. Сдается, он не один все придумал. Вы бы видели этого ухаря Скачкова! Соплей перешибешь. А тела тащили на руках, чтобы следов не осталось. Я как его узрел, сразу понял: был кто-то еще, про кого мы не в курсе.

— Кто-то еще, про кого мы не в курсе, — повторила Кира эхом.

— Так что? Даете добро, товарищ майор?

— Только смотри, чтобы этот доходяга не смылся.

— Да где ему! Его каждая собака в околотке знает! У него на районе самый модный салон тату. Всех уже оклеймил. Красиво делает, говорят. Я к чему? Когда расспрашивали о нем у сотрудников, один рассказал, что этот недоносок Скачков хвалился, будто делал татуху Кружилину. Я на фамилию среагировал. Вы про того самого Кружилина вспоминали?

Кира посмотрела задумчиво и не ответила.

Макс пригладил задорный чубчик надо лбом.

— Ну, я пойду?

— Подожди, — решилась Кира. — Так наш подозреваемый делал наколку Олегу Кружилину? И когда это было?

— Не в курсе, если честно. Я запомнил просто потому, что фамилия уж очень известная. Кружилин тут всяко ни при чем. Или я чего-то не знаю?

— Нет, я о другом. Дай мне всю инфу на этого Скачкова и адрес салона.

— Да в чем дело, Кира Ахматовна? — насторожился Макс.

Он был очень самолюбив, считал себя — и не без оснований — профессионалом, поэтому любое вмешательство в дела воспринимал как проявление недоверия и чуть ли не оскорбление своего ментовского достоинства.

Кира сразу сменила тон.

— Максик, не грузись. К твоему делу это отношения не имеет. Зуб даю. Просто хочу проверить одну гипотезу. Так, для себя лично.

Кира была убедительна, и Макс успокоился.

— Да мне не жалко. Перешлю все, что есть. Так вы одобряете мой план?

— Макс, я всегда и всюду одобряю твой план. Как я могу в тебе сомневаться! Походите за ним, но пошустрей, а то полковник уже из штанов выпрыгивает.

— Когда мы вас подводили, матушка?

Кира терпеть не могла, когда Макс так ее называл, но на этот раз сердиться не стала. Макс заметил и подумал, что, кажется, угодил начальнице.

А это значит что? Это значит, что он — большой молодец!

Насвистывая, он дошел до курилки и тут неожиданно подумал, что начальница, скорей всего, ведет какое-то левое дело.

Точно! Так и есть! Интересно, на кого работает?

А это он скоро узнает…

Краснов скинул информацию, и Кира прилипла к компьютеру.

Почему она сразу не подумала, что Кружилин мог быть не один? Конечно, вызывать сатану или, тем паче, проводить обряд превращения в антихриста, особенно такому известному лицу, как Кружилин, в компании было бы странно. Все, что она тогда, в шестнадцатом, и сейчас, через много лет, знала об этом деле, указывало на то, что действовал одиночка.

Но почему она решила, что до момента самого убийства и проведения ритуала преступник совсем ни с кем не взаимодействовал? Ведь был же исполнитель кражи в музее. Улик тогда не хватило, но ведь подозрения наверняка имелись. Если не у полиции, то у бабы Поли. Почему она ничего не стала уточнять у Андрея? Возможно, роль этого человека не сводилась к воровству.

Ой, блин, Кира! Ты вообще не шьешь, не порешь!

Теперь выясняется — причем случайно, а не благодаря ее усилиям, — что у Кружилина есть татушка. Или была. И делал он ее в каком-то захазном салоне на краю города. А возможно, раньше. Например, в Подмосковье, где мастер-виртуоз — как там его, Скачков Василий — обитал двадцать лет тому назад. Мог он быть знаком с Кружилиным еще тогда? Вполне. Причем отлично знал, кто его клиент. Недаром хвастался «на районе».

Кира почувствовала, как на виске забилась жилка. Всегда, когда она начинала приближаться к истине, жилка словно подсказывала ей, что она на верном пути.

Кира даже погладила ее легонько. Умница моя!

Нет, все-таки рано давать этому делу отбой. И вообще. Хорошо, Борисоглебский уехал в Москву и сказал, что не знает, когда сможет вырваться. В его присутствии она теряет способность мыслить профессионально. Он ее гипнотизирует просто! Она начинает верить всему, что он говорит, даже без всяких доказательств! Ну куда это годится!

Кира немного позлилась на себя, а потом решила, что надо выпить чаю с вареньем, которое утром принес хозяйственный Малоземов.

Она вышла в кабинет, где сидели ее ребята, и обрадовалась, что он пуст. Во-первых, это означало, что все — в отличие от нее — заняты насущными делами, а во-вторых, сейчас самое время побыть в одиночестве.

Она без зазрения совести съела полбанки варенья — любимое вишневое — и напилась чаю. Не беда! Завтра купит чего-нибудь вкусненького, чтоб не сердились!

В принципе, план был прост. Выяснить все о связи Скачкова и Кружилина, а затем вернуться к личности того, кто много лет назад похитил дневники Татьяны Гиппиус из архива.

Действуйте, майор Смородина, только не забывайте, что текущих дел с вас никто не снимал.

Но сказано не значит — сделано. Как только она вернулась в кабинет, ее вызвал Шарафутдинов и приказал срочно подключиться к расследованию кражи со взломом вкупе с убийством охранника в доме известного на весь мир режиссера.

Кира открыла рот, чтобы возмутиться, — оперативников, что ли, мало! — но вовремя передумала. Видно, сильно она опечалила начальника своим отсутствующим видом на давешнем совещании. Если сунется сейчас с возражениями, огребет по самое не хочу.

На ее счастье, в отдел вернулся новенький, а потому не слишком занятой лейтенант Соловьев. Его она и направила к пострадавшим.

Сама успеет еще подключиться к новой докуке. Повода поорать полковнику Шарафутдинову давать не будет. Более того — изо всех сил постарается его порадовать.

Кира всегда знала, что с начальством надо дружить. Особенно если ты — женщина в форме, что всегда означает некоторую степень пренебрежения и малую толику недоверия со стороны коллег мужского пола. И твое близкое родство с полковником Смородиным — легендой следственных органов и все такое — не поможет.

Разумеется, ее статус замужней дамы никто в расчет не брал, кроме самой Киры. Наверное, когда-то она именно поэтому не стала спорить с Гречиным, который торопил со свадьбой, что хотела таким образом — по крайней мере, для себя — закрыть тему служебных романов раз и навсегда. Типа, сама не против, но что поделаешь. Извините, братцы.

Немало, кстати, помог отец, посвятивший наследницу в особенности отношения к женщинам в их кругах. Он же подсказал несколько лайфхаков, как избежать перегибов, не поругаться с кем не надо и не обидеть.

Получилось не сразу, и на первых порах — когда начальников над ней было что звезд на небе — пришлось нелегко, но со временем Кира выстроила систему взаимоотношений с руководством, которая ее устраивала и, главное, не мешала работать.

Да и с сотрудниками тоже. По крайней мере, подчиненные с ней не фамильярничали и на «ты» не обращались.

Она знала, что красива, многим нравится, за глаза ее называют Смородинкой и Сладкой ягодкой, некоторые вообще уверены: она спит с генералом, поэтому он ее так хвалит. Однако уже довольно давно на сплетни ей наплевать, она была уверена, что дружить научилась. Причем дружить правильно. А правильно для женщины в погонах — это значит, без пошлых намеков, щипков за задницу и приглашений в ресторан.

Неожиданно в кабинет заглянут сам полковник и задал несколько ничего не значащих вопросов. Она отвечала толково и расторопно. Шарафутдинов кивнул, но, уходя, кинул на нее изучающий взгляд.

Кира поняла, что ее рассеянность во время совещания ни при чем. С чьей-то легкой руки полковник подозревает ее в леваке. Интересно, чьей? Кира перебрала всех, кому за последнее время успела перейти дорожку, и решила, что надо быть аккуратнее и делом Кружилина заниматься не так открыто.

Ну да ладно. Бог не выдаст, свинья не съест.

А пока продолжим заниматься делами. Порой довольно скорбными.

Правильные привычки

Только в самом конце рабочего дня ей все же удалось засесть за Кружилина.

Старое дело о краже в питерском архиве она запросила еще на той неделе. Теперь оно лежало перед ней, но проку в этом оказалось мало. Подозревали тогда практически всех сотрудников музея и даже членов их семей. Была среди них и Апполинария Борисоглебская. Ее, кстати, трясли больше других, потому что по роду своей деятельности она имела к этой части архива прямое отношение, а по уровню допуска относилась к тем, кто мог практически беспрепятственно вынести из архива хоть статую Венеры Милосской, если бы она там находилась. Однако никаких доказательств ее участия в преступлении не нашлось. Не преуспели следователи и в отношении остальных подозреваемых. У всех или было алиби, или не было возможности украсть.

Кира пересмотрела материалы, надеясь увидеть что-то новенькое, но безуспешно.

В кабинет заглянул лейтенант Соловьев и стал докладывать о результатах работы по обворованному режиссеру. Кира выслушала, сделала несколько замечаний и уже отпустила его, как вдруг окликнула и велела вернуться.

Соловьев с готовностью вытянул шею.

— Есть одно старое дело, — осторожно начала она. — Давно закрытое. Кража в архиве. Надо посмотреть на обстоятельства свежим глазом и увидеть то, что не заметили в девяносто седьмом.

Соловьев, если и удивился, виду не подал.

— Сможешь? В свободное время, разумеется.

Она ожидала, что он начнет выспрашивать подробности, пытаясь понять, зачем начальнице это понадобилось, но лейтенант сказал просто:

— Я готов.

Кира пододвинула к нему папку.

— Если что найдешь, сразу ко мне.

— Понял.

Соловьев ушел, а Кира еще минуты две думала, как было бы здорово, если бы все ее подчиненные стали такими же послушными и безотказными.

Впрочем, радоваться рано. Вдруг кроме старательности у этого лейтенанта больше никаких талантов? Она вернулась к Кружилину и через секунду уже забыла думать о достоинствах и недостатках Соловьева.

Борисоглебский был прав. Практически каждая минута жизни Кружилина была «запубличена». Известный писатель имел кучу сообществ на различные темы во всех соцсетях. Ни одну из страниц он не вел сам: старались специальные люди. И старались на совесть.

Кира создала таблицу и стала заносить данные о событиях жизни великого человека.

Да, специалисты подтвердили, что фотографии, сделанные во время совершения преступлений, подлинные. Да, она не сомневалась в их компетентности.

Но теперь просто нутром чувствовала: с этим замечательным Кружилиным не все так замечательно.

Кира увлеклась и не заметила, как наступила ночь. Очнулась только, когда обратила внимание, что привычный шум в коридоре затих. Не слышалось даже шарканья швабры и так раздражающего обычно шлепанья по линолеуму мокрой тряпки. Значит, уборщица тоже ушла.

Кира бросила взгляд на часы. Два ночи! Совсем охренела майорша!

Она вылезла из-за стола, прошлась и вдруг поняла, что ужасно голодна.

Воды в чайнике не было. Взяв чашку, она вышла за кипятком в коридор, где стоял кулер, но оказалось, что посудина грязная. Выругавшись, Кира отправилась в туалет. Узнает, кто брал, убьет. Ну что мужики за свиньи! Свою мыть лень, так они чужую пачкают. Наверняка это Краснов. Малоземов — мужик аккуратный, тот скорее помоет и за себя, и за того парня, а Соловьев наглеть еще не научился.

— Ну ладно, Максик, мстя моя будет страшна, — вслух произнесла она и тут услышала звонок из своего кабинета, дверь которого специально оставила открытой.

Забыв выключить воду, Кира кинулась обратно.

Звонил как раз негодник Краснов.

— Кира Ахматовна, Скачкова убили.

— Докладывай, — выдохнула Кира.

— Ребята местные его вели до самого дома. Потом решили подождать, не придет ли к нему тот, кто нам нужен.

— Пришел?

— Нет. Час примерно назад… ребята никуда не отлучались, клянусь… вдруг крик услышали. Оказывается, соседка ночью какого-то хрена поперлась мусор выносить и увидела, что дверь в квартиру приоткрыта. Зашла, а там покойник.

— Вы что, в подъезде никого не поставили?

— Там два этажа и восемь квартир. Если бы торчали на площадке, наших сразу срисовали бы.

— Чердак?

— Есть, но закрыт давно.

— Краснов, ты…

— Знаю, товарищ майор. Не думал, что все так…

— Каяться на исповеди будешь. Причину смерти предположить можно?

— Отравился. У него пена изо рта.

— Водкой?

— Нет, он не пил. Совсем, в смысле. В раковине чашка. Брошена в кастрюлю с остатками супа и водой. Состав яда скажут завтра. Отпечатков куча, но криминалисты сразу сказали навскидку, что убийца работал в перчатках.

— То есть он сначала перчатки надел, а уж потом стал Скачкова чаем потчевать?

— Я думаю, он Скачкову целую пачку подарил. Тот пересыпал чай в жестянку с крышкой. Чай китайский. Знаете, такой противный, но жутко дорогой. Скачков сам его заварил и выпил. Прямо в чашке с ситечком. Пока чай настаивался, отвлекся. Тут ему яд и подлили.

— Время смерти?

— Полночь плюс минус.

— Упаковку от чая нашли? Ее-то убийца точно не в перчатках трогал.

— Нет ее. С собой унес, наверное, — вздохнул Краснов, чувствуя, что начальница злится не на шутку.

— Что, кого, где видели?

— Никого и нигде, но это точно тот подельник, о котором я говорил.

— Я выезжаю к вам, а ты рой носом. Оперов потряси как следует. Они, может, и не отлучались, но могли заснуть в машине.

— Слушаюсь.

Кира закрыла все файлы, выключила компьютер и оглядела кабинет, привычно запоминая, что где стоит, лежит и висит. Этому ее отец научил. Береженого Бог бережет, а сыщика — правильные привычки.

Она вышла и, направляясь к лестнице, краем глаза заметила, что дверь кабинета Шарафутдинова приоткрыта, виден кусок его рабочего стола, за которым сидит неизвестный мужик и наливает в стакан водку.

Вот те раз! Выходит, не одна она сегодня задержалась на работе. Полковник тоже домой не торопится. Видно, дел много. Она усмехнулась и постаралась пройти мимо кабинета начальника как можно тише.

Домой она вернулась под утро и, не раздеваясь, повалилась на диван, не дойдя до кровати. Сквозь сон не раз и не два она слышала трель телефона, но даже глаз открывать не стала.

Идите все на хрен! Сегодня она заслужила. Она молодец. Она нашла убийцу Скачкова — а может, и не только его, но и тех двух девушек, — за четыре часа. Она умница и крутой сыскарь. Завтра расколет этого ублюдка на чистосердечное, а заодно выяснит кое-что, важное для нее лично, а именно: что за татуировку делал Скачков Кружилину и когда. Теперь в тату-салоне можно появляться смело и рыться там, сколько душе угодно.

Однако все пошло не так, как она хотела.

Допрос никаких результатов не дал. То есть дал, но не те, на которые она рассчитывала. Здоровенный бугай Семенов Александр признался лишь в том, что был знаком со Скачковым и даже имел с ним дела, но в двойном убийстве не замешан и к безвременной гибели друга Василия отношения не имеет. И пусть алиби у него ни на тот день, ни на другой нет, он этого не делал, потому что законопослушный гражданин и вообще не по мокрому делу.

В конце концов она передала задержанного Краснову с Малоземовым, а сама уехала на совещание, на которое ни с того ни с сего направил ее Шарафутдинов.

Вернувшись в отдел и никого там не обнаружив, Кира сразу набрала Краснова.

— Товарищ майор, Семенов не колется ни в какую, но на убийство Скачкова у него алиби.

— Да ну! Что же он нам не сказал?

— Он сам не знал, но два дня назад установили камеру на новом отделении пункта выдачи возле его хаты. В нее видно крыльцо магазина в соседнем доме, у которого — помните? — все камеры сломаны. Участковый обнаружил.

— То есть не вы?

— Так а кто его туда послал? — возмутился Макс.

— Ладно. Дальше.

— Семенов зашел в магазин в двадцать три сорок.

— Вы же опрашивали продавцов. Почему его никто там не видел?

— Семенов шоколадку купил в автомате, который у двери стоит. Продавщица была занята с покупателем и на нашего Семенова внимания не обратила. Вышел он через три минуты и еще семь стоял неподалеку. Разговаривал по телефону. Ну, помните, он говорил, что с женой? Шоколад купил для сына, но к нему не поехал, жена не пустила, сказала, что поздно. Доехать до Скачкова он не успел бы.

— То есть друга Васю не убивал. Порадовал, товарищ капитан.

— Но это не значит, что он чист по двойному убийству.

— Ну так рой дальше. Пусть Малоземов вернется в дом Скачкова и начинает все сначала.

— Есть, — скучным голосом ответил Краснов, огорчаясь, что начальница его не похвалила, и втайне радуясь, что ехать к Скачкову придется не ему.

Если Семенов Скачкова не убивал, значит, причиной убийства стало не стремление скрыть следы убийства девушек. За что же могли убить мастера татуировок? И почему именно сейчас?

В любом случае начать надо именно с салона.

Кира села в машину и поехала в тату-салон.

Скачков оказался неплохим мастером. И салон у него был совсем не бедным. Не какая-то комнатушка с видом на мусорные баки, а приличное помещение с небольшой, но приятной лаундж-зоной и кофемашиной. Кроме самого Скачкова работали еще два мастера, из которых на месте был один — синий от татуировок по всему телу, по имени Арнольд. Решив, что Кира — потенциальная клиентка, парень охотно поведал, что Скачков пользовался успехом, особенно у женщин, потому что набивал аккуратно и никогда не портачил.

— Профи, одним словом, — завистливо вздохнул парень. — Так что если вам, мадам, что-то сложное, то лучше поищите в другом месте. Мы со Славиком работаем давно, но к нам в основном мужики записываются.

— Ты честный, — удивилась Кира. — Это хорошо.

— Так чего врать? Себе дороже. Неустойку платить кому охота.

— Значит, ты со Скачковым давно знаком. За что его могли убить, как думаешь?

— О! Этот вопрос не ко мне. Я в его дела посвящен не был.

Кире почудилась в голосе парня обида.

— А кто был? Славик?

— Не, мы оба не при делах.

— Салон кому отойдет теперь?

— Да я не в курсе. Василий же сирота. Жены тоже не было никогда. В любом случае нам теперь работу искать.

— Не может быть, чтобы совсем никаких наследников.

— Говорю же, нет никого. Может, дальние какие-то, и то вряд ли. А вам зачем об этом знать?

— Жаль будет, если салон закроется. Только я решилась, и на тебе. Если наследники закрывать не станут, тогда другое дело. Мастер хороший появится, я к нему и запишусь.

— А вы что хотели наколоть? Может, я зря отговариваю?

— Честно говоря, до конца не определилась. У вас альбом с образцами есть?

— Зачем альбом? У нас на компьютере в трех проекциях! Хотите посмотреть?

Кира радостно кивнула, и перед ней тут же открыли электронный каталог. На просмотр ушло больше часа, и она почти решила, что зря тратит время, как вдруг на экране возникла мужская грудь с выбитой на ней восьмиконечной Звездой Астарота, которую католическая церковь обозначила как символ зверя, тут же на чьем-то плече — знак Бафомета с головой козла в центре и еще пара символов один противней другого.

— Вы и такие делаете? — спросила она у мастера.

— Я — нет. Василий, тот делал, но раньше. Красиво получалось.

— Что значит раньше?

— Давно никто не заказывал. Сатанизм не в моде.

— Неужели? А мне казалось, наоборот.

Арнольд презрительно хмыкнул.

— Устарело. Скачков говорил, что последний раз делал лет двадцать назад, но он тогда в Москве жил, мы знакомы не были. Видите, и картинки старые.

— Это просто фотографии, да? На живом человеке?

— Ага.

— Я слышала, что Скачков и известным людям тату делал.

Кире показалось, что сейчас она услышит фамилию Кружилина, но Арнольд вдруг замкнулся.

— Мне ничего не известно. Простите, у меня клиент по записи. Надумаете, буду рад.

Он быстро вышел.

Кира вернулась в машину и задумалась.

А ведь честный Арнольд соврал. Кое-что о делах Скачкова он знал, иначе не стал бы так напрягаться на последнем вопросе. Возможно, ссылка на Кружилина — вовсе не пустой треп, хотя прямого подтверждения она, скорей всего, не услышит. Парень не просто напрягся. Он будто боится кого-то. Уж не знаменитого ли писателя? А если так, то интересная появляется идейка насчет убийства Скачкова. Зыбкая и довольно футуристичная, но чем черт не шутит.

Надо зайти со стороны фотографий тату. Даже через двадцать лет можно идентифицировать тело обладателя татуировки, если иметь второй образец.

Кира напрягла память. Она пересмотрела если не тысячи, то уже сотни фотографий Кружилина. На официальных приемах, в походе, на дружеских тусовках, на отдыхе. И ни на одной из них не было видно ни голой груди, ни плеча. В этом нет ничего экстраординарного, конечно. Если только не предположить, что Кружилин специально скрывает свое тело.

Кира быстро вырулила со стоянки у салона и помчалась в отдел. Надо проверить, где находился любимец публики во время убийства Скачкова.

Открыв свою таблицу, она увидела, что в день убийства, согласно информации в пабликах, Кружилин находился в Калининграде. Когда вернулся в Питер, указано не было.

Кира вышла на сайт авиакомпании и убедилась, что самолет из Калининграда прилетел в восемь вечера. Вполне мог успеть добраться до Скачкова. Только доказать это будет трудно. Скажет, что вернулся домой и лег спать.

Ну, как он будет выкручиваться, еще неизвестно, а пока писателя вполне можно записать в подозреваемые по делу об убийстве Скачкова.

— Кира Ахматовна, я дожал его!

В дверь сунулась довольная рожа Краснова.

— Раскололся отморозок. Девчонок он убил! И оттащил трупы. Скачкова знал давно: в одном доме вместе жили в детстве. Иногда по старой памяти заходил, ну и срисовал соседок. Мол, у одной деньжата водились. Вторая прицепом пошла. Клянется, что Василий его не наводил и к убийству отношения не имел. Все, теперь будем его упаковывать в коробочку и обвязывать красной ленточкой.

— А насчет убийства Скачкова?

— Говорит, сам в недоумении. Не пойму, кому он помешал. Может, говорит, не ту татушку наколол?

— То есть намекает на клиентов?

— Не то чтобы намекает. Просто в самом деле не знает ничего.

— Это еще надо проверить.

— Проверим, товарищ майор!

Физиономия Краснова так и сияла самодовольством пополам с искренней радостью.

— Ладно, иди, — махнула рукой Кира.

Физиономия сразу вытянулась.

— А поцеловать?

— Принесешь инфу по Скачкову, поцелую.

— Зуб даете?

— Краснов!

— Уже ушел.

Кира улыбнулась ему вслед. Мужики — ну, прям, как дети!

Краснов и вправду молодец. Она не дожала, а он сумел.

Ничего. Она себя еще покажет с лучшей стороны.

Дотошность как профессиональное качество

В Комитете Смородину держали за въедливого и требовательного прежде всего к самому себе специалиста. Кира считала, что дотошность в работе — их фирменное с отцом качество.

Она не боялась нудной работы, от которой другие бежали, как от огня, и даже находила в ней удовольствие.

— Вы с папой такие педантичные, даже противно, — любила говаривать мама.

Ей эта черта в отце не нравилась, и она часто становилась причиной ссор. Гречин, напротив, считал дотошность признаком пытливости ума и ценил в жене это качество, правда, лишь когда оно не мешало ему самому.

Как оценивал эту особенность Борисоглебский, она не знала и не была уверена, что удастся узнать.

Что, собственно, между ними происходит? Кто они друг другу?

То ли любовники, то ли в самом деле коллеги, как Малдер и Скалли, то ли некто из разряда «мы странно встретились и странно разойдемся».

Кстати, утром, проверяя неотвеченные звонки, она отметила, что Борисоглебский не позвонил ни разу. То есть с глаз долой, из сердца вон?

Кира успела даже немного попечалиться по этому поводу, но тут же спохватилась и вернулась к Кружилину.

Ничего, попечалится в свободное от работы время.

Кстати, Шарафутдинов послал ее вместо себя на совещание, отговорившись необходимостью быть в другом месте, и добавил, что это надолго. Совещание длилось чуть больше часа, потом ее быстренько подвез по старой дружбе фээсбэшник Семченко, то есть отсутствовала она не более двух часов. И вот что интересно. Кабинет полковника был закрыт, но она явственно слышала его зычный голос. Распекал кого-то. То есть вернулся раньше ее. А как же долгое дело на выезде?

Мутит полковник. А зачем ему мутить?

Кира поняла, что снова отвлеклась, и уткнулась в компьютер.

Потребовалось полчаса, чтобы закончить таблицу с событиями в жизни знаменитого писателя, и, выпив очень сладкого кофе, Кира начала анализировать данные.

Немного погодя она заметила нечто интересное. Непосредственно на день и время совершения преступлений алиби у Кружилина в самом деле выглядели, как чугунные. Она все проверила еще раз. Да, и в шестом, и в шестнадцатом годах шестого июня писатель весь вечер и всю ночь был на виду у нескольких людей. Как будто нарочно рисовался. Но вот на следующий за серией убийств день в обоих случаях внезапно исчезал из поля зрения, причем на несколько дней. На первый взгляд ничего необычного в этом не было. Ну устал человек, решил отдохнуть, отлежаться, выспаться, наконец.

Но это если ты никакого отношения к убийствам не имеешь. А если имеешь, то твое долгое — около недели — отсутствие кажется подозрительным. Особенно если учесть, что в шестнадцатом году твоему помощнику пришлось перенести из-за этого важные дела.

На странице одной из соцсетей Кира нашла заявленные ранее и спешно отмененные буквально за несколько часов встречи. Одна должна была состояться в Самаре, другая — в Москве, в Доме книги. Наверное, с благодарными читателями. Причина отмены указана не была. Конечно, никто не обязан сообщать поклонникам, что у тебя диарея после банкета, но все же.

Один раз — еще куда ни шло, но два — уже закономерность. Где и с кем находился Кружилин, осталось за скобками, и это вдохновляло на дальнейшие поиски.

Разумеется, перво-наперво следовало проверить варианты, далекие от криминала.

В две тысячи шестом у душки Кружилина был громкий роман с бывшей женой бывшего хоккеиста. Мог уставший от публичности человек забуриться с любимой женщиной в какую-нибудь тмутаракань — на Мальдивы, например, — чтобы оттопыриться там по полной? Вполне. Кира проверила и обнаружила, что и в шестом, и в шестнадцатом дамы сердца Олега Сергеевича — через десять лет это была певица Дюна — никак не могли скрасить его одиночество. Одна была на Майорке с детьми от первого и второго браков, другая вообще лежала в больнице после неудачной липосакции.

Впрочем, кроме официальных возлюбленных имелись и неофициальные. Кире пришлось перебрать всех возможных и невозможных кандидаток из ближнего и дальнего окружения, но ни одна из них не выставила на всеобщее обозрение снимков с любимцем публики, а это уже было из ряда вон.

Значит, дело не в бабах. Или есть у Кружилина тайная зазноба, о которой никому ничего не известно. Ладно, дороем и до этой воды. А пока пойдем дальше. Так сказать, вширь.

Вторым пунктом значились многочисленные помощники и помощницы. Пришлось проверить и их. Ни подсказки, ни намека. Одна из них — видно, недавно при исполнении — даже поделилась с подписчиками, что волнуется за босса, которого не видели в конторе несколько дней.

Может, зайти со стороны бизнеса? Несомненно, многочисленные занятия Кружилина — вовсе не спонтанные всплески вдохновения талантливого человека, а хорошо спланированное предприятие. Могли у Олега быть заморочки, которые выдернули бы его из жизни на неделю, да так, чтобы об этом никто не знал?

— Могли, конечно, — вслух произнесла Кира и задумалась.

Чтобы залезть в эту тему, ее возможностей маловато. Ту нужен кто-то, имеющий доступ к финансам. Эх, пришла бы эта мысль раньше, можно было пристать к Семченко. Он сейчас как раз в отделе экономических преступлений подвизается. Напрямую лезть к нему опасно. Неизвестно, как он воспримет ее интерес. Но если попробовать напроситься к ним с Маринкой в гости с целью повспоминать былое и думы, то может получиться. Надо додумать эту тему. В конце концов, есть, что вспомнить. А старому другу в помощи отказать труднее, чем просто коллеге.

Кира уже решила, что позвонит прямо сейчас, но взглянула на часы и передумала.

Вообще от этого человековеда и человеколюба у нее уже изжога начинается. Пойти домой или переключиться на что-то?

Кира подумала и переключилась.

Дело об убийстве Ирины Золотовой она помнила до мельчайших деталей. Недаром ее похвалили за тщательность в сборе информации. Но Кире все равно казалось, что тогда она что-то упустила из виду. Не додумала, не дожала, не докумекала.

Например, всех ли возможных подозреваемых они вычислили? Да, тех, кто присутствовал на свадьбе, а также всех, кто на ней не присутствовал, но знал Ирину, они просветили лазером вдоль и поперек, вытащили всю подноготную, перетрясли все грязное белье и вынули душу из каждого. Кажется, упрекнуть группу, работавшую по этому делу, было не в чем, но преступника так и не нашли. Причем снова, так же, как десятью годами раньше.

А ведь серийное убийство — не шутка, поэтому занимались им не мальчики-зайчики. Что же это за маньяк такой, который дважды сделал матерых волкодавов? Мог ли он действовать в одиночку? Эти вопросы каждый член группы задавал себе не раз, но сейчас у Киры появился один новый: мог ли этим маньяком быть Кружилин?

Пока в поддержку этой версии не было ни одного стоящего факта, кроме странного исчезновения писателя на следующий день после каждого случая. Но этот даже не факт, а фактик, к делу не пришьешь, потому что причин может быть тысяча и все вполне мирные.

Конечно, завтра на свежую голову она навалится и обязательно узнает, где и с кем мотал это срок дорогой наш Олег Сергеевич, но жилка на виске пока не бьется, а значит…

И как только она об этом подумала, на виске запульсировала вена.

Вот она, знаменитая смородинская чуйка! Ах ты, моя хорошая! Проснулась-таки! Уже второй раз за два дня!

Значит, все не так безнадежно, как казалось, и стоит на первых порах зафиксировать две точки, каждая из которых может стать отправной.

Первая — убиенный чудо-мастер Василий Скачков был в курсе, что у Кружилина за тату, и, возможно, именно за это поплатился. Почему? За татушки не убивают, если только на них не изображено то, что никто не должен видеть. Скачков проболтался и подписал себе приговор.

Звучит невероятно? Сейчас да, но надо же с чего-то начинать.

А теперь точка вторая. Что, если о трех шестерках в дате рождения Ирины Золотовой маньяк узнал случайно? Он не был с ней знаком, не присутствовал на роковой свадьбе. Мог вообще не знать о ней до определенного момента. От кого и где сатанист мог услышать, что Ирина родилась в важный для него день и подходит на роль жертвы?

Кира потерла висок. Стучи, стучи, маленькая! Поддержи меня! Мне сейчас так нужно поверить в свои силы.

А если кой-кому уже наплевать…

Нет. Глупости. Ему не может быть наплевать. Она почти наверняка уверена: Борисоглебский сейчас тоже думает о том, кто убил Ирину, надеется найти маньяка и, что немаловажно, с ее, Киры, помощью.

Возможно, это и есть ответ на вопрос, что на самом деле связывает их с Андреем.

И пусть для нее это не слишком приятное открытие, она тоже имеет к убийце свои счеты.

Как там учил папа: для любого дела найди личный мотив?

Кажется, в этом деле с мотивом у нее все в порядке.

Подумав так, Кира выбралась из кресла, напялила пиджак и отправилась домой.

Спать.

Почему-то ей казалось, что уснет она, как убитая, но еще пару часов пришлось вертеться на диване, призывая сон.

За это время чего только не лезло в голову. Среди прочих была мысль о том, что если дело о маньяке-сатанисте будет реанимировано, участие Борисоглебского может выйти ей боком.

Перед глазами немедля встал Шарафутдинов. Привлекать гражданских к расследованию? Да вы очумели, майор Смородина?

Она и сама понимает, что очумела, поэтому лучше прекратить эти странные отношения, по крайней мере, до того момента, пока не найдут преступника. А если его все же не найдут, то навсегда.

Она и так показала себя — прав Гречин — женщиной низкой социальной ответственности, чего раньше и представить не могла.

Не то чтобы Кира была моралисткой и ханжой, но для себя давно решила: прежде чем начинать новые отношения, надо разобраться с теми, что были раньше, а то запутаешься и наделаешь дел.

Запутаться она пока не успела, но дел уже наделала.

Интересно все же, что собирается предпринять Гречин? Или он уже предпринял?

Например, сообщил ее родителям, что их дочь шлюха. Вполне допустимый вариант. Игорь и раньше использовал сей трюк: наябедничать Смородиным-старшим. Разумеется, делал он это не топорно, а как бы случайно, вскользь, но результат всегда был одинаков: родители огорчались, и Кира огорчалась вслед за ними.

Конечно, никаких бесед с ней не проводили — поздновато воспитывать замужнюю даму, — но Кира чувствовала внутреннее состояние родителей и сразу начинала стыдиться. Не факт, что за муками совести следовали раскаяние и исправление, но Гречину нравилось наблюдать сам процесс. Он вообще любил выносить на публику ее несовершенства. Тем самым его собственные достоинства увеличивались в геометрической прогрессии. Как же это тешило его эго! Он же просто вырастал от гордости!

Причем проделывал все это Игорь настолько ловко, что придраться было не к чему. Кира, которая всегда была готова отразить любую атаку, никак не могла поймать его за руку и предъявить претензию. И ее профессиональные качества следователя тут не работали!

Гречин был опытным игроком, и голыми руками его не взять. Все подавалось как страстное желание улучшить их отношения, чему мешали ее, Киры, неприятные привычки и неудобные черты характера. Причем эти слова никогда не звучали, они лишь подразумевались, читались между строк, а посему даже обижаться и дуться на мужа Кире возможность не предоставлялась.

Она и не дулась. Просто копила наблюдения, набиралась опыта, чтобы в один прекрасный момент перевернуть гречинские представления о ее возможностях. Ну как-то так.

Неверное, этот вожделенный момент наступил бы еще не скоро — в расчет брались родители и их здоровье, — но тут на помощь пришел его величество случай и разрубил все одним махом.

Назывался этот случай Андреем Борисоглебским. Правда, о своей роли в затяжной семейной истории он не подозревал.

По крайней мере, пока Гречин не застал их в постели.

Интересно, думал ли когда-нибудь Игорь, что она может ему изменить?

Неужели допускал?

Тогда жалеть его не стоит. Раз допускал, значит, знал, по какой причине это может случиться.

Но все равно она сглупила. Подставила мужа, Андрея и себя. Надо было просчитать вероятность гречинского появления. Ведь она сама говорила, что служебная квартира не годится для любовных утех.

Эх, Кирюха! Глупая ты овца!

На этой самоуничижительной мысли Кира повернулась на бок, подложила под щеку ладошку и крепко заснула.

Смородинская чуйка в действии

Утром она проснулась неожиданно бодрой и даже веселой.

Почему-то казалось, что сегодняшний день сложится удачно и хоть одна из версий получит продолжение.

Ведь к дотошности и въедливости прилагалась знаменитая чуйка.

— А чуйка, скажу я вам, — заявила Кира своему отражению в зеркале, — еще не помешала ни одному сыскарю.

И нарисовала на веках завлекательные стрелки.

Вот так-то!

В отделе, впрочем, как всегда по утрам, царствовали Недосып и Отвращение к работе. Поэтому Кира, явившаяся с улыбкой и стрелками, была встречена взрывом непонимания и возмущения.

Краснов ей с ходу нагрубил, Малоземов уткнулся в бумаги и уверенно сделал вид, что не слышал ее вопроса.

А вопрос был о Скачкове.

— Капитан, зубы забыл почистить? — сразу переняла Кира общее настроение.

— Чего это? — приоткрыл ухо Малоземов.

— Не отвечаешь на вопросы начальства.

— Не вопросы, а вопрос.

— Тогда слушай второй: нарыл что-нибудь?

— Новых пальчиков не обнаружили. Следов тоже. Камеры просмотрели по второму разу. Соседей опросили. Ничего, кроме одного нюансика.

— Уже лучше. Рассказывай.

— В доме напротив одна мамаша по ночам не спит. У ребенка зубы режутся. Мы ее не опрашивали. Между домами посадки. За ними из ее окна ни подъезд, ни окна Скачкова не видны. Но тут она гулять вышла на площадку, и я на всякий случай задал ей несколько вопросиков.

— Не тяни. То, что в первый раз вы сработали халтурно, я уже поняла.

Малоземов насупился, но оправдываться не стал.

— В ту ночь малóй так разошелся, что ей пришлось выйти с ним на улицу. Ребенок заснул, но она еще долго ходила. Примерно в половине двенадцатого из переулка вышел человек и направился в соседний со скачковским подъезд.

Пробыл недолго. Минут двадцать, она сказала.

Кира оглянулась на молчащего Краснова.

— Так говоришь, капитан, чердак давно закрыт, а опера не спали и никуда не отлучались?

Макс не ответил, продолжая пристально разглядывать карту города на стене.

— А когда шел обратно, — скучным голосом продолжал Малоземов, — выбросил что-то в мусорный бак. Бак проверили. Перчатки искали. Не нашли.

— Ни на что другое внимания не обращали?

— Не знали, что искать. Девушку порасспрашивал. Говорит, что-то легкое.

— Например, обертка от чая, — еле сдерживаясь, подсказала Кира.

Малоземов оглянулся в поисках убежища и, не найдя, решил, что повинную голову меч не сечет.

— Я сам уже понял. С утра отправил участкового на повторный осмотр. Он с нами и в первый раз был. Знает, что к чему.

Кира протопала в свой кабинет и оттуда приказала:

— Отправляйся следом и без улик не возвращайся. Зайди, Краснов.

Макс зашел и уставился в угол, предвкушая взбучку посерьезней. Хотя он-то как раз молодец! Расколол Семенова и заработал для всего отдела премию за раскрытое двойное убийство.

— Что узнал про клиентов Скачкова? — вместо разноса спросила Кира.

— Клиентскую базу перешерстил до дня основания Санкт-Петербурга. Есть несколько знакомых лиц. Перечислять?

— Сбрось. Сама посмотрю. Что дальше?

— Попытался окучить второго мастера. Ксивой светить не стал, зашел со стороны общих знакомых. Типа, лицо у тебя, Славик, родное до боли, значит, где-то встречались. Он купился. Договорились посидеть сегодня в баре на Ваське. Сразу позвоню.

Говорил Краснов лениво и так, чтобы начальница сразу поняла: бояться ему нечего, работает он лучше всех в отделе. А если пытался прикрыть оперов, так это просто из профессиональной солидарности. За копейки ребята работают.

Кира, видевшая насквозь все красновские ужимки, придерживалась иного мнения, но до поры до времени решила оставить его при себе. Случай припомнить подчиненному огрехи еще представится.

Отпустив Краснова, Кира вернулась к делу шестнадцатого года, но через некоторое время поняла, что пробуксовывает.

Когда они только начали расследование, сразу выяснили идентичность этого и дела десятилетней давности. Опытные аналитики провели серьезный сравнительный анализ двух серий, чтобы через детали выйти на убийцу. Рыли глубоко, но ничего не добились. Все версии разваливались, подозреваемые отпадали один за другим.

В коллегах Кира не сомневалась и теперь, но вдруг поняла, от какой печки надо плясать. Ибо основные события произошли вовсе не на свадьбе и, возможно, не в Москве.

Почему она так решила, объяснить не могла, но знаменитая смородинская чуйка подсказывала: копай тут.

И Кира стала копать.

Зубы, правда, пришлось сцепить. Все-таки нудное это дело — ковыряться в старых делах, к тому же проваленных.

Но на то она и Смородина.

Наконец ее внимание привлек один малозначительный на первый взгляд факт. Всем девушкам, убитым шестого июня две тысячи шестого года, утром доставили цветы. Отправителями были родные или друзья, привозили букеты курьеры из разных цветочных магазинов. Разумеется, все заказы были проверены и подтверждены, сотрудники опрошены. Но упустили одну деталь: все цветочные точки имели общего агрегатора.

Затаив дыхание, Кира проверила данные по шестнадцатому году.

Агрегатор остался прежним. Один из самых крупных в Москве.

Так вот откуда сведения о жертвах. Маньяк имеет или имел отношение к заказам букетов. Что может быть проще! Ведь цветы всегда заказывают накануне дня рождения и называют дату вручения. Адрес тоже известен. Остается вычислить, где будет находиться предполагаемая жертва в нужное время.

Проблема только с одним важным ингредиентом, без которого обряд невозможен. Гроза. Была ли она в тот день? Москва не Питер, там с грозами напряженка. Конечно, июнь грозами богат, но ведь они не возникают по заказу.

Кира знала точно, что факт наличия необходимых погодных условий в расчет не брался ни в шестом году, ни после. На него вообще не обратили внимания. И она в том числе. Ведь тогда она ничего не знала ни о сестрах Гиппиус, ни о том, что Кружилин — потомок того самого маньяка, который решил стать слугой сатаны и обрести через это бессмертие.

Кира поморщилась. Каких только уродов не наплодила земля. Как вообще этот сумасшедший представлял результат своих усилий? Рога у него, что ли, должны были вырасти? Впрочем, за пятнадцатилетнюю работу следователем она и не такое повидала. Но поверить, что в подобное безумие мог впасть умница Кружилин? Это просто не укладывалось в голове. Надо проверить, не было ли у него психических отклонений и не проходил ли он по этому поводу лечение. Подобные факты обычно тщательно скрывают, да шила в мешке не утаишь.

Ладно, она займется этим позже, а сейчас надо вернуться к теме грозы шестого числа шестого месяца шестнадцатого года.

Надо, значит, надо. Именно это Кира и сделала. Результат ее ошеломил.

А ведь была гроза! В западном административном округе и в Подмосковье. Именно там обнаружили тела Золотовой и второй жертвы.

Однако ее пыл охладила третья убитая, которая в схему не вписывалась. Труп был обнаружен в другой части города, и никакой грозы там не наблюдалось. Ожидалась, но не случилась. Вот ведь какая петрушка!

И что из этого следует?

Кто-то из них ошибся. Либо убийца, либо она. Возможно, преступник ждал грозы, но не дождался. Зачем тогда убивать? Со злости, что «мероприятие» сорвалось?

Или гроза вообще ни при чем? Как и все остальное, что сложилось в ее голове.

Кира уже собралась бросить все к черту и заняться насущными делами, но вдруг взяла и позвонила Андрею. Просто так, чтобы услышать его голос и убедиться: он все еще существует на планете и в ее жизни.

Борисоглебский ответил так быстро, словно держал телефон перед глазами и ждал звонка.

— Ты не спишь? — спросила Кира, растерявшись, и тут же поняла, что сморозила глупость.

— Какой сон в половине второго дня, — усмехнулся в трубку Андрей и вдруг совсем другим голосом произнес:

— У тебя все в порядке?

— Нормально. Работаю.

Он помолчал и неожиданно признался:

— Мне тревожно за тебя.

— Боишься, что Гречин наймет киллера? — решила отшутиться Кира.

— Нет, Гречина я не боюсь. Но… не знаю… что-то происходит в пространстве вокруг нас…

— Что тебя напрягает? — насторожилась она.

— Я не уверен.

— Не юли.

— Мне кажется, за мной следят.

— С чего ты взял?

— Ты же знаешь, в некоторой степени каждый дипломат — разведчик. Умеет замечать такие вещи. Конкретно я никого не видел, но уверен, что за мной наблюдают примерно три дня. Подозреваю, это люди Кружилина.

— Не торопись с выводами. Твоя одержимость Кружилиным…

— Я не одержим Кружилиным, — повысил голос Андрей. — Просто уверен, что это он. Не только у тебя есть чуйка.

— Верю, но пока я не смогла найти ни одной зацепки.

— Кира, если ты занимаешься этим маньяком активно…

— Не слишком активно, Андрей. Так… Когда делать больше нечего. Например, в данный момент.

— Кира…

— Это просто от напряжения тебе кажется. На самом деле наследить мы не успели. Я запросила материалы по тем делам, и все. Едва ли Кружилин мог об этом узнать. Следить за ним мы пока не начали, перед глазами не мелькали. Так что вряд ли.

Андрей на том конце линии молчал. Молчала и Кира, хотя прекрасно поняла: он начинает догадываться, насколько все серьезно, и уже жалеет, что подтолкнул ее вернуться к расследованию.

Этим делом такие люди занимались, что ей до них, как до луны. И не преуспели. Маньяк оказался хитрее и умнее. Кружилин, кстати, весьма умен. Недаром защитил диссертацию. Или даже две.

Сейчас ей придется действовать в одиночку, проплывая брассом между Сциллой и Харибдой. С одной стороны, не засветиться перед начальством, с другой — не подставить под удар Андрея. Пусть Борисоглебский тоже далеко не глуп и весьма мотивирован, но он простой дипломат.

«Простой дипломат» звучало прикольно, и Кира усмехнулась.

— Ты в хорошем настроении? — мгновенно среагировал Андрей.

— По крайней мере, поводов для паники пока не вижу, — как можно спокойнее ответила Кира.

Легально привлечь к работе коллег нельзя. По крайней мере, на данном этапе. Вообще лучше лишние уши и носы к этому делу не притягивать. И так уже полковник косится. Да и Краснов что-то стал замечать. Обычно она всегда лезла в драку первой, а в последнее время только сотрудников раскидывает по точкам, в то время как сама сутками торчит перед компьютером. Только дурак не поймет, что она занимается чем-то более важным для нее, чем текущие дела.

— Ладно, Андрей. Прости, если потревожила, — сказала она.

Прозвучало как-то устало. Борисоглебский услышал в ее голосе нечто большее и понял: просто так отпустить ее не может.

— Потревожила и, кстати, довольно сильно, — ворчливым голосом проговорил он.

— Ты о чем? — не поняла Кира, занятая своими мыслями.

— О мучениях одинокого брошенного мужчины в полном расцвете сил.

Кира закатила глаза. Ох уж эти мужики! Всегда и всюду лишь об одном!

Она хотела съязвить и в тот же миг ощутила, что сама ужасно соскучилась.

Поэтому сказала совсем другое:

— Мне тоже тебя не хватает.

И сразу почувствовала: он обрадовался! Да так сильно, что, откашлявшись, будничным тоном спросил:

— Сможешь встретить меня в Пулково завтра с последнего рейса?

— Ты же сказал: вырвешься не скоро.

— Наметились кой-какие делишки в вашем министерстве.

— Только не говори, что придумал командировку ради меня.

— Не начинайте верить в себя, товарищ майор.

— Ну да, ну да.

Андрей замялся, словно хотел сказать что-то еще и обдумывал, стоит ли. В итоге решил, что не стоит.

— Ладно, Андрюш. У меня работа, — взяла инициативу в свои руки Кира.

Они торопливо попрощались, и она вернулась к компьютеру.

Пришло письмо от Краснова. Кира открыла и просмотрела список вип-клиентов тату-салона. Фамилии Кружилина среди них не было.

Это ничего не значит. Кружилина мастер мог обслужить приватно. Ведь иначе зачем Скачкову поминать его имя всуе? Они были знакомы, это точно. И возможно, сошлись не только на любви к татуировкам.

Вот только ей никак не удается нащупать ниточку, за которую следует потянуть.

Кто может подтвердить связь между Скачковым и Кружилиным?

И тут словно в ответ на ее воззвание опять блямкнуло сообщение от Макса.

«Кружилин не тот», — написал Краснов.

И что это значит? Вот любит Максик напустить туману! Написал бы просто: однофамилец. Она бы поняла. Так нет! Надо поживописней! Павлин, а не мужик!

Успокоившись немного, Кира решила: раз Кружилин «не тот», самое время вернуться к делу Золотовой и докопать до конца историю про агрегатора. Кто имел доступ к базам данных? Админ? Операторы?

По большому счету человек сто. Если не двести. Причем девяносто процентов из них наверняка работают удаленно. Прошла уйма времени, поэтому многих из сотрудников уже и след простыл. Однако придется залезть в эту кроличью нору. Кроме нее, все равно некому.

Крутым хакером Кира себя не считала и, хотя имела к этому занятию определенную склонность, в силу своей профессии в большинстве случаев пользовалась законным путем добывания информации.

Но сегодня случай был особый, поэтому, заправившись большим бутербродом с непонятным пластилиновым сыром и кофе с тремя ложками сахару, она, немного поковырявшись, вошла в базу того самого агрегатора.

Данные клиентов ее не интересовали. Все, что нужно, было известно и так. Ее волновали совершенно другие люди.

— Ловись рыбка, большая и маленькая, — приговаривала Кира, забираясь все глубже в тайны цветочного бизнеса.

Среди прочих встретилась фамилия Сванидзе, и Кире показалось, что она уже где-то мелькала. И что? Мало ли Сванидзе на белом свете. Кира стала смотреть дальше, но вдруг остановилась.

Может, Сванидзе и пруд пруди, но именно эта Сванидзе тут не случайно.

По наитию, ведомая только чуйкой и фирменным смородинским упрямством, Кира стала искать информацию на Сванидзе Александру Николаевну.

Так. Москвичка. Училась… Ну точно. Вот откуда фамилия! Они с Олегом Кружилиным в одной школе учились, и у них был бурный роман. Интересно, что сам Кружилин о Саше Сванидзе не упоминал ни разу, но в соцсетях среди комментариев Кира натолкнулась на воспоминания их одноклассницы, которая о том школьном романе рассказывала с восторгом.

И чем у нас занимается первая любовь знаменитости? Ого! Ушла из школы после девятого, нет, даже восьмого класса. Экзамены сдала через год экстерном. Окончила колледж бытового сервиса и получила профессию парикмахера? Занимательно. Парикмахер, а подвизается программистом. Это за какие заслуги? Или женщина лишь числится, а работает кто-то другой?

Посмотрим. Оказывается, у Саши есть сын Константин Александрович, которому недавно как раз стукнуло тридцать три. Что ж, возраст неплохой. Даже символический. Значит, на момент первой серии убийств ему было пятнадцать. Маловато для маньяка, если честно. А для системщика или программиста? Тоже не тянет. В родителях у него числится одна мать. От папаши осталось лишь отчество, да и то под вопросом. Мать Александра, сын Александрович. Могла любое отчество дать.

Так что же получается? Девочка Саша родила сына в пятнадцать. Поэтому и школу не окончила. Вот вам и пирожок с требухой!

А кто же отец мальчика Кости? Уж не наш ли знаменитый писатель?

Впрочем, это лишь предположение. Все могло быть совсем не так. И отец не он, и она не мать, и к убийствам вся история не имеет никакого отношения.

Ну работал мальчик на цветочного агрегатора, ну взяли его по документам матери. Такое случается. Наверное, мальчишка в самом деле талантливый. Ну и что? Где ребенок и где маньяк-убийца?

Хорошо. А если тему преступлений несовершеннолетних оставить в покое и внимательно посмотреть на самого Костю Сванидзе?

Кира застучала по клавишам.

Родился, учился в школе. Все.

Она потянулась за кружкой и сделала глоток.

Не может быть, чтобы все. А институт или на худой конец техникум? А место жительства в данный момент?

Она немного походила по кабинету, разминая ноги, и стала стучать дальше.

Мать моя женщина, да он невидимка! Как бы есть — не умирал то есть, — но вроде и нет. Когда же мальчик пропал с радаров?

Аккурат в две тысячи шестом году от Рождества Христова?

А вот это уже тянет на зацепку.

Показалось, что еще чуть-чуть и пазл сложится. И тут раздалась телефонная трель.

Кира схватила мобильник.

— Здравия же… желаю, товарищ…

— Краснов, ты пьяный, что ли? — догадалась она.

— Товарищ майор, вы сами сказали: доложить сразу, как получу све… сведения, — заплетающимся языком пояснил Краснов.

— Ну хорошо. Слушаю.

— Скачков действительно когда-то делал наколку, но не Кружилину.

— Я уже поняла, что Кружилин не тот.

— Точно. Не тот. Федот, да не тот.

— Краснов!

— Пардон, Кира Ахматовна. Не ругайтесь только. Писатель привел к Скачкову паренька и назвал его сыном. В разговоре с пацаном. Один раз. Скачков случайно услышал, ну и подумал, что мальчонка тоже Кружилин. А уж потом спьяну сболтнул, что, мол, делал татушку Кружилину. Не соврал же!

— А какую татушку Скачков делал мальчику?

— Славик не знает, но помнит, что Скачков сказал: дурацкую.

— Так и сказал?

— Ну да. Дарта Вейдера поди наколол.

Кира потерла пульсирующую жилку на виске.

— Так, Краснов, спасибо за работу, а теперь иди проспись. Завтра разрешаю явиться к… десяти.

— К одиннадцати.

— Капитан, вы меня поняли?

— Понял, товарищ майор.

Голос звучал обиженно. Кира смягчилась.

— Если придешь без опозданий, поцелую, как обещала.

— Ну так когда я опаздывал!

Кусочки пазла

Оказывается, звонок неугомонного Краснова и есть тот кусочек пазла, которого не хватало.

Она потерла глаза, размазывая дивные стрелки, и уставилась в монитор.

Итак, у бездетного Кружилина есть сын, им является Костя Сванидзе, которого девочка Саша родила тридцать три года назад. С две тысячи шестого года он находится неизвестно где, хотя исправно трудится и получает зарплату в московской фирме.

Теперь остается выяснить, кто из них убивал девушек в шестом и шестнадцатом. Впрочем, женщину можно смело из списка вычеркивать, потому что бабушка Андрея видела убегавшего с места преступления мужчину.

Теперь Костик. Среди маньяков случались, конечно, и малолетки, но чтобы подросток действовал настолько обдуманно, настолько профессионально? И потом, мог ли он один совладать со взрослыми женщинами, да так, чтобы ни одна не смогла оказать сопротивление?

Получается, все сходится на Олеге Кружилине.

Только зачем он прячет сына? Тоже за «макраме» боится? Или тут другое?

— Вот такой расклад получается, Кирюха, — задумчиво произнесла она и вдруг ощутила острое желание увидеть Борисоглебского.

И не просто увидеть. Обнять, прижать к себе, пожалеть, в конце концов.

Не отдавая себе отчета, зачем она это делает, Кира набрала его номер и тут же, спохватившись, кинула взгляд на часы. Вот идиотка! И что у нее за дурацкая привычка: названивать добрым людям по ночам!

Она судорожно нажала на красный кружок на дисплее, но было поздно. Андрей тут же перезвонил.

— Прости, перепутала день с ночью, — стала оправдываться Кира.

— Ты работаешь?

— Да, и кое-что начинает… Знаешь, наверное, ты прав. Пока все пути ведут к Кружилину.

Она ждала, что он начнет расспрашивать, уточнять. Напомнит, что он с самого начала говорил ей: Кружилин и есть тот маньяк. Но Андрей сказал совсем другое:

— Поезжай домой. Завтра прилечу, и ты мне все расскажешь.

Кире показалось, что его голос звучит как-то напряженно.

— Андрей, ты… занят?

— Немного. До завтра.

И отключился.

— Не поняла, — вслух удивилась Кира.

Конечно, вряд ли он испытал душевный подъем, когда она позвонила ему ночью, но все же…

Кира подумала еще немного и решила, что на сегодня с нее хватит умственных усилий. Ляжет-ка она спать-почивать и забудет на время и о маньяках, и о мужиках.

Так она и поступила. Поехала домой, постояла минут пятнадцать под душем и завалилась в постель.

Завтра вечером все выяснится.

Все и выяснилось. Причем раньше, чем она предполагала.

Борисоглебский заявился в семь утра, когда Кира только начала продирать слипающиеся глаза.

— Привет, — сказал он и даже не дал ответить, сразу заткнул рот поцелуем и поволок в спальню.

Впрочем, Кира не сопротивлялась.

В десять она позвонила на работу и, наврав с три короба, отпросилась до полудня. Цедя слова сквозь зубы и делая длинные паузы, полковник Шарафутдинов отпустил, но пригрозил карой, если ровно в двенадцать ноль-ноль она не явится на службу.

Кира ощутила дежавю. Совсем недавно он уже разговаривал с ней так. Подозревает все-таки. Ну тогда вызови и прямо спроси! К чему эти тягучие, как резина, интонации?

Разозлившись, Кира растолкала Борисоглебского и пошла варить пельмени. Есть вдруг захотелось ужасно.

— Надолго прилетел? — спросила она, когда Андрей доплелся до кухни.

Борисоглебский обнял ее сзади и потерся о макушку.

— Не прилетел, а приехал на машине. Решил, что так быстрей.

— С водителем?

— Нет, сам. Сашка, он… В общем, не хочу ни лишних ушей, ни лишних глаз.

Неужели соскучился так сильно, что не было сил дождаться рейса? А вчера она уж было подумала…

— Так насколько?

— На пару дней. Но дела начнутся завтра. А что, если сегодня…

— Меня начальство пасет.

— Узнали, что ты занимаешься этим делом?

Кира дернула плечом.

— Андрюш, помнишь, ты говорил, что почувствовал за собой слежку? И что, больше не следят?

Борисоглебский пожал плечами.

— Честно говоря, не знаю. Все дни я безвылазно торчал на работе. Домой ездил только ночевать на служебной машине. В дороге клевал носом, проверяться было лень. Но это не значит, что никого не было.

— А здесь, в Питере, ничего не замечал?

Андрей взглянул пристально и отодвинул чашку.

— За тобой тоже, что ли, следят?

— Пока нет. Но это может быть вовсе не Кружилин.

— А кто? Ваши?

— Если я на подозрении, то вполне возможно.

— Я думал, только у нас следят за своими.

— А мы что, хуже? — хмыкнула Кира и скомандовала: — Собирайся. Отвезешь меня на работу.

Одетый, он зашел в кухню и увидел Киру, стоящую у окна. Она говорила по телефону и при этом, глядя в зеркальце, красила губы.

Почему-то Борисоглебский сразу догадался, что позвонил муж.

Он быстро вышел из кухни, но последнюю фразу все-таки услышать успел:

— Хорошо, поговорим.

Он не просто сел в машину. Он захлопнул дверь. Как будто разговор мог быть слышен даже здесь.

Забравшись на сиденье рядом с ним, Кира пристегнулась и потерла руки. Андрей покосился. Веселая. Рада, что у них с мужем может все наладиться?

— Ты чего смотришь букой? — повернулась она к нему.

Борисоглебский решил, что экивоки в данном случае неуместны.

— Случайно услышал, как ты разговаривала с мужем. Точнее, договаривалась о встрече.

— Договаривалась. И очень рада, что разговор состоится.

Андрей аккуратно вырулил со двора.

— Ты вроде говорила, что все окончательно. Или нет? Есть надежда на примирение сторон? — как можно равнодушнее спросил он.

Кира вдруг расхохоталась.

— Ты всегда будешь со мной разговаривать на дипломатическом наречии? Какое, на хрен, примирение сторон? Он застукал нас в неглиже! Или ты думаешь, что Гречин — терпила? Отнюдь, как говорит моя бабка. Он хочет оставить за собой последнее слово, а для этого опустить меня ниже плинтуса. Да что там опустить! Заколотить, законопатить и залить раствором бетона. Он никогда не проигрывал и не собирается начинать.

— Вы разговаривали довольно мирно.

— Так это его обычный приемчик! Стелить мягко, чтобы я купилась и своими ножками поднялась на эшафот. Он не может быть виноватым. Никогда. Он не пьет, не курит, не изменяет, зарабатывает. Он идеальный. Представь, каково ему узнать, что жена спит с другим, да еще не собирается каяться. Но самое ужасное для него — оказаться в смешном положении. А эта сцена с женой в простыне и любовником в трусах…

Андрей сделал трагическое лицо.

— Не продолжай. Меня уже душит сочувствие к нему. Сейчас заплáчу.

— И правильно сделаешь. Я этого не умею, а оплакивать есть чего.

— Тогда чуть позже. Сначала нужно заехать на заправку. Не хочу, чтобы мои рыдания стали достоянием общественности.

— Да, лучше потерпи, а то не поймут, — улыбнулась Кира и, не сдержавшись, чмокнула Борисоглебского в ухо.

Умеет парень снять напряжение. Ей это нравится в людях. В Борисоглебском — вдвойне и даже втройне. Ужасно нравится.

И что с этим делать? Ясно же, что дипломат и следователь — разные биологические виды. А уж про заводские настойки и говорить нечего.

— Если понадоблюсь, звони, — сказал он напоследок, проводил ее глазами и проверился.

Не заметив ничего подозрительного, Андрей решил, что возможность обнаружить слежку возрастет, если отправиться за город, например. Он развернулся на перекрестке и поехал на кладбище.

Надо навестить бабу Полю.

Не забывая поглядывать в зеркала, он ехал и думал о них с Кирой.

Вчера она позвонила как раз в тот момент, когда по другой линии он разговаривал с Соней.

Разумеется, Андрей подозревал, что чудесная девушка Соня позвонила среди ночи не случайно, а очень даже специально. Даже то, что говорила она заплетающимся языком, изо всех сил изображая даму, у которой просто поехала крыша от выпитого, наверняка было продумано и срежиссировано. И все это вполне в Сонином духе. Она вообще любила перфомансы, которые ей прекрасно удавались.

Она была первой женщиной, на которую он смог посмотреть после смерти Ирины. Наверное, хотел попробовать вернуться к жизни. Ничего монументального не планировал. Просто красивая девушка рядом и отличный секс. Но Соня прилипла как банный лист. Когда Борисоглебский попытался в лучших традициях закончить отношения миром, она включила шантаж. Шантажировала всем, что попадалось под руку. Сначала тем, что он был ее первым мужчиной, затем беременностью, потом выкидышем, депрессией после выкидыша, ну а в качестве тяжелой артиллерии использовала проверенный ход — угрозу самоубийства.

Разумеется, ни беременности, ни выкидыша не было, да и насчет первого мужчины она соврала — не настолько он был пьян, — но ее потуги действительно оттянули разрыв. Ему просто было ужасно жаль эту красивую, неуверенную в себе девушку. Он пытался объяснить ей, что в мире наверняка есть полсотни мужчин, для которых она станет настоящим подарком, но Соне был нужен только он. Почему, так и осталось загадкой. В конце концов Борисоглебскому надоели эти ежедневные сеансы психотерапии, и он спасся бегством.

С тех пор прошло три года, и надо же какой пассаж: Соня откуда-то узнала о его возвращении и, как выяснилось, готова приняться за старое. Андрею казалось, что обвинить его больше не в чем, но с первых минут разговора он понял, как жестоко ошибался. Изобретательности Сони не было границ. На этот раз, перемежая рыдания со злобными проклятиями, она заявила, что все эти годы лечилась от нехорошей болезни, которую мог занести только он.

Обомлевший от изумления Борисоглебский какое-то время молча слушал, тут и раздался спасительный звонок Киры.

Ее голос вернул Андрея к реальности. Отбросив дипломатические тонкости, он наконец назвал вещи своими именами и сообщил девушке Соне, что если она не прекратит его преследовать, он заявит в полицию, потребует медицинского освидетельствования, и если окажется, что она психически здорова, то за наглый шантаж его адвокаты отправят ее в места не столь отдаленные минимум на два года. Это была неправда, но его решительный тон подействовал. Соня замолчала. Он не стал проверять, как долго будет длится ее растерянность, и повесил трубку.

— Говорил же капитан Жеглов, что бабы доведут меня до цугундера, — вынес он вердикт, налил себе виски и уже собрался выпить, но вдруг поставил бокал, оделся и вышел из дома.

Хорошо, что Сашка не стал отгонять машину, собираясь приехать за ней утром. Почему-то Андрею не хотелось терять ни минуты.

На трассу Москва — Петербург он выехал довольно быстро и нажал на газ.

Доедет часа за четыре.

Всю дорогу он пытался понять, что связывает его с Кирой Смородиной, но, кажется, так и не смог.

Наверное, поймет позже. Если это вообще возможно.

На кладбище он пробыл недолго, но, выйдя за ограду, сразу уехать не смог. Позвонил отец и, мимоходом поинтересовавшись, чего это вдруг сын сорвался среди ночи в Питер, завел разговор о срочном поручении от министра.

— Я предполагал, что мы обсудим сегодня днем с помощником. Времени на подготовку визита не так много, Андрей.

— Я в курсе. Проект программы помощница отправит сегодня к обеду. Я буду завтра к двенадцати.

Отец помолчал. Андрей понимал, что за этим молчанием стоят незаданные вопросы, и оценил отцовскую выдержку.

— Не волнуйся, я контролирую ситуацию, — мягче, чем было принято в общении с родителем, сказал он.

— Маме привет? — усмехнулся отец.

— Разумеется.

— Дяденька, подай сироте на хлебушек, — вдруг услышал он сиплый от вечного перепоя голос.

Сидевший в инвалидном кресле здоровенный мужик смотрел на него, прищурившись. Андрей сунул руку в карман и достал завалявшуюся там с давних пор десятифунтовую купюру.

— Это что? — удивился попрошайка.

— Pounds, — машинально ответил Борисоглебский и пошел к машине.

Выезжая со стоянки, он краем глаза заметил, что нищий задумчиво смотрит ему вслед.

«Раздумывает, не было ли это вербовкой», — подумал Андрей и усмехнулся.

Да… Шпион из вас точно не получился бы, господин Борисоглебский.

Выехав с территории кладбища, он проверился. Кажется, никого.

Успокоившись, он встроился в правый ряд и тут же заметил, как его маневр повторила неприметная «Шевроле», ехавшая через две машины сзади.

— Вот и ты, голубчик, — констатировал Андрей и набрал Киру.

Она сбросила звонок, но через минуту перезвонила.

— Ты далеко? — не дав ему открыть рот, спросила она.

— Примерно час пути до города.

— Через два у тебя.

Она отключилась. Борисоглебский немного покрутился по городу и в конце концов убедился, что ему показалось.

— Если что, то я проверил: слежки не было, — с ходу отрапортовал он и не удержался — потянулся поцеловать.

Кира отстранилась.

— Зато за мной была. Сбрасывать хвост не было смысла. Только насторожила бы их. Но теперь и у тебя встречаться не стоит.

Борисоглебский застыл на пороге кухни.

— Все-таки Кружилин? Как думаешь?

— Думаю, скоро узнаем.

— Как?

— Если это наши, меня вызовут на ковер. Они же понимают: я в курсе, что за мной ходят. А если это привет от Кружилина… Не знаю. У этого парня возможности немалые.

— Что ты хочешь сказать?

— Допускаю, что кто-то в Комитете охраняет его от нежелательного любопытства.

— Значит, почувствовал, что им интересуются?

— Может, почувствовал, может, узнал.

— Кто-то из твоих сливает информацию?

— Не пойму только, кто и что конкретно. Я ведь в нескольких направлениях иду. Но чуйка подсказывает…

— Что? — заглянул ей в глаза Андрей.

— Дело в тех самых серийных убийствах. Как бы я ни осторожничала, у нас не мальчики работают. Краснов, например. Это он навел меня на связь Кружилина со Скачковым. Мог заметить мой интерес и сделать выводы. Но… если у Кружилина есть покровитель, Краснов им быть не может. Уровень не тот. Нужен кто-то покрупнее.

И в этот миг у нее мелькнула какая-то мысль. Словно где-то когда-то она что-то видела, но обдумать не успела, и мысль, не дав себя рассмотреть, улетела прочь.

Андрей подышал ей в ухо, забрался рукой под блузку и прошептал:

— Прости, если тебе не до этого…

— Зато тебе всегда до этого, — усмехнулась она. — Недаром тебя считают ловеласом.

Борисоглебский сделал большие глаза.

— Меня? Ловеласом? Бессовестно врут!

И засмеялся, целуя ее в шею. По Кириной спине прошла дрожь.

К черту все слежки! Разберемся с ними потом!

Кира пришла в себя первой и, взглянув в окно, обнаружила, что уже стемнело.

— Андрей, мы должны найти сына Кружилина, — завила она, как только заметила, что Борисоглебский открыл глаза.

Он мгновенно сел в постели и уставился на нее.

— У Кружилина есть сын? Этого не может быть. Баба Поля сказала бы.

Кира криво усмехнулась. Надо же, не верит! Баба Поля даже теперь вне конкуренции!

— От кого? — сразу поправился Андрей.

— От одноклассницы Саши Сванидзе. Понимаешь, он пропал в две тысячи шестом.

— В смысле, пропал?

— В прямом смысле. До этого времени учился в школе и жил вместе с мамой в городе Москве, а с июня шестого года его никто не видел.

— Но он жив?

— Жив. По документам матери до сих пор работает на того самого агрегатора, который занимается продажей цветов.

— При чем тут…

— Андрей, успокойся, пожалуйста.

Она уже пожалела, что вывалила информацию в такой неподходящий момент. Противная ментовская привычка! Типа, куй железо, пока горячо! Надо было подождать хотя бы, пока они оденутся. Получается, будут говорить о его погибшей невесте, лежа голыми в постели.

— Пошли пить кофе. Я привезла свежемолотый, — мягко произнесла она.

Борисоглебский молча поднялся и стал одеваться.

Кира обругала себя скотиной еще раз и отправилась варить кофе. Пока она рассказывала о том, как вышла на Сванидзе, Андрей успел выпить две чашки и поставить на огонь новую порцию.

— Чтобы выяснить, где Константин сейчас, мне понадобится помощь. Можно зайти со стороны денег Кружилина. Уверена, что именно он содержит сына. Хотя тот и сам зарабатывает неплохо, но чтобы так тщательно маскироваться, другие деньги нужны. С финансовыми потоками может по старой памяти подсобить Семченко, хотя если мой интерес к старому делу стал достоянием общественности, соваться к нему опасно. Не хочу подставлять старого друга. Другая тема — выяснить, не лечился ли Константин от какой-нибудь болезни. Это сложнее, но может помочь. Место работы я уже проверила. Никаких сведений. Сейчас это в норме. Удаленка. Со стороны родителей Александры тоже надо зайти. Они в Москве живут. Тут я хотела подключить тебя. Остальным придется заняться самой.

— Помнишь, Ольга Субботина сказала тебе, что у брата рыло в пуху, — вдруг вспомнил Андрей. — Тогда мы не знали, на что подумать, а оказалось, он ребенка еще в школе родил.

— Ты прав. Не знать о существовании мальчика Ольга не могла. Надо встретиться с ней еще раз. Вдруг знает, где он сейчас. И еще. Когда будешь разговаривать с родителями Александры, постарайся раздобыть фото Константина.

— Ты считаешь, что сын мог быть у отца наводчиком? Добывать информацию о женщинах, родившихся шестого июня, и передавать папаше? Немного из пальца высосано, не кажется? Делать ребенка соучастником безумия — это ж кем надо быть!

Кира бросила на него странный взгляд и привычным жестом заправила за ухо прядь волос.

— Андрей, ты не понял. Я не считаю Константина соучастником. Я думаю, что он и есть маньяк-убийца.

Чужие среди своих

Он долго дожидался, когда тетка заглянет в его комнату и, услышав старательное сонное сопение, уберется наконец к себе. Тупая дура. Впрочем, пока она бдит возле него, он может считать себя в относительной безопасности. Но вообще-то странно, что отец так ей доверяет. А может, не так уж и доверяет. Просто ему проще перекинуть докуку на чьи-то плечи, чтобы в случае чего было на кого свалить.

Он усмехнулся, поглядел на часы, потом бесшумно встал и вышел из комнаты. Проходя мимо спальни надзирательницы, прислушался. Спит, как будто совесть у нее, как у младенца.

Ну и отлично.

Свое тайное убежище он оборудовал неподалеку от их домика, в подвале. Когда-то в нем хранили овощи, но потом бóльшую часть подвала заняли разросшиеся корни стоявшего над ним вяза, и хранилище забросили. Здесь, в прохладной глубине, он и устроил то, что называл местом силы.

Вытяжка бывшего хранилища работала исправно, поэтому можно было смело зажигать свечи. Он сделал это в определенной последовательности и сразу почувствовал едва ощутимое присутствие ЕГО.

ОН не всегда являлся сразу и только здесь. Там, наверху, в мерзостной суете людского бытия почувствовать ЕГО было невозможно. Это злило, порой окончательно лишало сил, и он бесился, мечтая лишь об одном: попасть сюда, где можно будет хоть несколько минут побыть с НИМ.

Компьютер загорелся жутким синеватым светом. Отцу он сказал, что разбил его в приступе ярости, и тот купил другой. Теперь их было два. Один легальный и этот. Портал для связи с НИМ.

Файл он решил выбирать наугад. Тот, на который укажет ОН.

Зажмурившись, он кликнул мышкой, открыл глаза и удивился. Зачем снова об этом? Почему? Неужели не все загадки отгаданы, не все смыслы поняты?

Он почувствовал нарастающее бешенство, но тут же усилием воли подавил в себе невольное сопротивление.

— Повинуюсь, — тихо промолвил он и начал читать.

«Помнила она об этом и через десять лет. Хотя убежала от своих воспоминаний очень далеко. В блестящий и холодный Петербург.

Теперь она известный литературный критик, поэтесса, властительница дум. Ее салон не обходит вниманием ни одна из знаменитостей. А их тут пруд пруди.

Зинаида Николаевна потянулась у окна и, бросив взгляд на затянутый пеленой дождя город, нахмурилась.

Лето девяносто шестого приходить явно не торопится. Затерялось? Или просто обленилось?

Да, как она запамятовала! Сегодня же у них с Дмитрием важный выход. Издатель Суворин устраивает прием. Не отвертеться.

Зинаида Николаевна не хотела лишь одного: чтобы к Алексею Сергеевичу заявился Аким Волынский. Сама не знала, почему. С ним — полулюбовником или полудругом — все было кончено еще в прошлом году, но и теперь иногда что-то зудело в груди тоненько и противно.

Прием планировался на Фонтанке, в Театре Литературно-артистического кружка, в честь закрытия сезона, который в тысяча восемьсот девяносто шестом был столь удачным, что Суворин расщедрился на французское шампанское и устриц.

Июнь только чуть растопил петербургский холод, да и моросило, но Зинаида решила ехать в открытой пролетке в белой тунике с широкими, откинутыми назад рукавами, что шевелились за спиной, точно крылья.

Мережковский, разумеется, вытаращил глаза.

— Зина, ты только на прошлой неделе температурила! Нельзя же не понимать, в конце концов!

Она все прекрасно понимала. Ее вялотекущая чахотка в Петербурге постоянно напоминала о себе повышенной температурой и болями в груди. Но ведь болезнь давно стала частью ее самой. Она даже бравировала ею, напоминая всем, что смерть с детства идет за ней по пятам. Они просто как сестры-двойняшки. «Болезнь — это хорошо, потому что скоро. Ведь надо же умирать от чего-нибудь», — говорила одна из ее героинь мисс Май.

Еще целый час ушел на макияж. Она сама не знала, почему ей так нравится «мазаться»: густые, слишком откровенные белила, искусственный румянец и ярко-красная помада на узких губах.

Нет, пожалуй, все-таки знала. Накладывая грим, она прятала свое лицо, потому что не хотела, чтобы кто-то видел ее настоящую. Лучше пусть называют насквозь искусственной и фальшивой. С вывертами, как сказала эта бездарность Тыркова-Вильямс. Пусть. Иначе слишком мучительно. И больно.

Июнь она ждала со страхом. Нет, не тем очевидным и понятным, с каким ожидают смерти, но интуитивным, глубинным, а потому еще более изматывающим.

Шестое июня восемьдесят шестого года. Этот день запечатлелся навечно. Прошло ровно десять лет, а все, будто вчера. Нет! Словно мгновение назад!

Горничная закончила укладывать ее длинные золотистые волосы в вычурную прическу, и Зинаида обвязала голову лентой с черным камнем так, чтобы он лег на середину лба. Так еще надежней. Все будут впиваться взорами в подвеску, и никто не заглянет в глаза. Может, еще черный крест на грудь повесить?

Она подумала и не стала. Этот манок прибережет для другого раза.

Разумеется, она понимала, что ту историю надо вынуть из мозга и забыть раз и навсегда. Но как? Как прогнать видение страшной «серой обезьяны», нависающей над распятым белым телом, безжизненным, растерзанным? Как стереть кошмар в виде убегающего безобразного существа с повисшими вдоль тела длинными руками?

Газеты тогда написали, что в один день были убиты сразу три женщины, родившиеся в один день. Шестого числа шестого месяца шестьдесят шестого года. Разумеется, она сразу поняла, что убийства были ритуальными и «число зверя» сыграло в этом значимую роль. Но почему три, а не шесть? В чем логика убийцы? Вырезав на груди жертвы зигзаг молнии, он, несомненно, призывал дьявола. Потому и крикнул «давай», что ожидал его явления. Но почему три? Означает ли это, что большего ему совершить не позволили? Она надеялась на это, ежедневно просматривая газеты, однако сообщений о поимке преступника не последовало. Ни в то лето, ни после. Впрочем, через три года они с Мережковским уехали в Петербург, и она приказала себе забыть. И вот. Оказалось, что все эти годы она с мистическим, потаенным ужасом ожидала повторения этой тройки шестерок.

Зачем? Почему? И главное — для чего?

Десять лет назад она не рассказала о случившемся родным. Лишь сестре Татьяне, с которой взяла клятву молчать.

Когда окончательно пришла в себя, записала в дневнике, что жизнь непереносимо ее оскорбляет и она умирает, потому что не умеет не страдать.

Никто не догадался бы, о чем она, да и не нужно, чтобы догадались. Видение «серой обезьяны», стоявшей в ту минуту перед внутренним взором, столь непереносимо, что она не в состоянии облечь свой деймос в слова.

Зинаида в последний раз взглянула на себя в зеркало и осталась довольна. Маска удалась. Сильфида — вот кем она предстанет сегодня перед равнодушными поначалу зрителями, чтобы через некоторое время они пали к ее ногам.

Сегодня у Суворина она будет царить и властвовать!

Мережковский был в кабинете и, хмурясь, вычитывал текст только что законченной статьи. На жену он взглянул мельком.

— Зина, вот послушай…

— Дмитрий, пролетка ждет у парадного.

— Ты же не любишь приходить вовремя.

— Прием уже начался. Мы войдем, когда все будут в сборе.

— Так ты будешь слушать?

— А ты будешь переодеваться?

— Незачем.

— Ну коли так, ступай за мной.

— Я хотел еще поправить кое-что, пока не забылось. Удачная фраза, вот, сама посуди.

— Дмитрий!

— После скажешь, что вышло слабо, путано и скучно.

— Скажу непременно, но сейчас я думаю только о холодном «Мадам Клико».

— Опять холодное?

— Дмитрий, не зуди.

И пошла вперед, не сомневаясь, что муж, ворча и качая головой, плетется за ней, стараясь отряхнуть пепел со своего старого сюртука.

А поздно ночью, вернувшись из гостей, она совершенно неожиданно для себя самой напишет письмо матери в Тифлис и невзначай попросит прислать почтой июньские газеты за следующую после шестого числа неделю.

Мама, немало удивившись, вышлет, и Зинаида узнает, что ни в Тифлисе, ни в окрестностях, ни вообще в Грузии никаких преступлений, подобных тому, что она видела, не случилось.

Значит ли это, что все закончилось?

Или ad continuandos?

Ответа на этот вопрос не было, да и быть не могло, поэтому Зинаида в очередной раз дала себе слово, что больше никогда не будет возвращаться в тот давно минувший день.

Однако, как и прежде, выполнить это обещание ей было не суждено».

Он остановился и немного посидел с закрытыми глазами.

Все-таки зачем вновь и вновь его возвращают в эту точку?

Где-то вдалеке послышался звук проезжающей машины. Свечи мигнули и задрожали.

Значит, причина есть.

Он содрогнулся всем телом и снова устремил взгляд на монитор.

«Новый, двадцатый век уже успел приесться. Как, впрочем, и новый, уже шестой год тысячелетия.

Зинаида Николаевна забралась на подоконник и свесила ножки.

Минул всего месяц. Лишь недавно дворник наконец вынес вон обсыпавшуюся елку, а праздника как не бывало.

Она посмотрела в окно. Вдалеке в морозной февральской дымке слабо поблескивал купол Исаакиевского собора, а внизу уже набрала скорость суетливая жизнь жителей двадцатого века.

Зинаида затянулась пахитоской и прошептала:

Ярко цокают копыта…

Что там видно, у моста?

Все затерто, все забыто,

В тайне мыслей пустота…

С пятого этажа ей были хорошо видны снующие по улице люди. Вот у парадного дома Мурузи остановилась пролетка, вышел человек. Должно быть, гость или новый жилец. Мужчина повертел головой, словно осматривая свои владения, и взглянул наверх. Разумеется, сидящую на подоконнике Зинаиду Николаевну он видеть не мог, но у нее, глядящей на незнакомца сверху, вдруг замерло, а потом бешено застучало сердце.

Бог мой! Это реальность или видение?

Она тут же получила на свой вопрос ответ. Стоящий на тротуаре человек тронулся с места и двинулся к парадному, странно наклонясь вперед и свесив длинные руки, словно…

— Серая обезьяна, — прошептала Зинаида и вдруг натужно закашлялась.

В тот же день она объявила мужу, чтобы собирался. Они уезжают в Париж и берут с собой Философова.

Все были в недоумении, но она не хотела никому ничего объяснять. Собираться ей «помогал» Андрей Белый. Она бросала в сундук книжки, дневники, чулки, духи, ленточки, а он сидел и рассказывал о своем романе с женой Блока Любой вперемешку с рассуждениями о том, в чем грех плоти и ее святость.

Гиппиус кивала, но мысли ее были далеко. Она уедет и вернется, когда преследующая ее тень «серой обезьяны» рассеется во мраке. Ведь новый жилец дома Мурузи Иннокентий Мефодьевич Кружилин, надворный советник и человек, уважаемый в обществе, — не может быть тем, кого она видела в Тифлисе. Это наваждение, рожденное ее мыслями. В Париже мысли очень скоро примут иное направление, и морок исчезнет навсегда.

— Зинаида Николавна, а о чем вы думали, когда писали «Заклинанье»? — услышала вдруг она.

— Расточитесь, духи непослушные,

Разомкнитесь, узы непокорные,

Распадитесь, подземелья душные,

Лягте, вихри, жадные и черные… —

нараспев прочел Андрей.

Наверное, думает, сейчас она выдаст что-то высокое и нетленное.

— Просто злая была, что горничная прожгла утюгом мое любимое платье!

И глянула насмешливо.

— Шутите? — поднял брови Белый. — Впрочем, вы правы: я — занудствую. Творец не должен ни знать, ни понимать. Только чувствовать и ощущать.

И продекламировал ее прошлогоднее стихотворение:

Душа моя угрюмая, угрозная,

Живет в оковах слов.

Я — черная вода, пенноморозная,

Меж льдяных берегов…

— Это гениально, Зинаида! — И замахал руками. — Ну все! Все! Просто — грешен! — обожаю, когда вы злитесь и сверкаете на меня своими хризолитовыми глазищами. Прямо два колеса — не два глаза!

Она только взглянула непонятно и склонилась над сундуком.

Двадцать пятого февраля девятьсот шестого года Мережковские с Философовым выехали в Париж.

Покачиваясь, вагон словно плыл в тумане зимних сумерек.

Зинаида Николаевна прикрыла глаза и незаметно утерла невесть откуда взявшуюся слезинку.

На лунном небе чернеют ветки…

Внизу чуть слышно шуршит поток.

А я качаюсь в воздушной сетке,

Земле и небу равно далек…

Вот бы зависнуть между землей и небом навсегда и забыть обо всем».

Он собрался продолжить, как вдруг наверху кто-то проскакал по земляному накату, покрывавшему крышу.

Свечи мигнули и затрещали.

Он вскочил и прислушался.

Вверху все продолжали возиться.

Быстро погасив свечи и выключив компьютер, он еще немного подождал и ползком выбрался наружу.

Глодавшая украденную кость большая собака покосилась сверху и отвернулась.

Он взглянул на нее с ненавистью, но трогать не стал.

Вместо этого задвинулся в тень вяза, а уже оттуда, внимательно осмотревшись и убедившись, что не оставил после себя следов, двинулся к дому.

Борисоглебский уехал в пять утра. Проводив его, Кира походила туда-сюда по квартире, поняла, что ничего умного — типа, убраться или сделать зарядку — сейчас не зайдет, собралась и поехала в отдел.

Ей очень нравилась новая машина, хотя ее появление рядом с Комитетом наделало много шума. Полгода назад, еще в Москве, родной брат папиной мамы Рахим позвонил ей в шесть утра и велел выглянуть в окно. Кира выглянула и ахнула. Темно-синяя «Ауди» нагло стояла посреди двора, сверкая кольцами на хищной морде. Свой подарок Рахим объяснил просто. Ее отцу такая машина теперь не нужна. На рыбалку пусть ездит на «Ниве». А дарить на юбилей родственнику дешевое — позор. Поэтому отцу пришлют старинный кинжал — утешительный приз, нохчи дорогая, — а ей — «Ауди» последней модели. Кира не нашла в себе сил отказаться от внедорожника, но вовсе не из-за его неописуемой крутости. Дедушка Рахим считал, что в ней много чеченской крови, а когда она возражала — восьмая часть всего лишь, — отвечал, что кровь перемешивается довольно причудливо.

Для чеченца сделать родному человеку достойный подарок — дело чести. Ну и как после этого отказаться? Кира приняла дар с благодарностью, а через день покатушек на новом автомобиле полюбила его, как родного.

Объяснять, откуда машина, никому не стала, а вскоре ее перевели в Питер. Должно быть, из Москвы за ней потянулась ниточка, и теперь Шарафутдинов думает, что левыми делами она занимается давненько. Кира считала, что отчитываться не обязана, потому что Михаил Константинович в курсе, а остальные, если хотят знать, пусть спросят.

Теперь ей казалось, что щенячий гонор сослужил плохую службу.

Ну да ладно. Будем решать проблемы по мере их поступления.

Несмотря на ранний час, выяснилось, что кабинет открыт, и это были еще не все сюрпризы. Ее собственный кабинетик тоже оказался незапертым. За столом восседал Макс Краснов и сосредоточенно пялился в ее компьютер. Увидев Киру, он застыл с открытым ртом, что вкупе с взъерошенным кудрявым чубом и выпученными глазами при других обстоятельствах заставило бы Киру расхохотаться.

Но не сегодня.

Кира закрыла за собой дверь, загородив путь к бегству, и сложила руки на груди.

— А теперь, сучоныш, рассказывай.

Лицо Краснова превратилось в маску простодушного непонимания.

— Товарищ майор, я минуту назад зашел. Вы комп забыли выключить, вот я и решил: чего зря горит.

Кира стиснула зубы, и маска тут же сменилась. Теперь перед ней была поруганная добродетель.

— Кира Ахматовна, вы мне не верите, что ли? Честно говорю.

Кира продолжала молчать, и Макс наконец понял, что лишь увеличивает себе срок.

— Товарищ майор, — выдохнув, начал он.

— Тамбовский волк тебе товарищ, — ответствовала Кира.

Макс кивнул, соглашаясь.

— Я давно понял, что вы к тому делу… ну, про маньяка… вернулись. Ну не то чтобы понял, а так… догадался. Решил убедиться, что так и есть.

— Убедился?

Краснов наконец допер, в чем его подозревают, и попытался выскочить и-за стола.

— Сидеть! — грозно скомандовала Кира, и Макс плюхнулся обратно в начальственное кресло.

— Кира Ахматовна, я никому инфу не сливал, честно! Не думал даже. Решил, посмотрю, чего у вас есть, и потихоньку подключусь. Нарою что-нибудь стоящее и принесу на блюдечке. Светиться вы не хотите, но помощники нужны. Понятно же. В отделе я самый опытный. Вот и подумал: почему не помочь, если для начальницы это так важно.

Краснов взъерошил чуб и посмотрел чистыми голубыми глазами, которые сделали бы честь любому вору на доверии.

Кира молчала и думала. Даже если Краснов врет и информация о ее интересе к делу серийного убийцы уходит через него, лучше будет привлечь мерзавца к работе. Так она, по крайней мере, сможет его контролировать. Не факт, конечно, но можно попробовать. К тому же, как известно, врага всегда надо держать поближе к себе. В любом случае Макс прав — помощь ей нужна. На данном этапе, когда расследование продвинулось не только вглубь, но и вширь, особенно.

Макс понял, что начальница колеблется, и решил поднажать.

— Кира Ахматовна, я виноват. Признаю. Но клянусь мамой…

— Что ты нашел?

— Да ничего! Вы же все запаролили. И спрятали, как я понял, неплохо.

— Но дело шестнадцатого года ты наверняка уже успел посмотреть. Что скажешь?

Макс понял, что аутодафе откладывается. Голос зазвучал увереннее.

— Не знаю, конечно, но у меня такое чувство возникло, что дело завели в тупик специально.

Кира сделала заинтересованный шаг к столу. Краснов вдохновился.

— Маньяк красиво сработал, не спорю, но и следаки отработали честно.

— Спасибо, — усмехнулась Кира.

— Однако возможности не были исчерпаны. Мне кажется, что в какой-то момент следствие направили по ложному пути, потом тянули, как резину, и свели к нулевому результату. В оконцовке — всем выговор, а дело в архив. Я прикинул: так красиво сработать мог только очень опытный специалист.

— То есть большой начальник?

— Насчет этого утверждать не могу. Возможно, за всем стояли люди еще больше наших самых больших начальников. И знаете что, Кира Ахматовна? Не могу себе представить, ради кого можно было так стараться. Просто костьми лечь, чтобы все прикрыть. Дело-то громкое. Серийный маньяк — это тебе не простое изнасилование. Кому-то этот маньяк был очень дорог. Интересно, кому?

«Например, отцу», — подумала Кира. Кружилин как раз тот человек, который уже тогда мог подключить связи просто на уровне Джомолунгмы. Недаром говорили о его дружбе с руководителем администрации президента.

А Макс неглуп. Его версия вполне укладывается в логику, а потому имеет право на существование.

Только как-то не сочетаются у нее в голове слова «самоотверженный отец» и «Кружилин».

Макс наконец поднялся и приложил к честной комсомольской груди обе руки.

— Кира Ахматовна, испытайте меня! Понимаю, что в ваших глазах я пал ниже канализации, но через меня ни один сперматозоид на сторону не уйдет, поверьте. Я так копать буду, я…

— Все это разговоры в пользу бедных, Краснов, — бросив на него тяжелый взгляд, процедила Кира. — Такие проступки, сам знаешь, кровью смываются.

Макс сглотнул.

— Если надо, товарищ майор…

— Поглядим. Пусти-ка меня за стол.

Краснов торопливо отбежал подальше от места начальницы и застыл в позе готового на ходу подметки рвать старательного служаки. Кира уселась и открыла компьютер. Файлы в самом деле не были вскрыты.

Ладно, посмотрим, на что ты годишься, мил дружок.

— В Опочке живет Ольга Субботина, родная сестра… — Кира помедлила, — господина Кружилина.

Краснов даже не моргнул. Хотя, чего ему моргать? Наверняка потому и полез в драку, что всплыла эта фамилия. А на Кружилине можно неплохие очки заработать.

— Нужно выяснить, что она знает о своем племяннике Константине Сванидзе, — продолжала Кира, пристально глядя на капитана. — Важна любая мелочь. Особенно информация о том, где он сейчас находится. Поедешь прямо сейчас, чтобы застать женщину трезвой. Шарафутдинову, если спросит, скажу, что отправила тебя по делу Сидоровой. Той, что вчера начали заниматься. Она как раз из Пскова родом.

— Так мне и по ней инфу выяснять?

— Краснов, ты вчера родился? Конечно. У Сидоровой в Пскове семья. Выясни, что они знают о ее отношениях с бывшим мужем. Он первый из подозреваемых. Но сначала…

— Разрешите приступить, товарищ майор.

— Разрешаю, и помни: большой брат следит за тобой.

— Мне напоминать не надо, — выпятил грудь Макс.

— Ну-ну, — подытожила Кира и уткнулась в комп.

Спокойно поработать ей не дали. Когда до девяти оставалось минут пятнадцать, ее вызвал полковник и приказал срочно ехать в Сосновый Бор.

— Там дело важное. Задета семья вице-мэра. В его доме труп нашли. Нехороший такой. Подробности на месте узнаешь. Группа выехала два часа назад. Зайдешь к мэру. Ниже статусом он ни с кем разговаривать не станет. Поговоришь аккуратно…

Кира слушала и прикидывала, что о ней знает Шарафутдинов. Попутно в голове опять мелькнуло некое воспоминание, но настолько смутное, что снова не дало поймать себя за хвост.

— Поняла? — вывел ее из задумчивости неприязненный голос начальника.

— Поняла, товарищ полковник. Выезжаю.

Она уже пошла к выходу, но вдруг передумала и вернулась к себе в кабинет. «Не надо давать повода», — подумала она и тщательно спрятала все, что могло вызвать кое у кого пылкий интерес.

По пути в Сосновый Бор Кира набрала Малоземова и потребовала отчета по убийству Скачкова. Оказалось, что капитана напрямую вызвал полковник и стал орать, срочно требуя рапорты по делу о сыне депутата, которого так и не нашли. А он этим сыном не занимался.

— Вообще не понял, чего он на меня-то наехал! — возмущался Малоземов. — Я-то тут при чем?

— Хватит канючить, — прервала Кира. — Что со Скачковым?

— Послал Соловьева.

— Допишешь рапорт, поезжай к нему.

— Да Кира Ахматовна! — взвыл капитан. — Я же вам докладываю…

Дослушивать Кира не стала и позвонила Соловьеву.

— Как дела, лейтенант?

Голос Соловьева звучал бодро.

— Опросил всех, товарищ майор.

— И?

— Свидетель по-прежнему один, но и тот, вернее, та уже сомневается.

— В чем конкретно?

— Мужика видела или бабу.

В принципе, да. Такое возможно. Сейчас ведь все одинаково одеваются: джинсы, футболки, куртки.

Она оглядела себя. Набор прямо как под копирку. Ее тоже с мужиком перепутать можно. Хотя… кому надо, всегда могут обнаружить разницу.

— Вы меня слышите, товарищ майор? — прервал ее мысли взволнованный голос лейтенанта.

— Слышу. То, что он выбросил, уходя, нашли?

— Мусор уже вывезли, к сожалению. Контейнеры пустые стоят.

— Соловьев, слушай сюда. Ты занимался этим делом два дня и ничего не нарыл?

— Я три раза все перепроверил, товарищ майор. Я…

— Меня не интересуют подробности, Соловьев. Ты же не с улицы к нам пришел. Надо было не просто известные факты проверить, а найти новые. Убили не депутата какого-нибудь и даже не его тещу. Скачков — простой смертный. Или ты хочешь сказать, что его устранение готовила МИ-6?

— Никак нет, товарищ майор.

— Так почему мы не можем найти никаких улик? Что молчишь, Соловьев?

— Понял, товарищ майор. Буду работать дальше.

— Не дальше, а эффективнее, лейтенант.

— Так точно!

Наехав на Соловьева, она на несколько минут почувствовала себя лучше и даже решила, что, вернувшись домой, приготовит наконец нормальный ужин и выпьет хорошего вина, но вдруг спохватилась.

Конечно, МИ-6 тут ни при чем, но убийство Скачкова не случайно произошло именно сейчас.

Убирать Василия не планировалось до того момента, пока мастер тату не попал в зону внимания полиции в связи с двойным убийством. Как только его начали трясти, он стал опасен. Вдруг между делом сболтнет то, о чем не следует. Скачков знал гостя, сам его впустил, да еще и подарок принял. И не спиртное, а благородный напиток. Значит, убийца был в курсе, что Скачков не пьет. Свидетельница сказала, вышел он через двадцать минут. То есть дожидаться, когда жертва отбросит копыта, не было нужды. Чай уже заварен. Чашку в раковину наверняка бросил сам Скачков. Значит, умер не сразу, хотя в «Скорую» позвонить не успел. Да этот убийца профи! Рассчитал все до секунды! Пришел, увидел, победил! То есть убил.

Так это все-таки вы, господин Кружилин?

Чтобы задать знаменитому писателю этот вопрос, надо постараться.

Соловьев, голубчик, найди мне хоть одну улику!

Бывает же так! Всю дорогу мечтать об ужине, приехать домой и обнаружить, что есть совершенно расхотелось.

Кира быстренько сварганила парочку бутербродов и вымыла большой помидор, купленный сто лет назад и забытый в холодильнике.

Хватит с нее! На ночь вообще наедаться вредно!

Торопливо сжевав приготовленное, она уселась за компьютер и так увлеклась, что когда раздался звонок Краснова, вздрогнула от неожиданности.

— Кира Ахматовна, — напряженным голосом произнес Макс, — Субботина умерла.

— Конкретнее, Макс.

— С виду обычное отравление спиртным, но водка не паленая. Нормальная. А симптомы, как после метанола.

— Ты что, результаты экспертизы видел?

— Нет, но…

— Макс, что делать, ты знаешь, но утром мне должны быть известны результаты вскрытия.

— Местные так не работают, Кира Ахматовна.

— Зато ты так работаешь. И, Макс…

— Не дурак. Понял.

Умница Краснов все сделал, как надо, и утром Кира уже знала причину смерти Ольги Субботиной: отравление карбинолом. Также выяснилось, что бутылка была куплена в супермаркете и только в ней из всей партии оказалась лошадиная доза метилового спирта. Кроме этого факта, ни одного отпечатка, никаких улик, никаких следов.

Знакомый до боли почерк. При этом у Кружилина снова обалденное алиби: публичная лекция в университете.

И сынок как в воду канул. Ну что за черт!

Злая Кира поехала в отдел и снова уткнулась в компьютер, перед этим позвонив все-таки Семченко и напросившись в гости. Тот был несколько удивлен ее раннему звонку, но на ужин позвал и даже обещал угостить отличной рыбой с самой Камчатки. Они даже посмеялись немного, припомнив кое-что из бурной молодости.

Закончив разговор, она еще минуту улыбалась, но вдруг всполошилась, что Андрей ни разу за сутки не позвонил, и набрала его сама.

Телефон был вне зоны доступа. Причиной могло быть что угодно, но у Киры вдруг заныло сердце.

Объявился Борисоглебский как раз, когда она собиралась выпить чаю с новым вареньем — на этот раз грушевым, — которое только сегодня притащил из дома заботливый Малоземов. О результатах рассказывать не стал, но по тону Кира догадалась: они есть.

— Скоро приедешь? — только и спросила она.

— Как смогу. Начальство работой завалило.

Какое совпадение. То ее завалят, то его. Словно сговорились. Интересно, кто и с кем.

Закончив разговор и допив чай, Кира собралась продолжить поиски и вдруг решила зайти совершенно с другого конца.

Александра Сванидзе — хорошая мать. Не может быть, чтобы она не стремилась увидеться с сыном. Хотя бы изредка. А это значит, можно попробовать обнаружить не его, а ее следы. Ведь ей прятаться не надо. Она не преступница. А начать как раз с приснопамятного две тысячи шестого года. Хотя, нет, с той поры все уже быльем поросло. А вот следы шестнадцатого года могли сохраниться.

Поиски растянулись на весь день с перерывами на другие дела и были безрезультатны, пока Кира не наткнулась на то, что заставило ее вскочить и минуты три бегать по кабинету в попытках связать все разрозненные мыслишки в единую четкую.

И эта мысль заставила ее набрать номер Краснова.

Тот отозвался мгновенно, и она мысленно его похвалила.

— Макс, ты мне нужен, — сказала Кира.

— Полтора часа, как выехал из Опочки.

— Жду.

Поручение, которое дала начальница, поставило Макса в тупик. Следовало оперативно установить место пребывания соседки некой Апполинарии Борисоглебской, умершей шесть лет назад и проживающей в то время на улице Садовой.

— Я скину фотографии, которые ты должен будешь ей показать. Если узнает, сразу звони. Понял?

Макс ничего не понял, но бодро ответил:

— Так точно!

Макс ушел, однако вернуться к работе Кире не дали.

Позвонил Игорь, сообщил, что утром будет в Питере по делам, и предложил встретиться пораньше — потом у него начнутся курсы повышения квалификации.

— Или ты долго спишь?

— Где встретимся? — вместо ответа спросила Кира, нутром почувствовав, что Гречин собирался приехать к ней домой, потому и предложил встретиться с утра.

Игорь помялся и недовольным голосом сообщил, что будет ждать ее в кафе на площади Восстания.

Рядом с Московским вокзалом, значит? Получается, приехал специально, чтобы встретиться с ней. На поезде. Думал, что жена позовет его к себе. Про курсы соврал.

И что из этого следует?

— А это мы скоро узнаем, — пробурчала она и, решив, что лучший способ подготовиться к разговору с мужем — выспаться, выключила компьютер.

Круглосуточное кафе выглядело не слишком презентабельно для разговора, который они собирались вести, и Гречин сразу же предложил переместиться в более удобное место. Кира, которая уже не сомневалась в его замысле, огляделась и пожала плечами.

— Да ладно. Какая разница, где обсуждать развод.

И вот тут выяснилось, что разводиться Гречин передумал. Оказывается, он осмыслил ситуацию и понял, что, отказавшись переезжать в Питер, некоторым образом сам спровоцировал измену. Но если она осознала свою ошибку, то он готов принять ее обратно и — тут у Гречина слегка дрогнул голос — даже переехать, чтобы семья воссоединилась.

И взглянул со значением: оценила ли она его жертву.

Кира смотрела в тарелку с пирожным. Игорь истолковал ее сосредоточенное молчание по-своему и положил поверх ее пальцев холодные ладони.

— Я не стану тебя упрекать. Это было просто банальное желание отомстить мне за отказ слепо следовать за тобой. И хотя ты была неправа, я готов исполнить свой долг.

«Интересно, кто из нас больше дурак? — думала между тем Кира. — Я, которая пятнадцать лет жила с совершенно чужим человеком, или он, считавший, что у нас все в порядке?»

— Кира, я с тобой разговариваю! — повысил голос муж, и Кира вдруг рассмеялась.

— Гречин, ты меня умилил, честное слово. Такой гордый и вдруг готов простить жену, которая наставила тебе рога! Наверное, тебя сейчас распирает от собственного благородства, да, Игорек?

Лицо Гречина даже не успело вытянуться. Кира резко встала и пошла к выходу.

Какой же она была идиоткой, что пустила столько лет жизни коту под хвост! Со злости она распахнула дверь кафешки так сильно, что та отлетела в стену и отскочила, больно ударив в плечо. В бешенстве Кира стукнула ее кулаком и вывалилась наружу. Ее просто распирало от бессильной злобы и желания прилюдно выругаться матом.

И тут позвонил отец.

— Кира, извини, что с ранья беспокою, — начал он своим особым саркастическим тоном, — но тут у нас мама в больницу попала. Надоело за мной ухаживать, наверное. Отдохнуть решила. Можешь приехать?

Уже в аэропорту она набрала Борисоглебского.

— Я вылетаю в Москву. Освобожусь, позвоню.

Привыкший к краткости ее речей Андрей только кивнул в трубку, как будто она могла его видеть.

Дети и их родители

Из больницы они с отцом вернулись в шесть вечера. Несолоно хлебавши, потому что в отделении был карантин и пройти в палату оказалось невозможным. Сообщив бабушке Гордее, чтобы никуда не торопилась, они заехали за продуктами, а дома Кира тут же кинулась готовить ужин. Ахмат Сергеевич ее рвение оценил положительно, но обмануть показной активностью бывшего следователя было трудно. Как-то ненавязчиво, между делом он разговорил дочь и заставил рассказать о том, что последние недели занимало ее мысли.

— Понимаешь, пап, мне не дает покоя, что тогда, в шестнадцатом, мы, в общем-то, могли вытянуть дело. Сейчас появились новые данные, и я все больше склоняюсь к тому, что при другом раскладе смогла бы предоставить реальных подозреваемых.

— Хочешь реанимировать? Тогда почему не идешь официальным путем?

— Не знаю.

— Считаешь, что дело слили на верхах? — спросил проницательный папа.

— Это недоказуемо, но с некоторых пор на меня в Комитете кое-кто косо смотрит.

— Большое начальство или непосредственное?

— Шарафутдинов. Причем так, будто я родину собираюсь продать.

— Он может быть замешан?

— Слишком мелкая сошка для таких решений, но между делом я посмотрела. В шестнадцатом Шарафутдинов служил в Московском ФСБ. Тогда я его не знала. В Питер перевелся через год. В принципе, мог быть в курсе.

— Только не вздумай под него копать, дочка. Мигом вычислит.

— Я и не собираюсь, — успокоила отца Кира. — Только, с одной стороны, на данном этапе мне нужна свобода действий и квалифицированные помощники, а с другой — я не уверена, что стоит выходить из подполья. Как бы хуже не стало.

— В любом случае тебе нужна крыша. Иначе влепят за превышение и самоуправство, — заявил Ахмат Сергеевич и поднялся. — Позвоню-ка я Мише. У нас с ним уговор. Если звоню и называю Мишкой, значит, просто потрепаться хочу. А если товарищем генералом, то дело серьезное.

— Может, не стоит, пап? Не хочу еще и Михаила Константиновича втягивать.

— Ты рехнулась? Занимаешься подпольным расследованием, не ставишь в известность начальство и еще выпендриваешься? И сколько ты собираешься так действовать? Да за тобой уже поди ходят!

— Два дня назад срисовала, — качнула головой Кира.

— Ты дура или как? — взвился отец. — Вылетишь с желтым билетом к чертям собачьим!

Стукнув кулаком по столу, Ахмат Сергеевич вышел в коридор за мобильным телефоном, но вдруг вернулся и сел напротив.

— Что, пап? — почему-то испугалась Кира.

Не хватало только довести до сердечного приступа еще и отца. Зачем она вообще повесила на него свои проблемы?

— Мишка тоже в теме мог быть. Еще в две тысячи шестом.

— Что ты хочешь сказать?

— Не стоит мне ему звонить, дочка, вот что.

Кира взглянула на отца и поняла. Его старый друг уже тогда имел звание и должность, достаточные, чтобы входить в самые высокие кабинеты. И уже тогда он знал многое. А что, если Михаил Константинович и был одним из тех, кто свел дело маньяка-сатаниста на нет?

Ахмат Сергеевич молчал и выстукивал на столе пальцами какую-то мелодию. Уговаривать дочь оставить дело бесполезно. И не потому, что совесть ей не позволит. Если надо, позволит. Но сейчас уже поздно. Наверняка те, кому следует, знают о ее самодеятельности и в любой момент готовы принять меры. Вот этого допустить нельзя.

— Кто еще в курсе? — оторвался он от своего занятия.

— Капитан Краснов — сам докумекал, мерзавец, — и Андрей Борисоглебский.

— Что за хрен с горы? — поднял брови Смородин-старший.

— Внук той женщины, что первая заподозрила Кружилина. Он не из наших. Дипломат.

Ахмат Сергеевич все продолжал смотреть, и Кира поняла: на кривой козе объехать отца не получится.

— У меня с ним отношения, — буркнула она.

— Деловые, что ли? Картошку вместе сажаете? — перешел на обычный тон Смородин.

— Вроде того, — кивнула Кира и, сама того не желая, хихикнула. — Вечно ты прикалываешься, пап!

— Прикалываться — не грех, между прочим. И заметь: я ничего не спрашиваю про законного мужа.

— Я это ценю. Когда будет можно, сама тебе все расскажу, ладно?

— Заметано, дочка. Но помни: если что, я всегда сижу в твоем окопе.

— Знаю, пап. Лучше посоветуй, что мне делать.

— Советы мои тебе не нужны, иначе позвонила бы до того, как вступила на скользкую тропку порока.

— Да я не об этом!

— И я не об этом. В Питере я тебе не помощник. Только хуже сделаю. Но если действия перенесутся на нашу территорию, я к твоим услугам. Если нужно землю потоптать, только скажи. Маму навещу два раза в день и свободен для ратных дел. И еще, Кира! Дедушки Рахима телефон всегда под рукой держи.

Кира уже открыла рот, чтобы поинтересоваться, зачем ей может понадобится Рахим, и тут же закрыла. Поняла.

Продолжить им помешал звонок Краснова.

— Кира Ахматовна, вы на месте? В отделе?

— Я в Москве по семейном делу.

— Правда? Так и я в Москве!

— А ты что тут забыл?

— Ваше поручение выполнял.

— Не поняла. Ты тетку в Москве, что ли, нашел?

— Ага. И вы были правы. Она узнала. Только не понял, кого.

— Ты где сейчас?

— У метро «Савеловская».

— Стой на месте. Пап, прости, я по делу, — обернулась она к отцу. — Можно твою машину взять?

Ахмат Сергеевич кивнул и ничего не стал спрашивать.

То, что поведал ей Краснов, повергло Киру в шок. Какой бы невероятной версия ни казалась ей самой, она подтвердилась. Присмотревшись к фотографии, бывшая соседка бабы Поли вдруг узнала электрика, приходившего в тот день к старухе.

— Я сначала не понял. Электрик ведь мужик. Но теперь сам вижу: баба мужеподобная. Нарядить ее в форменную одежду — за метр не отличишь. Только…

Макс отвел глаза и подергал себя за чуб.

— Вы ведь так и не сказали… Нет, если меня по-прежнему подозревают…

— Это Александра Сванидзе. Мать кружилинского сына, — внимательно глядя на Макса, сказала Кира.

— Эта? — не поверил Краснов.

— Тогда она выглядела иначе.

— А что она сделала? Убила, что ли, эту Борисоглебскую?

— Теперь я в этом не сомневаюсь, — качнула головой Кира.

Сванидзе, давно и прочно живущая в Москве, сама по себе не могла знать ни о том, что Борисоглебская копает под Кружилина, ни о ее существовании в принципе.

Надо немедленно рассказать обо всем Андрею.

Он же встречался с родителями Александры! А что, если в этот момент там находилась их дочь? Могла понять, кто перед ней, и тогда…

Кира закусила губу. Какого черта она послала к Сванидзе ни о чем не подозревающего Борисоглебского?

— И что мне теперь делать? — поинтересовался Краснов, понимая, что начальница не хочет раскрывать все карты.

Сам виноват! Спалился, так терпи!

Кира, не отвечая, судорожно выхватила из кармана телефон.

— Андрей, ты где? — еле сдерживаясь, чтобы не заорать, спросила она, когда тот ответил.

— На работе.

— Можешь встретиться со мной сейчас же?

— В принципе, я освободился. Куда ехать?

Кира чуть было не назвала адрес родительской квартиры, но вовремя спохватилась.

— Я еду в Шереметьево. Найди меня там. — И повернулась к Максу. — Садись в машину, подвезу до аэропорта. Займись Субботиной. Что, кстати, местные говорят?

— Опрашивают возможных свидетелей. Там во дворе все время мамки с ребятишками гуляют, гопники местные топчутся. Время смерти — с семи до восьми вечера, значит, могли видеть.

— И что? Где результаты? Уже сколько времени прошло.

— Так они ж не наши. Работают, как могут.

— Ладно, — устало прервала Кира. — Но ты выясни: вдруг уже нарыли что-то. Если начальство спросит о поездке, скажешь — ездил в столицу по делу Сидоровой.

— Сидоровский муженек как раз свалил в Москву сразу после убийства, так что в тему. Малоземов…

— С Малоземовым я разберусь. Главное, не отсвечивай, Макс.

— Да понял я! Не первый срок мотаю!

— Сплюнь! — посоветовала Кира, и Краснов внезапно посерьезнел.

— Горячо, Кира Ахматовна?

Кира усмехнулась и перестроилась в левый ряд.

— Я тебя туда не тащила. Так что если…

— Я на ходу не переобуваюсь, товарищ майор. Если сказал, что с вами, то все. Просто хочу до конца понимать расклад.

— Я сама до конца его не понимаю, Макс, но будь начеку.

— А Сванидзе? С ней что делать? Брать будете?

— Этим я займусь сама. И… ты молодец, Макс.

Краснов отвернулся, чтобы начальница не заметила, какое довольное у него лицо.

— Докладывать по прибытии?

— Да. И регулярно.

Высадив Краснова у входа в зону вылета, Кира выехала с территории аэропорта и стала ждать Борисоглебского на стоянке перед мастерской шиномонтажа.

Андрей подъехал через час и пересел к ней в машину.

— Рассказывай, — начала было Кира, но тут же, не сдержавшись, обняла его и поцеловала. Словно они век не виделись.

Андрей хотел пошутить по этому поводу, но вдруг понял, что юморить не стоит, и просто ответил долгим поцелуем.

Начать разговор они смогли не сразу. Обоих так переполняли эмоции, что все остальное на некоторое время отошло на задний план. Наконец, Кира высвободилась из объятий и потребовала детального отчета о том, что удалось выяснить.

— Докладываю доклад, — усмехнулся Борисоглебский.

Скоро она его приучит и честь отдавать.

— К старикам Сванидзе я заявился под видом социального работника.

Кира вытаращила глаза.

— Ты? Социального работника? Да у тебя на лбу Гарвард написан!

— Так они же там не бывали и по-английски читать не умеют. Социальные работники тоже разными бывают. Я — интеллигентный и образованный, нового поколения. Это не я, а Сванидзе так сказали.

«Зря мы веселимся. Ох, зря», — подумала Кира и спросила, не было ли там их дочери.

— Она у них почти не бывает, — махнул рукой Борисоглебский, все еще преисполненный гордости своей исключительной ловкостью и сообразительностью.

Кира не смогла удержаться от улыбки, и Андрей тут же воспользовался этим, начав целоваться и лезть ей под пиджак.

Еле удалось призвать его к порядку, после чего Борисоглебский жестом фокусника достал из кармана две фотографии. Кира взглянула. Ей даже не надо было объяснять, что за человек на снимках. Она сразу догадалась, хотя не видела ни одной фотографии Константина Сванидзе.

— Здесь ему пятнадцать. На другой — тридцать, — прокомментировал Андрей.

— Странно. Они так тщательно его скрывают, что даже из личного дела в школе фото пропали, — задумчиво сказала Кира. — С одноклассниками та же история.

— То школа, а то родные. Кстати, у стариков только эти две фотографии. Жаловались, что внук с ними не общается. Занят на важной работе. И здоровье у него плохое. Часто ездит на лечение за границу. В последний раз они видели его, когда он окончил девять классов. Сфотографироваться еле уговорили. А вторую фотку им дала дочь Саша. Вернее, показала на своем телефоне, а дед Сванидзе незаметно ее перекинул себе на мобильник. Так что об этом снимке никто не знает. Старики любуются внуком втихомолку. Не беспокойся, я переснял незаметно.

«Какое хорошее лицо, — подумала Кира, вглядываясь в фотографии. — Константин в самом деле на отца похож. Немудрено, что Борисоглебская приняла его за Кружилина».

— Что теперь со снимками делать? — заглянул ей в лицо Борисоглебский.

— Для начала покажу Анзору Нодаровичу. А ты пообещай, пожалуйста, что никаких активностей пока предпринимать не будешь.

— Да я вообще не активный. Особенно после…

— Борисоглебский, ты неисправим!

Фотографии и фотороботы

Вернувшись в Питер, Кира сразу направилась к Асатиани, личности, широко известной в узких кругах.

Анзор Нодарович был легендой Комитета еще до Кириного рождения. Никто не мог точно назвать стаж его работы судмедэкспертом.

Он был всегда.

Как все порядочные грузины, Анзор любил хвастаться и часто повторял, что никто так не разбирается в психологии трупов, как он. Ему верили и восхищались, а Кира жалела.

Пожалуй, ни к кому она не испытывала такой щемящей жалости, как к этому высокому жилистому старику с руками пианиста и вечным выражением высокомерия на худом лице.

Когда-то у него на глазах погибла вся семья: жена и трое детей. Странно, но в Комитете почти никто об этом не знал, а те, что знали, не распространялись. Кира услышала трагическую историю от отца вместе с наказом присматривать за стариком и не давать в обиду. Кира несколько удивилась. Анзора Нодаровича все немного побаивались и обижать точно не собирались. Позже она поняла, что имел в виду отец. Дюжие молодцы, любившие соленые шутки, то и дело подкалывали Анзора на тему женитьбы и давали советы, как надо выбирать невесту. Сам Анзор слушал эти дебильные рассуждения с бесстрастным выражением лица, но Кира, заставшая однажды одну из таких бесед, почувствовала, что сдерживается он из последних сил. После этого она взяла над стариком шефство — разумеется, подшефный об этом не догадывался — и стала ревностно следить, чтобы его ушей не коснулась ни одна плоская шутка на тему семьи.

Наверное, Анзор Нодарович об этом подозревал, потому что относился к Кире лучше, чем к остальным. Она же при любом удобном случае старалась порадовать старика.

Кроме понимания психологии трупов Анзор обладал еще одним ценным качеством: мог разглядеть сущность человека на его фотографии. Теперь, когда у нее было два снимка Кости Сванидзе, она хотела услышать мнение специалиста.

Как обычно, Анзор ковырялся в трупе под «Сулико». Он вообще любил напевать за работой, что нередко вводило малознакомых посетителей в транс. Господи, как можно петь, разрезая труп! Он что, тащится от этого?

Кира поздоровалась и потрясла протянутый локоть.

— С чем пожаловала, Кира Ахматовна? Ты отцу мои приветы передала?

— Конечно, Анзор Нодарович.

Даже за глаза она никогда не называла его Нодарычем, как остальные, и чувствовала, что старику приятно ее подчеркнутое уважение.

— Просто так зашла или по делу?

— По делу, если честно.

— Ну так говори свое дело.

— Хочу вам фотографии показать.

— Подожди. Сейчас освобожусь.

Анзор оторвался от трупа, снял перчатки и вымыл руки. Кира исподтишка рассматривала его. Здоров ли?

Он словно почувствовал и улыбнулся ей.

— Ну и кто там у тебя?

Кира показала снимки.

Анзор глянул и сразу стал серьезным.

— Он жив?

— Думаю, да.

— Значит, не поймали пока. Что за ним?

— Две серии. В шестом и шестнадцатом. Шесть женщин.

— Убийства необычные, так?

— Похожи на ритуальные.

— Так я и думал. На первом снимке ему лет пятнадцать. Шизофрения — это самый простой из диагнозов. А в целом тут много чего. И скорей всего, он гений в какой-то области.

— Программист.

— И убийства, думаю, совершает талантливо. У таких, как он, все продумано до запятой, до мельчайшей детали, следов они не оставляют. Это я тебе простым языком говорю, понимаешь, да?

— Как ему удавалось не оставлять следов на теле жертвы и на месте преступления, понятно, — кивнула Кира, — но никак не могу поверить, что худенький пятнадцатилетний подросток легко справлялся со взрослыми женщинами. Вторая жертва была довольно сильна, если судить по комплекции.

— Никогда не судите по комплекции, женщина. Можно быть крупной, но рыхлой. Ты не на нее смотри, а на преступника. Вот здесь видишь, да? У мальчика узкие плечи и чересчур длинные руки. На первый взгляд типичный эктоморф, но при этом слишком короткие ноги. Во взрослом возрасте эта диспропорция заметнее. На примата похож, слушай.

«Серая обезьяна», — вдруг вспомнилось Кире.

— Мужчины такой комплекции нередко обладают недюжинной силой даже в раннем возрасте. А тут все усугубляется психическими отклонениями. Находясь в состоянии аффекта, человек на многое способен — я тебе говорю, — а у этого подобное состояние практически норма, если можно так выразиться.

— Спасибо, вы мне очень помогли.

Кира взглянула на хмурое лицо старика и, как обычно, почувствовала острую жалость.

— Анзор Нодарович, вы чай уже пили?

— Пил, — ответил Нодарыч, снова склонясь над трупом, и тут же спохватился, — но давненько.

— Тогда мои козинаки будут кстати.

— Когда козинаки были не кстати, слушай!

— А вот интересно, ими вино закусывают? — продолжала Кира.

— Э, женщина, с ума сошла, да? Где вино и где козинаки! Вино закусывают…

Он вдруг поднял заблестевшие глаза.

— А что, и вино есть?

— Саперави, — кивнула Кира.

— Где брала, слушай? Если на Декабристов…

— Ни в коем случае, не на Декабристов. Из Тбилиси прислали. Специально для вас.

— Э, женщина, шутишь! Специально для меня прислали бы бочонок.

— Так и прислали.

Ногой Кира вытолкала из-под кушетки бочонок.

Нодарович отбросил скальпель и склонился над драгоценностью.

— Вот всегда знал, что ты хитрая женщина, Кира Ахматовна. Знаешь, чем Анзора взять.

Кира скромно потупилась.

Нодарыч любовно погладил бочонок и вдруг глянул на нее из-под кустистых бровей.

— Пить приедешь?

— Некогда пока, Анзор Нодарович.

— Э, что там некогда! Приезжай и своего привози. Знакомиться будем.

— Какого еще своего? — опешила Кира.

— Высокого, красивого, как Буба Кикабидзе в молодости.

— Ну откуда вы все знаете, Анзор Нодарович?

— Я не все знаю, но все вижу. Глаза твои вижу, румянец вижу…

— Так у меня этот высокий прямо в глазах?

— Нет, высокий в машине рядом с конторой за углом сидел.

Кира по-бабьи всплеснула руками.

— Вы прямо колдун какой-то! Он же за углом!

— Э, женщина! Что мне за углом! Я Мтацминду насквозь просветить могу, а ты — за углом! Он не за углом, он у тебя вот тут.

Старик ткнул пальцем в сторону Кириной груди. Неизвестно почему, но у нее вдруг застучало сердце. Сильно так.

Предчувствует что-то?

Почему-то она не сказала Андрею, что его бабушку убила Александра Сванидзе. Хотела, но передумала. Что сделает Борисоглебский, когда узнает? Ведь убийца рядом, в Москве. Перед отъездом она попросила отца последить за женщиной. Не только потому, что та могла вывести на сына и на Кружилина, но и по другой причине: боялась, что Андрей ее не послушает и влезет, куда не надо.

От Нодарыча она сразу поехала на работу, проторчала там, не вылезая с разных летучек, совещаний и обсуждений, целый день. Домой отправилась только в восемь вечера, тщательно прибрав на рабочем столе компьютера и скопировав все самое ценное на флешку, понимая, что при желании все ее хитрости можно обойти.

Она уже почти доехала до дома, как вдруг позвонил Семченко и заявил, что гостья опаздывает почти на час.

Кира мысленно выматерилась. Сама напросилась к ребятам в гости и забыла. Причем напрочь! Вот дурища!

— Ой, простите, родные мои! Уже подъезжаю.

— Давай, Кир. Рыба стынет.

Развернувшись на сто восемьдесят, Кира рванула к Лахта-центру, неподалеку от которого в шикарном лофте проживали супруги Семченко, и даже не стала проверять, едет ли кто-то следом.

Хрен с ними со всеми!

Оказалось, старые друзья ей действительно рады, неподдельно. Рыба «с самой Камчатки» таяла во рту, водка под такую закуску, как известно, плохой не бывает, поэтому, расслабившись, Кира просидела в гостях далеко за полночь.

В общем, дружеский визит удался. Но Киру радовало еще и то, что Семченко сразу согласился помочь.

— Раз тебе надо, я постараюсь. Знаю, что с ерундой лезть не будешь.

— За мной не пропадет.

— Не сомневаюсь. Я так понял, что дело конфиденциальное, поэтому займусь сам. Завтра. Если получится, даже в первой половине дня. Есть безопасный канал для связи?

«Сразу видно профессионала», — подумала Кира и дала Семченко номер, о котором в Комитете не знали. Держала левую симку на всякий случай.

Вот он и настал.

Она уже вызвала такси, но тут Семченко предложил завтра съездить с ними на залив.

— Тебе же рыба понравилась? Ну вот! Сама наловишь себе на обед.

— Не поняла, — растопырила глаза Кира. — Ты же сказал, что с самой Камчатки!

— Смородина, ты че, правда речную от морской не отличаешь? Тогда тебе точно нужен мастер-класс от знатока.

— Даже не знаю, — замялась Кира, вдруг ощутив, что ехать домой ей не хочется ни разу.

— Ну действительно, Кир, — вмешалась вышедшая из кухни Марина. — Хоть подышишь. А то, знаешь, выглядишь не очень. Так работать, скоро вообще загнешься.

Кира посмотрела на ее румяные щеки и внезапно согласилась.

— Здорово! — обрадовался Семченко. — Тогда ночуешь у нас. Все равно пришлось бы завтра за машиной возвращаться, а так уедешь на своей, когда вернемся.

Ее уложили в гостевой — живут же люди! — спальне и разбудили ровно в шесть.

Весь путь до залива Кира цеплялась за сон и в разговоры не вступала, но когда на небольшом катере они наконец прибыли к месту рыбалки, внутренне собралась, решив, что Семченко нужно уточнить задачу, заодно обозначить красные линии, чтобы не засветиться, где не надо.

— Понимаешь, Юр, меня не интересуют махинации Кружилина с финансами. Упаси Господи! Только легальные проплаты начиная с шестого года. Например, с июня.

— Какого характера?

— За проживание, лечение, заработная плата наемным людям любого толка. Кроме Москвы и Питера. Заграница или, наоборот, глухомань какая-нибудь.

— Точнее не скажешь?

— Не скажу, Юр. Я вообще на нем зубы сломала. Здорово умеет шифроваться, гад!

— Гад? Уверена? Он же почти второе наше все.

— То-то и оно. Ты, главное, не ищи никакого криминала. Это опасно.

— А если найду?

— Засунь обратно и забудь.

— Понятно, — хмыкнул Семченко. — В задницу к нему лезть не стоит.

— Точно. Мне нужно только направление и все. Дальше я сама.

Семченко оторвался от созерцания неподвижного поплавка и взглянул внимательно.

— Тебе самой это очень надо?

Кира молча кивнула и вдруг заорала:

— Клюет, твою мать! Тащи!

— У меня тоже! — закричала Марина с кормы.

— Ну, пошла наконец, — удовлетворенно констатировал Семченко, вытаскивая извивающуюся рыбину.

— Ого! — восхитилась Кира. — Какая большая!

— Свезло, — откликнулся Семченко. — Надеюсь, и тебе тоже.

— Сплюнь.

Удивительно, но за все время, пока они ловили рыбу, обрабатывали улов и ехали обратно, ей ни разу никто не позвонил, что было странно даже для субботы. В конце концов Кира заволновалась и, быстро распрощавшись с четой Семченко, поехала к себе. Отмоется от рыбы и поедет на работу. По опыту известно: молчащий телефон — не к добру.

Кое-как припарковавшись и держа пакет, набитый рыбой, на отлете, чтобы не запачкать последний приличный пиджак, она влетела на свой этаж, распахнула дверь и сразу рванула в кухню. Бросив рыбу в раковину и выпив полный стакан воды, она вернулась в прихожую, чтобы снять обувь, и застыла.

Что-то не так. Не так, как было, когда третьего дня она уходила, собираясь лететь к родителям.

Не снимая ботинки, Кира прошла в комнату и огляделась. Никакой разрухи не наблюдалось. Все вещи лежали и стояли на своих местах, и все же что-то изменилось.

Повинуясь зову чуйки, она подошла к компьютеру, нагнулась к стоявшему внизу процессору и сразу поняла, чего не хватает, — винчестера.

— Твою, блин, мать, — высказалась Кира и пошла мыть пропахшие рыбой руки.

Итак, теперь Кружилин и иже с ним знают, что именно ей известно. Не все, конечно. В домашнем компьютере были материалы по Ольге Субботиной и по самому Кружилину. Все, что удалось нарыть о Сванидзе, она хранила на работе. Молодец, что догадалась подстраховаться хотя бы там, но это ее не оправдывает. Не первый год замужем, могла бы догадаться, что к ней наведаются. Хорошо еще, что не притащила домой, а убрала в сейф документы, хранившиеся у деда Паши. Вот был бы подарок Кружилину! Есть доказательства — и нет доказательств.

Кира вернулась в комнату и села на диван. Вызывать криминалиста бесполезно. Никаких отпечатков он не обнаружит. Что же остается? Продолжать делать, что должно, и ждать развития событий. Свой ход они сделали. Очередь за ней.

— А не испить ли нам кофею? — спросила Кира свое отражение в мертвом экране монитора.

Отражение кивнуло.

Запихнув рыбу в морозилку, она пожарила яичницу и с удовольствием съела ее с черствым куском черного хлеба. Потом достала припрятанную шоколадку и сжевала всю до последнего кусочка, запивая сладким кофе.

И как только почувствовала, что полегчало, набрала Краснова.

— Чего не звонишь? На рыбалку, что ли, ходил? — мрачно поинтересовалась она.

— Почему на рыбалку? — опешил Макс.

— Да так. К слову пришлось. Не бери в голову. Докладывай по Субботиной.

— Есть свидетель, который видел какую-то тетку. В подъезд вошла около шести. Вышла вроде как часа через полтора. К Ольге приходила или нет, не знает, но тетку видел впервые. Поквартирный опрос подтверждает: приходила гостья именно к Субботиной.

— Фоторобот?

— Обещали прислать, но говорят, что описание так себе. Мужик был пьяный.

— Он один ее видел? А соседи?

— Соседи просто подтвердили, что у них в тот вечер гостей не было. Эту тетку никто не заметил. Тихо пришла, тихо ушла. Кира Ахматовна, уж не Сванидзе ли?

— Не удивлюсь. Поторопи местных.

— Понял. Как только получу, скину. Они, правда, там напряглись уже. Не понимают, в чем наш интерес и почему официально не подключаемся. Я им навешал убедительный расклад. На первое время хватит.

— Молодец. Хвалю.

— Что? — переспросил Краснов.

Так понравилось, что даже не расслышал. Кира улыбнулась и повторила:

— Качественно сработал. Жду фоторобот, и вернемся к разговору.

Она даже посуду вымыть не успела, как звякнуло сообщение от Макса.

Широкое, словно мужское, лицо, короткие волосы, мрачный, потухший взгляд. Даже с учетом схематичности изображения и уровня алкоголя в крови свидетеля не узнать Сванидзе было невозможно.

Под фото Краснов приписал: «А я что говорил?»

Кира устало села на стул.

Итак, самоотверженная мать Александра Сванидзе, как заправский киллер, убирает всех, кто обладает опасной информацией. В первом случае бабу Полю, слишком активно копавшую под Кружилина, а во втором — его родную сестру.

Какой-то у них семейный подряд получается. Сын убивает женщин, мама за ним подчищает, а папа — мозг этой преступной компашки.

Фанатичных матерей она в своей жизни встречала немало, но отцовские чувства Кружилина объяснить трудно.

Что для него этот мальчик, если ради него он готов на самое жуткое преступление?

А может, Борисоглебский прав и у них наследственное помешательство?

Она долго сидела, ничего не делая, потом вдруг почувствовала, что замерзла, залезла в ванну, согрелась и решила, что лучшее сейчас — просто лечь спать.

Разбудил ее звонок в дверь.

— Если это ты, Краснов, то я тебя прикончу, — проворчала Кира, открыла дверь и ахнула.

На площадке с букетом топтался Борисоглебский в смокинге и бабочке. Кира втащила его в коридор и молча припала к пахнущей дорогим парфюмом белой рубашке.

Несколько минут они стояли, не двигаясь. Андрей вообще пошевелиться боялся, настолько впечатлила его Кирина реакция. Наконец она отпустила его и подняла глаза. Они были сухими, но очень печальными.

— Кира, что случилось? — дрогнувшим голосом спросил он.

— Абсолютно ничего из ряда вон выходящего. У меня тиснули винчестер, и я знаю, кто убил бабу Полю.

В себя Борисоглебский приходил долго. Ее рассказ настолько расстроил его, что было решено пойти подышать свежим воздухом.

Они долго гуляли вдоль Невы, потом зашли в Александро-Невскую лавру и поставили свечи за упокой души рабы Божией Апполинарии. Уже поздно вечером поехали домой к Андрею и остались там.

Ночью Кира проснулась и долго смотрела на спящего Борисоглебского. Зря она поддалась искушению и полезла в это дело сгоряча. Сначала надо было все обдумать, взвесить и действовать не спонтанно, по-дилетантски, а как положено, посоветовавшись, с кем следует. Неужели так хотела ему понравиться, что нарушила все?

Ведь и ежу понятно: как только закончится дело, которое их связывает, роман сойдет на нет.

Чудес не бывает. По крайней мере, с ней.

Игра на выбывание

Утром Кира первой вышла из подъезда и незаметно огляделась. Разумеется, никого подозрительного. Какая-то девушка шла в ее сторону. Кира шагнула на тротуар и тут боковым зрением заметила, что незнакомка достала что-то из кармана и, вытянув руку, бросилась к ней. Рефлекторно Кира уклонилась, крутанулась и, оказавшись у нападавшей за спиной, толкнула ее вперед. Не очень сильно. Девушка сделала еще пару шагов, вскрикнула и упала навзничь. Кинувшись к ней, Кира быстро завернула за спину руку с зажатым в ней пузырьком и увидела, что рука неизвестной залита зеленкой.

На все про все ушло пять секунд.

Из подъезда, оглушительно хлопнув дверью, выбежал Борисоглебский и рванул к ним. Девица продолжала орать. Зеленка продолжала выливаться.

— Заткнулась быстро, — выдохнула ей в ухо Кира.

Девица замолчала и приподняла голову. Оказалось, что зеленка постаралась и испачкала не только руку. На зеленом лице блестели белые от ужаса глаза.

— Кира, что случилось?

— Сама хотела бы знать.

Андрей нагнулся к девице и отпрянул в изумлении.

— Соня? Как ты здесь оказалась?

Его вопрос, видимо, сработал, как спусковой крючок.

— Скотина! Мразь! Сволочь! — зашлась Соня, выгибаясь и дергая головой.

Поток ругательств длился достаточно, чтобы Кира сообразила, в чем тут дело. Наручников у нее с собой не было, поэтому она просто вывернула продолжавшей бесноваться девице вторую руку. Соня ткнулась лицом в асфальт.

Андрей достал телефон.

— Я вызову «Скорую».

— От зеленки еще никто не умирал. Была бы соляная кислота, другое дело. Видно, кислоту ей достать не удалось.

Не слезая со спины мстительницы, Кира набрала номер Краснова.

— Макс, тут у меня девушка в шоке. Можешь забрать? Куда? Отдохнет до утра в местном отделении. Да, и пусть ее врач осмотрит. Понял?

Пока понятливый Краснов спешил на помощь, залитая зеленкой Соня продолжала свой перфоманс. Прошло еще минут пятнадцать. За это время девица, услышав, что ее собираются отправить в полицию, вполне могла бы прийти в себя. Именно на это Кира и рассчитывала. Однако разумная мысль голову мстительницы так и не посетила. Покончив с Борисоглебским, она переключилась на Киру, которая, по ее мнению, легла под него, чтобы отобрать у Сони.

Даже когда они переместились на лавочку на детской площадке, — к счастью, в этот час пустой, — поток, как определила для себя Кира, «признательных показаний» не иссяк.

Кира продолжала держать Соню сзади, слушала и поглядывала на Андрея. Борисоглебский смотрел в сторону и молчал. Конечно, он понимал, что отпускать Соню в таком состоянии нельзя. Ей нужен врач, но только не тот, который осматривает задержанных в изоляторах временного содержания.

— Кира, не нужно в отделение. Я отвезу ее в клинику.

— Ни в какую клинику не примут. Нужно ее согласие. Это не быстро.

— Кира!

— Андрей, послушай. Путь сначала придет в себя. Тогда забирай и отвози, куда хочешь. Вреда ей не причинят. Просто успокоится и подумает над своим поведением.

— ИВС не подходящее место для рефлексии.

— Психушка, по-твоему, лучше?

— Не понимаю, как она меня нашла.

— Тут как раз все ясно. Это ответ на вопрос, кто за тобой следил.

— Кира, прости, я совершенно не предполагал…

— Все предполагал, а это нет?

— Кира…

— Ладно, Андрей. Все потом.

— Но я все же…

— Прекрати, прошу!

Кира была зла, Борисоглебский растерян, и неизвестно, чем бы закончились их препирательства, но тут приехал Краснов.

Увидев Соню, он присвистнул и ухмыльнулся.

— В отделение везти, товарищ майор, или сразу в нашу психушку на Арсенальной?

— Отвези ее домой.

— В смысле?

— В прямом.

— А протокол?

— Краснов, не тупи. Андрей, принеси плед или одеяло.

Борисоглебский ушел. Скучая, Краснов дошел до машины, прошелся до подъезда и вдруг быстро вернулся.

— Кира Ахматовна, пройдите со мной.

— Что?

— Покажу кое-чего.

— Подожди, — отмахнулась Кира и, увидев возвращающегося Борисоглебского, подтолкнула к нему наконец притихшую Соню.

— В машине посидите. Ну что там, показывай.

Краснов подвел ее к подъезду и ткнул пальцем в край стены. Кира присмотрелась и увидела отверстие.

— Там она. Внутри, — со знанием дела сообщил Краснов. — Держу пари, что от «макарова». Девять миллиметров, как пить дать.

И заглянул начальнице в лицо.

— Скажете, что произошло?

Кира оглянулась на автомобиль.

— Отвезешь девушку. Я вызову наряд.

— Не передумали девицу отпускать?

— Она из другой оперы.

— Как то есть из другой? Пуля свежеиспеченная, не видите разве? Стреляли, скорей всего, из тех кустов. Ясно же, что девица делала отвлекающий маневр.

— Макс, давай поговорим об этом позже. Сейчас надо скинуть с рук эту докуку.

Кира мотнула головой в сторону машины.

— Скажи Борисоглебскому, пусть позвонит, когда освободится, а сам, как закончишь, приезжай в отдел. И будь осторожнее. Видишь, что творится.

Краснов молча кивнул и побежал к машине, а Кира осталась ждать оперативников и думать.

На данный момент были очевидны, по крайней мере, две вещи: в нее стреляли, и придурочная Соня тут ни при чем.

Насчет того, кто хотел ее убить, вариантов, собственно, два: либо Кружилин, либо его сынок. Александра сейчас точно в Москве. Сынок, кстати, кандидат более реальный. Караулить ее во дворе среди бела дня в кустах с пистолетом — сюжет сюрреалистичный. Вряд ли Кружилин способен на такую глупость. С другой стороны, мог ли Костя с его педантичностью и скрупулезностью действовать столь дерзко? И почему, черт возьми, она не слышала выстрела?

Кира закрыла глаза. Вот она выходит из подъезда, вот к ней направляется Соня… Стрелять в момент их возни стремно. Когда же? Вот Соня уже на земле. Появляется Борисоглебский. Дверь, на которой недавно сломался доводчик, закрываясь за ним, оглушительно бухает. Слишком оглушительно. Как выстрел.

Вот он, момент истины. Тот, кто прятался в кустах, выстрелил, но промахнулся. А потом подходящего момента уже не было, и он скрылся. Осторожный, мерзавец!

Подъехавшие оперативники изъяли из стены пулю и метрах в тридцати нашли гильзу от «макарова». Проверив оружие, доложили, что пистолет чистенький, как стекло: нигде не светился, нигде не числится.

Кто же из Кружилиных? Отец или сын?

— Вскрытие покажет, — сказала Кира себе под нос и поехала в отдел.

Она будет искать Константина изо всех сил. И она его найдет. Иначе пройдет еще немного времени и шестого июня двадцать шестого года…

От патетических мыслей оторвал звонок отца.

— Слушай, доча. Есть для тебя небольшая историйка. Эта тетя, за которой я хожу, живет, как монашка. Почти нигде не бывает, так что от скуки я завел у нее во дворе знакомство с парой таких же бездельников, как сам. Вписался в их коллектив и узнал, что раньше она жила вдвоем с сыном, а потом тот как-то резко исчез. Подозревают, что или в дурке, или помер.

— Пап, дурки я проверила. Нет его там.

— Ага. Так вот. Эта тетя редко, но регулярно куда-то уезжает. Куда, они точно не знают, но недавно видели у нее сумку тряпочную с надписью «Я люблю Питер». Сечешь?

— Недавно, это когда?

— Точнее сказать не могли. Сумка, скорей всего, была куплена случайно, по пути. Но что-то она в нее положила — увезла то, что нельзя было оставить. Улики, например. Была взволнована, вот сдуру и не поглядела, что сумка ее выдает.

— Спасибо, пап.

— Погоди. Есть еще кое-что. Тетя нигде не работает, а питается отменно. Недавно в магазине взяла целую форель слабосоленую. Килограмма два потянет. И банку черной — заметь! — икры. Это уж из ряда вон.

— Думаешь, собралась в поездку?

— Это я попытаюсь выяснить.

— Круто, пап. Буду ждать звонка.

— Ты, главное, бди, а то тревожно мне как-то.

Он не стал слушать ее уверения, что она будет осторожна, как никогда, и бдить изо всех сил. Просто отключился и все.

Кира уже припарковалась метрах в пятидесяти от Комитета и вдруг спохватилась, что Андрей так и не обозначился. Как там у него с этой Соней? И вообще! Что за Соня такая? Может, потому и не звонит, что засветил перед ней еще одну любовницу?

Тут в десяти метрах от себя она увидела Борисоглебского, прохаживающегося по тротуару. С ума сошел?

— Ты что тут делаешь? — напустилась она на него, схватила за руку и потащила за угол. — Тебя уже человек сто срисовали!

— Я звонил, но у тебя телефон все время занят.

Оправдываясь, он даже покраснел немного. Это так ему шло, что Кира залюбовалась. Ну куда деваться нам, девкам!

— Что за спешка? Мог бы просто позвонить.

— Я испугался, что ты надумаешь про меня всякой ерунды и не захочешь видеть вообще.

Кира опешила. Так он приперся, чтобы оправдаться перед ней? Он?

Она даже поморгала от недоумения.

— Кира, давай поговорим, — продолжал между тем Борисоглебский. — Я намерен объясниться.

Кира неожиданно почувствовала, что ее так и тянет включиться в игру.

— С чего ты взял, что нужны твои объяснения? — холодным тоном произнесла она. — Твои любовные похождения меня не касаются. Я тебе никто и звать никак.

Сказала и с удивлением заметила, что Борисоглебский побледнел. Это было поразительное зрелище. За все годы в ее окружении не было ни одного человека, который был бы способен бледнеть. Краснеть еще туда-сюда, но бледнеть! «Вот что такое голубая кровь», — подумала Кира и устыдилась своей жестокости.

— Хорошо, давай побеседуем где-нибудь в кафе, — как бы нехотя кивнула она и пошла к машине.

Борисоглебский молча двинулся следом.

Усаживаясь за самый дальний столик небольшой кофейни, он все подбирал слова для предстоящего объяснения и вдруг заметил, что Кира улыбается.

Он посмотрел удивленно, и тут она не выдержала и рассмеялась.

— Андрей, прости. Не могу больше терпеть. Ты в самом деле подумал, что я буду ревновать тебя к девушке с зеленкой?

Борисоглебский мгновенно почувствовал себя уязвленным.

— По крайней мере, потребуешь объяснений.

— Да что тут объяснять! Все и так ясно. У девушки снесло крышу. Если вернуть невозможно, то хоть отомстить. Странный способ, правда.

— Все могло закончиться печальнее, — обиженно заявил Борисоглебский.

«Если бы ты только знал, насколько печальнее», — подумала Кира и предложила заказать ей двойной эспрессо.

— Поесть не хочешь? — посветлел Андрей.

— Лучше расскажи, как ты умудряешься все время носиться между Москвой и Питером? Начальство в курсе вообще?

— А как же! Недавно заслужил благодарность в приказе за трепетное отношение к работе. Я же курирую Питер.

— Ишь ты! А меня последний раз хвалили на Восьмое марта. За то, что украшаю собой Следственный комитет.

Андрей рассмеялся, и Кира поняла, что от души у него отлегло.

— Кстати, помнишь, ты сказала, что ни у тебя, ни у меня лучше не встречаться? — напомнил Андрей, вытирая руки салфеткой.

«Нам вообще лучше не встречаться», — хотела сказать Кира, но Борисоглебский вдруг сообщил, что снял для них квартиру на Московском проспекте.

— Ближе к выезду из города? — прищурилась она.

— Просто подальше от чужих глаз. Или уже поздно?

— Не знаю, — честно призналась Кира. — Мне до сих пор неясен диапазон возможностей тех, кто играет против нас. Я даже не выяснила, кто организовал слежку.

— Как узнать?

— Форсировать события опасно. Они лучше подготовлены на данный момент. Они знают, что им нужно, я — нет.

Принесли заказ, и Кира с удовольствием отхлебнула из чашки. Андрей последовал ее примеру.

— Дивный кофе, — вынес он свой вердикт, и Кира в который раз подумала, что их союз более чем странен.

Например, трудно вообразить, чтобы Борисоглебский начал материться. У нее же без этого не проходило ни дня. Кира представила себе, как он будет интеллигентно морщиться, слушая ее солдафонский жаргон, и хохотнула.

— Ты чего? — едва не подавился Борисоглебский.

— Скажи, а тебе случалось ругаться матом? — поинтересовалась она.

— Мне? Матом?

Сейчас скажет, что он презирает тех, кто использует ненормативную лексику, ведь в русском языке так много хороших слов для выражения эмоций.

— Да если бы ты слышала, как матерятся посольские, твои милицейские уши завяли бы!

— Врешь! — потрясенно вскрикнула Кира.

— Деточка, да я начал материться, когда вы еще в памперсы писались!

— Не верю!

— Век воли не видать!

Если бы официант был чуть менее вышколен, он бы отскочил от их столика, как ошпаренный — так громко они расхохотались.

— Я думала, что ты грубее какашки слов не знаешь, — вытирая слезы, выдавила Кира.

— Да я тебе мастер-класс дать могу! — веселился Андрей.

Официант стоически переждал приступ хохота, поставил на стол тарелку с пирожными и ушел.

— Предлагаю заесть сладким наше кислое дело, — предложила Кира и сунула в рот крошечную корзиночку с кремом.

Андрей сразу посерьезнел.

— Если тебе все известно, почему нельзя арестовать эту Сванидзе, пока она еще кого-нибудь не убила?

— К сожалению, к моей железобетонной уверенности не прилагаются доказательства. Не хочу грузить тебя подробностями, но так и есть.

— Выходит, она останется на свободе?

— Ребята в Опочке работают. Если Сванидзе опознают в магазине, где была куплена бутылка, то появится надежда. Хотя там, по-моему, ни одна камера не работает.

— Как все сложно.

— Сложно, да. С твоей бабушкой еще сложнее. У нас есть только показания соседки. Если она согласится их повторить.

— Их получили незаконным путем? — догадался Андрей.

— Вроде того. Протокол не составляли, одним словом. Эксгумировать тело тоже бесполезно. Вскрытие делали. Причина — передозировка лекарства. Аминь.

— Жаль, что нельзя прижать эту гадину где-нибудь в темном углу и выбить признание.

— И это говорит российский дипломат Андрей Борисоглебский, — усмехнулась Кира. — Пока я думаю, как легализовать наш сыскарский бизнес, от которого одни расходы и никаких доходов, за ней приглядывают.

— В Москве? Значит, кто-то уже в курсе?

— Ты забыл, кто мой папа. Теперь он добровольный помощник полиции.

— За Кружилиным тоже следят?

— Кружилин и так каждую минуту на виду. Не вижу смысла.

— Но он может навещать сына.

— Может. И навещает. Только он, по-моему, хитрее нас всех, вместе взятых. Нет, простой слежкой его не ухватить.

— А чем?

— Его можно только спровоцировать. А для этого надо найти Константина Сванидзе.

— Чем я еще могу тебе помочь?

— Надо подумать.

Кира достала из кармана телефон, который он раньше у нее не видел, и нахмурилась.

— Юрка, кажется, что-то нарыл. Подожди — прочту.

Она углубилась в изучение присланных Семченко материалов, а Андрей стал смотреть на нее.

Ему так нравилось ее лицо, что он мог разглядывать его бесконечно. Или любоваться изгибом руки у локтя. И не только руки. Груди, бедер, плеча. Это попахивало подростковым фетишизмом, но он ничего не мог с собой поделать. Согласится ли она переехать к нему? Вряд ли. Такие женщины не жертвуют своими интересами ради семьи. И что тогда ему делать? Уходить с работы и наниматься к ней в секретари?

— Андрей, кажется, я напала на след, — прервала его думы Кира. — Ты вроде сказал, что квартиру снял. Там хоть печеньки есть?

— И печеньки, и чай с кофе.

— Поехали туда. Я ж теперь без компьютера.

И крикнула официанту, чтобы пирожные им упаковали с собой.

— Нет такого, ради чего мы будем лишать себя удовольствия есть, — блестя глазами, объяснила она Андрею, и он в который раз подумал, что хотел бы видеть эту женщину рядом каждый день.

Они проверили, нет ли слежки, и выйдя их кофейни, и по пути, и возле нового дома.

— Наверное, в воскресенье у них выходной, — предположил Борисоглебский.

«Или дело движется к развязке», — подумала Кира.

В квартире — вполне уютной для съемного жилья — она по привычке обложилась печеньем, но компьютер приватизировать не стала. Забралась с ногами на диван и снова уставилась в телефон.

Береженого Бог бережет, а следака — правильные привычки. Комп — место ненадежное. Об этом ей недавно напомнили.

Борисоглебский послонялся по комнатам, а потом позвонил в ближайший ресторан и назаказывал всякой еды.

Пирожные пирожными, но мясо все равно лучше.

Пути неисповедимые

— Семченко — умница, — сообщила Кира, оторвавшись наконец от мобильника, и принюхалась. — А чем пахнет?

— Сладкой говядиной с брокколи в соусе терияки, — голосом телевизионного диктора сообщил Борисоглебский. — А также смею представить семгу, запеченную в фольге, и мусаку по-гречески с баклажанами.

Кира широко раскрыла глаза и сглотнула слюну.

— Сейчас захлебнусь от такого счастья.

— Лучше давай его съедим.

Они набросились на еду так, словно голодали по меньшей мере неделю.

— Семченко нашел, кому Кружилин перечислял деньги, — с набитым ртом стала рассказывать Кира. — Мест несколько. Клиника в Германии не в счет. Константина там нет, уверена. Зато есть пансионат под Кингиссепом. Туда деньги поступают… положи еще мусаки, пожалуйста… регулярно.

— А если просто пожертвования?

— Не сомневаюсь, что именно под видом пожертвования все и делается. Скажу больше: уверена, что никакой Константин Сванидзе по документам там не числится.

— Понял. Что надо сделать?

— Найди инфу по пансионату «Тихие зори».

— Название напоминает дом престарелых.

— Наверняка он и есть. Это же здорово. Старики-одуванчики — отличное прикрытие. Они же в большинстве своем давно в маразм впали. Вряд ли обратят внимание на присутствие кого-то еще. А потом, как это благородно — помогать приюту для стариков! Писатели — они вообще все альтруисты.

Андрей сел за компьютер и углубился в поиски. Кира взглянула на него украдкой.

Ест он мало, гораздо меньше ее. Даже как-то неловко.

Она окинула взглядом кушанья. Осталась еще куча всего вкусного. Есть или не есть? Вот в чем вопрос.

Она еще раз посмотрела на сосредоточенное лицо Борисоглебского и махнула рукой. Да черт с ними, этими потомственными дворянами! Когда еще придется так шикарно угоститься!

Наполнив тарелку рыбой вперемешку с говядиной и бухнув сверху соус терияки, она продолжала есть и читать выписки со счетов Кружилина.

Пансионат стоил недешево. Даже слишком. Если там действительно дом престарелых, то пенсионерам такое пристанище не по карману. Или это в самом деле просто шефская помощь, или Кружилин платит также и за дополнительные услуги. Например, молчание.

— Это дом престарелых, — поднял голову Андрей. — Не очень дорогой, кстати.

Кира кивнула, не отрываясь от своих дел.

Недорогой, значит? Тогда точно — за допуслуги. Возможно, даже за охрану. Константин очень опасен и хитер. Если Кружилин поместил его сюда аж в шестом году, значит, в шестнадцатом ему удалось бежать.

Жаль, что Семченко нашел сведения только за последние три года. Впрочем, и это хлеб. Кому еще Олег Сергеевич платит так же регулярно? Ах, вот. Получатель Охмелкова Т. П. Сиделка? Надзирательница? Если Кружилин платит ей из своего кармана, в пансионате она не работает. Платит, кстати, неплохо. Значит, работа непростая. Знает ли эта Охмелкова, с кем имеет дело? Или ее вслепую используют?

Андрей неожиданно присвистнул.

— Судя по фото, «Тихие зори» больше напоминает лагерь для опасных преступников! Территория огорожена, везде камеры, охрана. Не удивлюсь, если они ток по периметру пустили.

Кира улыбнулась на его молодецкий посвист и возразила, цепляя вилкой аппетитный кусочек мяса:

— Зря возмущаешься. Там же старики беззащитные. Правильные дома престарелых охраняют почище, чем Государственную думу.

— Если так, то как мы туда попадем?

— Резонный вопрос, Малдер. Прикинуться престарелыми у нас с тобой вряд ли получится, но это дело поправимое.

— Грим?

Кира хихикнула, прикрыв ладошкой набитый рот.

— Устаревший подход, напарник. Мы представим им настоящего пенсионера. Дай мне свой телефон.

Она быстро дожевала и по памяти набрала номер.

— Пап, нам нужна твоя помощь. Кому нам? Мне и Андрею Борисоглебскому. Ты можешь приехать в Питер? Перезвони, когда будешь готов. Жду.

И посмотрела на Андрея победно.

— Передаст Сванидзе напарнику и приедет.

— У него и напарник имеется?

— Бывших следаков не бывает, — пожала плечами Кира и сделала жалостливое лицо. — Можно я доем мусаку?

— Да господи! Бери и мою!

— Я стыжусь своего обжорства. Не знаю, что на меня нашло в последнее время.

— Не комплексуй. Я вообще-то много ем, просто нервничаю сейчас. Для тебя такая работа привычна, а вот нам, начинающим, довольно нелегко уловить суть.

— Ты же говорил, что дипломат всегда немного разведчик.

— Но не полицейский. Это другое.

— Наверное. Мне трудно сравнить. Сколько себя помню, все время была сыщиком. Сначала в мечтах. Потом наяву.

— Неужели никогда не хотелось сменить кожу?

Он спросил небрежно, вроде как мимоходом, но Кира почувствовала, что вопрос со значением, и напряглась.

Представляла ли она себя в другой шкуре? Хотела бы разрушить старый мир до основания и построить новый?

Вспомнилась бабушка Гордея, которая на взлете карьеры финансиста вдруг пошла учиться на историка и стала в результате доктором наук. Шокированным родственникам она объявила, что решила перевернуть песочные часы жизни и начать новый отсчет. Кире же как-то призналась, что крутое изменение маршрута стало выходом из кризиса. Незадолго до этого в аварии погиб ее жених, Гордея ушла в глубокую депрессию, а выбираться из нее решила таким радикальным способом. И выбралась.

Что может стать мотивом для нее, Киры? Она и так уже немало изменила в жизни. В Питер переехала, любовника завела. Похоже это на перевернутые песочные часы или нет? Все произошло как-то незаметно, само собой. Ее воля словно не участвовала.

Или участвовала?

Андрей так и не услышал ответа.

Что ж, будем исходить из этого.

Они долго ждали звонка Кириного отца и, не дождавшись, уснули. Не раздеваясь. Прямо на диване.

Смородин позвонил ровно в семь. Кира вскочила и закрутила головой в поисках мобильника.

— Черт! Где ты, сволочь?

Мобильник нашелся под диваном.

— Разрешите доложить, — с ходу начал Ахмат Сергеевич. — Пост сдан, пост принят. Объект места расположения не покидал. Мама передает привет. У них по-прежнему карантин, но доставку продуктов я обеспечил. Гордея Яковлевна объявила, что всегда на подхвате, так что я готов к выполнению задания.

— Когда приедешь?

— Уже. В данный момент нахожусь в здании аэропорта Пулково. Куда следует прибыть?

— Встретимся на Московском вокзале. У входа на платформу для электричек в сторону Кингиссепа.

— Верно, дочка. Там утром людно. Жду через два часа.

Смородин-старший отключился. Кира засунула телефон в карман джинсов и задумалась. Вчера они не успели продумать все до деталей. Придется соображать на ходу. Но каков папа! Он и раньше частенько помогал ей, но больше советами. Впервые они работают как напарники, а получается так слаженно, как будто десять лет в паре. Профессионал, одним словом!

— Кофе готов, — выглянул из кухни Борисоглебский и увидел, что Кира улыбается.

— А пирожные мы вчера доели?

— Зато остались сырные палочки!

— И положи три ложки сахару!

Андрей пошел выполнять заказ, а Кира стала раздумывать, как отпроситься у начальства. В понедельник это практически невозможно, и не только потому, что с утра начинались всевозможные планерки и летучки. Понедельник — день тяжелый во всех смыслах. Начальство особо злое, а если ты к тому же у него на подозрении, то пиши пропало.

Может, все же стоит поговорить с Михаилом Константиновичем? Сколько можно в плохишах ходить?

Ладно, понаблюдаем еще. А пока забьем на работу по наглой.

Выйдя на платформу, они встали так, чтобы хорошо просматривались все выходы, но появление Смородина все равно пропустили.

— Здесь продается славянский шкаф? — спросил он, незаметно подкравшись сбоку.

Кира с Андреем синхронно вздрогнули.

— Так, ребята, целоваться не будем, — заявил Ахмат. — Сразу к делу. Кира отправляется в Комитет и изображает служебное рвение.

— Что значит изображает? — обиделась Кира.

— Будешь как можно чаще попадаться на глаза начальству. А мы, — он посмотрел на Борисоглебского, — едем поселяться в приют.

Кира собралась было возразить, но взглянула на отца и передумала. Конечно, он все уже решил и придумал. А ей как младшему по званию следует молчать в тряпочку и подчиняться приказам.

Она бросила быстрый взгляд на Андрея и козырнула.

— Разрешите выполнять?

— Разрешаю. Связь по закрытому каналу.

Он еще раз строго взглянул на заробевшего Борисоглебского и скомандовал:

— Следуйте за мной, дорогой племянник.

Борисоглебский моргнул и, как зачарованный, направился за Смородиным.

Кира проводила их глазами и еще раз осмотрелась. Слежки она не заметила, но это не значит, что ее нет.

Она направилась к камерам хранения и убрала в ячейку свой сотовый. Затем достала и включила другой, на который сбрасывал материалы Семченко. Это и будет тот самый закрытый канал.

Понедельник в конторе начался, как всегда, еще в субботу. Народ носился туда-сюда с поручениями, грохоча башмаками и хлопая дверьми, но в отделе майора Смородиной было тихо. Даже как-то благостно. Офицеры сидели за столами и кропотливо работали. Малоземов строчил рапорты, Краснов что-то искал в папках, разбросанных на столе.

— А где Соловьев?

Офицеры вздрогнули и подняли головы.

— Здравия желаем, товарищ майор, — вразнобой поздоровались они.

— Взаимно. Так где Соловьев?

— Найти не можем. Уже два дня.

— То есть как два дня? — опешила Кира.

— Он сообщил в отдел кадров, что заболел. Мы решили справиться о самочувствии, а телефон отключен.

— Ему плохо, вот он и выключил.

— Мы так и сказали.

— Нет, вы не так сказали! Можно было подумать, что он пропал!

Краснов с Малоземовым переглянулись и пожали плечами.

— Он убийством на Ваське стал заниматься, — сказал Малоземов.

— Да я в курсе. Три дня ему дала. Он собирался свидетелей опросить и съездить по адресам. Все вроде шло хорошо. Прислал предварительные выводы.

— И вдруг свалился.

— Даже не передал ничего по делу вам?

— Нет.

— Бредятина какая-то!

Разозлившись, Кира прошла в кабинет и хлопнула дверью.

На всякий случай набрала Соловьева, но и ей не повезло. Телефон Артема молчал. Такого еще не бывало, чтобы сотрудник ни с того ни с сего пропадал с радаров.

— Малоземов! — крикнула она. — Начинай работать по делам Соловьева! Сходи к экспертам!

— Да мне от своих деваться некуда, Кира Ахматовна! — крикнул тот ей в ответ.

Кира поднялась, прошагала к двери и, рывком открыв, встала на пороге. Увидев ее, Малоземов вскочил и, схватив куртку, пулей вылетел из кабинета.

— А ты чего? — процедила она, глядя на застывшего Краснова.

— Работаю по нескольким делам, — пролепетал Макс.

— Докладывай! — рявкнула она.

Краснов оглянулся и прикрыл дверь.

— Кира Ахматовна, эксперты подтвердили, что оружием пользовались первый раз, но следов смазки на гильзе нет. Значит, стрелял не дилетант. Из этого вывод: убивать никого не собирались. Только попугать.

А с чего она была уверена, что стреляли именно в нее? Почему сбросила со счетов Борисоглебского? Те материалы, что свистнули из ее компьютера, явно указывали на его участие в этом деле. Убийство бабушки Поли не раскрыто, внук вполне мог гореть желанием исправить эту оплошность. Значит, надо дать понять этому чересчур активному внуку, чтобы прекратил активничать и поскорее убрался в свой Лондон тянуть дипломатическую лямку.

Вот они, последствия ее непрофессиональных действий. Надо было убрать Андрея из уравнения еще до того, как события стали ускоряться.

Эх, Кирюха, дура ты баба! Любовь явно не идет тебе на пользу!

— Хорошо, Макс, я подумаю над этим. Нужно время.

— Мне что дальше делать?

— Что по Субботиной?

— Местные опрашивают сотрудников магазина.

— Ох уж эти мне местные! У них там сонное царство, что ли?

— Ага, тихая поляна с лебедями, — ухмыльнулся Макс, и Кира подумала, что где-то уже слышала эту фразу.

Краснов вообще обожал цитировать фразочки из фильмов. Иной раз выдаст и начинает ржать во все горло. А все пялятся на него, пытаясь догадаться, в чем юмор.

Кира открыла было рот, чтобы сказать шутнику пару ласковых — просто чтобы сорвать хоть на ком-нибудь зло, — но тут раздался звонок ее телефона.

Номер был соловьевский.

— Товарищ майор, — просипел в трубку Артем. — Я нашел улику.

— Что? Говори громче!

— Не могу, товарищ майор. У меня ангина.

— Так какого черта ты дома не сидишь, а шляешься незнамо где!

— Вы же сказали, что надеялись на меня. Вот я и решил, что перерою все помойки города, но найду эту чертову упаковку.

— Ты обалдел, что ли!

— Я проследил путь контейнеров со двора Скачкова, — продолжал шипеть бедолага. — Их еще не успели на сортировочную отправить. Машина сломалась, понимаете? Так и стояла с мусором на выезде. Повезло просто. Ну не выгружать же мусор на трассе. Пока ждали нужную деталь, я их нашел. Ребята попались понимающие. Я потом доехал с ними до завода сортировочного, ну и…

— Ты где сейчас?

— Дома уже, товарищ майор. У меня температура высокая. Голова кружится. Но если надо, я приеду.

— Лежи и не вставай. Я приеду сама.

— Ой, только у меня не убрано, товарищ майор.

— Ты один живешь? Вроде говорил, что с мамой.

— Мама к сестре уехала две недели назад.

— Ладно. Жди. Не нервничай. Я скоро, — обнадежила больного начальница и стала одеваться.

Один, значит, в холодильнике мышь повесилась. Ни малины, ни молока. Надо еще лекарства купить на всякий случай. Становиться для подчиненного родной матерью она не собирается, но болезнь парня хоть немного отвлечет ее от томительного ожидания вестей с фронта.

Оказалось, живет Соловьев недалеко от Комитета. Просто два раза упасть. Кира быстренько забралась на пятый этаж старого дома и остановилась перед дверью с табличкой, на которой было написано: «Действительный статский советник Аркадий Евграфович Соловьев». И твердый знак в конце.

Кира почувствовала себя замарашкой. В былые времена в подобные дома таких, как она, впускали только через черный вход.

— Почему ты не сказал, что из бывших? — спросила она Соловьева, как только тот открыл дверь.

Соловьев вяло улыбнулся, держась за обмотанное платком горло.

— Испугался, что буду подвергнут обструкции со стороны рабоче-крестьянских масс, товарищ майор.

— Мудрое решение, — оценила Кира. — Ну, где улика, показывай!

Соловьев поплелся в комнату, а Кира, оглядываясь по сторонам, направилась сразу в кухню и стала выкладывать дары волхвов: малиновое варенье, молоко, масло, хлеб и кучу таблеток на все случаи жизни.

Соловьев вернулся с пакетом в руках и оробел от такой заботы.

— Ой, да зачем вы, товарищ майор! Не надо!

— Надо, Федя, надо! — безапелляционно заявила Кира и, отряхнув руки, взяла двумя пальцами пакет, в котором трепыхалась обертка от пачки чая.

Написано по-китайски, точно. Хотя то, что это та самая пачка, еще надо доказать. Но даже если и не та, все равно потомок действительного статского советника молодец. Не побоялся залезть в помойку. Значит, из него выйдет настоящий сыскарь.

Кира уже собралась сказать ему об этом, но неожиданно к горлу подкатила тошнота. Зажав руками рот, она бросила полный паники взгляд на хозяина дома. Тот среагировал мгновенно.

— По коридору налево.

Плохо, что желудок был набит едой еще со вчерашнего вечера, поэтому выворачивало ее долго.

Отдышавшись и умывшись, она подняла глаза на свое отражение в зеркале, собираясь причесаться, и в этот миг вдруг все поняла.

— Только этого не хватало, мать твою!

Наверное, хозяин квартиры, стоявший под дверью со свежим полотенцем в руке, слышал ее вопль — увидев начальницу, он сразу начать оправдываться за нарушение устава.

— К черту нарушения, — ответствовала начальница, устало махнув рукой, — лучше убери эту чертову обертку в еще один мешок, а то от запаха помойки с души воротит.

С души ее воротило совсем по другой причине, но об этом она Соловьеву сообщать не собиралась.

А сообщить рано или поздно придется. Вот только кому? Будущему папаше? Ни в коем случае! Его реакцию вообще лучше не пытаться предугадать. Наверняка он точно так же не планировал появление потомства, как и она сама.

Ну блин горелый! Много лет спать с мужем и ни разу даже аборт не сделать, а тут такое! Что за сперма у Борисоглебского, если для беременности хватило нескольких раз? Какая-то всепроникающая! Высококачественная, на голубой крови замешанная!

Кира хохотнула и этим напугала Соловьева окончательно.

— Товарищ майор… — блеющим от страха голосом начал он.

— Не бзди, Артемка, прорвемся! — прервала начальница и хлопнула подчиненного по плечу. — А ты давай, выздоравливай.

— Кира Ахматовна, помните, вы дали мне одно дельце и просили взглянуть свежим глазом?

Кира посмотрела на лейтенанта, и тошнота тут же прошла.

— А что? Взглянул?

— Не только взглянул, но и кое-что узнал. Могу даже предложить годного подозреваемого.

Кира не поверила своим ушам.

— Так что ж ты молчал?

— Так я только сегодня…

Он заторопился.

— Зовут Потехин Владлен Алексеевич. Сотрудник архива. Его тоже допрашивали и не собрали доказательств, но все равно уволили. Сразу после этого он уехал из города. Я нашел его под Вологдой. Работает в школе, а живет в особняке, который купил в том же девяносто седьмом.

— Может, у него наследство обнаружилось?

— Может, и обнаружилось, но мне кажется, что деньги он получил именно за украденные рукописи. Разрешите съездить и проверить?

— Съезди и проверь, но сначала приди в себя.

— Товарищ майор, когда я приду в себя, мне надо будет на службу прибыть. Сейчас у меня законный больничный. Никто и не узнает.

Кира раздумывала ровно три секунды.

— Хорошо, но завтра. Сегодня будешь изо всех сил лечиться, чтоб тебе их хватило. И все расходы за мой счет.

— Вот это ни за что, товарищ майор.

— Попрошу не рассуждать, лейтенант. Буду ждать новостей и… Я очень тебе благодарна, Артем.

Соловьев аж задохнулся от таких слов.

— Да я… товарищ майор… для вас…

Кира похлопала его по плечу и бодрым шагом направилась к двери, не забыв прихватить улику.

Эта самая улика была, в сущности, совершенно бесполезна без отпечатков пальцев Кружилина, а также матери и сына Сванидзе. Впрочем, пальчики Константина уже могут быть в зоне доступа. Особенно если учитывать способности полковника Смородина.

Подумав, Кира написала ему сообщение. Тот ответил «ок» и выключил телефон.

Значит, еще не время.

Краснов был в отделе.

— Макс, у меня для тебя особое задание.

Краснов с готовностью вскинул голову.

— Нужны отпечатки кружилинских пальцев. Сможешь сегодня достать?

— Это вы насчет оружия? Так там вроде…

— Нет, насчет обертки от чая, — ответила Кира и потрясла пакетом с бумажкой.

— Соловьев постарался, — с затаенной ревностью констатировал капитан.

— Принесешь отпечатки, я и тебя похвалю, — пообещала она.

— Сделаю.

— Только смотри, не как слон в посудной лавке. Кружилин — знаток человеческих душ. Если заподозрит…

— Кира Ахматовна, вы меня недооцениваете. Не только Соловьевы работать умеют, — окончательно обиделся Краснов и, поднявшись, вышел.

Кира осторожно выглянула в коридор. Никуда не зашел, сразу направился к выходу. Может, и правда стоит ему больше доверять. Впрочем, скоро все станет ясно.

Она прикрыла дверь и тут же услышала звонок телефона.

— У меня одна минута, — предупредил отец. — Он здесь. Это первое. Живет в отдельном домике с теткой. Охмелкова Таисья Петровна. Фото скину. Она сидела. Когда встает, руки за спину убирает по привычке. Константин не зарегистрирован. Как бы не пациент. По территории ходит свободно, ест отдельно. Еду приносят в домик. За территорию не выпускают. Просьбу насчет пальчиков нашей московской подопечной передал. Завтра будут у тебя. За меня не волнуйся. Все под контролем. Осторожничаю по привычке.

— Пап, не забудь. Константин — компьютерный гений. Ему эти запреты — тьфу и растереть. Захочет — выйдет.

— Понял. Не первый раз под прикрытием работаю.

Кира уловила в голосе отца смешок и заволновалась еще больше. Учитывает ли отец, что преступники теперь действуют иначе? Цифровизация не обошла стороной и криминал.

Отец отключился, а она еще несколько минут сидела, тупо глядя на фигурку обезьянки, держащей мешочек с золотыми монетками, — подарок коллег на день рождения.

Хорошо хоть не серая.

Такое ощущение, что она в тупике каком-то. Все вроде бы двигается, но на самом деле стоит на месте. Ни одна из ниточек пока не дала результата. Только клубок растет и растет. И за какой конец тянуть — непонятно.

Или это у нее токсикоз начинается? Потому и депрессия?

— Да какой, к черту, токсикоз! — произнесла она вслух и спохватилась: как бы не услышал кто.

Лучше всего съесть чего-нибудь сладкого. Например, пончик с обсыпкой из сахарной пудры и кусок шоколадного торта. Или затошнит сразу?

Кира прислушалась к себе. Не тошнит. По крайней мере, от мыслей.

Значит, все не так ужасно.

Или она просто еще не до конца осознала?

Лабиринт мыслей

Уже к обеду она поняла, что ее пораженческие мысли ни на что, к счастью, не влияют.

Первым, кто принес в клювике хорошие новости, оказался тихушник Малоземов.

Радостно потирая плешивое темечко, он сообщил, что по делу гражданки Сидоровой взяли стопроцентного подозреваемого.

— Бывший муж?

— Так точно, товарищ майор. Он думал, если с орудия убийства пальчики стер, то гуляй, Вася! А пальчики, они такие! Даже там могут быть, где он и не думал!

— И где же их обнаружили?

— Так в магазине, где он эту отвертку… украл! — радостно сообщил Малоземов. — Он ведь упаковку со штрихкодом снял и кинул под стойку, где отвертки висели. Я ее нашел и пальчики снял.

— Отлично, капитан. Дожимай этого мужа, к вечеру чтобы рапорт был готов.

Малоземов оглянулся на стол с чайником, пакетом сухарей и новой банкой яблочного варенья, сваренного его женой, но перечить начальнице не посмел и, крякнув, ушел в допросную.

Правильно. Нечего прохлаждаться. Надо ковать железо, пока горячо.

И кстати, Малоземов в самом деле молодец. Пальчики обязательно должны быть. Не могла же Сванидзе везде ходить в перчатках. Например, покупать водку в магазине. Случайно коснуться прилавка, стойки с винно-водочными изделиями могла? Могла. А к дому она шла уже в перчатках или надела перед дверью? Маловероятно. Значит, в подъезде тоже поискать следует. Не факт, но вдруг повезет?

Надо связаться с Опочкой и выяснить, наконец, что они нарыли.

Она уже потянулась к служебному телефону, как вдруг позвонил дежурный и сообщил, что у входа ее ждет посыльный с заказом.

— С каким еще? — удивилась Кира, но дежурный положил трубку.

Неужели из Москвы пальчики приехали? Они же только завтра должны быть.

Кира быстро спустилась и увидела девочку в форменной куртке с надписью «Флора и фа», держащую в руках букет.

Кира оглянулась в поисках другого посыльного, но девочка была одна.

— Я Смородина.

— Ой, как вы долго! У меня еще пять заказов в разных концах! — возмутилась посыльная и сунула бумажку. — Распишитесь вот тут.

— А у вас что, и животных продают? — поинтересовалась Кира, принимая цветы.

— Каких еще животных? — вытаращила глаза девочка.

— Ну у вас написано «Флора и фа». Фа — это фауна?

— Фа — это Федор Анисимов! Вы что, не знаете?

Кажется, девочка была потрясена бестолковостью клиентки, но та тоже не думала сдаваться.

— Тогда почему буквы не прописные, а строчные?

— Какие? — растерялась посыльная, не понимая, чего хочет от нее настырная тетка.

Кира сдалась.

— Спасибо за доставку.

— Ага, — кивнула девочка и рванула с места.

Кира посмотрела ей вслед и набрала номер Борисоглебского. Он не ответил ни на этот звонок, ни на три следующих. А ведь договаривались, что всегда будет на связи.

«Если с ним случится беда, что я скажу нашему ребенку?» — подумала Кира. Внезапно она испытала такую жалость — то ли к Борисоглебскому, то ли к будущему отпрыску, — что чуть не заревела прямо на глазах у Приходько, заглянувшего в кабинет.

— Смородина, у тебя день варенья, что ли? — округлил тот глаза на букет.

— Нет, у меня день сухаря, — буркнула Кира, утыкаясь в бумаги.

— Люблю сухарики, — отозвался неунывающий Приходько, — не забудь угостить.

— Не забуду, Никита. У тебя все?

— Да я, собственно… Шарафутдинов опять вчера тобой интересовался…

— У тебя, что ли? — оторвалась от бумаг Кира.

— Да я тут при чем? Нет, он твоего Малоземова вызывал. Что-то по делу сына депутата, а я к нему шел с результатами экспертизы. Ну и слышал, как полковник спрашивал, почему у вас в отделе раскрываемость низкая. Я еще подумал: чего Малоземова об этом спрашивать? Он-то каким боком? Надо начальника трясти, а не…

— Ты, что ли, под дверью подслушивал, Никит? — прервала Кира.

Приходько скривился.

— Ладно. Ничего я не слышал. Но точно знаю, что Малоземов на тебя стучит Шарафутдинову. Просто не знал, как намекнуть.

— Откуда сведения?

— Не спрашивай. Просто учти и все. Предупрежден, значит, вооружен. Поняла?

— Поняла.

— Ну, тогда обращайся, если что. Всегда готов помочь.

Она не успела обдумать его слова, как упомянутый Малоземов явился в отдел, сразу, не заходя с докладом, кинулся к варенью и зачавкал. Она с трудом подавила желание придавить эту гадину прямо здесь и сейчас. Вместо этого крикнула:

— И мне налей чайку! А то заработалась!

Малоземов сразу зашуршал, засуетился и через минуту принес кружку с чаем и сухари.

— Если что, то я подсластил. Три ложки, как вы любите, Кира Ахматовна.

«Варенье, значит, заныкал», — подумала Кира и, поблагодарив за заботу, стала пить чай и думать.

Итак, у нее в отделе крот. Уже приятно — теперь она знает, кто. Странно только, что Шарафутдинов работает так грубо. Ведь если узнал Приходько, узнает и она. Торопится? Если да, то наверняка выполняет чей-то заказ. Чей? С другой стороны, с чего вдруг Приходько ей помогать, причем так открыто? Он с Шарафутдиновым всегда на короткой ноге был и вдруг переметнулся? Так, может, из Малоземова козла отпущения сделать хотят, а крот — сам Приходько? Что-то зачастил он к ним в отдел.

Она вышла, чтобы вымыть кружку, а когда вернулась в кабинет, увидела на столе аккуратно упакованный бокал для вина. Рядом в позе «чего изволите» изогнулся Краснов.

— Вижу, использовал все свои навыки, — усмехнулась Кира.

Довольный собой Краснов набрался смелости пошутить.

— Да нет! Лучшие приберег для специального случая, — слепил он фразочку, тряхнул чубом и повел глазом.

Кира сделала вид, что намек не поняла.

— Твои пальцы тоже есть?

— На ножке. Кружилин хапал бокал всей пятерней. Отнести к криминалистам?

— Нет, Макс. Туда нам нельзя. Придется маневрировать. Я сама этим займусь, а ты подключись к Сосновому Бору. Меня полковник к ним прикрепил, я кое-что сделала. Материалы сброшу. Подозреваемый наклевывается. Думаю, дожмешь. Тем более что дело там деликатное, а я уже помелькала. Съезди и поработай качественно, вечером доложишь. Завтра с утра дуй в Опочку. Пусть поищут отпечатки в магазине и в подъезде. Завтра у меня будут пальчики Александры Сванидзе. Мы их сравним. Только местным ничего не говори. Пусть работают по своим подозреваемым. Надеюсь, они есть?

— Как не быть! Трое собутыльников и одна давняя соперница.

— Привезешь пальчики, мы сами тут обработаем. Ну что стоишь? Ах да! Ты молодец, Макс! Что бы я без тебя делала!

— Ну то-то!

Кира закатила глаза.

— Кира Ахматовна, я еще и фоток нащелкал. Так, на всякий пожарный. Там народу тьма было, все фоткали. Ну и я до кучи.

— Все фотографировали именно Кружилина?

— Нет. Мероприятие в честь то ли гильдии, то ли ассоциации. Не понял. Фоткали все и всех. Кружилин сначала у самого подиума сидел, а когда выступления начались, пересел за столик подальше. Тут я бокальчик и взял. Ну, сами увидите. Только в зале темновато было, а вспышкой пользоваться нельзя. Он меня сразу срисовал бы.

— Скинь, я гляну.

Краснов все продолжал топтаться у стола.

— Ну что еще, Макс? — досадливо вскинула глаза Кира.

— Кира Ахматовна, что-то у меня под ложечкой свербит с некоторых пор. Все думаю: не слишком ли мы глубоко залезли? Может, пора… как его… легализовать расследование?

— Меня, если честно, тот же вопрос мучает, — призналась Кира. — Но давай подождем еще немного. К начальству лучше приходить с результатами, а у нас одни версии.

— Меня вчера Шарафутдинов в коридоре остановил.

— И что?

— Да ничего. Так, ерунду какую-то спросил. Но смотрел как-то странно. С чего вдруг?

— Думаю, по мою душу.

Краснов нагнулся и заглянул ей в глаза.

— Кира Ахматовна, будьте осторожнее, ладно?

— Ты тоже.

Макс хотел сказать что-то еще, но у нее зазвонил мобильник, и он торопливо вышел.

— Бабуль, привет! Ты чего? Маме стало хуже? — испуганно начала Кира.

— С мамой все хорошо. Идет на поправку. А вот с тобой что-то не так.

— С чего ты взяла?

— Да хрен его знает! Просто уверена и все!

— Это у тебя из-за мамы тревожность обострилась. У меня все в порядке, не волнуйся.

Она еще минут десять усыпляла бабушкину тревогу, удивляясь, как Гордея Яковлевна за сотни километров смогла почувствовать внучкино смятение и растерянность.

Вот что значит родная душа!

Наконец Гордея Яковлевна дала себя уговорить, и Кира открыла фотографии, присланные Красновым.

Олег Сергеевич Кружилин был хорош, как никогда. Вальяжный, ухоженный, сексапильный, но при этом до невозможности славный и простой, как сама правда. И не подумаешь, что у него в душе могли зародиться иные мысли, кроме правильных. Но при этом в глазах лукавинка, а в позе намек на некое свободомыслие, даже скрытое бунтарство. Недаром его так любят фотографировать, особенно молодые журналистки. Хорош с любого ракурса.

Кира уже соскучилась разглядывать его знаменитую физиономию, как вдруг на одном из снимков, сделанных в самом конце мероприятия, рядом с Кружилиным увидела человека, лицо которого показалось ей смутно знакомым.

Кира сразу напряглась. Где и при каких обстоятельствах она могла его видеть?

И тут же запоздавшая память открыла перед ней дверь в кабинет полковника и показала сидящего за столом мужика, разливающего по стаканам водку. Или нет. Наливающего водку себе. Так вернее.

Ба! Да это знакомый Шарафутдинова! Кто таков?

Кира набрала номер Соловьева.

— Артем, ты как?

— Да все так же пока, — удивился болеющий, услышав голос начальницы, звонившей с неизвестного номера, — вы же велели сегодня лечиться изо всех сил.

— У тебя на компьютере вроде программа распознавания лиц установлена. Скажи пароль, чтобы я вошла.

— Давайте лучше я сам приеду.

— С ума сошел! — возмутилась Кира.

— Тогда пришлите фото, я дома посмотрю.

— Так у тебя на домашнем?

— И на домашнем тоже. Иногда развлекаюсь.

— Ладно, — согласилась она, отметив, что давать пароль от своего компьютера Соловьев не хочет.

Что там у него такого секретного, интересно.

Она отправила Соловьеву фото мужика, а сама не удержалась и села за его стол. Совать нос в чужие дела не в ее правилах, но, во-первых, комп рабочий, а во-вторых, если Соловьев работает против нее, лучше об этом знать.

Немного помучившись, она подобрала пароль — простенький, кстати — и стала бегло просматривать файлы. Ничего подозрительного не увидела, пока не наткнулась на папку с фотографиями.

— Мама дорогая! — не удержалась она от восклицания.

Фотографий было штук сто, и на всех она, Кира.

И когда успел наделать столько?

— Ах ты мерзавец! — не найдя другого определения, процедила она и хотела было удалить всю папку, но передумала.

Тогда парень перестанет ей доверять. Навсегда. Эти неженки из бывших, они такие. Обмана не прощают.

Она выключила компьютер и ушла в свой кабинет.

Борисоглебский тоже из таких. Если она скроет от него беременность…

Внезапно у нее так задрожали руки, что номер Андрея она набрала с трудом.

Телефон снова ответил молчанием, и Кира вдруг подумала, что этот номер он не знает, поэтому не отвечает, а названивает на другой, лежащий в данный момент в ячейке камеры хранения.

Она отметилась у дежурного и поехала на Московский. Собственно, телефон можно было не оставлять. Она же на месте. Никуда без разрешения начальства не едет. Шифроваться на случай, если ее телефон отслеживается, нужды нет. По крайней мере, пока.

Звонок Соловьева раздался, когда она пыталась припарковаться.

— Товарищ майор, я нашел того человека, — отрапортовал Денис. — Румянцев Станислав Владимирович.

— Кто таков? — крутя рулем и оглядываясь, спросила Кира.

— Начальник департамента ФСБ.

— Города? — уточнила Кира и выдохнула, примостившись наконец между двумя «Газелями».

— России, товарищ майор.

Вот славно! Наш полкаш водит дружбу с настолько высокими чинами? Это ново и не похоже на Шарафутдинова. Сам-то он в бытность работы в конторе на побегушках был.

А если господин Румянцев вовсе не дружить приезжал? У него было для полковника задание, и теперь даже можно предположить, какое именно.

Получается, она обратила на себя внимание Кружилина уже давно. Когда же? В тот момент, когда появилась рядом с Андреем? Стало быть, Кружилин не сомневается: в случайную смерть своей бабки от передозировки лекарства Борисоглебский не поверил, решил докопаться до истины, для чего специально познакомился со следователем, соблазнил ее и привлек к поиску убийцы.

Вот почему в кабинете полковника появился высокопоставленный гость, причем не с официальным визитом, а с бутылкой водки. То есть с личной просьбой.

А что было бы, если бы она доложила начальству о расследовании?

Теперь можно смело предположить, что на данный момент никакого расследования уже не было бы.

— Товарищ майор, — прервал ее размышления голос Соловьева, который все висел на телефоне, — есть еще поручения?

— Спасибо, Артем. Только прошу: никому не слова о моей просьбе. Она к работе отношения не имеет. Хорошо?

— Понял, — ответил Соловьев, и Кира уловила в его голосе нотки ревности.

Только этого ей сейчас недоставало!

Кира отключилась, и телефон тут же зазвонил снова.

— Ну чего тебе, Соловьев? — раздраженно ответила она, шагая к камерам хранения.

— Никак нет, не Соловьев, — ответил чей-то густой голос, — меня зовут Анатолий Петрович, и я привез вам гостинец от папы.

— Что? — не поняла Кира и тут же, сообразив, спросила:

— Вы где?

— На вокзале. Только что приехал.

— Идите к камерам хранения. Как вас узнать?

— Я сам подойду. Стойте у входа.

Кира встала, где велели, и проверилась. Кажется, чисто.

— Добрый день, Кира Ахматовна, — раздалось у нее над ухом. — Вот, держите. Это уже обработанные. А это сам предмет. Если проверить захотите.

Кира вскинула глаза. Высокий седой человек в плаще протягивал ей пакет из магазина косметики и вежливо улыбался.

— Спасибо, — проговорила она, заглянула в пакет, а когда подняла голову, рядом уже никого не было.

Вот это настоящий класс! Ей до такого уровня еще лет десять тянуться.

Она зашла в туалет и, выйдя, еще раз осмотрелась. Или слежка очень профессиональная, или нужда в ней отпала. Судя по ее опыту, ничего хорошего это не предвещает.

А значит, надо быть готовой к стремительному развитию событий.

Телефон она включила с опаской, боясь увидеть кучу неотвеченных звонков и сообщений.

Сообщений не было, а звонков всего три. От Андрея.

Кира вздохнула с облегчением и решила, что наберет его из дома. Это не вызовет подозрений, даже если ее слушают и отслеживают.

А по пути она заедет в аптеку и купит тест на беременность. Прежде чем паниковать, в диагнозе нужно убедиться. Вдруг у нее просто расстройство пищеварения от съеденного на голодный желудок малоземовского варенья?

Говорят, пища врага не переваривается. Душа не принимает.

Правда, есть еще надежда, что Малоземов — жертва наговора.

Ладно, разберемся. А теперь самое время узнать, вкусное ли вино было в бочонке.

Ухо востро

Кира не сомневалась, что найдет Анзора Нодаровича на месте. Его вообще раньше девяти вечера с работы не вытуришь. Благо — хотя какое, к черту, благо, — этой самой работы у судмедэксперта хватает.

— Ааа, Кира Ахматовна! Заходи, дорогая, гостем будешь! — обрадовался старик, отрываясь от потрошения очередного трупа.

— Анзор Нодарович, я с личной просьбой к вам.

— Не ври, женщина. У тебя все просьбы только по работе.

— Да как вы все узнаете? — всплеснула руками Кира.

— Давно живу, слушай, — довольно усмехнулся Нодарыч. — Выкладывай свою личную. Тебе ни в чем отказа не будет, сама знаешь.

— Так вино понравилось?

— Какое вино? Где вино? Не видел никакого вина! — поднял кустистые брови хитрюга.

Кира рассмеялась.

— Поняла, Анзор Нодарович. К следующей встрече исправлюсь.

— Смотри, я ждать буду.

— Обещаю, — по-грузински ответила Кира.

Нодарыч расцвел.

Она достала из сумки свои сегодняшние трофеи.

— Анзор Нодарович, чисто по дружбе. Надо, чтобы вы как бы от себя попросили сравнить отпечатки с обертки и бокала.

Старик глянул внимательно.

— Раз сама не можешь, значит, сделать надо аккуратно?

— Очень аккуратно.

— Понял. Сделаю. Но не сегодня, все равно просить некого. Ушли по домам давно. Завтра в самый раз будет. Как сделают, сразу просигналю. Жди. А пока приберу в надежное место. У меня, как в госхране. Живые не суются, а мертвым пофиг. — И махнул рукой: — Иди, а то у меня труп стынет.

Кира вышла и долго стояла, пытаясь унять тошноту.

Да, купить тест точно стоит.

Она зашла в отдел, убедилась, что ни один сотрудник не бдит на работе, и все-таки не удержалась — набрала Борисоглебского.

— Кира! — завопил он так, что она отодвинула телефон от уха. — Что произошло?

— Я тебе сто раз звонила. Посмотри внимательно. Только не кричи. Первый раз в тринадцать десять. Сейчас наберу. Ответь.

Она перезвонила и поняла, что Борисоглебский взял себя в руки.

— Не отвечал, потому что номер незнакомый, прости.

— Я так и подумала. Есть, что рассказать о пансионате? Отец основное сказал, но вдруг что-то еще. Только коротко.

— Твой отец — гений шпионажа. Представляешь, я поселил его по фальшивым документам. Чтобы фамилия не светилась.

— Да, папа профессионал.

— Меня он с собой не взял, велел ждать в комнате у проходной. Так что подробности мне неизвестны, но контора серьезная.

— Андрей, скажи, а слежки ты больше не замечал? Там, в Москве?

— Даже не знаю. А ты так и не выяснила, кто за нами следит?

— Выяснила.

— Кружилин или твои?

— Мои, которые на Кружилина работают.

— Господи ты боже мой! Кира! Что можно предпринять?

— Не суетиться в первую очередь.

— У меня сейчас огромное желание отправить тебя бандеролью к деду Паше.

— У меня самой такое желание, но не получится, к сожалению. Мы слишком далеко продвинулись, чтобы взять и все бросить. К тому же кроме убийства твоей бабушки и серии шестого и шестнадцатого годов у нас теперь еще два убийства, которые в сторону не отложишь.

— Ты нашла доказательства причастности Кружилина и к ним?

— В общем и целом — да. Но тут все сложнее. Знаешь, у меня такое ощущение, что убийства — это у них семейное предприятие. И сумасшедший не только Константин. Его мать и отец тоже ненормальные.

— Мой страх за тебя растет в геометрической прогрессии.

— Мой за тебя — тоже. Все ведь с тебя началось, помнишь? Если бы не ты, я бы никогда не связала все преступления между собой.

— А значит, Кружилину снова удалось бы уйти от наказания.

— Не только ему. Но меня сейчас больше всего интересует Константин. Главное, найти доказательства, что серийный маньяк именно он.

— Ты по-прежнему в этом уверена?

— Как никогда. И еще я волнуюсь за папу. Он даже не представляет, на что способен этот человек.

— Надеюсь, его пребывание в пансионате не затянется, хоть и не в курсе, что он собирается делать.

— Я тоже.

Они помолчали, думая о том, что ждет их впереди.

— Кира, — хриплым от волнения голосом наконец сказал Андрей, — я не могу приехать прямо сейчас, но хочу тебя защитить.

Дожили. Ее, майора юстиции, следователя-стажиста хотят защитить от преступников! Кому рассказать, животики надорвут.

Она уже хотела съязвить на эту тему и вдруг подумала: ничего ей так не хотелось сейчас, чтобы Борисоглебский прилетел — пусть не на голубом вертолете, а на обычном — и защитил ее от всего на свете.

Особенно от нее самой.

Она решила, стоит сказать что-то нежное, например, про то, как она ценит его к ней отношение.

— Андрей, у меня к тебе еще один вопрос, — начала она деловым тоном. — Где сейчас можно купить нормальное грузинское вино?

— Что, не понял?

— У меня был запас, да весь вышел.

Борисоглебский немного помолчал, пытаясь осмыслить суть дела.

— Есть один канал. Мой однокурсник как раз неподалеку работает. Может привезти, сколько надо.

— Тогда заказывай сразу два бочонка, чтобы сто раз не просить. Чувствую, еще понадобится.

— Считай, что уже привезли. Он через два дня возвращается.

— Спасибо, — поблагодарила Кира и зевнула.

Борисоглебский среагировал сразу. Выяснил, что она еще на работе, и велел ехать домой.

— Можно я пока у тебя на Московском поживу?

— Здорово! — сразу обрадовался он.

Хорошо, что она не рассказала ему о пуле в стене дома. Он и так слишком беспокоится за нее. Ведет себя нетипично для любовника. Скорее, как заботливый муж.

Пока он держится от нее на расстоянии, Кружилин спокоен. А стоит им сойтись, кто знает.

Кира даже вздрогнула, представив возможные варианты, и стала прощаться.

— Поеду спать, устала, — еще раз зевнув для правдоподобия, сказала она.

Борисоглебский поверил.

Но спать она не поехала. Времени на то, чтобы дождаться Краснова, не было.

Кира села в машину и, довольно быстро выбравшись из города, рванула в Опочку. Хочешь сделать хорошо, сделай сама, гласит народная мудрость. Завтра «с ранья», как говорит папа, она сама дернет местных сыскарей. Так вернее будет.

Про тест на беременность она и не вспомнила.

Утро в Опочке началось с культурного шока, который испытали местные, поняв, что к ним заявилась следователь из Питера. Конечно, Кира понимала: если не принять своевременных мер, о ее самоуправстве сразу доложат наверх, узнает об этом и Шарафутдинов, который сразу перекроет ей кислород, но все равно решила рискнуть.

Дав отбой Краснову, она отправилась на разговор со старшим группы, которая занималась делом Субботиной. Суть беседы состояла в предложении взаимовыгодного обмена: они ей отпечатки, она им — имя убийцы на блюдечке.

— А раскрытие кому запишут? — задал резонный вопрос старший.

— Поделимся славой, капитан. Сказать пока не могу, но, если выгорит, всем хватит.

— То есть, я так понял, дельце многозадачное.

— Правильно понял, капитан. И не просто многозадачное, а конфиденциальное до определенного момента.

— Раньше времени сома под корягой не баламутить?

Кира кивнула и пригляделась к капитану внимательнее. Слушает хорошо, глаза умные. Не дрейфит перед начальством, не суетится.

«Если Малоземов сольется, возьму его к себе», — подумала она.

— Сможешь своих ребят придержать, чтобы начальству рассказывать не побежали? Объясни, что в ваши дела я соваться не буду. Мне нужны только отпечатки конкретного человека.

— Придержать не вопрос, тем более что начальству до нас, как корове до киселя. А с чем сравнивать будем?

Кира достала привезенный Анатолием Петровичем образец.

— Я с вами похожу, а потом уеду. Сколько времени понадобится для анализа?

— Думаю, немало. Магазин и подъезд — это ж Клондайк. Там, кроме архангела Гавриила, все отметились. Но спецы у нас неплохие и с техникой все в порядке. Будем стараться, одним словом.

Кира благодарно улыбнулась, и капитан сразу смутился.

«Черт! И почему такие красивые бабы только по столицам работают? К нам бы ее, сразу показатели раскрываемости до небес подскочили! Сам первый в пекло полез бы!»

Кира между тем думала, где лучше начать.

— Давай ребят в магазин, а мы с тобой в подъезде начнем. Попробуем понять, до чего она могла дотрагиваться.

— А если там все затерто? Смазано давно?

— Рискнем. Я буду за манекен. Рост у меня примерно такой же.

Капитан оценил ее решительный вид и вдобавок подумал еще: «Если б знал, с утра бы побрился. А то, как дикобраз!»

Уехала Кира только в час дня. Сделано было немало, но гарантий все равно никаких. Возможно, ее идея насчет магазина и подъезда — жест отчаяния и ничего кроме.

Она уж было загрустила, следя за бегущими вдоль шоссе почти осенними пейзажами и сожалея о том, что этот август просто выпал из ее жизни, но тут увидела, как на обычный, не специальный телефон пришло сообщение.

Она даже не успела открыть и понять, от кого, как на виске затрепетала жилка, предвестница хороших новостей.

Так и случилось. Сообщение было от Нодарыча и содержало всего два слова: сто процентов. Именно так, словами.

Кира чуть не вскрикнула в голос.

Вот вы и попались, господин Кружилин!

Теперь повезло бы с Опочкой. Ты уж постарайся, капитан.

Радости ей хватило почти до самого Питера. То, что она не спала ночь, никак не отражалось на самочувствии, поэтому Кира подумала: тревога насчет беременности, возможно, ложная.

Это было бы кстати.

У въезда в город она остановилась перекусить. На радостях, так сказать. Купив большой стакан кофе и гамбургер с курицей, она устроилась на сиденье автомобиля, открыв дверь.

Лучше бы и не начинала. Ее вырвало сразу после первого куска вкусного американского бутерброда. Она успела только перегнуться через порог машины.

Есть дальше не было смысла, да и аппетит пропал. Кира выпила бутылочку воды и решила, что глупо продолжать тешиться иллюзиями, будто никакой беременности не существует.

Когда все закончится, она расскажет Андрею. А там будь что будет.

На этой здравой мысли ее раздумья прервал звонок отца.

— Слушай сюда, дочка. Только что из Москвы сообщили: Александра Сванидзе выдвинулась в Питер.

— На встречу с сыном?

— Тут вариантов несколько, и ни один мне не нравится. В любом случае мне смываться отсюда рано. Надо следить за Константином. Что-то он сегодня слишком возбужден.

— У меня тоже события разворачиваются.

— Держи ухо востро, дочь. Если что, помни, о чем я тебе говорил.

Она хотела уточнить, что именно он имел в виду, но отец уже отключился.

Несмотря на то что ее распирало от желания сразу взяться за дело, в Комитет она не поехала. Надо было сменить провонявшую одежду и вымыться. Запас был только дома. Придется ехать на Ваську.

К начальству она должна явиться свежей и, как сказал однажды образованный Борисоглебский, «преисполненной сил».

Кира хохотнула и наддала газу.

Если все пойдет хорошо, нынче же ночью Кружилина задержат. И сделать это лучше до того, как он встретится с Александрой.

А еще лучше, если бы ребята из Опочки обнаружили ее отпечатки. Тогда можно взять сразу двоих из этой замечательной семейки.

Она въехала во двор, удачно припарковалась и, выскочив из машины, резво побежала к подъезду.

Не добежала каких-нибудь десять метров.

Наверное, будь на улице светлее или стрелок чуть искусней, этот рывок был бы последним в ее жизни.

Хлопок выстрела она не услышала, почувствовала только грубый толчок в спину, который заставил ее полететь вперед всем телом и свалиться у самой ступеньки. Вторая пуля угодила именно туда. Металлическая ступенька дрогнула, но устояла.

Кира дернулась, пытаясь встать, и потеряла сознание.

Очнулась она от ощущения, будто отлежала себе все бока на каком-то очень жестком диване. Пошевелилась, и тут же пришла в себя от резкой боли в плече. Охнув, она попыталась сесть. Получилось с третьего раза, и ее тут же затрясло. То ли от холода, то ли от раны.

Сцепив зубы, Кира доползла до двери в подъезд и успела удивиться, что из него никто не выходит.

«Ночь, что ли», — подумала она и поползла дальше. В дверь пролезла с превеликим трудом, но дальше дело пошло веселей.

Хватаясь за перила и тяжело дыша, она-таки добралась до квартиры, с четвертой попытки открыла дверь и, ввалившись внутрь, упала на коврик.

Хорошо бы сейчас выпасть в осадок и прийти в себя минуток эдак через триста.

Отдышавшись, она доползла до дивана в прихожей и, прислонившись к его кожаному боку, кое-как села.

— Итак, что мы имеем? — произнесла она вслух и удивилась, как жалобно звучит ее голос.

Стрелять в нее мог только Кружилин. Александра еще в пути, Константин под надзором Смородина-старшего. Мог ли Кружилин нанять кого-то? Только теоретически. Если даже его крышуют из ФСБ, их он подставлять не станет. Киллер — еще один ненужный свидетель, который в случае чего только усложнит дело.

Кому она может довериться? Только Краснову, да и то с оговорками. Рану он ей перевяжет, но посылать его к Шарафутдинову за ордером на арест Кружилина — все равно что сунуть в пасть к тигру.

Нет, довести дело до конца может только она сама. Только как это сделать раненой беременной бабе?

Говорил ей отец, чтобы держала ухо востро, а она…

А ведь он не об этом говорил. То есть не об ухе.

Здоровой рукой — счастье, что правой — Кира пошарила в кармане, достала мобильник для спецсвязи и, потыкав в кнопки, приложила к уху.

— Дедушка Рахим, здравствуйте. Это Кира.

Ровно через час к ней постучали двое мужчин. Кира впустила их и заперла дверь.

Галоп времени

Ей казалось, что она прилегла всего на минуту, но за окном уже вовсю копошилось рабочее августовское утро: чирикало, шуршало, постукивало дверцами машин и женскими каблучками, легонько звякало чем-то металлическим совсем рядом с ухом. Она разлепила глаза и увидела перед носом кружку, в которой незнакомая рука болтала чайной ложечкой. Глазам почему-то было больно, но Кире удалось сфокусировать взгляд на лице и удивиться.

— Хорошо, что проснулась, сестра, — сказал человек, и Кира наконец узнала вчерашнего гостя.

— Привет, Халид. Который час?

— Утро. Как чувствуешь себя? Рана болит?

Кира осторожно пошевелила рукой.

— Болит, но терпимо.

— Это хорошо, а то Аслан беспокоится.

Из коридора вышел серьезный Аслан и, поздоровавшись, положил руку ей на лоб.

— Температура нормальная. Пуля навылет прошла. Ничего важного не задела. Не беспокойся, сестра. Твоему ребенку вреда не причинили.

Кира уставилась в лицо говорящего.

— А это как узнали?

— Опыт, — пожал плечами немногословный Аслан.

Халид протянул кружку.

— Выпей вот. Силы появятся.

Кира приподнялась на кровати и взяла кружку. Итак, все, что она планировала, пошло прахом. Кружилина не арестовали, теперь они с Александрой уже свалили куда-нибудь, папа не в курсе, а ведь наверняка захотят забрать с собой и сыночка.

Дивный результат! Просто блестящий! Браво, майор!

— Ахмата предупредили. Не волнуйся, сестра, — внимательно посмотрев на нее, произнес Халид. — Он сказал, что тебя нужно отвезти в надежное место.

— Зачем? Что это даст?

— Ахмат сказал: ему нужна свобода действий.

— Да вы с ума сошли, что ли! Я на службе, между прочим! И веду дело! Какие поездки! Это мне нужна свобода действий! Срочно ехать в Комитет и разгребать эту кучу дерьма!

Халид кивнул, словно соглашаясь, и добавил:

— Ахмат сказал, чтобы в случае чего тебя увезли силой.

— Силой? Вы что, в мешок меня засунете?

— Зачем в мешок, — обиделся Халид. — На руках отнесем.

— Да как…

Она не договорила. Просто упала на подушку и отключилась.

Халид посмотрел на Аслана.

— Вещи собрал?

Тот кивнул.

— Сколько до этого деда ехать?

— Часов семь, если осторожно.

— Его предупредили?

— Сказали, что да.

Халид кивнул и, поднявшись, подхватил Киру на руки.

— Поехали. Звони Рамзану.

На этот раз ее разбудил знакомый запах. Еще во сне она попыталась угадать, чем это так пахнет, но почему-то не смогла. А когда открыла глаза, удивилась. Как она не узнала запах сухих грибов, которые болтались, нанизанные на нитку, прямо над головой?

Еще несколько мгновений она изучала их и вдруг вспомнила.

Ее опоили и увезли. Вот что случилось! Увезли, потому что так решил папа. И куда же?

Она медленно повернулась на бок и осмотрелась. Твою мать! Это же хата деда Паши! Она лежит на печи и сушится вместе с грибами!

Кира свесила голову и попыталась определить, есть кто в доме или нет. Комнатушка была пуста. Она прислушалась. Тихо. На рыбалку ушел или за грибами?

И тут же за окном мелькнул знаменитый капелюх. Через мгновение в избу ввалился сам хозяин в неизменном заячьем тулупе.

— Здорово, краля. Ну как, выспалась? Или еще дрыхнуть собираешься?

Слово «краля» в устах деда звучало так нежно, что у Киры внезапно защипало в носу. Родной ты мой, дед Паша! Как же я по тебе скучала!

— Ну, если выдрыхлась, то слезай потихоньку. Я молока раздобыл. Будем завтракать.

— Здравствуйте, дед Паша. Я сколько уже у вас?

— Со вчерашнего дня. Яичницу будешь?

— Не знаю. Наверное. А как я сюда попала?

— Так Андрюха велел тебя прямо ко мне везти. Они и привезли.

Андрюха? Блин! Еще один командир на ее голову! Все ею распоряжаются, как куклой наследника Тутти, а она, выходит, не при делах!

Злая Кира, кряхтя — плечо болело довольно сильно, — слезла с печи и направилась в «задок» — так дед Паша величал туалет. Потом долго плескалась под краном, пытаясь прогнать дурман от снотворного. Наконец дед, уставший ждать, пришел за ней и повел к столу. Кира окинула взглядом нехитрую снедь и прислушалась к себе. Не тошнит. Может, попробовать съесть чего-нибудь?

Ее не мутило ни во время, ни после завтрака, и Кира подумала, что от нормальной еды тошноты не бывает, только от американской.

Она не стала никому звонить, ничего выяснять и почему-то даже не удивилась собственной апатии. После завтрака снова захотелось спать, да так сильно, что она забралась на печку и уснула в тот же миг, как коснулась головой подушки.

В это время в кабинете генерала раздался звонок. Михаил Константинович бросил взгляд на экран мобильного. Ого!

— Слушаю.

— Здравия желаю, товарищ генерал, — тихим напряженным голосом ответили ему.

— Понял. Где встречаемся?

— В Питере. На нашем месте.

С этого момента время понеслось вскачь.

Через полчаса генерал уже катил по трассе М11 в Северную столицу. Голос Смородина заставил его волноваться, что бывало не так уж часто. Что могло заставить старого друга сковырнуть его с места в разгар рабочего дня? Судя по опыту, причиной могла быть только Кира.

— Что же там у тебя произошло, Кира Ахматовна? — спросил он, глядя в окно автомобиля.

Все выяснилось во время разговора на пирсе речного вокзала.

— Да, видно, глубоко копнула твоя Кира, — сказал Михаил Константинович, покрутив головой.

— Наша Кира, товарищ генерал, — ответил, пристально глядя на друга, Смородин.

— А чего ж ты раньше не позвонил, если наша? — возмутился генерал.

— Не знал, насколько ты в теме, вот и не звонил.

— Не понял. Ты считал, что я Кружилина крышую? Или того хуже?

Ахмат Сергеевич коротко взглянул в сердитое лицо генерала и хмыкнул.

— Так это же твоя поляна. Тебе положено в курсе быть.

Генерал крякнул и вытер лоб.

— Умыл, ничего не скажешь. Ладно, сейчас не время шпажонками друг в друга тыкать. Я сразу к Шарафутдинову. Кружилина в розыск. Как думаешь, он сейчас где? Не в том пансионате?

— Думаю, они со Сванидзе туда не собирались.

— А как же сынок?

— А сынок сегодня ночью сбежал. Надзирательницу мои пока держат там, но говорить она отказывается.

— Думаешь, знает, куда он направился?

— Вряд ли он ей доложился. Иначе не стал бы запирать в подвале, где тайное убежище оборудовал. Однако догадываться может.

— Скажи своим, пусть везут сюда. Другие предположения есть?

— Масса. Кружилин умен. Если давно понял, что к нему подбираются, заранее пути отхода приготовил, причем такие, что не подкопаешься. Он же писатель, ездит куда захочет и довольно часто. Как говорится, когти рвать ему не надо. Поедет легально, а уж там…

— Его помощники могут инфу дать. Займемся ими. Что еще?

— Мои передали Кире отпечатки Сванидзе. Она собиралась найти их же в Опочке, где была убита сестра Кружилина. Надо выяснить, провели ли идентификацию.

— Сделаем. Ты сам куда сейчас?

— Если разрешишь, мы с чеченцами параллельно действовать будем. У них свои методы поиска, порой гораздо эффективнее наших.

Генерал крякнул, но, подумав, возражать не стал.

— Кира как?

— В безопасности. — И вдруг взглянул весело. — Я скоро дедом стану, представляешь?

— Да ну? Сказала уже?

— Ничего не говорила. Сам узнал. Испугался ужасно, понимаешь? Вот и закинул ее в тмутаракань, подальше от окопов.

— Это правильно. Эх, ну и девка! Ничего не испугалась! Все одна провернула! Черт, тут же не одно дело! Целый пучок глухарей столетней давности и два свежака! Вот чего не ожидал! Так говоришь, маньяк — это Константин Сванидзе?

— Это еще доказывать придется. А раньше — его поймать.

— Да куда он денется! Наверняка возьмем всех троих! Ну сам посуди: кроме папаши с мамашей у него заступников нет. Они за него душу продали.

И покрутил головой в удивлении.

— Я думал, таких родителей не бывает. Столько лет покрывать маньяка-убийцу! Конечно, для них он сын, но все равно. Кружилин всегда казался мне нормальным мужиком.

— Вот именно, что казался. Сумасшествие многолико. Не всегда заметишь сразу. Но в Киру стрелял наверняка он. По времени так выходит. А значит, Кружилин вооружен.

— Учтем. Ты, главное, следи, чтобы Кира не сорвалась до того, как мы возьмем эту семейку Адамс.

— Что за Адамс? — недоуменно поднял брови Смородин.

— Не бери в голову, — махнул рукой Михаил Константинович. — Это у меня внук любит смотреть.

И заторопился.

— Так, все. Держи меня в курсе.

Они вышли на шоссе и сели каждый в свою машину.

Время продолжало нестись галопом.

Допрос Охмелковой дал довольно информации, но не той, что была нужна в данный момент. О Константине она знала немало — как все бывшие зэчки женщина была очень наблюдательна, — но не могла даже представить, куда он направился.

Зато подтвердила, что Константин не просто поклонялся сатане, «как простые люди» — так и сказала, — а считал себя его продолжением в мире. Дескать, в его родне все были антихристами, а он законный преемник.

— Он ведь в самом деле не совсем человек, гражданин следователь, — кривясь то ли от отвращения, то ли от страха, рассказывала Охмелкова. — Он словно из того мира… ну… подземного. Я его боялась ужасно. С виду вроде милый даже. Улыбается. Но у него и улыбка… такая… жуткая, что ли. Не приведи Господь, одним словом.

Оперативники, наведавшиеся в домик Константина после чеченцев, забравших Охмелкову, сфотографировали тайный подвал, в котором Сванидзе устроил сатанинский вертеп. Вошли они туда по одному, а вывались всей гурьбой и долго мотали головами.

Между тем Краснов, который воспрял духом, поняв, что они с Кирой теперь герои, возглавил работу и шуровал вовсю.

Капитан из Опочки оказался дотошным и таки обнаружил пальчики Сванидзе на стене подъезда, в котором обитала Субботина.

Вернувшийся из Вологодской области Соловьев привез показания Потехина.

Спецгруппа подключилась к поиску объявленных в розыск Кружилина и обоих Сванидзе.

События развивались так стремительно, что о Кире на время словно забыли.

Пусть отдыхает в своей глухомани. Мы и без нее управимся.

Кира, конечно, об этом догадывалась.

Вот так всегда. Сделаешь в одиночку всю черновую работу, а потом придет начальник на белом коне и снимет сливки. Хорошо, если при этом исполнитель — это который сорок пар железных сапог истер и сорок железных караваев изглодал — не получит по шапке. Но ей, кажется, такое счастье не светит. Огребет по полной программе.

Однако кроме горькой обидушки Кира испытывала страдания от отсутствия информации, с каждой минутой чувствуя себя все неуютней.

Сто раз она хваталась за телефон, но так и не набирала нужный номер.

Можно было не сомневаться: родителям маньяка долго гулять на свободе не придется, а вот Константин — дело другое. Этот хитрее всех. По-прежнему не было ни одного прямого доказательства, что женщин убивал именно он.

Ее уверенность строилась на догадках и логических цепочках, но этого было недостаточно. Дадут ли Кружилин и Александра показания против собственного сына, даже если им предъявят доказательства их собственных преступлений? Что-то подсказывало — нет. Они будут защищать его до последнего.

И что тогда?

Константин способен исчезнуть так, что его еще сто лет не найдут. А потом наступит год, оканчивающийся цифрой шесть, и…

В волнении Кира вставала и отправлялась бродить вокруг домика деда Паши. Или шла в конюшню и рассказывала о своих тревогах Награде. Лошадь сочувственно кивала и смотрела всепонимающими очами.

— Одна ты теперь моя подруга, — говорила ей Кира и гладила рыжую морду.

Утром третьего дня пребывания в заточении Кира немного прогулялась по ближайшему леску и посидела у весело кувыркавшегося родничка, из которого дед Паша носил воду. Было ветрено и оттого шумно. Вроде все было спокойно, но тревога не проходила. Пару раз ей даже показалось, что сбоку прошмыгнул кто-то. Она вгляделась в кусты и увидела собаку, пробежавшую по лесной тропинке.

Она мается от неизвестности, и с этим надо что-то делать. Например, поворошить сено. Заодно и руку разомнет.

Взяв вилы, Кира пошла в «сенник», которым дед величал маленький, полуразвалившийся сарайчик. Трава еще не успела слежаться, однако была недостаточно сухой, а это, объяснял дед Паша, непременно приведет к тому, что она «протухнет, как старая баба».

Махая вилами, Кира продолжала прокручивать в голове обстоятельства дела и очнулась, только услышав за спиной шорох.

— Я сейчас, дедушка. Немного руку разомну и приду. Картошка в чугунке, а…

Закончить фразу она не успела. Сзади ее обхватили холодные руки и стали душить. Вилы выпали из рук, больно ударив по ноге. Кира напряглась и попыталась вывернуться. Наверное, у нее получилось бы, но нападавший вцепился зубами в раненную руку, и сознание тут же выключилось от боли. Кира даже не поняла ничего. Просто свалилась мешком на землю. И все.

Это было очень странно, но даже в отключке она почувствовала, как сверху навалилось что-то очень тяжелое, дышать стало совсем невмоготу, и сознание померкло окончательно.

Кира приоткрыла глаза и вздохнула. Оказалось, что ничего такого на ней не лежит, сама она находится на диване, укрытая одеялом, а рядом сидит тот, кого она сотни раз представляла в мечтах. Из всего этого вывод сделала неожиданный: она умерла, и поскольку ни под каким одеялом лежать не может, значит, находится в морге или гробу. Однако работающий независимо от ее желания мозг тут же подсказал: в морге и гробу было бы холодно. А ей тепло. Очень тепло.

Именно ощущение тепла окончательно привело ее в чувство.

Она села и уставилась на Борисоглебского.

— Кира, — прошептал Андрей — это был все-таки он — и обнял, стараясь не задеть раненую руку.

— А ты как тут оказался? — сурово спросила Кира и отодвинулась, вглядываясь в его лицо.

— За тобой приехал.

Кира посмотрела подозрительно. Кажется, он улыбается.

— Все кончилось?

— Нет, но я успел вовремя.

Кира ничего не поняла и потребовала объяснений.

Выяснилось много интересного.

Оказывается, на телефон Андрея пришло сообщение, чтобы он отправлялся за Кирой и привез ее в Питер. С незнакомого номера, но как-то сразу стало ясно, что приказ отдан тем, кто всем управляет.

Андрей срочно выехал к деду. В хате Киру он не нашел и отправился на поиски. Хорошо, что сенник ближе к дому, чем баня, иначе он потерял бы драгоценные секунды.

В тот миг, когда он появился на пороге, Киру душил какой-то здоровый дядька. Недолго думая, Борисоглебский ударил его по голове тем, что словно само вскочило в руку: тяжелой такелажной скобой, висевшей на гвозде у порога. Андрей даже не понял, куда именно пришелся удар, но мужик рухнул прямо на Киру.

— Вот как-то так, — закончил Борисоглебский свое повествование.

— Он жив?

— Не интересовался. Жив, наверное. Я его связал и позвонил твоему отцу. Сейчас там какие-то чеченские парни орудуют.

— А кто это был? Кружилин?

— Нет, Кира. Константин Сванидзе.

Она молчала так долго, что Андрей успел заварить и налить ей чаю.

— Не понимаю, как он тебя вычислил?

Кира села на диване поудобнее и пожала плечами.

— Отследил мобильник, например. Но это ерунда. Гораздо интереснее, как он вообще обо мне узнал.

— Сволочь какая этот Кружилин! Натравил на тебя сына, как собачонку.

Сволочь — это не то слово. Трудно даже сказать, кто из троих более сумасшедший.

— Разберемся, — произнесла она вслух.

Борисоглебский хотел сказать что-то, но тут Аслан с Халидом и еще одним парнем вошли поздороваться.

— Рамзан, — представился тот, посмотрел на Киру и заметно смутился.

— Ты как, сестра? Можно я тебя осмотрю? — спросил Аслан.

Кира кивнула.

— Ничего. И на этот раз обошлось, — сказал он, осмотрев руку, и вдруг улыбнулся. — Наверное, парень будет. Крепкий. Настоящий чеченец.

Кира мельком взглянула на Борисоглебского. На его лице был написан знак вопроса.

Когда Аслан ушел, он тут же кинулся к ней.

— Ну да. Я беременна. Не успела сказать.

— А собиралась? — пристально глянул он.

— Я не героиня мелодрамы, — рассмеялась Кира. — Скрывать не собиралась.

Борисоглебский кашлянул в кулак.

— Меня переводят на Ближний Восток. С повышением.

Кира почувствовала, что где-то под сердцем вдруг закололо. Не очень сильно, но неприятно.

— Ты поедешь со мной?

В ожидании ответа он заглянул ей в глаза и понял, что она не ответит согласием.

— Кира, я люблю тебя и прошу стать моей женой, — сделал он еще одну попытку.

Она подняла глаза.

— Я не знаю, Андрей.

— Это окончательно?

— Говорю же: не знаю.

У него был такой потерянный вид, что она сжалилась:

— Ведь девушки всегда просят время подумать. Ты разве в кино не видел?

Андрей сделал вид, что поверил:

— Хорошо, раз таковы правила игры, время у тебя есть. Только не думай слишком долго.

— А то что? Замену найдешь? — лукаво поинтересовалась Кира.

— Нет. Просто у меня разорвется сердце, — серьезно ответил он.

Через минуту вошел дед Паша и расстроенно сообщил, что рыба нынче не клюет.

— Вы своим гадством распугали! — авторитетно заявил он. — Будете теперь сухомяткой давиться. Без ухи осталися, паразиты!

Когда Кира уже сидела в машине, позвонил отец и сообщил, что Кружилин задержан.

— Оружие при нем нашли?

— Нет, — ответил Смородин и замялся. — Тут другой расклад вышел. Не по телефону.

— Я хочу участвовать в допросе, пап.

— Ну, это не ко мне. Нас, старперов, никто не слушает. Тут Михаил рулит. Можешь ему позвонить.

— Поехали быстрей, — попросила Кира, закончив разговор, — а то в самом деле без нас обойдутся.

Настоящий Кружилин

По дороге она все гадала, куда Кружилин спрятал пистолет, но в Комитете ее ждал неприятный сюрприз. Оказывается, пистолет был не у Кружилина, а у Александры. Увидев идущих к ней троих мужчин, женщина, нервы которой и так были на пределе, побежала и стала отстреливаться. Полицейские ответили. Сванидзе была ранена и умерла в машине «Скорой помощи».

— Повезло Кружилину. Теперь все можно на бабу валить, — прокомментировал Краснов, встретивший Киру первым и с ходу вываливший все новости.

Пока она переваривала известие, заговорщицким тоном он на ухо сообщил, что против Шарафутдинова начато служебное расследование.

— Говорят, он уже сдал кого-то.

— Кого-то из наших?

— Нет. Оттуда, — ткнув пальцем вверх, с удовольствием уточнил Макс. — Говорят, аж из московской конторы мужик.

— И это Следственный комитет называется. Информация течет, как из крана, — вздохнула Кира.

— Ага, — продолжал чему-то радоваться Краснов. — А еще все в ауте от кружилинского сынка. Помните татуировку, которую Скачков сделал? Так вот, он точно сатанист!

— Что, так страшно?

— Да не то слово! Даже описывать с души воротит! Теперь понятно, за что писатель Васю пришил. Если бы тот продолжал болтать, много чего всплыло бы.

— Это точно, — устало согласилась Кира, и Макс сразу заволновался.

— Плохо, да? Рана-то хоть навылет, Кира Ахматовна?

— Да навылет, навылет, — отмахнулась она, чувствуя уже ставшую привычной тошноту.

Интересно, если токсикоз ранний, то, может, и кончится быстрей?

— Вам на допрос все же лучше не ходить, — продолжал изливать на нее потоки эмпатии Краснов.

Кира одернула жакет и тряхнула головой:

— А вот это хрен вам! — И направилась в допросную.

Кружилин уже был там. Кира встала за стеклом и стала наблюдать. Допрос вел сам генерал.

Стариной тряхнуть решил или не хочет, чтобы всплыло лишнее?

Держался Олег Сергеевич превосходно. Упаковка от китайского чая лежала на столе, значит, главная улика уже пошла в дело. Однако Кружилин сидел, откинувшись на стуле и сложив руки на груди, — наручники, как видно, попросил снять, — а это явно говорило, что сломать его не удалось.

Глядя на известного писателя — человековеда и человеколюба, — она вдруг впервые подумала, что совершенно его не знает.

Это было странно.

Начиная дело, она всегда старалась не только понять, но и почувствовать того, за кем начинала охоту. И когда видела преступника сидящим перед ней в допросной, не удивлялась тому, что воспринимает его как знакомого, известного ей человека.

С Кружилиным было не так. Перешерстив вдоль и поперек его жизнь, в понимании его личности она, оказывается, не продвинулась ни на шаг.

Что скрывается за этим безмятежным лбом? В чем его правда?

Она так напряженно всматривалась, что опять почувствовала тошноту.

Чтобы вернуться в рабочее состояние, пришлось закрыть глаза и подышать открытым ртом.

Не время, Кира, не время.

Оглянувшись — ее состояния, кажется, никто не заметил, — она снова стала слушать.

Разумеется, Кружилин настаивал на том, что его подставили.

Ну как же! Конечно! У нас всегда всех подставляют! Потому в тюрьмах только невинные сидят!

Она послушала еще и решила, что генерал все же потерял хватку. Не с того начал.

Кружилина нужно ловить на сыне.

И только подумала, как тут же ощутила неуверенность.

А что, если дело не в сыне? Ведь Кружилин — все еще закрытая книга.

— Константина Сванидзе уже допрашивали? — поинтересовалась она у Макса, который все маячил за спиной.

— Не знаю. Уточнить?

Кира повернулась и посмотрела на капитана так, что тот испарился за секунду.

Она продолжала вникать в ход допроса и, гоня прочь сомнения, выстраивать иную логику.

В сыне или не в сыне, но зайти следует именно с этой стороны.

Надо только узнать, что сказал или не сказал Константин. Его показания, как бы скудны они ни были, следует сделать отправной точкой разговора.

Время шло, а Краснов все не возвращался. Кира уже решила, что генерал скоро отпустит задержанного и их встречу придется перенести, как вдруг Макс позвонил ей на сотовый.

— Ну? — досадливо спросила Кира.

— Товарищ майор, Константин Сванидзе покончил с собой.

— Что?!!

— Руки на себя в камере наложил. Свел, как говорится, счеты с жизнью.

— Краснов, не надо синонимов, твою мать! — взревела Кира. — Докладывай по существу!

Ей показалось, что ее крик услышали даже в допросной, потому что генерал оглянулся и нахмурился.

Кира пулей вылетела из кабинета и рванула по коридору.

В отделе все были в сборе и ждали. Не только влюбленный Соловьев, но и Малоземов смотрели на начальницу, как на вернувшегося с поля боя героя.

Она кинула взгляд на Малоземова и потребовала подробностей.

Сванидзе нашли бездыханным, лежащим ниц на полу карцера, куда он попал, устроив в камере пляски святого Витта и ударив надзирателя. Тело подняли и увидели, что вся грудь и живот до самого паха изрезаны так глубоко, что было странным, почему пол не залит кровью до самого порога. Когда ее смыли с испещренного пугающими татуировками тела, обнаружилось, что подследственный вырезал на себе нечто похожее на зигзаг молнии.

Узнав, что труп уже увезли, Кира отправилась к Нодарычу, но тот ее не пустил.

— Вот приведу в божеский вид, тогда посмотришь, — безапелляционно заявил он, оттесняя ее от двери.

Кира хотела возмутиться, но вдруг подумала, что совершенно не представляет, как теперь среагирует ее организм на вид обезображенного трупа.

Она вернулась в допросную и увидела, что Кружилина уже выводят, а у Михаила Константиновича недовольное лицо.

Она пошла к нему с новостями и двумя просьбами. Последняя заключалась в проведении допроса, а первая — чтобы до этого времени никто не сообщал Кружилину о смерти сына.

— Хочешь на эффекте сыграть? — догадался генерал.

— Хочу попробовать.

— Неужели вся эта катавасия с убийствами ради любви к внебрачному сыну, которого он не видел до двенадцати лет? — покрутил головой Михаил Константинович.

— А вы бы как поступили на его месте?

Генерал выпучил глаза.

— Ну не убивать же всех подряд! — помолчал и добавил: — Впрочем, не знаю. Мы вообще о себе ничего не знаем. Хорошо, завтра Кружилин весь твой.

Он пошел к выходу и вдруг вернулся.

— Кстати, твой отец жизнью рисковал. Его эта сумасшедшая мамаша чуть не зацепила.

— Он ходил на задержание Сванидзе? С ума сошел?

— Так кто же знал, что у нее пистолет? Сванидзе с Кружилиным пересеклись вскользь, но он успел отдать ей «макарова». Как думаешь, нарочно? Чтобы она палить начала и ее пристрелили?

— Уверена, что да. Теперь покушение на меня можно смело свалить на Александру.

— А вот тут ты не права. «Макаров» у нее был другой.

— В смысле?

— Тот, из которого в тебя стреляли, свеженький. Им только два раза и воспользовались. А у бабы взяли бывалый, к тому же хорошо пристрелянный.

— Тогда кто же? — недоуменно уставилась Кира.

— А ты с трех нот отгадай, — прищурился генерал.

— Шарафутдинов? — произнесла она больше наудачу, потому что поверить в такое было невозможно.

— Ну, твой начальник тут скорее в роли наводчика. Один близкий друг Кружилина постарался. Не сам, конечно, но решение принимал он. Очень уж Олег Сергеевич был ему дорог. Ни в чем отказать не мог.

— Так это…

— Не надо фамилий. И у стен, как говорится, есть слуховой аппарат. Но об этом молчок, поняла?

— Поняла. Слишком высоко?

— Точнее, слишком далеко. Спринтерам не добежать.

— Но вы же не спринтер, Михаил Константинович.

Генерал потрепал ее по плечу.

— Вот именно. Поэтому пока об этом забудь.

— А что теперь с Шарафутдиновым?

— Об этом тоже не думай, хотя… знаешь, тебе с ним повезло.

— Да ну? И в чем же?

— В том, что твой начальничек еще тем ссыкуном оказался. Ему было велено на тебя серьезно надавить, а в случае чего… Ну, ты понимаешь. А он зассал. Наверное, надеялся, что все как-нибудь само рассосется. Или понимал, что ты в Комитет не с улицы пришла. Но ты в головушку это не бери, а лучше давай заканчивай караван кровавых историй и собирайся обратно в Москву. Чую, здесь для тебя климат неподходящий.

И, не давая возразить, пошел к выходу.

Кира набрала отца и долго слушала гудки. Наконец он ответил.

— Слышала уже? — спросил Смородин вместо приветствия.

— Не заговаривайте мне зубы, товарищ пенсионер, — угрожающе процедила Кира. — Вы зачем под пули полезли? Хотите нас с мамой сиротами оставить?

— Тише ты, тише. Чего разбушевалась? Токсикоз мучает, что ли? — весело ответил отец, и Кира взвилась еще пуще.

— Ага! Так ты и внука своего хотел без деда оставить? Ну и кто ты после этого?

— Я самый счастливый будущий дед, — рассмеялся отец. — Маме и Гордее уже проболтался. Прости, не мог удержаться.

— И что они?

— Ликуют, что же еще! Ты когда думаешь в Москву?

Кира собралась ответить и вдруг почувствовала такую усталость, будто если сейчас же не присядет, упадет прямо в коридоре.

Она медленно пошла к выходу, ища глазами хоть завалящий диванчик, и приткнулась за фикусом на подоконнике.

— Пап, давай позже поговорим. У меня дела.

— Какие дела? Тебе срочно в госпиталь надо. Аслан сделал все, что мог, но условия-то полевые были.

— Он, кстати, кто?

— Врач. Дипломированный. Где работает, не спрашивай.

— А остальные?

— Это все твои родственники. Очень дальние, конечно. Но, как говорит Рахим…

— Кровь иногда перемешивается причудливо, — закончила Кира.

— А Андрей? Он где сейчас?

— Не знаю, пап. Мне нужно с ним поговорить, но…

— Ребята рассказали, что он тебя спас. Теперь я его должник.

«Я тоже», — хотела сказать Кира, и тут ее снова накрыла волна невесть откуда взявшейся щемящей жалости.

Слезы так и покатились по щекам. Она торопливо попрощалась с отцом, стараясь, чтобы он не услышал всхлипываний, и, спрятавшись поглубже за фикусом, дала волю чувствам, злясь на себя и стараясь рыдать тише.

Да это уже полный треш! Этак она полкомитета насмешит, не говоря уж о преступниках. Те вообще обхохочутся, увидев плачущего следователя. Может, и правда пора заканчивать. Перевернуть песочные часы. Бросить все и поехать с Борисоглебским на новое место службы. Стать дипломатической дамой. Или нет, не дипломатической. Посольской, вот как правильно.

Тут же услужливое воображение нарисовало картину: она под ручку с Борисоглебским принимает верительные грамоты в тронном зале. Это было так потешно, что Кира расхохоталась и испуганно выглянула из-за фикуса.

Ну все, хватит. Делу время — потехе час.

Она выбралась, оглядела себя и отправилась работать: готовиться к допросу Кружилина.

Посмотрим, станет ли смерть сына триггером.

Вообще-то она не думала, что скажет это сразу и в лоб. Собиралась выбрать подходящий момент. Но когда не через стекло, а прямо перед собой увидела это лицо — непроницаемое, герметично закрытое, — вдруг не сдержалась и вывалила новость.

Несколько секунд Кружилин смотрел на нее, а потом медленно опустил голову. Кире почему-то этот жест показался картинным.

Молчание затягивалось, но она решила, что будет ждать, сколько понадобится.

Наконец Кружилин поднял глаза.

Совсем другие.

Неужели сейчас она увидит его настоящего?

— Понимаете, я о детях никогда не мечтал.

Это точно его голос?

— Знал, что у Саши от меня ребенок, но это не особо трогало. С кем не бывает по молодости. Тем более она из состоятельной семьи. Пропасть им с сыном не дадут.

Он замолчал. Кира ждала.

— Все началось в две тысячи третьем, — наконец выдавил Кружилин.

— Разве? А кража из архива?

— Какая кража? — наморщил лоб Кружилин.

Несколько секунд Кира изучала уровень удивления на его лице. Хорошо играет. Профессионал.

— Я говорю о краже рукописей. Дневников сестер Гиппиус. В девяносто седьмом.

Она ожидала, что Кружилин продолжит изображать недоумение, но он вдруг устало кивнул.

— Я был всего лишь покупателем.

— То есть кражу Потехину Владлену Алексеевичу вы не заказывали? А как узнали о том, что документы продаются? Случайно, наверное?

Кружилин потер лоб, как бы разглаживая морщины, но они снова собрались в изломанные линии.

— Почти. Я был знаком с Потехиным. Когда-то, начиная собирать материалы о Кружилиных, я обращался к нему за помощью в поиске материалов. Наверное, он понял, что может на этом заработать гораздо больше. Когда он принес фотографии документов, конечно, я был шокирован. Он спросил, готов ли я купить подлинники рукописей. Оказалось, что они уже у него. Представился удобный случай, он и вынес их из архива. Не сомневался, что я соглашусь заплатить любую сумму.

— А потом что было?

Кружилин усмехнулся, и морщины сразу разбежались в стороны.

— Вы спрашиваете насчет Потехина? Я не знаю, где он сейчас. Когда в архиве начался шум, он был уверен, что его подозревать не станут. Конечно, в общий список подозреваемых он попал, но не более. В результате похитителя не нашли, дело замяли. Но несколько человек уволили. Его в том числе. Он даже рад был, что так все случилось. Всем рассказывал, что пострадал ни за что, а потом уехал. Больше на связь не выходил. Умер, наверное. Ему уже тогда было далеко за.

Кире было отлично известно, что это не так, но говорить об этом она не стала.

— Кто видел дневниковые записи, кроме вас?

— Никто. Хвастаться ими я не собирался.

— Но ведь рукописи вы не уничтожили. Почему уверены, что их никто не видел?

Кружилин пожал плечами, но в глазах вдруг мелькнуло что-то, и Кира быстро сказала:

— Их видел ваш сын.

— Нет.

— Видел. Константин нашел записи, прочел, поверил в возможность метаморфозы и именно поэтому стал убивать. Все настолько очевидно, что нет смысла скрывать. Когда это случилось?

Он молчал. Кира нагнулась и заглянула прямо ему в глаза.

— Рассказывайте, Кружилин.

— Можно воды?

Кира скривила губы.

— Придется потерпеть. Рассказывайте.

— Я уже говорил, что к детям равнодушен. Когда Саша пришла за помощью…

— Какого рода помощь ей потребовалась?

— Она хотела вылечить сына. Я решил, что она все придумала, и отказал, но она хотела, чтобы я убедился собственными глазами: мальчик серьезно болен. Не знаю, почему, но я согласился на него посмотреть. Может показаться странным, но когда я его увидел, то… Костя очень похож на мою мать. Просто поразительно. Тогда ему было двенадцать, и в его детских чертах я увидел ее, как живую. Как живую…

Кружилин сглотнул.

— В этот миг я понял, что не брошу этого ребенка. Тем более что в его внешности не было ничего болезненного. Только когда мы стали общаться, я понял, что мальчик в самом деле болен. Он не ходил в школу, был на индивидуальном обучении.

Так вот почему она не обнаружила снимков с одноклассниками. Мальчик только числился в школе, а учился дома.

— Со сверстниками не общался, только с родными, а потом со мной, — продолжал Кружилин. — Саша показала его дипломы. Мальчик был одарен. Даже слишком. Ему было восемь, когда он начал писать свои первые программные коды. Но…

— Ему уже тогда ставили этот диагноз?

— Да. Все было очень серьезно, но мы надеялись. Я пытался его вылечить и думал, что частично удалось.

— Вы устроили сына на работу?

— Косте было четырнадцать, поэтому его оформили по документам матери.

— Когда он узнал про того Кружилина?

— Честное слово, не знаю. Он очень хитер. Шизофрения обостряет некоторые возможности человека.

— А вы когда узнали, что ваш сын убийца?

Кружилин глубоко вздохнул и сцепил пальцы рук.

— В июне две тысячи шестого. Увидел репортаж об убийствах и все понял.

— И что сделали?

— Все, что мог, чтобы защитить сына. Я спрятал его ото всех.

— Для этого вы тогда пропали на неделю?

— Да. На большее время я не мог. Костина мать тоже не могла быть с ним. Через нее мальчика легко могли найти. Ей было необходимо оставаться в Москве, чтобы ни у кого не вызвать подозрение. Я нашел надежную женщину, чтобы она ухаживала за ним. Костя… он ведь даже поесть забывает, когда увлечен.

Кира прищурилась. Он называет увлечениями убийства?

Кружилин, кажется, не заметил и продолжал с той же интонацией:

— Я поселил их недалеко от Кингисеппа. Создал Косте все условия для работы.

Для работы, значит? Неужели Кружилин в самом деле не понимает, что его сын — монстр?

— Чтобы сын ни в чем не нуждался, я работал, как каторжный, — продолжал рассказ о своем родительском усердии Кружилин.

— Но ведь мальчику был нужен врач.

— У него были лучшие врачи. Не здесь, конечно. Это было слишком опасно. Я регулярно отправлял его в Германию. Там, в частной клинике, Костя проходил курсы лечения.

— Что случилось в шестнадцатом?

— Он снова сорвался. Понимаете, десять лет после первого случая все было хорошо. Вроде. Мы даже стали надеяться… Повезло, что тогда я тоже был в Москве. Презентовал новую книгу на фестивале, собирался поехать к нему. И тут произошло… это.

— Вы не догадывались, что сын в Москве? Неужели сиделка не сообщила, что он исчез из-под надзора?

— Она… Костя что-то добавил в чай. Он же собирался вернуться через сутки. Эти сутки сиделка проспала. Потом пришлось «Скорую» вызывать. Приводить ее в чувство.

— Вы нашли сына в Кингисеппе или в Москве?

— Он был уже в пансионате, когда я приехал. Сидел на диване и пил компот из сухофруктов. У него был совершенно невинный вид.

Кружилин скривился, словно сдерживая рыдания, но справился с собой.

— Убийства в шестнадцатом году чем-то отличались?

— Нет. Он все сделал точно. Он вообще очень скрупулезно все делает.

— То есть вы не заметили, что в тот момент, когда убили третью девушку, грозы не было?

Кружилин поднес руку к подбородку и стал тереть, стараясь унять дрожь.

— Если вы думаете, что я был в состоянии анализировать…

Он все тер и тер подбородок.

— Когда я стал трясти его, заметил, что у него изрезаны ножом руки. Тогда я подумал, что это девушка пыталась сопротивляться… А потом понял: это он сам… наверное, не дождавшись…

— На теле жертвы крови Константина не было.

— Да-да, он сделал это уже дома. Не мог принять, что все опять сорвалось.

Кире послышалась в его голосе жалость.

— Еще добавьте: бедный мальчик.

Кружилин посмотрел на нее.

— Вам не понять.

— А вы понимаете горе родных тех женщин, которых убивал ваш чудо-ребенок?

— Ну не надо, — поморщился Кружилин и в это мгновение снова стал тем, кого так любили журналисты.

Кира откинулась на стуле.

Все. Ларчик закрылся.

— Да я не собираюсь будить в вас человеческие чувства, что вы. Не настолько наивна.

— Моя преданность сыну, возможно, преступление, да, — уверенным тоном опытного комбинатора произнес Кружилин, — но убивал этих женщин он, а не я. Любой хороший адвокат на суде…

Ах вот даже как? Ловкий ход.

— А как насчет Апполинарии Борисоглебской?

Недоуменный взгляд Кружилин изобразил мастерски. Его выдали руки — дернулись и спрятались под столом.

— Не понимаю, о ком вы.

— Да все вы отлично понимаете. Кто вам рассказал, что сотрудница архива начала вести собственное расследование кражи и вышла на вас? Потехин?

Кружилин пожал плечами.

— Если Потехин кого-то и убил, я ни при чем. И вашу… как там ее… не знал никогда.

— Олег Сергеевич, дело в том, что соседка Борисоглебской опознала Александру Сванидзе в газовщике, который приходил к Борисоглебской в день убийства.

— И что?

— Сванидзе не знала Борисоглебскую. У нее не было причин ее убивать, она сделала это по вашему приказу. Точно так же она убила вашу сестру, с которой даже не была знакома. Ее вина доказана, не сомневайтесь. Или это совпадение?

— Без комментариев.

Кира усилием воли подавила поднявшуюся к горлу тошноту и выпрямила спину.

— Для перекрестного допроса мы вызвали Потехина.

В глазах знаменитого писателя мелькнуло беспокойство.

— Да-да. Он жив и даже здоров. Подвизается учителем истории в одной из школ в Вологодской области.

— Он ничего не знает об убийствах.

— Почему вы так уверены?

Кружилин открыл рот, чтобы ответить, и понял, что совершил ошибку.

— Ах, Олег Сергеевич, что же вы так неосторожны. Укрывали маньяка, убившего шесть женщин, сделали киллера из Александры. Ну а в том, что Скачкова убили именно вы, мы не сомневаемся. И даже знаем, за что именно. Да по совокупности всех преступлений вам пожизненное светит. Неужели все еще верите в чудо? Это в вашем возрасте, простите, глупо.

Она не видела, но почувствовала, что Кружилин под столом сжал руки.

«Если бы мог, убил бы меня прямо здесь», — неожиданно подумала Кира.

— Убил бы. И ни минуты бы не пожалел.

Она не удержалась и вздрогнула. Он что, слышит ее мысли?

— Жаль, что не вышло, — продолжал Кружилин, глядя ей в глаза. — Надо было самому. Уж я бы не промахнулся. А когда все закончилось бы, я, сидя на террасе домика на берегу Женевского озера, написал бы об этом книгу. Возможно, лучшую в своей жизни.

— Да, жаль, — ответила Кира и усмехнулась, не отводя взгляда.

Кружилин опустил глаза первым, спрятав плескавшееся в них безумие.

Кира молча поднялась и вышла.

В коридоре было пусто.

Она одернула жакет и медленно пошла туда, где в окна било яркое осеннее солнце.

Из лабиринта

Чтобы не мешать Андрею работать, Кира устроилась на диване и стала читать записки Татьяны Гиппиус.

«Она хотела, чтобы все забылось, но уже в Париже вдруг написала:

Красным углем тьму черчу,

Колким жалом плоть лижу,

Туго, туго жгут кручу,

Гну, ломаю и вяжу…

Дима Философов не сомневался, что строки — квинтэссенция ощущений от русского бунта девятьсот пятого.

Она не разубеждала. Пусть себе думают, что хотят.

Одно хорошо: по возвращении из Парижа дела так закружили — будто все это время стояли и ждали, — что копаться в воспоминаниях было недосуг.

Лишь иногда срывалось:

Нет, никогда не примирюсь.

Верны мои проклятья.

Я не прощу, я не сорвусь

В железные объятья…

С первых дней наступившего шестнадцатого года Зинаида Николаевна все чаще чувствовала иногда совершенно не обоснованную на первый взгляд тревогу. Хотя причин было, к сожалению, предостаточно. Война, террористы, революционеры… Вокруг нагнеталось и нагнетали. Словно электрические искры в воздухе перед грозой.

Она держалась. Все тот же эпатаж, а это значит — лорнет, змеиная улыбка красных губ, резкость суждений.

Иногда ее смешили до слез. Особенно Василий Розанов, когда переставал жаловаться на свою Суслиху и начинал приставать с «грудками» и «сосочками» в духе «распоясанных» писем, которые писал ей и сестрам еще в девятьсот седьмом и они были просто за гранью приличия. Однако после ссоры с Мережковским бывал Розанов у нее нечасто, поэтому смеялась она редко, а если улыбалась, то скорее язвительно.

Иногда вполголоса напевала «Что день грядущий мне готовит», но этого, к счастью, никто не слышал.

Чаще слышали другое:

Печали есть повсюду…

Мне надоели жалобы;

Стихов слагать не буду…

О, мне иное жало бы!

Она не ждала ни весны, ни лета, словно чувствовала, что они не принесут душе желанного просветления, однако о страшном, случившемся много — уже тридцать — лет назад не вспоминала.

Возможно, потому, что вскоре после возвращения из Франции узнала: Кружилин съехал из квартиры на четвертом этаже и давно.

Она решила, что поднимать из небытия шестое июня шестого года не будет и ничего выяснять не станет.

И не стала, похвалив себя за выдержку.

Однако накануне прихода июня тысяча девятьсот шестнадцатого что-то как будто екнуло.

Да нет! Это просто фантомные боли.

В последний день мая в Александринке давали пьесу Мережковского «Романтики» в постановке Мейерхольда. Зинаида Николаевна поехала с сестрами Татьяной и Натальей в театр, оставив мужа дописывать статью для «Русской мысли».

— Нечего попусту время тратить, — заявила она.

Пьеса мужа имела успех, и Зинаида с удовольствием лорнировала дам в ложах, чтобы убедиться: они в восхищении.

В какой-то момент она даже развеселилась, глядя, как раздражают ее откровенные разглядывания.

Какой-то человек вошел в ложу у самой сцены и сел, облокотившись.

Что-то в его облике показалось знакомым, и она направила на него лорнет.

Где-то она уже видела его. Но где?

Тут на сцене появилась Инна Стравинская, и человек, привстав, весь подался вперед, упершись руками в ограждение.

Поклонник. Ну и пусть.

Зинаида Николаевна стала смотреть на сцену и увлеклась игрой.

В конце актеры вышли на поклон, и тут она невольно уже заметила, как сидевший в ложе и пожирающий Стравинскую глазами человек встал и направился к выходу. Наклонившись вперед и свесив длинные руки.

Серая обезьяна!

Видимо, она невольно издала какой-то звук, потому что Наталья, встревожившись, взглянула ей в лицо.

— Что, Зина?

— Ничего. Душно.

— Выйдем?

Она кивнула, и они поспешили выйти из ложи. Сестры хотели ехать домой, но Зинаида неожиданно сказала, что прогуляется. Разумеется, одна.

Пожав плечами, Тата с Натой уехали, а Зинаида направилась в скверик перед театром, села на лавочку и стала смотреть на памятник Екатерине Второй. Среди фигур, окружавших императрицу, ей больше всего нравился Потемкин. Что-то было в его фигуре насмешливо-ерническое. Вот, дескать, вам!

Она сидела так почти час, а потом встала и торопливо направилась к служебному выходу из театра.

Она почти дошла, как вдруг — хорошо, что не успела выйти из тени деревьев — увидела надворного советника Кружилина. Он тоже ожидал кого-то, и, кажется, она знала, кого именно.

Через несколько минут в сопровождении нескольких актеров и актрис вышла Стравинская. Подъехал таксомотор, какой-то тучный господин усадил Инну и, кряхтя, залез следом. Автомобиль фыркнул и покатил в сторону Гостиного двора.

Когда шум мотора затих, а актеры разошлись, Кружилин вышел из кустов и, оглянувшись, — Зинаида резко отпрянула в тень — двинулся по направлению к улице Росси, что начиналась прямо за театром.

Она хотела проследить за ним, совершенно упустив из виду опасность, которая ее ожидала, но что-то подсказало: бесполезно.

И она остановилась.

В голове было так пусто, что аж звенело. Так же, как тогда, замерев от ужаса, не в силах оторваться, она смотрела, как он вырезает ножом кровавый знак. А кровь все стекает и стекает по мертвенно-белому растерзанному телу.

Серая обезьяна.

Зинаида сжала зубы и заставила звон исчезнуть. Хватит носить это в себе и даже через тридцать лет продолжать расплачиваться за тот липкий страх.

Серая обезьяна.

Есть лишь один способ избавиться от него навсегда.

И теперь — только теперь — она поняла, как следует поступить.

Потом Зинаида так и не вспомнила, как добралась до дома. Пару дней даже казалось, что она серьезно заболеет, но что-то зреющее в ней не позволило уйти в болезнь. Заболеть — значит, спрятаться. Довольно она пряталась. Больше не позволит владеть собой этому жуткому страху.

Шестое июня выдалось пасмурным. Тучи громоздились над городом, и стало очевидно, что серой обезьяне можно радоваться. Гроза — а она точно будет — станет его триумфом. То есть может стать, если что-нибудь не помешает. Или кто-нибудь.

Она прислушалась к себе и поняла, что готова. Совершенно.

Шестого спектакля не было, поэтому в театр Инна не поехала, а пошла с подругой по магазинам. Бог весть, что они собирались там купить, ведь из-за войны товары из Франции и Англии не завозились. О Германии и говорить нечего. Но женское неистребимое гнало их вдоль Невского несколько часов. В итоге никакого удовольствия от созерцания холщовых панталон, уже немодных, а потому никому не нужных корсетов и фланелевых ночных сорочек вместо батистовых они не получили, и у Инны разболелась голова. Они с подругой распрощались возле Аничкова моста, после чего Стравинская отправилась домой и прилегла отдохнуть.

Ближе к вечеру стало очевидно, что собирается гроза. Инна решила, что на вечеринку к подруге из балетной школы — по слухам, на нее собирались явиться великие князья — не пойдет. Не по возрасту ей, хотя и любопытно. В будуар заглянул муж и объявил, что едет к Городецкому играть в карты. Инна слабо махнула рукой и отвернулась.

Она уже начала дремать, но тут зазвонил телефон, и на том конце провода мужской голос попросил срочно забрать из швейной мастерской шторы, которые она сдала подрубить только вчера. У них, дескать, трубу прорвало, но ее заказ уже готов, так что безопаснее будет, если она получит его немедленно.

Чертыхаясь, Инна встала, кое-как причесалась и вышла из квартиры. Оказалось, что лифт не работает, и она долго спускалась на тоненьких каблучках по лестнице. Трамвая пришлось ждать почти двадцать минут, поэтому, когда она подошла к дверям мастерской, они оказались заперты.

Инна чуть не застонала от бессильной злости, но потом решила, что все к лучшему и ей наверняка станет легче, если пройтись по набережной. В июне в Петрограде — два года как переименовали, а она все не могла привыкнуть — вовсю царили белые ночи, но нынче было пасмурно, а потому темно. Зато наконец подул ветер, и, немного посомневавшись, Стравинская все же направилась в сторону три года назад построенного Красного моста, чтобы, спустившись под ним к реке, вволю надышаться чуть солоноватым воздухом.

Она не дошла совсем чуть-чуть. Задумавшись, не заметила, как тучи сгустились прямо над ней, а когда спохватилась, капли уже вовсю стучали по мостовой. Пока она бежала к спуску с моста, стало совершенно ничего не видно, да тут еще и гром громыхнул так, что она взвизгнула от неожиданности. Торопливо спустившись по гранитным ступеням, Инна устремилась к навесу, сделанному специально для желающих прокатиться по Мойке на лодке.

Глупо было полагаться на погоду. Теперь придется невесть сколько времени тут торчать, пережидая грозу.

Инна почти ослепла от дождя, ничего вокруг не видела, поэтому, когда кто-то схватил ее сзади, даже не закричала. Просто захлебнулась водой и дернулась, не понимая, что происходит. Напавший сжал ее, словно железными тисками, и, как ни была испугана, Инна поняла, что ей конец. Она даже услышала это слово, как будто кто-то произнес его у нее в голове.

Она наконец открыла рот, чтобы закричать, хотя в реве воды, дождя и грозы вряд ли кто-то мог ее услышать, но тут произошло нечто совершенно невероятное.

Напавший на нее вдруг сдавленно вскрикнул и выпустил свою жертву.

Инна отскочила и сжалась в комок, беззвучно открывая рот и давясь ужасом.

Она даже обернулась не сразу, а лишь услышав звук падающего в воду тела.

Повернулась и застыла. Нападавшего не было на захлестываемой ливнем набережной.

Сверкнула молния. Инна шагнула к краю парапета и в ее свете увидела, как из черной глубины поднимается к поверхности страшное белое лицо. Не в силах оторвать взгляда, она смотрела, как это лицо с глядящими прямо на нее глазами поднимается все ближе и ближе. Но тут накатила волна, лицо дернулось почти у самой поверхности, ударилось о гранит, в воде судорожно забили руки. Но волна ударила снова, и тот, кто находился в воде, вдруг стал удаляться куда-то вниз, пока совсем не исчез в казавшейся бездонной черноте реки.

Оторопев, Стравинская смотрела на воду, с мистическим ужасом ожидая, что белое лицо снова появится, но тут прогремел раскат грома, и она, очнувшись, судорожно оглянулась.

Рядом никого не было. Только холодная грязная вода, булькая, стекала с лестницы в реку и, крутясь, уносилась с потоком дальше, туда, где стонала под тяжестью ливня Нева.

— Боже, что это было? — прошептала Инна и прислонилась к гранитной стене.

Дождь все лил, но гроза закончилась так же внезапно, как началась, лишь гром все грохотал где-то уже за Васильевским островом.

Закрыв глаза, Стравинская все стояла, прижавшись к скользкому от воды камню.

Зинаида шла вдоль реки и, по привычке прислушиваясь к себе, удивлялась тому, что совершенно ничего не чувствовала. Только в голове все крутилось:

Невозвратимо. Непоправимо.

Не смоем водой. Огнем не выжжем.

Нас затоптал — не проехал мимо! —

Тяжелый всадник на коне рыжем…

Затоптал — это значит навсегда? Навечно?

Безвозвратно?

Или есть шанс спастись?

Кто знает… Кто знает…»

— Теперь понятно, почему Сванидзе не верил, что его предок погиб, как простой смертный, — сказала Кира, опуская исписанные убористым и аккуратным женским почерком листки. — В самом деле: как будто в ад сошел. Опустился, так сказать. Константин и решил, что тот воплотился. Да черт с ним! Сошел и сошел! Но какова Зинаида Николаевна! Какая уж тут зеленоглазая наяда! Львица настоящая! Хотя я не об этом сейчас…

Кира задумчиво посмотрела на Андрея.

— Она дала нам нить, и мы пошли по этому лабиринту, держа ее в руках.

Борисоглебский оторвался от компьютера, подошел и сел рядом, положив руку на ее округлившийся живот. Кира потерлась щекой о его плечо.

— Все думаю, как причудливо пересекаются судьбы людей. Только сейчас я понимаю, через что ей пришлось пройти. То безумие, с которым она столкнулась, поменяло и ее саму, и ее жизнь в корне.

Борисоглебский иронически изогнул бровь.

— Теперь Зинаида уже не кажется тебе надменной кривлякой и эпатажной бабенкой?

Кира отодвинулась.

— Что ты все время врешь, Борисоглебский? Я так не говорила.

Андрей засмеялся и придвинул ее обратно.

— Ладно. Признаюсь, что и у меня в отношении Зинаиды Николаевны эмоциональный диссонанс.

— Не умничай, прошу, — прыснула Кира ему в плечо. — Объясни балалаечным языком.

— Ладно. Специально для майоров юстиции: у меня прежняя Гиппиус с той, которую мы узнали, не соединяется.

— То есть ты думал, что она дьяволица, а она ангел?

— Не ангел. Нет. Но она хрупкая, беззащитная и очень уязвимая. Сильная, конечно, но и слабая. Так, знаешь, по-женски слабая.

— Ну то есть нормальная женщина, а не сатана в юбке.

— Ни разу не сатана. Вот послушай, что она написала. Я вчера наткнулся.

В зеленом шуме листьев вешних,

В зеленом шорохе волны,

Я вечно жду цветов нездешних

Еще несознанной весны…

Кира помолчала, как бы укладывая в себя услышанное, а потом сказала:

— В любом случае спасибо ей за тебя. Мне кажется, без нее мы не были бы вместе. И пожалуйста, не спрашивай, почему.

Content

Елена Дорош
Нить наяды

Случайные любовники

Перевод как средствоот семейных проблем

Фотография на полке

Ниточка в руке

Ночные бдения

Бабки с характером

Потомственный русский леший

Братья и сестры

Дела скорбные

Правильные привычки

Дотошность как профессиональное качество

Смородинская чуйка в действии

Кусочки пазла

Чужие среди своих

Дети и их родители

Фотографии и фотороботы

Игра на выбывание

Пути неисповедимые

Лабиринт мыслей

Ухо востро

Галоп времени

Настоящий Кружилин

Из лабиринта