Змеиная вода

Глава 1 Уж

Пролог

Старая гадюка никак не хотела кусать, все норовила выскользнуть из рук. Теплое тело её, мягкое, жирное, извивалось. Хвост то обвивал запястья, то стекал с них, норовя увлечь за собой всю змею. Она слегка шипела, высовывала язык, но, перехваченная ловкими пальцами под головой, замерла. А когда пальцы эти больно сдавили змеиное тело, все же сделала то, чего от нее ждали.

- Умница, - сказал человек, разжимая руку.

Змея шлепнулась на землю и поспешила убраться. Черный хвост её спешно ввинтился во влажные листья, чтобы в следующее мгновенье вовсе исчезнуть.

Женщина, лежавшая на земле, не шелохнулась. Тихая какая.

Теплая.

Человек лег рядом, приобняв её. Она дышала. Пока еще дышала. На бледной коже руки осталась пара пятнышек крови, но это не страшно.

Ей ведь не больно.

Ничуть.

И значит, он все делает правильно.

Человек достал из мешка вторую змею и аккуратно уложил на рассыпавшиеся по мхам волосы. Гадюка была слегка сонной, а потому послушно свернулась клубком. А после и устроилась поближе. Её влекло тепло пока еще живого человеческого тела. И позже гадюка даже переберется на грудь или на живот. Змеи почему-то очень любят лежать на животе.

И если повезет, так их и отыщут.

Человек не знал, сколько все длилось. Он просто лежал, слушая чириканье птиц где-то там, высоко. Наслаждаясь теплом – позднее летнее солнце пробивалось сквозь ветви, рассыпая кружево света по травам. Но вот дыхание становилось слабее и слабее.

И он четко ощутил момент, когда все свершилось. Нить жизни оборвалась.

На глаза привычно навернулись слезы, но человек умел их прятать. И сейчас справился. Он полежал еще немного, но лежать рядом с мертвецом было неприятно. И человек, подавив вздох, поднялся. Еще раз окинул тело.

Гадюка никуда не уползла. Ленивые они становятся.

Переложить?

Или нет. Все должно быть так, как есть… разве что перышко еще. Перышко человек прихватил заранее. И теперь, вытащив прядку кудрявых волос, принялся аккуратно выплетать косичку.

- Лети, перышко, через полюшко…

Губы шевелились, и песня звучала в голове. И становилось легче, как когда-то давным-давно…

- …смахни, перышко, мое горюшко…

Перо выскользнуло из пальцев и упало в мох.

Вот ведь…

Незадача.

И стоило потянуться к нему, как с тихим упреждающим шипением подняла голову старая гадюка. Нехорошо получилось. Неправильно.

И пальцы дотянулись-таки до пера.

Вытащили.

Вплели в волосы. Вот так будет лучше. Определенно.

Глава 1 Уж

«Ужи – суть гады безобидные. Природа не наделила их ни ядовитостью, подобно гадюкам, ни силой, обрекши на тихое существование средь прелой листвы. В природе ужи встречаются часто. Во множестве обретаются они близ рек и ручьев, в сырых низинах или запрудах, где днем греются на солнце, а ближе к вечернему времени ведут охоту на жаб да лягушек. Во времена далекие люди почитали ужей полезными, и держали их в домах, дабы защищали они от мышей и крыс…»

«Книга о змеях»

С утра зарядил дождь.

Ненавижу дождь, особенно в Петербурге. Здесь и так все сизо-каменное, тяжелое, а уж в дождь и вовсе все затапливает какой-то нудной тяжелой серостью. И сырость-сырость. Пусть Бекшеев и велел печки топить, дров не жалея, от сырости не спасает. Пробирается она, расползается, растворяется в воздухе. И вот уже внутри жарко и сыро.

И тело покрывается испариной.

Воздух пахнет плесенью. Бумаги и те набираются воды, разбухают. Чернила начинают ползти, грозя вовсе исчезнуть. А на окнах привычно ложатся лужи.

Валентина их смахивает каждое утро. И вечером тоже. Но они появляются снова и снова.

- Чего такая мрачная? – а вот Бекшееву погода ни по чем. Довольный до того, что прямо бесит.

- Дождь.

- Это да… осень ведь.

Только сентябрь.

Сентябрю положено быть иным. Чтобы свет там. Солнце днем. И ощущение, будто лето никуда не делось. А вечером – прохлада и иногда, когда месяц уже на излете, то и заморозки. Легкие. Чтоб напомнить людям о близости осени.

Но не вот это вот.

- Чай будешь? – Бекшеев, зараза этакая, улыбаться не перестает, но чаю наливает в преогромную кружку, им же и подаренную.

И чай душистый, травяной.

А к нему пряник.

Я кошусь подозрительно, пытаясь припомнить, с чего бы вдруг посеред рабочего дня и этакое нарушение субординации. Нет, Бекшеев в принципе про субординацию вспоминает редко, если вовсе вспоминает. По-моему, он полагает её этакою начальственною придурью, которая временами изрядно мешает работе.

Но вот… пряники – это чересчур.

- С Ольшевским что?

- С Ольшевским? А Душитель… нет, все нормально. Вчера еще забрали. И дело тоже. Передадут в суд. Доказательной базы хватит… - Бекшеев и себе чаю налил, устроился напротив, спиной к окну. Потянулся так, до хруста в костях.

Вот и я думаю.

Взяли мы его быстро. И если не на месте преступления, то при попытке совершить оное, что тоже о чем-то да говорит. Ну и запираться он не стал. Новоявленный Душитель оказался из тех ненормальных, которые совершенным гордятся до неимоверности.

- Тогда что? – я прищурилась. – Бекшеев… выкладывай.

- Нас пригласили на ужин.

- И?

Нас и прежде приглашали. Иногда. Большей частью, подозреваю, из вежливости и желания показаться роду Бекшеевых. Ну или на меня, такую коварную, очередного князя очаровавшую, поглядеть. Нет, встречались люди и неплохие, будет ложью сказать, что их вовсе не было. Но к обоюдной нашей с Бекшеевом радости светская жизнь у нас не задалась.

А сейчас вот Бекшеев глядит так, виновато, что поневоле начинаешь подозревать за этим самым приглашением недоброе.

- Одинцов пригласил, - уточнил он. – Домой.

- К себе?

Хотя чего это там… к нам бы он не заявился ужинать. Мог бы, конечно, никто б не выгнал, но… не по протоколу это и не по правилам.

Бекшеев кивнул.

И добавил:

- Очень просил быть. Сказал, что дело важное, но личного склада.

За женой шпионить что ли попросит? Хотя… нет, это не про Одинцова. Он не из тех. Если и появятся подозрения того самого толку, которые у мужчин порой бывают, он их озвучит прямо и в лоб. А следить, затевать интриги, тем паче привлекать кого-то…

Мелко. Суетно. И глупо.

Разве что эту самую жену во что-то да втянули. И прямо спрашивать он опасается.

А если так…

- Сказал, что нужен сторонний взгляд на ситуацию. Но подробностей, что за она… - Бекшеев развел руками.

Это уже на правду похоже.

И на Одинцова.

- Даже интересно стало. И когда?

- Послезавтра.

- Вечер, как понимаю…

- В узком семейном кругу в честь помолвки его подопечной.

- Ага… - сказала я и замолчала, чай попивая. И даже вот сырость вечная с жарой вкупе раздражать перестали. – А подвох в чем?

- В каком смысле?

- Если бы Одинцову нужна была помощь, он мог бы сказать прямо. И я бы помогла. А он послал тебя. И ты наверняка согласился. Предварительно. И отказаться будет уже неудобно. А я тебя одного не брошу, и Одинцов про это тоже знает.

- Ты из него делаешь какого-то… демона.

- Делаю? Да нет, он и есть демон, - я вытянула ноги, и они уперлись в подоконник. Стена не дрогнула, а вот лужа на нем от легкого прикосновения этого задрожала. – Хотя… дай угадаю. Помолвка – сборище семейное. А значит, княгиня Одинцова на нем будет всенепременно? То есть обе. Вдовствующая и его нынешняя супруга.

Бекшеев замер.

Чуть нахмурился.

- И Одинцов точно знает, что меньше всего на свете мне хотелось бы встречаться с его матушкой. У нас как это вежливо говорят… сложные отношения.

Он хмыкнул.

- И я, поняв к чему все, скорее всего отказалась бы… кстати, он не говорил, как собирается объяснять остальным мое присутствие? На этом… семейном вечере.

Меня передернуло.

И вот ведь интересно. Мы с княгиней давно уже не родня. И в последний раз встречались годы тому. И не скажу, что она мне как-то грубила, отнюдь. Княгиня Одинцова всегда была безупречно вежлива. И как же эта её холодная вежливость действовала на нервы.

- Понятия не имею, - Бекшеев поставил кружку с недопитым чаем на серую папку. – Если не хочешь, я скажу, что мы не придем.

- Не хочу, - честно ответила я. – Но мы придем.

- Почему?

- Потому… потому что дело, полагаю, и вправду серьезное. Одинцов не стал бы ради забавы трепать мне нервы. И тебе тоже. А себе и подавно. Мы ж придем и уйдем, а ему от матушки с её нравоучениями бежать некуда. Значит, что-то да случилось… что-то такое, что не позволяет действовать прямо.

Я тронула лужу пальцем.

Мокрая.

И холодная. Хотя чего я еще хочу от осенней лужи? Я двинула палец влево, и за ним потянулась прозрачная дорожка воды.

- Только… там меня не любят, - сочла нужным предупредить Бекшеева. – Сильно.

- Пугаешь?

- Скорее предупреждаю.

Он хмыкнул и, подойдя сзади, обнял. Бесстрашный бестолковый человек, к чему я так и не привыкла. Или, может, времени прошло недостаточно?

Год.

Чуть больше.

И возвращение. Переезд. Я… пожалуй, я готова была бы отступить. Свести все к неудачной шутке, но оказалось, что Бекшеев отступать не хочет.

И шуток не понимает.

И в целом у него с чувством юмора туго. Временами.

- Переживем как-нибудь, - он поцеловал меня в макушку.

Переживем.

Куда мы денемся.

Пережили же сплетни. И всеобщее недоумение. Ну да… странная мы парочка. Уже не совсем человек, но еще и не нелюдь, да инвалид, которому давно пора на погост. А он живет, цепляется и не спешит уступать такое удобное место людям, куда более для оного годным.

И я при нем.

Любовницей.

Которую он, Бекшеев, даже не пытается скрывать, как у приличных людей заведено. А я не краснею и не стесняюсь своего сомнительного статуса. Одинцов же, мало того, что внимания не обращает, так и жалобами на глубокую аморальность нашего с Бекшеевым облика, камины топит.

Странно все… донельзя.

Но да, переживем.

Одинцов сам нас встретил.

- Спасибо, - сказал он и в глаза посмотрел виновато так. – Я… не забуду.

- Не забудешь, конечно, - я усмехнулась в ответ. – И они тоже. Причина-то какова? С чего вдруг нас удостоили… высокой чести?

Старый дом.

Я его помню. А он меня, интересно? Огромный фамильный особняк ныне сиял, видом своим извещая всех-то окрест, что ныне в нем состоится торжество.

- Это моя супруга, - сказал Одинцов. – Ольга. Ольга…

- Зима, - я разглядывала её… с ревностью?

Пожалуй что.

И нет, дело вовсе не в моей любви к Одинцову. Теперь я вовсе сомневаюсь, что она была, та, которая между мужчиной и женщиной, от первой встречи до последнего вздоха. Скорее уж он мне… брат?

Родич?

Еще один осколок такой большой странной семьи, которую я силюсь создать взамен утраченной. Мозголом, который пытался когда-то достучаться до меня, наверное, порадовался бы такой сознательности. Но… я все равно ревную.

И пытаюсь понять, чем она лучше. Хотя это как раз просто.

Всем.

Она красива.

Очень.

Как может быть красива женщина, за спиной которой выстроилась череда одаренных предков. Высока. Немного даже выше Одинцова. Или это каблуки с прической виноваты? Черты лица правильные. Мягкие. Волос светлый, слегка вьется. И снова не понять, то ли сам собою, то ли стараниями куафера.

Взгляд вот лукавый. Насмешливый.

И вдруг кажется, что все-то она про меня видит, все-то понимает. И протянутую руку – вызов в глазах общества, не иначе, - пожимает.

- Спасибо… - её голос звучит мягко. – Спасибо, что согласились прийти… я понимаю, как вам сложно…

А я киваю.

И чувствую себя со своей ревностью дурой полнейшей. А Бекшеев вот усмехается, будто знал заранее, что так оно и будет. Может, и знал. Вот вернемся домой и скандал устрою. Такой, классический, с битьем посуды и истерикой. Если, конечно, не забуду.

- Зачем? – спрашиваю тихо. А Ольга с кем-то раскланивается. И главное, прием семейный, а лиц вокруг множество, и большею частью знакомы смутно. Пытаюсь вспомнить, а в голове приятная звонкая пустота.

- Мне очень нужно ваше мнение об одном человеке. Но… если я скажу что-то… это может повлиять… отразиться…

Она снова кому-то улыбнулась, правда, как-то неискренне, что ли.

- О ком? – поинтересовалась я, спиной ощущая, что оборачиваться не стоит.

- О женихе…

- Зима?

Этот голос я узнала бы из всех. И главное, годы прошли, а она ничуть не изменилась. Точнее голос. Та же отстраненность, та же холодность, когда-то ввергавшие меня в оцепенение.

А вот я, кажется, изменилась.

Надо же… никакого оцепенения. И мстительного желания сделать что-то, чтобы вывести эту ледяную женщину из себя.

- Не ожидала…

Ей к лицу этот темно-синий, в черноту, цвет. Он подчеркивает белый снег волос и тот фарфоровый оттенок кожи, который пудра лишь испортит. Княжне Одинцовой даже морщины к лицу.

- Я тоже очень рада вас видеть, - ответила я. – Здесь так… интересно. Честно говоря, не собиралась, но Бекшеев принял приглашение. А я, стало быть, с ним.

Чуть склоненная голова.

А глаза бледные, выцветшие.

- Слышала… о вас, - осторожно произнесла княгиня. – Разное… времена ныне… более свободные.

Это она сожалеет?

Или завидует?

- А здесь почти ничего и не изменилось, - перевожу тему. – Дом все так же великолепен.

- Это уже усилиями Ольги. Что ж, рада встрече. Но, кажется, я вижу там…

Кого она там в толпе увидела, не знаю, главное, убралась подальше. И Ольга выдохнула. А я посмотрела на нее с удивлением.

- Эта женщина ввергает меня в ужас, - призналась Ольга.

- Пройдет. Со временем, - я смотрю вслед княгине, которая переходит от одной группы людей к другой.

- Вряд ли. Когда она смотрит, я чувствую себя… самозванкой.

- Главное, чувству не поддавайся.

- Сначала я тебя ненавидела.

- Меня? За что?

Мы даже знакомы не были. И теперь не особо. Просто стоим, точнее медленно ходим от одной кучки людей к другой. Ольгу приветствуют, кланяются, и она кланяется в ответ, бросая слово-другое. Приветливо улыбается. Играет с бокалами, переставляя с подноса на поднос, создавая иллюзию того, что пьет и веселится.

Никогда не понимала, какой ненормальный может воспринимать происходящее, как веселье.

- Мне тогда только и говорили, что о тебе…

- Кто?

- Все… не она, нет. Сестры…

- Дуры, - честно ответила я. – И кузины не лучше. И их подруги туда же…

Ольга странно на меня посмотрела.

Нет, и вправду дуры… то есть, это я теперь понимаю. Тогда же наивно полагала, что они там все – возвышенные и тонко чувствующие, вынужденные сосуществовать с таким чудовищем, как я. Учить его. Развивать. И превращать в человека.

Я даже старалась превратиться.

Тупиковый путь. Вот только понимаю я это здесь и сейчас.

- Ты мне лучше про дело, - говорю и прямо спиной чувствую любопытные взгляды. И главное, смотрят на нас так, с ожиданием и едва ли не с надеждою. Ага, старая жена и новая.

Под ручку ходят.

Хотя… чего еще от блаженных ожидать.

- Так на кого смотреть-то?

- На жениха. Одинцов представит вас. Потом за ужином посадит рядом…

Чую… будет интересно.

Жених мне не понравился. Вот бывает так, что видишь человека впервые в жизни, а что-то да подсказывает тебе, что мудак он редкостный.

Даже если в костюме.

Костюм был сшит на заказ и явно не в мастерской, что на рынке. И ткань, и фасон, и исполнение говорили о немалых деньгах. О них же намекал камень в булавке галстука.

И общая холеность облика.

С Одинцовым он держался на равных, а вот Бекшеева смерил взглядом, в котором мелькнула капля… брезгливости? Но при том руку пожал. И сказал что-то такое, вежливо-равнодушное. Я рукопожатия не удостоилась, как и взгляда.

А Одинцов это заметил.

И отметил.

Чуть прищурился, а еще пальцами на руке пошевелил, словно разминая. Стало быть, тип этот и ему не нравится, причем категорично.

Невеста же показалась блеклою и хрупкою, словно былинка. И главное тоже странно. Платье на ней из числа дорогих, но почему-то кажется, что платье это она стащила, поскольку не подчеркивало оно достоинств фигуры. Скорее уж наоборот, создавало ощущение, что этих самых достоинств в фигуре вовсе нет. Тонкость.

Какая-то детская плоскость.

Торчащие ключицы. И нить крупного жемчуга меж ними. Такую скорее княгине вдовствующей носить, а не молодой девчонке. Волосы зачесаны гладко. И ободок тиары, чересчур громоздкой и яркой, давит на голову.

Тонкая шея.

Тяжелые серьги. И ощущение, что девочка добралась до маминой шкатулки с украшениями.

А еще взгляд. Растерянный и глубоко несчастный. И только когда к Ниночке поворачивался её жених, она преображалась. Она словно вспыхивала под его взглядом, и этот внутренний свет делал её, если не красавицей, то почти.

На меня она внимания не обратила.

И не только на меня.

Кажется, во всем этом доме, полном людей, Ниночка видела лишь своего Анатолия.

Анатолий.

Я повторила имя про себя и поняла, что оно мне все равно не нравится. Да и сам этот тип… если Одинцов по какой-то своей надобности решит его убрать, то я определенно помогу спрятать труп.

Глава 2 Змеиный танец

Глава 2 Змеиный танец

«Дважды в год гады ползучие играют свои свадьбы. И первый раз – на Змеевик [1] , а второй – накануне Ставрова дня [2] . Тогда-то змеи все начинают собираться в преогромные кублища. Переплетаясь, перевиваясь друг с другом, они шевелятся и шипят, упреждая всякого, кто посмеет приблизиться, что не след тревожить змеиную свадьбу» [3]

«О приметах народных»

Бекшеев чувствовал себя в высшей степени неловко.

Нет, это не мешало ему включиться в игру высшего света. Улыбки. Приветствия. Ничего не значащие слова. О погоде. Урожае. Политике.

Лица.

Люди.

Тщательно выверенный узор движений. И от этого начинает ломить в висках. Почему-то появляется слабость, от которой он, казалось, давно избавился. А теперь и пальцы на руке мелко подрагивают. И возникает трусливое желание сбежать, отговорившись здоровьем.

Надо успокоиться.

Это… его не касается. Взгляды. Разговоры. Права Зима. Пусть себе говорят. Слова – лишь пустое сотрясение воздуха. И взглядами спину не намозолят.

- Мне тоже несколько не по себе, - Анатолий, которому Бекшеева представили, держится с вежливой отстраненностью, но предлога отойти и оставить хозяина пока не придумал. – Признаться, отвык я от подобных собраний. Нет, не подумайте, я благодарен. Вы столько всего сделали и продолжаете делать для моей Ниночки.

И прикасается к руке этой самой Ниночки, которая от прикосновения расцветает. На губах её появляется улыбка, и сама она тянется, как цветок к солнцу.

Он и есть её солнце.

А она?

- Я давно не выходил в свет, - приходится отвечать. Это правильно и вежливо. А еще разумно – разговор стоит поддержать. Когда люди говорят, услышать можно многое, если не ограничиваться одними лишь словами.

- Дорогая… - княгиня Одинцова, несмотря на возраст, великолепна. – Ах, Анатолий, я украду у вас нашу красавицу. Я просто обязана представить её кое-кому…

У Ниночки в глазах появляется ужас.

А вот Анатолий недоволен. Он еще не настолько хороший актер, чтобы это недовольство скрыть. Но отвечает сообразно ситуации, вежливо. И Ниночку отпускает. А княгиня уводит её куда-то в сторону, к дамам.

- Очень… милая девушка, - говорит Бекшеев осторожно, ибо взгляд Анатолия держится за Ниночку. А она, этот взгляд ощущая, оборачивается. И улыбается, робко, виновато. – Само очарование.

И глаза Анатолия вспыхивают, словно он услышал что-то крайне возмутительное. Неподобающее даже. Но нет. Он успокаивается быстро и отвечает с легкою снисходительностью в голосе.

- Да, мне, вне всяких сомнений, повезло. Ниночка – настоящее сокровище.

- Я вас оставлю ненадолго… - Одинцов тоже отступает.

И Анатолий морщится.

Озирается…

Но не уходит.

- И когда свадьба? – уточняет Бекшеев.

- Свадьба? – Анатолий поворачивается к нему. – Ах да… свадьба… я предлагаю зимой. Январь – чудесный месяц. В наших краях обычно снежно, красиво. Хотя, конечно, я не отказался бы немного поторопить события. Но женщин в подготовке к свадьбе поторапливать нельзя. Да и…

Он хотел сказать что-то еще, но осекся.

- Да, в январе красиво… но холодно. А что невеста думает?

- Ниночка? Что она может думать… - Анатолий выпил шампанское и взглядом поискал поднос, на который можно поставить бокал. А не найдя, скривился. – Беспорядок…

- Что, простите?

- Беспорядок. Когда женщина не знает своего места, в доме обычно беспорядок.

И губа чуть дернулась. А Бекшеев вдруг понял, что Анатолий напряжен. И напряжение это рвется наружу. И что он, Бекшеев, Анатолию, конечно, не нравится. Категорически даже не нравится. И это лишь увеличивает раздражение. Но почему тогда Анатолий не уходит? Не потому ли, что все эти люди, собравшиеся здесь, ему не знакомы? Они чужие? И в их обществе он чувствует себя до крайности неуверенно? И рассматривает Бекшеева, как меньшее из зол?

Если так, то стоит воспользоваться моментом. Да и эмоции зацепить удалось, а дальше – проще. Главное, грань не переступить. Вряд ли Одинцов обрадуется, если нынешний ужин завершится скандалом.

- Современные женщины имеют иные интересы, помимо дома, - произнес Бекшеев как можно более нейтральным тоном.

- В том и дело. Современные женщины забыли о той роли, которая отведена им.

- Кем?

- Господом.

Официант все же приблизился, и один бокал сменился другим.

- Ваше здоровье… - Анатолий поднял его. – Оно вам, кажется, нужно.

А это почти хамство. Но пускай. Раз Одинцову хочется услышать стороннее мнение об этом человеке, Бекшеев постарается, чтобы это мнение было как можно более полным.

- Увы… - он оперся на трость.

Зима подарила.

Черную и с изогнутой ручкой. С резьбой на этой ручке, но такой, едва заметной, которая не впивается в руку, оставляя на коже отпечаток рисунка.

Удобная.

- И стоит оно того? – Анатолий и второй бокал выпил одним глотком. Или уже не второй? Алкоголем от него не пахло, да и вид был вполне нормальный, но вот говорил он явно больше, чем стоило.

Хотя… дело не только в алкоголе.

Пьяных и нервных зацепить легче. И подтолкнуть. Вот и скалится Анатолий, и выплескивает злость на того, кто рядом.

- Что именно?

- Унижение. Только не могу понять, чего ради?

- А я не могу понять, о каком унижении речь, - Бекшеев переложил трость в другую руку. Сесть бы сейчас, да диванчики заняты дамами. И как-то неудобно мешать.

- Как же… Одинцов щедро подарил вам должность. А с нею – и предыдущую жену.

Бекшеев прикрыл глаза, сдерживая желание просто и без затей дать в морду. Тихоня вот сдерживаться не стал бы. Разве что, может, обтесавшись за год в столице, бил бы не в морду, а в печень.

Так оно незаметнее.

- Он с ней продолжает спать? Или это так… чувство ответственности?

- Чувство привязанности, - ответил Бекшеев. И поискал Зиму взглядом. И даже не удивился, увидев её рядом с Ниночкой. А вот Анатолию такое соседство не понравилось. Он даже сделал было шаг, но остановился, поскольку в компании этой находилась и княгиня Одинцова.

Обе княгини.

Дамы о чем-то беседовали. И явно беседа была веселой. Ниночка даже зарозовелась.

- И к чему вы привязаны? – Анатолий сощурился.

- К кому. Зима… удивительная женщина.

- Старая. Страшная. Пользованная. Вам не противно?

А может, и не в печень. Все же цивилизация цивилизацией, а нервы у Тихони остались прежними, расшатанными войной.

- А вам не противно, - Бекшеев разжал ладонь. – Находиться в доме человека и оскорблять его… гостей?

- Я не просил… об этом вот, - Анатолий махнул рукой. – Сборище… выставка тщеславия и глупости.

И сам он часть этой выставки.

- Господь не даром говорит, что скромность – лучшее украшение. Скромность и смирение. Смирение и скромность, - он стиснул руку. – А это вот…

Зима обернулась и Бекшеев поймал взгляд её. И беспокойство ощутил, даже несмотря на расстояние. Смирение? Скромность?

Ни того ни другого в ней не было.

К счастью.

- Рядятся… хвастаются нарядами… один другого роскошнее…

- Дорогой, - раздался тихий шелестящий голос. И Анатолий осекся. А нить, связывавшая их с Бекшеевым, разорвалась. – Я здесь, признаться… потерялась…

- Матушка, вам лучше? - Анатолий обернулся. – Позвольте представить. Это моя матушка, Мария Федоровна… матушка, это князь Бекшеев…

- Алексей Павлович.

Бекшеев поцеловал руку в тонкой перчатке, чем заслужил милостивый кивок.

Мария Федоровна была женщиной судя по платью весьма благочестивой, ибо было то строгим, того тяжелого черного оттенка, который мало кому идет. Но Марии Федоровне шел. Он подчеркивал фарфоровую белизну кожи. И общую благообразность облика.

А ткань дорогая.

Бархат.

И шито платье по фигуре. Сидит идеально. Да и в целом подчеркивает, что в годы свои Мария Федоровна сохранила и стать, и изящество.

- Матушка… вам не стоило подниматься, - а вот Анатолий в присутствии матушки явно робел. Он даже как-то ссутулился. – Здесь так шумно.

- Я вижу. Но как я могла оставить тебя одного… - осторожное, ободряющее прикосновение к руке. – Я же знаю, сколь тяжело ты переносишь подобные мероприятия. Толенька у нас весьма далек от светской жизни.

- Как и я, - поддержал беседу князь Бекшеев. – Но отказать старому другу не смог. Хотя, признаться, так и не понял, кем он приходится вам…

- Не нам. Ниночке. Князь – опекун Ниночки… так уж сложилось, что он был весьма дружен с отцом, и когда девочки осиротели, князь взял их под свою опеку.

- Девочки? У Ниночки есть сестра?

- Была. Старшая… - Мария Федоровна коснулась броши, что спряталась под кружевом короткого воротничка. – Наденька умерла… это… очень печальная история.

Она потупила взгляд.

- И да… не стоит о ней.

Не стоит.

Бекшеев у Одинцова подробности выяснит.

- Но это случилось давно, да и срок нашего траура почти вышел, поэтому ничто не будет мешать свадьбе… - сказала Мария Федоровна, глядя пристально и прямо. – Верно?

- Вы у меня спрашиваете? – Бекшеев взгляд выдержал. – Боюсь, я не настолько хорошо знаком с ситуацией, чтобы делать какие-то прогнозы. Но, если хотите, есть у меня знакомая… весьма популярна в составлении предсказаний, в основном брачных. Могу составить протекцию.

- Предсказания – грех, - жестко произнесла Мария Федоровна. – Ибо сказано…

- Матушка! – голос Анатолия прозвучал чуть громче, чем стоило бы.

- Я слышала про эту… модную затею… - Мария Федоровна моментально успокоилась. – Как по мне, глупость несусветная… предсказания, прогнозы… если жить правильно, то никакие прогнозы не нужны!

- А правильно – это как?

- Как в Писании сказано. Впрочем, вы ведь здесь не за этим… глава особого отделения полиции…

- Матушка?

- Толенька, иди к невесте, будь добр.

- Но…

- Я не рассыплюсь и не исчезну, поверь. А Ниночке здесь тоже одиноко. Ты, как будущий муж и глава семьи, должен оберегать Ниночку. В том числе и от этих… куриц…

- Матушка!

- Я слишком стара, чтобы тратить время на вежливость там, где в ней нет смысла. Вы только взгляните… эти наряды, эти размалеванные лица. Они смотрят на бедную девочку так, словно она хуже их. А на деле Ниночка чиста и мила.

- Всецело с вами согласен.

- Я рада… иди уже, Толенька. Значит, князь решил подойти к вопросу серьезно? Тогда он должен был выяснить, что мы в приданом Ниночки не нуждаемся. Мой муж оставил мне неплохой капитал. Я сумела его приумножить, а теперь и Толенька занимается делами. Так что нуждаться девочка ни в чем не будет.

- И это хорошо, - сказал Бекшеев. – Просто чудесно. Но если так, то почему она? Извините, большой любви со стороны вашего сына я не увидел.

- Какая любовь, помилуйте! Это женщине надо мужа любить. А Ниночка Толеньку очень любит. Это заметно… без любви женщине сложно. А вот мужчине достаточно быть сильным и надежным.

Увы, ни сильным, ни надежным Толенька не выглядел.

Он подошел к невесте, коснулся её. Наклонился, что-то говоря…

- Это вы её выбрали, - сделал вывод Бекшеев.

- Почему бы и нет, - Мария Федоровна и не подумала отрицать. – Как по мне, так и должно быть. Любовь… все носятся с этой любовью, не понимая, сколь многое можно спрятать за красивой оберткой слов. Моя собственная дочь поддалась на обманку, сбежав из дома. И что?

- И что?

- Пяти лет не прошло, как вернулась. С детьми. Её супруг оказался ничтожеством и мерзавцем, который просто-напросто вышвырнул её из дома, когда закончились деньги. И кому она стала нужна? Порченая?

Прозвучало чуть громче, чем следовало бы.

Пожалуй.

И сам тон показал, что история эта задела Марию Федоровну за живое.

- Современные девицы бегут за любовью в одну сторону, потом в другую, в третью… ищут её, перебирают женихов. Обзаводятся ублюдками, которых норовят повесить на кого-то другого. И объясняют все любовью. Они позабыли о морали, нравственности. Обо всем. Важна только лишь эта их… любовь.

Бекшеев промолчал.

- В мое время женихов и невест выбирали родители. Может, не всегда удачно, но когда выбор был сделан и клятвы принесены, мы понимали, что таков наш долг. И что мы должны смириться. Стерпеться. Найти путь друг к другу. И не искали никаких… любовей.

- Все-таки почему Ниночка?

- Она милая добрая девочка. Она росла у нас на глазах. И я вижу, что душа её не тронута развратом современного мира. Она знает, что такое слово Божие и закон. Она невинна и чиста… такую сейчас найти сложно. И потому мне весьма не хотелось бы, чтобы некоторое недопонимание расстроило свадьбу.

[1] 30 мая по старому стилю и 12 июня по новому.

[2] Ставров день также известен, как церковный праздник Воздвижения креста Господня, 27 сентября

[3] На самом деле змеиные свадьбы происходят весной, и не всегда на Змеевик. Все зависит от конкретного региона и погоды. Если весна солнечная и погода стоит теплая, то змеи ищут партнеров начиная с середины мая. Они действительно собираются в огромные клубки, которые шевелятся и шипят. Приближаться к таким весьма опасно. Осенью же змеи готовятся к зимовке, и тоже собираются вместе. И зимуют они своего рода коммунами. В любом случае поздней весной и ранней осенью в местах, где встречаются змеи, в лес стоит ходить с большой осторожностью.

Глава 3 Гадючий камень

Глава 3 Гадючий камень

«Если кто увидит, как змеи спариваются, пусть он бросит на них свой плащ; когда он подымет плащ, то найдет золото вместо змей, которые от стыда превратились в золото»

«Список народных примет и суеверий» [1]

Гудящая голова.

Ноги, которые ноют. И спину тоже прихватило. Ощущение, что я не на светском вечере побывала, а мешки на мельницу таскала. Или с мельницы. Вот как это может нравится нормальным людям?

Нет, красиво.

Обстановка.

Живые цветы.

Официанты эти, порхающие меж гостей. Вот кому от души сочувствую. Если б мне так вечерок пропорхать пришлось, отваливались бы и руки. А они ничего, бодро.

Ужин был на высоте. И танцы. Оркестр что-то там играл. Пары кружились. Меня, к счастью, желающих пригласить не было. То ли Бекшеев, стоявший рядом с премрачною рожей желающих отпугнул, то ли сама я не вдохновляла местечковых кавалеров на подвиги. Главное, не пришлось ни танцевать, ни изобретать вежливый отказ.

И вот мы дома.

- Одинцов сказал, что чуть позже заглянет, - Бекшеев вот тоже с наслаждением вытянулся в кресле и пальцами пошевелил.

- Задница он… будет должен.

- Будет.

И о долге не забудет. Порой мне казалось, что где-то там, в глубинах премудрой Одинцовской головы сокрыта маленькая книжица, в которую он каждый день добавляет новые записи. О том, кому он должен, и о том, кто должен ему. И записей этих так много, что он чудом в них не путается. Или все-таки путается, потому как порой самое простое действо ввергает его в ступор и долгую задумчивость.

Ладно…

- Что думаешь? – я не удержалась и дернула Бекшеева за прядку волос на макушке.

- О вечере? Отвык я от светской жизни. И старый уже для таких танцев. А еще понял, что стало не хватать слов. Иногда просто хочется в морду дать.

- Это на тебя Тихоня влияет, - я подвинула табуретку для ног. А сама устроилась в кресле напротив. Платье наверняка помнется, и Софья будет ворчать, что не умею я ценить роскошные вещи.

Чистая правда.

Не умею.

Из-под стола выглянула Девочка и широко зевнула. А потом уронила голову на лапы и снова задремала. Хорошо. Стало быть, в доме тихо и спокойно. Что еще для счастья нужно?

- Это на меня возраст влияет. И в целом… а так… Анатолий там ничего не решает. Хотя как по мне – человек он не самый приятный.

- Согласна. Матушка его, впрочем, та еще гадюка. Не даром носит брошку.

- Это камея. Кстати, судя по всему довольно старинная. Возможно, родовой артефакт. И резана на драгоценном камне.

- Змея, вырезанная на драгоценном камне, остается змеей, - возразила я. И задумалась.

Вот…

Змеи.

У нас они тоже водились, большею частью у реки. Мелкие ужики сновали в высокой траве. И порой, выбравшись с бельем на кладку, я просто сидела и глядела, как скользят они по воде пестрыми ленточками. Иногда даже травинку срывала, тянулась, норовя прикоснуться.

Гадюки тоже водились, но не у реки.

Знаю, облюбовали они полянку на болоте, там, где из земли поднимались серые горбы камней. Камни не были священными, просто старыми. А еще они как-то вот жадно тянули солнечный свет, быстро нагревались и, напитавшись теплом, приманивали гадюк. О том знали все и поляны той сторонились, хотя мальчишки порой бегали, на спор или чтобы страх побороть.

И я тоже сходила, уж не знаю, почему. Правда, неудачно. Камни были – помню их, невысокие, снизу поросшие мхом и окруженные воротниками мелкой и особо злобной крапивы. А вот гадюки – ни одной.

- Змея… она не всегда плохая, - говорю Бекшееву. А он слушает. Подбородок подпер и слушает. Внимательно так. – На самом деле змеи – это… змеи.

- Понятнее не стало.

- Ну да… змей нельзя обижать. Никаких. Мама сказывала, что над всеми ужами стоит ужиный король. И если обидеть кого из его подданных, то он отомстит. Вызовет огненных ужиц, вложит им в рот искорку и велит в дом принести. Тогда-то и случится в том доме пожар[2].

- А у гадюк?

- Про гадючьего короля не слыхала. Хотя… может, у них королева? Или он един над всеми, змеиный король. Но это так… я про другое. Змеи – духи сильные. И силу их люди могут использовать. Скажем, можно змеиный оберег сделать[3]…

- Брошь?

- Не уверена, что у нее оберег, но… брошь. Или серьги. Или височные кольца еще. Их часто делали в виде змей. Пояса вот, пряжка-змея. Незамужним девушкам дарили. Моей сестре отец привез, когда пришел срок жениха искать. И потом бы пояс надставили, он и беременных защищает…

Я поморщилась.

Тот пояс остался в прошлом, но почему-то я наново, остро, почти как тогда, ощутила зависть. Ведь я тоже взрослая уже, а змеиный пояс – только ей. И это знак, что скоро сговариваться придут, что о том отцу намекали, если решил он показать, что сестра – выросла.

Говорить дальше о людях и змеях расхотелось.

- Девочка к нему очень привязана, - Бекшеев точно знал, когда стоит сменить тему.

- Я бы сказала, что ненормально привязана.

Я выдохнула.

Змеи… змеи – это просто… змеи.

Или украшения.

Не в них ведь дело.

- Воздействие?

- Вряд ли. Думаю, Одинцов проверил бы первым делом. Особенно…

…после того, что было. И да, очередного менталиста рядом с собой он бы не проворонил.

- Скорее уж все несколько сложнее, - Бекшеев подтянул ноги к креслу, и Девочка, выбравшись из убежища, подошла к нему, чтобы устроить голову на коленях.

Улыбнулась даже.

А Бекшеев почесал её за ухом.

- Красавица…

Странный он. Ненормальный. Это, наверное, последствия инсульта, потому как у Девочки красные глаза, зубы и в целом она выглядит так, что человеку непривычному поплохеть может. Да и я не лучше. А он нас одинаково красавицами обзывает.

- Ладно, дождемся Одинцова…

Ждать пришлось недолго. Он и переодеваться не стал. И по лицу видно – утомился не меньше нашего, хотя ему-то все эти танцы и игрища должны быть знакомы.

Или нынешнее особо ответственным было?

- Рада видеть живым, - сказала я и велела чаю подавать. Все же в таком огромном доме и штате слуг есть свои преимущества. Особенно, когда получается найти с этими слугами общий язык. Бекшеевские меня не то, чтобы любили, скорее уж, кажется, смирились, как с неизбежным злом.

И не пакостили.

- Признаться, были уже сомнения, - Одинцов расстегнул пуговицы пиджака. – Матушка… выразила мне свое недовольство.

Не сомневаюсь.

- Тем, что меня пригласил?

- И этим тоже…

- Она меня все еще не любит.

- Не в этом дело. Если тебя успокоит, то Ольгу она тоже не любит.

- А её-то почему? Как по мне – она идеальна. Что там твоя матушка желала? Род подходящий, сила…

- Не надо, - Одинцов поднял руки, признавая, что сдается. – Теперь я вижу, что дело было не в тебе…

Бекшеев нахмурился и взгляд стал таким нехорошим вот.

- Да нет, боюсь, что и во мне тоже. Но это не важно уже. Скажи лучше, где ты выкопал этого Анатолия?

Одинцов тяжко вздохнул. И чашку взял. Вытянулся в кресле.

- В отставку подам, - сказал он. – Завтра… чтоб хоть раз, наконец, выспаться.

- Кто ж тебя отпустит-то, - Бекшеев тоже чашку взял. И взгляд стал помягче, поспокойней. Нервный он какой-то, однако.

- Это точно… история сложная. Помнишь, Пестрякова?

- Смутно, - честно ответила я. – Извини, но у тебя в доме столько народу было…

- Он приходится дальним родственником матушке. Мы росли вместе. Потом служили одно время. Пути разошлись. Он был ранен.

Я пыталась вспомнить. Честно.

Но… сначала я была слишком счастлива, чтобы обращать внимание на что-то, кроме этого всеобъемлющего счастья. Потом – занята, пытаясь сохранить его, соответствуя положению.

Потом так же несчастна.

Пуста.

- Ранение оказалось серьезным настолько, что окончательно поправиться он не сумел… нарушение энергетического баланса. Да и физически ему досталось. Он долго держался. И помощи не просил. До последнего. Сам усадьбу восстанавливал. Финансы… жена его погибла еще во время войны. Целительницей была…

Случается.

Мы все знаем. Целителей берегли. Как могли и как умели. Но не всегда получалось. И поэтому молчим, то ли дань памяти отдавая, то ли наново успокаиваясь, уверяясь, что все-то позади.

- Он позвонил мне, когда стало ясно, что скоро конец. И так бы не беспокоил, но девочки… у него остались две девочки.

- Надежда и Нина?

- Именно. Я приехал. Он был в таком состоянии, что просто слов нет. Я очень на него разозлился, но… умирающим не отказывают. И когда он попросил меня позаботиться о девочках, я дал слово.

А слово свое Одинцов привык держать.

За ним всякое было. И там, на войне… там вовсе с чистыми руками остаться сложно. И потом, тут уже. О многом я не то, что не знаю, не догадываюсь не хочу догадываться. Но вот слово… слово свое Одинцов держал.

- Мы уже… разошлись тогда. Я был в растерянности. Честно говоря…

- Извиняться не стану.

- Я и не жду. Тут сложно сказать, кому и за что извиняться надо.

Кошусь на Бекшеева. Тот сидит молча, видом своим показывая, что не прислушивается. Хотя на деле как раз прислушивается.

- Но как бы то ни было, я забрал девочек в столицу. Но выяснилось, что здоровье у них слабое. И здешний климат им категорически не подходит. Тогда я отправил их к морю. Море очень полезно детям.

Ну да.

Главное, правильное выбрать, не то, которое сизое и темное, дышит холодом, приносит дожди и мокрый снег. И не то, где ветер, разошедшись, поднимает тяжелые валы волн, гонит их к берегу, чтобы разбить о скалы.

Море…

Море бывает всяким.

И я по нему даже скучаю. Малость. Но не настолько, чтобы вернуться на Дальний.

- Года два они жили в Крыму. Здоровье окрепло, но не настолько, чтобы держать их в столице. Да и… у меня дела. Я и дома-то бывал редко.

Он словно оправдывался, и за дела, и за то, что дома бывал редко.

- А потом Надежда попросилась домой. Сказала, что в Крыму хорошо, но там все слишком чужое…

- И ты прислушался?

Надо же…

- Не сразу. Мне казалось, что это каприз. Девочке было двенадцать. Я решил, что она с кем-то повздорила или еще что. Не подумай, что я сатрап и деспот…

Я хмыкнула.

И сатрап, и деспот.

Может, сам по себе. Может, привычка уже, там ведь, прежде, никто не оспаривал его право принимать решения. Тем более решения-то Одинцов принимал здравые. И благодаря этим решениям мы выживали. Только в поле – это одно. И где-то он это понимает, наверняка, но избавиться от привычки сложно. Как и от страха, что если решение примет кто-то другой, случится беда.

- Но после со мной связалась гувернантка, которая сказала, что Надежда почти все время плачет. Она сильно тоскует по дому. Что того и гляди впадет в тоску, а это может быть чревато. Я обратился за консультацией к доктору… и к менталисту. Не смотри так! Бывают нормальные адекватные менталисты, которые помогают людям…

- Знаю, - говорю, чтобы прервать этот поток слов. – Это просто…

- Остаточная тревожность, - Одинцов чай допил. – Так он сказал. И сказал, что знакомая обстановка действительно может помочь.

- И они вернулись.

- Да. У матушки отыскалась дальняя родственница, которая изъявила желание присмотреть… война многих обрекла на одиночество.

И это понимаю, как понимает и Бекшеев. А потому протягивает руку, точно это прикосновение ко мне позволит ему убедиться, что я существую. А я касаюсь его, убеждаясь, что и он настоящий.

Не призрак.

Это одиночество, внутри, оно не исчезнет просто так. Оно будет сидеть, раз за разом напоминая о себе, именно тогда, когда ты расслаблен и не ждешь, когда уже почти поверил, что не один. Оно, пожалуй, и заставляет Сапожника маниакально оберегать свою семью. Оно тянет Тихоню к чужим детям, которые явно перестали быть чужими, заставляя выслушивать чужие беды, вникать, мирить, искать пути и подходы, подкупать, решать проблемы и отмахиваться от возмущения женщины, что не готова принимать такую вот помощь.

И самого Тихоню.

- Софья Васильевна – хорошая женщина… не смотри. Действительно хорошая. Она совершенно не похожа на матушку. Очень мягкая и добрая, такая… я бы сказал, трепетная. И девочек она приняла. А они – её.

- И все вернулись…

- Змеевка. Деревня называется Змеевка. Особняк стоит чуть в стороне. Когда-то Змеевка принадлежала Пестряковым, но это было давно. Хотя там и помнят. Особняк я помог восстановить. Хозяйством тоже было кому заняться. Я нанял учителей. Сперва для девочек, потом вовсе открыл классы для местных. Война…

Война.

Давно её уже нет, а эхо до сих пор стоит.

- Теперь там вовсе школа стоит. И Надежда в ней преподавала, как и Ниночка теперь…

- Что случилось? – подал голос Бекшеев.

- Не знаю, - Одинцов сказал это не сразу. – Я навещал их, когда получалось. Читал отчеты. Приглядывал за управляющим. Матушка созванивалась с Софьей Васильевной. Да и она порой ко мне обращалась, если возникала нужда. Правда, редко. Содержание на девочек выплачивалось, его хватало… в последний раз как раз речь шла о желании Надежды преподавать в школе, а для этого ей нужно было сдать экзамены. Я помог. Нет, нет… просто организовал комиссию.

Одинцов замолчал, наверное, понимая, что одного этого факта достаточно, чтобы экзамен был сдан.

- Я удивился тому, что она выросла. Это как… время. Его не ощущаешь. Оно идет-идет, а его все равно не ощущаешь. Пока вдруг однажды не увидишь, что вместо ребенка, которого однажды поручили твоим заботам, на тебя смотрит взрослая уже девушка… красивая девушка. Тогда я еще подумал, что совсем выпустил этот момент из головы, что ей надо бы жениха отыскать. Только стоило заговорить, и выяснилось, что жених у нее как раз и был.

- Анатолий? – уточнила я очевидное.

А Одинцов ответил:

- Да.

[1] Кстати, вполне себе реальная примета (или совет?). Прим.автора

[2] Кстати, еще одно вполне реальное народное поверье.

[3] Змеевик – языческий оберег, который существовал практически до 20 в., изначально на одной стороне медальона изображалось божество, на другой – змеи. Затем вместо божества стал изображаться лик святого.

Глава 4 Змеиный след

Глава 4 Змеиный след

Змея шкуру меняет, а натуру оставляет.

Народная примета

Одинцов выглядел усталым.

До Бекшеева доходили слухи. Всякие. В том числе и о пошатнувшемся здоровье, о том, что здоровье оное прямо таки намекает на скорую отставку. Но подобные слухи ходили обо всех.

Да и здоровье…

Среди прошедших войну здоровых не осталось.

Вот усталость – это да. И пальцы Одинцова терзают узел галстука, и видится в том желание избавиться от шелковой этой удавки. Желание борется с приличиями. И чувством долга.

- Каблуковы – соседи Пестряковых. Давние весьма… я даже будто бы знаком с ними. Но знакомство это случайное и, говоря по правде, в памяти моей не задержалось. Сам факт, пожалуй, что и только. Дом еще их помню…

- Кто заговорил о них вообще? – спросил Бекшеев.

- Заговорил? Знаешь… пожалуй, был обед. Надежда сдала экзамен. До того только о нем и думала. Весьма волновалась. Она уже вела уроки в школе, но так, в качестве благотворительности, время от времени. Библиотеку вот организовала. Надежде же хотелось большего. Матушка, конечно, не слишком одобрила подобное. Ей это казалось… странным.

- Неприемлемым?

- И это тоже. Матушка – человек старого воспитания. В её глазах женщина должна думать о семье. Да, именно матушка и заговорила, что библиотека и школа – это хорошо, но нужна семья. Что Надежде стоит задержаться в столице, возможно, остаться на сезон. Матушка вывела бы её в свет, организовала бы приглашения…

- А Надежда?

- Смутилась. Сказала, что ей это не нужно. Они заспорили… с моей матушкой редко кто осмеливается спорить. А я еще подумал, говоря по правде, что это хорошо. Это значит, что она выросла, что тоска и боль, и прочее все, её терзавшее, отступили. И сказал, что с женихами успеется. А Надежда ответила, что у нее уже есть жених. И это, пожалуй, поразило матушку.

- Чем?

- Самим фактом. Не поймите превратно. Матушка полагает женитьбу – весьма ответственным… мероприятием. Шагом.

Зима фыркнула и проворчала:

- Поэтому ей ни я, ни твоя Ольга не нравятся? Недостаточно ответственно шагал.

- И это тоже, - Одинцов оставил галстук в покое. – Тогда разговор едва не превратился в ссору. Надежда вспылила… матушка…

- Умеет доводить людей.

- Именно. Мне пришлось остудить обеих.

Бекшеев даже посочувствовал. Самую малость.

- Я пригласил Надежду для приватной беседы. Не то, чтобы я планировал как-то разрушить её счастье. Напротив, мне хотелось донести, что разрушать ничего я не намерен, как и не намерен препятствовать её жизненным планам. Я хочу лишь убедиться, что человек, с которым она собирается связать жизнь… достойный.

- А она?

- Сперва возмутилась. Она почему-то везде и во всем видела попытку ограничить её свободу. Она заявила, что не нуждается в деньгах, что Анатолий богат… в общем, с юными девушками разговаривать оказалось весьма непросто, - Одинцов положил руки на подлокотники. – Но затем Надежда успокоилась все же, и мы поговорили. И в Змеевку отправились вместе.

- Ты, она и твоя матушка?

- Я, она и моя жена, - сказал Одинцов. – Я счел, что присутствие матушки будет несколько излишним. А она решила, что это хороший повод обидеться на мою черствость и холодность. И отбыла на воды.

Бекшеев тихо порадовался, что его матушка не имеет обыкновения лезть в чужую личную жизнь. Может, потому что собственная её довольно увлекательна. Настолько, что того и гляди придется думать о свадебном подарке, как выразился старший брат. А потом еще посмотрел на Бекшеева и сказал, что с этого стоило бы все начинать, и что это Бекшеев подал матушке дурной пример.

И смотрел же превыразительно.

А Зима, при которой это было сказано, сделала вид, что ничего-то не понимает. И сказала, что в жизни наоборот родители подают пример детям.

На том все и закончилось.

- Анатолий мне не слишком понравился. Честно.

- Мне тоже, - признал Бекшеев.

- Причем даже не могу понять, что не так. Он безукоризненно вежлив. Любезен. Пусть не слишком обрадовался моему появлению, но сделал все возможное, чтобы произвести впечатление. Только…

- Гнилью от него тянет, - Зима подняла кружку и поставила её на пальцы. – Такой, внутренней…

- Скорее меня насторожили некоторые его фразы. Такие, знаете ли, вскользь брошенные, но… к словам цепляться как-то не слишком красиво. Тем паче намерения у Анатолия были самые серьезные.

- Они действительно богаты?

- Весьма. Когда-то были примерно одного достатка с Пестряковыми, но во время войны Каблуковы умножили состояние.

Он снова поморщился, однако уточнил:

- Занимались военными поставками…

А это дело довольно выгодное. Особенно, если себя не забывать.

- Сейчас у них несколько заводов, прядильная фабрика и земли, конечно. Анатолий – единственный сын. Он же и наследник. Отец его умер почти сразу после войны, и дела приняла матушка. Женщина весьма строгих нравов.

Бекшеев выразился бы иначе, но пока лишь кивнул.

- Она и предложила подписать договор о намерениях, что уже само по себе говорило о серьезности этих вот намерений. Однако сошлись, что в современных реалиях достаточно будет помолвки. Тем паче, что и сама Надежда не желала скорой свадьбы. Нет, она несомненно любила Анатолия, но… как бы это… ей хотелось работать в школе. Учить детей. Она отлично рисовала, и как-то Ольга обмолвилась, что этот талант стоило бы развить, что можно пригласить наставника и для Надежды. Живописи. А там, глядишь, и отправить во Францию, Италию… там хорошие школы живописи. Если Надежда захочет.

- А Анатолий?

- Солгу, сказав, что это его обрадовало. Напротив, он желал скорейшей свадьбы, но здесь я проявил твердость. Возможно, с моей стороны это не слишком порядочно, но… - Одинцов сделал выдох. – Я весьма надеялся, что помолвка не закончится свадьбой. Он мне не нравился. Категорически.

- И ты решил соблазнить девочку новыми перспективами?

- Не такими и новыми… но да. Мне подумалось, что Надежда ничего-то помимо Змеевки и не видела. Что, возможно, она влюбилась в Анатолия, поскольку на фоне местных он гляделся этаким принцем. И что, выглянув за пределы своего мирка, Надежда поймет, насколько неприятен этот человек. И лучше бы, чтобы она поняла это до того, как свяжет с ним жизнь. Все же проще не доводить до свадьбы, чем потом с разводом возиться.

- Одинцов, - Зима закинула ногу за ногу. – Ты коварная сволочь.

- Какой уж есть, - он потер щеку. – Ольге удалось найти общий язык с девочкой. Они переписывались. Звонили… я провел в поместье телефон. Знаю, что Надежда присылала Ольге картины. И преподавателя ей нашли… женщину, если ты думаешь обо мне плохо.

- Я не думаю. Я знаю. Ольга настояла?

- Да нет… я решил, что художники – ненадежный вариант.

Зима расхохоталась.

А Бекшеев подумал, что и сам бы действовал примерно так же.

- Одинцов… ты чудовище.

- А ты?

- И я. Я уже говорила, мы все тут чудовища.

- Просто… взрослая жизнь, она такая, - Одинцов развел руками. – Все шло более-менее по плану… насколько я знал. Ольга упоминала, что Анатолию многое не нравилось. То, что Надежда преподает в школе. То, что она учиться живописи. То, что хочет отправиться в Италию… даже не так. Желание окрепло и Надежда стала строить планы. Мы отправили некоторые её работы и получили ответ, что способности у нее имеются. Её готовы были принять в художественную школу. На год. Как минимум. Тогда Анатолий заявил, что если Надежда уедет, он разорвет помолвку.

- А она?

- Она сказала, что ей нужно подумать. Все же она его любила. Страшно расставаться с тем, кого ты любил… даже когда любви уже не осталось. Извините.

- Дальше, - сухо произнес Бекшеев.

- Дальше… она взяла на раздумье три дня. Просила не мешать ей. Мы с Ольгой не звонили. Не торопили. И я бы принял её выбор. В конце концов, это её жизнь… да и развод сейчас не такая и проблема.

- Одинцов… - Зима произнесла это с упреком.

Одинцов же пожал плечами и ответил:

- Он с ней не справился бы. Не тот характер. И рано или поздно, она захотела бы свободы. Она чем-то тебя напоминала… так вот, на третий день позвонила Софья Васильевна. И сказала, что Надежда умерла.

Слово было произнесено. И упало гранитной глыбой.

- Как? – после недолгой паузы уточнила Зима.

- Её нашли в лесу. У реки. Она часто туда ходила. Брала с собой этюдник и рисовала. Она рисовала, когда нужно было подумать. Ольга говорит, что это хороший способ уложить все в голове. Не знаю. Я рисовать не умею.

Тут Бекшеев его понимал. И дело даже не в умении или неумении. Просто у женщин в голове все как-то иначе работает.

- Её хватились ближе к вечеру. Начали искать. И нашли. Уже мертвую, - Одинцов потер пальцем нос. – Согласно официальной версии, её укусила гадюка. Ранняя осень была, но погода, помню, стояла теплая. И змеи были активны. Там, у реки, обычно ужи. Вот она или перепутала, или просто не увидела в траве.

- Уверены?

- Уже – нет. Тогда… я лично ездил. Это как…

Пощечина.

Хуже.

Это признание его, Одинцова, неспособности сдержать слово.

- Я отвез тело в Петербург. Я нашел хороших специалистов… лучших из доступных. Я даже с некромантом беседовал, но тот сказал, что времени прошло многовато, а смерть была тихой, поэтому четкого следа и не осталось. И да, все подтвердили, что виновата именно змея. Змей там много. Село поэтому и прозвали Змеевка, что змей там много. Одно время там их отлавливали, яд сцеживали и жир плавили. Но это еще до войны…

- Гадюки, конечно, могут ужалить, но… - Зима сменила позу. – У нас в деревне случалось, что кого-то кусала… иногда это даже не чувствуется, особенно, если на покосе там. Просто нога начинает пухнуть, место болит. И ранки тогда видны. Под коленом.

Она и коснулась ноги.

- Но у гадюки не такой яд, чтоб человек сразу умер. Да и не сразу. Потом лихорадит, вроде… и слабость[1]. Потом еще болеют долго.

- Мне сказали, что у Надежды было слабое сердце. Результат того, что им пришлось голодать, мерзнуть… и в целом её здоровье было далеко от идеального. А еще она была беременна.

- Анатолий?

- Нет. Он очень сильно возмутился, когда услышал. Высказался тогда… нехорошо. О моральном облике Надежды. Назвал её недостойной женщиной.

- Это да, - Бекшеев согласился. – Называть он горазд. Ты пытался найти отца ребенка?

- Зачем?

- Возможно…

- Он устроил этот несчастный случай? Нет… тогда у меня и мыслей не было, что речь идет не о несчастном случае.

- А теперь? – спросила Зима.

- Теперь… теперь я не уверен. В том и проблема, что я ни в чем не уверен, - Одинцов встал и потянулся. – Проклятье… галстук этот… бесит.

- Сними, - посоветовал Бекшеев и свой показал. – Как удавка на шее.

- Точно. Спасибо. Тогда… мысль, может, и мелькнула, но уж больно она показалась… как бы это… вычурной. Ты же сам видишь, что обычно убивают куда проще. Нож. Удавка. В крайнем случае яда плеснут или утопят, пытаясь выдать за несчастный случай. А тут – гадюка.

- Сложно, - Бекшеев пытался вспомнит, что именно он знает о гадюках, но не выходило. – Только вполне возможно.

- Это да… потому и расследовали тщательно. Но из дома Надежда сама ушла. И днем её видели.

- Кто?

- Пастушок местный. Мальчишка. Он Надежду знал. Он ей позировал пару раз. И в тот подошел. Она за позирование платила, пару копеек, но для него и то деньги. Молока ей принес. Молоко она взяла и говорила ласково. И никого-то, кроме нее, он не видел.

- А змей?

- И змей не видел. Еще сказал, что было жарко очень. И что Надежда на эту жару жаловалась. А он ей присоветовал в теньке отдохнуть. Плакал. Думал, будто он виноват…

- Ясно. Дальше.

- А ничего дальше. Я занялся похоронами. Предложил Ниночке уехать. Даже настаивал. Она согласилась. И полгода провела на море. Там отличные санатории есть. А потом запросилась домой. Сказала, что скучает…

- Погоди, - перебила Зима. – В этом доме она голодала. Потом там умерла её мать. Следом – отец. И в завершение всего – сестра? И она скучает? Честно говоря…

Зима замолчала ненадолго.

- Меня домой не тянет. Совершенно. И не потому, что мне там было плохо. Но… я знаю, что увижу. И не хочу. Если я вернусь, то признаю, что они все мертвы давно и окончательно. А так… так где-то в душе можно врать себе, что это просто я уехала. Понимаешь?

- Нет, - Одинцов был честен. – Но мне это стремление тоже показалось странным. Теперь я полагаю, что дело было не в доме.

- В Анатолии? – догадался Бекшеев.

Он, конечно, не великий спец по загадочным душам юных девиц, но этот взгляд сложно с чем-то спутать. Первая любовь? И не появилась ли она еще тогда, года три тому, когда была жива сестра? Да, самой Ниночке было… сколько?

Пятнадцать?

Шестнадцать?

Самый возраст влюбляться, а больше не в кого. И потом уже, когда любовь обжилась, пустила корни в сердце, её оттуда непросто будет выдрать.

- Она вернулась. Софья за ней приглядывала. После смерти Надежды она, кажется, слегка… перебарщивала, не разрешая девочке выходить куда-то без сопровождения. Я не мешал. Мне казалось, что со временем все успокоиться. Софья писала, что Анатолий навещал их, как и его матушка. Такие добрососедские отношения. Наверное, я не слишком умен, если не разглядел большего.

- Ты на комплимент напрашиваешься? – уточнила Зима. – И да, даже если бы ты что-то там разглядел, вряд ли это остановило бы… в общем, она влюбилась. Наново. Или впервые. Не важно. Влюбилась и пожелала выйти замуж за этого… Анатолия. А ты считаешь, что он в женихи не годится.

- Не совсем, - Одинцов скрестил пальцы на груди. – Я считаю, что кто-то там убивает женщин.

[1] На самом деле яд гадюки действительно опасен, но действует не сразу. Он относится к числу гемолитических, т.е. разрушающих клетки крови. Да и взрослому здоровому человеку умереть от него сложно.

Глава 5 Полоз

Глава 5 Полоз

«Полоз – суть гад малый, живущий во глубинах гор Уральских. Иные старики говорят, что рождаются полозы в самых старых жилах малахитовых, оттого и шкурка их узорчата. И кланяются полозам, и порой привечают их молоком, дабы испросить благословения и защиты…»

«Книга о змеях»

Смотрю вот на Одинцова, смотрю. Ищу в своей душе хоть что-то от того былого, сводящего с ума чувства. И не нахожу.

Нет, он не стал чужим человеком.

И никогда не станет. Слишком многое нас связывало, и раньше, когда смерть в затылок дышит и горячее её дыхание подстегивает, заставляет спешить, чтобы снова вдох и выдох.

Чтобы понимать, что живой.

И потом тоже.

Хорошего. Плохого. Горького до оскомины, страшного. Но одинаково общего.

Этого не перечеркнуть, не забыть, как бы того княгине не хотелось. И Одинцов понимает. И я. И Бекшеев тоже, хотя вижу, что Одинцов его все равно раздражает.

Иррационально.

Но Бекшеев – на то и Бекшеев, чтобы иррациональность эту использовать.

- Надежда не одна?

- Нет, - Одинцов раскрыл кейс, с которым явился, и вытащил тонкую папочку. – Здесь немного… то, что удалось вытащить.

И протянул Бекшееву.

- Где-то около года тому Софья Васильевна позвонила и, смущаясь, сказала, что, кажется, Ниночка влюблена. Что ситуация складывается не самая обычная, поскольку сама Софья – человек старого воспитания и для нее подобная связь, как бы это… кажется неправильною.

Бекшеев папочку открыть не спешит, слушает.

- Тогда я нашел время наведаться. И Ольгу попросил. Она в юных девицах всяко больше моего понимает. Надеялся, что она сумеет найти общий язык. Но Ниночка держалась весьма отстраненно. И да, призналась, что любит Анатолия. И что он тоже… как это… раскрыл перед ней свое сердце. И что сделал предложение. И что Ниночка даже его приняла. Они готовы были пожениться…

- Тайно? – уточнила я.

- Тайно. Ниночка очень волновалась. Она даже кричала на меня, хотя до того я готов был поклясться, что она весьма робка в отличие от сестры.

Ага. Не тогда, когда дело касается великого личного счастья. Я попыталась вспомнить себя той, прошлой… и не выходило. Интересно, если бы не случилось того, что случилось, я бы тоже кричала на отца?

Сестру?

Требовала бы отдать жениха мне? Вопреки всем правилам, законам и здравому смыслу? Хотя какой у меня, тогдашней, здравый смысл…

Не знаю.

- Идея, как понимаю, не её? – Бекшеев папку держал на коленях. – Чтобы молодая девушка и добровольно отказалась от свадьбы? Белое платье. Украшения. Гости. Причина должна быть веской?

- Она решила, что я хочу разлучить её с любимым, - поморщился Одинцов. – И да, я не отказался бы… мне он не нравится. Категорически. Я готов признать, что не нашел ничего дурного за этим человеком, но он все одно мне не нравится. Ладно. Не в этом суть…

- Что им помешало? – спросила я и протянула руку, а Бекшеев молча передал папку.

- Траур. И как понимаю, Софья Васильевна. Все же её Ниночка уважала. У Анатолия была сестра. Ангелина. Когда-то она сбежала из дома, но затем была вынуждена вернуться. С детьми. Её приняли, но… мне кажется, до конца не простили. Во всяком случае, когда я впервые встречался с Анатолием и его матушкой, об Ангелине никто и не упомянул.

В серой папке – желтые рыхлые листы.

- Да и в целом о её существовании я узнал, лишь когда проверял семейство. История в общем обычная, неравный брак… её муж был из мещан, хотя и военный, и наград имел прилично. И ранений, как понимаю. От чего в итоге и умер. Случается. Это не привлекло мое внимание.

Строки-строки. Не протоколы в привычном их виде. Скорее похоже на краткую справку.

Имя.

Фамилия.

Сословие и гражданское состояние. Возраст. Причина смерти.

- Дай догадаюсь, она умерла? – говорю, перелистывая бумаги.

Имен всего семь. И Надежда – пятая, а Ангелина – седьмая. Между ними некая мещанка Пелагея Ивановна Самусева, двадцати четырех лет отроду.

- Именно.

- От укуса гадюки, - утверждающе произнес Бекшеев.

- Точно.

- И ты решил…

- Я решил поднять данные. Ты сам меня учил, помнишь? За предыдущие пять лет в окрестностях Змеевка отмечено семь случаев смерти от укуса гадюки. Тогда как за десять лет до того – всего один. И тогда погиб старик. А тут – посмотри. Все – молодые женщины.

Я быстро пролистала страницы.

И вправду. Надежда самая юная – ей двадцать. Самая старая – Ангелина, которой тридцать четыре.

- А еще что-то…

- Кстати, Ангелина и Пелагея погибли с разницей в несколько месяцев. И мне это тоже не нравится.

Нет, он пришел сюда с этими листочками и надеется, что Бекшеев что-то да скажет? Хотя… что-то да скажет. Что надо ехать и разбираться на месте.

- Мне нужно больше информации, но… - Бекшеев быстро пролистал бумажки. – Протоколы?

- Толковых – два. Дело Надежды, - появилась новая папка, которую Одинцов протянул. – И смерть Ксении Величкиной. Четыре года тому. За год до Надежды. Величкину нашли в лесу. На теле обнаружили следы побоев. Сперва решили, что от них девушка и умерла. Её мужа задержали. Соседи показывали, что он пил и во хмелю часто становился буен. Что бил её не единожды…

Вторая папка. Уже для меня.

Листы со справками передаю Бекшееву.

- Ангелина?

- А здесь вовсе расследования не проводилось.

- Почему?

- Как понимаю, по настоянию семьи. Даже вскрытия не делали.

А вот это уже прямое нарушение, потому что умерла молодая женщина, явных причин для смерти не имеющая. И вскрытие должно было проводиться.

Вне зависимости от того, что по этому думает семья.

- Каблуковы замяли дело.

К серой обложке прикреплен снимок. Ниже – фамилия с именем и две даты: рождения и смерти. Ксения Величкина, значит. Девушка не сказать, чтобы красива. Округлое лицо и глаза тоже круглые, а вот брови – ровными черточками. Светлые волосы закручены и прихвачены на макушке бантом. Фото явно делалось в мастерской, и потому кажется несколько искусственным. Посадка эта в полразворота, натужная улыбка.

- Побои, значит… - говорю это, разглядывая снимок. Сама не знаю, что хочу в нем найти.

- Да, - подтверждает Одинцов. – Но при более тщательном осмотре тела обнаружили следы укуса. Да и вскрытие показало, что побои не при чем…

Одинцов выдохнул и сказал:

- А еще Величкина была беременна…

Внутри папки другие снимки, с места преступления. Пусть слегка смазанные, нечеткие, но видно, что женщина лежит, свернувшись калачиком. Её, пожалуй, можно было бы принять за спящую. Женщинам случается засыпать вот просто так.

Платье чуть задралось. Видны ноги – сильные, пусть и не слишком стройные. С левой слетел сапог, а вот на правой – остался. Одежда простая, сколь можно судить. И на волосах теперь не бант, а темный платок.

Мой взгляд зацепился за белое пятнышко, такое крохотное, что сперва я даже приняла его за дефект печати. И я сдвинула фотографию. Должны быть еще, как минимум – крупный план. И он нашелся.

- Другие?

- Пока не ясно. Надо обращаться, поднимать бумаги… если они есть. Дела не заводились. Может, в местном госпитале остались какие-то карты или заключения. Хоть что-то.

Мертвая женщина кажется даже красивой. Это странно. Обычно мертвые неприятны. Или это у меня восприятие искаженное. Но здесь её лицо спокойно. Она еще больше походит на спящую. Глаза прикрыты. И синяк на скуле выглядит почти гармонично. Волосы выбились из-под косынки, легли светлыми прядками, хотя светлые – лишь на контрасте. А вот и оно, белое пятнышко.

Перо.

В волосах.

Я поднесла снимок к глазам. Все же довольно размытый.

- Что там?

- Перо, - отвечаю и протягиваю фотографию Бекшееву. – В волосах. Видишь?

Другие крупные планы перо не захватили. Есть руки, сложенные вместе, не в молитве, нет. Пальцы переплелись и в глаза бросается бледная полоска обручального кольца. А еще – синяки на запястьях. Здесь уже яркие, россыпью давленых виноградин. Жаль, что снимки черно-белые и не передают всех оттенков.

Ноги.

И чулок пустил дорожку. В дыре, да и сквозь тонкую ткань чулка проглядывает та же, уже знакомая синева. Сапог…

Да, пожалуй, я бы тоже решила, что женщину убил муж. Тот, который и раньше поднимал руку. С пьяными оно случается. Как случается и сил не рассчитать. Толкнул, а она упала и ударилась.

Или просто ударил неудачно.

Она и умерла.

Бывает же? Еще как.

- Смотри, - Бекшеев протянул мне вторую фотографию. Одинцов же молчит. Сидит, подперев пальцами подбородок, и молчит. – Здесь нет фото с места… обнаружения тела.

- Не сделали, - сказал Одинцов. – К сожалению, когда Надежду нашли, никто и не думал о том, что смерть эта насильственная. Сперва вообще решили, что сердце подвело. Сердце у нее слабым было… позвали Софью. Ниночка прибежала… дворня. Там все затоптали, если что-то и было. А это уже потом, когда мне позвонили, я приказал все фиксировать.

Девушка на снимке моложе Величкиной.

И черты лица у нее тонкие, изящные. Сразу видно благородную кровь. Глаза закрыты, волосы лежат двумя волнами, и белое перышко само бросается в глаза.

Обыкновенное вполне.

- Совпадение? – Бекшеев не спешит приходить к выводам. Он читает бумаги, бегло, быстро, как умеет. – Местная мода?

- Там местные носят перья в волосах? – уточняю у Одинцова.

- Понятия не имею. У Ниночки вроде ничего такого не было.

Верю, потому что семь имен.

Пять лет и семь имен.

Если так-то, не сказать, чтобы много. Бывает куда больше, но и на совпадение не тянет.

- Почему официально дело не откроешь? Все основания есть, - задает Бекшеев очень важный вопрос. И по тому, как морщится Одинцов, ясно, что основания-то есть, но они по каким-то, наверняка глубоко личным причинам Одинцова не устраивают.

- Боюсь, что он сбежит, - выдает Одинцов наконец.

- Анатолий?

Я возвращаю фото Надежды Бекшееву, а он отдает то, что из моего дела. Я же перелистываю бумаги. Протокол с места обнаружения тела.

Протокол задержания.

Обыска.

И допроса, в котором гражданин Величкин слезно плачется, что ничего-то не помнит. Бил? Бывало. Бабу учить надобно. Неученая баба крепко воли набирает, а оттого в голове её бабской всякая дурь заводится. И потому гражданин Величкин супружницу бил не по злому умыслу, а исключительно в целях профилактики возникновения оной дури.

Но так-то не сильно.

Он же ж понимает.

И не падала она. Может, разок или другой, но сама виновата. Ей бы поплакаться, покаяться, раз видит, что мужик во гневе. А она с норовом. И вечно этот норов показывала. А так-то он хороший. В дом все несет. И платье ей справил. И платок. И даже в город в прошлом году возил, на ярмарку…

- Я не уверен, что это он, - все же нашел в себе силы признать Одинцов. – Однако…

- Он тебе не нравится.

Я читала.

Сплетение слов, за которыми видится мне человек, неприятный в высшей мере, но и растерянный, даже напуганный.

Бил?

А кто ж не бьет, особенно, по пьяному-то делу. Это ж обыкновение такое. Но не убивал. Специально так точно.

- Не нравится. Но… в другом дело. Надежда и Ангелина были с ним напрямую связаны. Надежда, как понимаю, все же собиралась разорвать помолвку. Она хотела учиться. И уехала бы…

И там, под теплым солнцем Италии, точно бы осознала, что на одном Анатолии мир клином не сходится. И скорее всего к нему бы не вернулась.

Да и беременность эта…

Я перевернула лист.

Ничего нового.

А вот второй, с заключением о вскрытии, куда как интересен.

- И еще эта беременность, - Одинцов озвучил собственные мои мысли. – Анатолий, как я понял, весьма самолюбив. А тут невеста, о которой всем объявлено, уходит. И оказывается беременной. Не от него. Это стало бы известно.

И раненое самолюбие, если так, отличный мотив.

В заключении подробно перечислялись все синяки, обнаруженные на теле, с примерным временем возникновения. И выходило, что гражданку Величкину поколачивали с завидной регулярностью. Хотя чему там завидовать… пара старых переломов. Трещина в ребрах.

Почти сошедшие полосы на спине, явно от ремня или вожжей.

Жаль, что не сел.

- Ангелина же, как мне удалось узнать, собиралась уехать. Кажется, у нее появился поклонник… а с учетом неудачного первого брака, это могло не понравится Каблуковым.

Я слушаю Одинцова и продолжаю читать.

Гадюка…

След от укуса прячется в одном из синяков, потому его не сразу обнаружили. А вот и резолюция. Ага… стало быть, по их версии гражданка Величкина в очередной раз поссорилась с супругом. Тот пребывал в состоянии алкогольного опьянения и на почве резко возникших личных неприязненных отношений нанес гражданке Величкиной побои разной степени тяжести. И опасаясь за свою жизнь, она убежала из дому.

В лес.

Вот странно… почему в лес? Почему не к соседке какой-нибудь? Подруге? Или больше некуда было бежать? Соседки отворачивались. Подруги устали её прятать, потому что у всех своя жизнь, в которой хватает иных потрясений.

- …вот он и убрал потенциальный источник неприятностей.

- Сестру, - уточняю, поскольку в Одинцовском изложении все звучит как-то совсем гадостно.

А Бекшеев добавляет:

- Или дочь.

- То есть?

- Змеи, яд… это как-то… по-женски, что ли.

Ну спасибо. Я поглядела на Бекшеева. Если мне придет в голову от кого-то избавиться, то яд – это последний способ, который я выберу.

Хотя… это я.

- Да и характер у Марии Федоровны пожестче будет. Тем более ты говоришь, что он не был в курсе беременности Надежды. А вот мать его могла понять… по каким-либо признакам.

- Может, и так… очень своеобразная женщина, - не стал спорить Одинцов.

- А остальные? – я постучала пальцем по папке. – Допустим, дочь и невесту своего дорогого Анатолия она убрала…

Матушка Анатолия чем-то донельзя напоминала вдовствующую княгиню. То ли взглядом, то ли совокупностью манер, то ли холодом, которым от нее за версту тянуло.

- Остальные чем ей не угодили?

- Не знаю, - сказал Одинцов. – Поэтому и хочу, чтобы вы туда отправились и все выяснили. Частным порядком… в любом случае, это кто-то из местных. Кто-то, кто знает лес, умеет обращаться со змеями, ведь гадюки в самом деле кусали. Если открыть дело, заявить о расследовании, этот кто-то просто затаиться или вовсе уедет. Тот же Анатолий в любой момент может скрыться за границей. Как и его матушка. Скажется больной, и ищи потом… главное, что задержать их оснований нет. Да и скандал будет знатный… в любом случае будет. Известное семейство. Поэтому надо разбираться тихо. Пока не появятся более-менее веские основания для ареста.

Надо.

Соглашусь.

Потому что девушка кажется спящей. Такой вот мирной… такой свободной, что ли? Белое перышко это… змеи… не люблю змей. Хотя и не боюсь.

- И в качестве кого мы поедем?

- Гости. Тебе давно в отпуск надобно бы. Здоровье там поправить на свежем воздухе.

Бекшеева передернуло.

- Знаешь… всякий раз, когда я пытаюсь поправить здоровье на свежем воздухе, меня пытаются убить, - произнес он доверительно. – Поэтому, наверное, но какое-то вот складывается личное предубеждение против этого свежего воздуха. Да и… уместно ли?

- Скажем так… я обратился к Ниночке с личной просьбой. И она не отказала.

Думаю.

Судя по тому, что я видела, отказать кому-то в чем-то Ниночка в принципе не могла.

Не научили её отказывать.

- Там хвойные леса. Просторы, красоты природы… да и от столицы недалеко. Пара недель – самое оно, чтобы отдохнуть и здоровье поправить. А Зима отправится следом, как…

- Невеста, - буркнула я, собирая бумаги обратно в папку. Потом перечитаю, на свежую голову. – Что? Ты ж мне предлагал?

И на Бекшеева смотрю. Мало ли, вдруг успел передумать.

А он кивает.

- Трижды, - уточнил он скорее для Одинцова, чем для меня. – Обещала подумать.

- Вот, считай и надумала…

Одинцов вымученно улыбнулся.

- Мои поздравления…

- Цветы пришлешь позже. Поздравления тоже. Прием нам ведь устраивать не обязательно?

Потому что если обязательно, то я не согласная.

- Я ж болен, - Бекшеев сцепил руки на груди. – Мне приемы очень протовопоказаны. Вот на один сходил, теперь, считай, здоровье поправлять должен. Но мысль хорошая. С Анатолия станется заявить протест. Несвязанный обязательствами мужчина в одном доме с девушкой – нехорошо…

- Он уже заявил, - отозвался Одинцов. – Поэтому и решили, что жить вы будете у них.

Может, все-таки передумать?

А что…

- Тем паче Ниночка вынуждена будет задержаться в Петербурге. Ей срочно надо врача посетить… разных. Еще платье выбрать. Украшения. Свадьба – дело весьма ответственное.

А змеи в столице, если и водятся, то исключительно в светских гостиных.

- Кого берем?

Целой толпой в гости переться, конечно, не слишком вежливо. Но с другой стороны в чем-то Бекшеев прав…

- Кстати… - я хлопнула по ноге. – Надеюсь они собак любят?

Судя по улыбке, о собаках Одинцов не предупреждал. Как и о некромантах… ну а Софья… Софью не любить невозможно. Она у нас самая адекватная.

Глава 6 Гюрза

Глава 6 Гюрза

«Напрасно многие полагают змей холодными и скользкими. Напротив, их тело покрыто чешуёю, которая, нагретая солнцем, становится тепла и весьма приятна в прикосновении. И сами гады любят тепло, спеша забраться туда, где его больше. Именно потому и в сырые холодные дни они спешат укрыться в домах или же иных постройках…»

«Книга о змеях»

- А вы не думали в отставку выйти? - поинтересовался Анатолий, глядя как-то поверх головы.

В вагоне-ресторане почти пусто.

Время раннее. И подают лишь кофе или чай да выпечку. Чуть позже вагон заполнится людьми, станет суетно и громко. Голоса и музыка заглушат стук колес, а разговаривать и вовсе станет сложно.

Пока же…

Анатолий в утреннем светлом костюме устроился у окна. В одной руке чашечка с черным вареным по-турецки кофе. В другом – тонкая почти дамского вида сигарета. Лиловый дымок поднимается к потолку, исчезая где-то там, заботливо поглощенный очищающим артефактом.

- Все же ваше здоровье…

- Не настолько плохо, - Бекшеев смотрел в окно. За ним мелькали леса и деревеньки. Причем леса сменялись деревеньками, а те – лесами. Как-то поезд выбрался на мост, перекинутый через какую-то речушку, и колеса застучали иначе, громко, звонко.

- Ну да… я полагаю. Одинцов все еще не верит в чистоту моих помыслов, - Анатолий пригубил кофе. – Поэтому и отправил своих… соглядатаев.

Он скривился, явственно выражая отношение к происходящему. А затем добавил:

- Он смешон и нелеп.

- В чем же?

- В этой его попытке все контролировать. В конечном итоге, сейчас не средние века. И его разрешение вовсе не требуется. Что до приданого, как матушка говорила, оно нам вовсе не нужно. Ниночке восемнадцать. И как только истечет срок траура, мы поженимся. Не важно, одобрит это Одинцов или нет.

И взгляд такой, злой, будто это не Одинцов, а Бекшеев стоит на пути Анатолия к личному счастью.

- Вы ведь её не любите, - Бекшеев отвернулся от окна. – Ниночку.

- А должен?

- Брак без любви уныл и тягостен. Хотя да, вполне возможен.

- Личный опыт?

- Вроде того.

- И поэтому во второй вы вступаете по большой любви к… странной женщиной. Хотя… матушка говорила, что после инсульта люди порой меняются. Не сочтите за грубость.

Грубостью это и было.

Даже хамством.

И главное, взгляд такой внимательный, ждущий. А еще ощущается предвкушение. Стало быть, прекрасно Анатолий понимает, что делает. И делает это по какой-то своей надобности. Хотя что за надобность без повода людям хамить?

- Если вам проще так думать, то пожалуйста, - ответил Бекшеев. – А её сестру вы любили?

- Надежду… Наденька… они очень разные, - Анатолий вдруг разом успокоился. Он поднял взгляд к потолку. – Понимаю, что все выглядит, будто я поступаю не совсем порядочно. Сперва одна сестра, затем другая… впрочем, тогда я действительно верил, что брак с Наденькой будет удачен. И нет, я не любил её. Как не люблю и Ниночку. Мужчине это не обязательно. Главное, что я готов взять на себя ответственность за жену. Содержать её. Ограждать…

- От чего?

- От всего, - Анатолий пожал плечами. – Современный мир полон искушений, с которыми слабый женский разум не справится. Но вы меня вряд ли поймете.

- Я постараюсь.

Анатолий покачал головой.

- Вы человек иного склада. Не в обиду будет сказано.

- Какого же?

- Способного принять современный мир со всеми его… странностями, - Анатолий явно хотел сказать иное слово.

- Это вы про Зиму?

- Дурацкое имя. Кто назовет ребенка Зимой? Хотя не отвечайте… она язычница и не скрывает того. Честно говоря, я думал, что их всех перебили… не важно, - пепел с сигареты упал в стеклянную пепельницу. – Главное, что женщина эта категорически не подходит для брака.

- Интересно…

Не слишком.

Но Анатолий умеет менять тему разговора. Пускай. Слова – тоже информация, пусть даже и не прямая. На прямую Бекшеев и не рассчитывает. Вряд ли Анатолий настолько глуп, чтобы взять и признаться. А так – пусть говорит.

Чем больше – тем лучше.

Говорит и убеждается, что он умнее. Он и так уверен, что умнее. Сильнее. И в целом во всем лучше Бекшеева, но пока относится к нему с настороженностью. А это мешает зацепиться.

- Она не слишком молода… не в обиду будет сказано, откровенно некрасива. Хотя соглашусь, дело вкуса. Но куда важнее, что она бесплодна.

А вот держать лицо сложно.

И улыбаться. Этак, вежливо… никогда-то у Бекшеева не получалось быть вежливым.

- Это ведь правда. А правда… правда не обижает, - а вот теперь Анатолий вглядывается. И жадно так, с прищуром, выискивая в лице Бекшеева признаки раздражения или даже гнева. – Это все знают, что такие вот, измененные, бесплодны. А брать в жены женщину заведомо лишенную самой сути женской – это выше моего понимания. Я уж не говорю о предыдущем браке. Или том, что было до брака… она воевала. Среди мужчин… а это значит…

- Что кто-то давно не получал по морде. Извините, шеф, вырвалось, - Тихоня, как обычно, подобрался беззвучно. И даже интересно стало, как давно стоит и сколько слышал. Достаточно, пожалуй, ибо смотрит на Анатолия характерно-задумчиво, словно примеряясь, как бы ловчее его убрать и куда тело спрятать. – А я от беспокоиться начал, куда это вы подевались-то… утро раннее. Птички поют.

Тихоня переставил стул от соседнего столика и уселся.

- А кормят тут как?

- Понятия не имею, - Бекшеев позволил себе выдохнуть. – Пока еще только кофе и подают.

- Завтраки будут позже, - соизволил подсказать Анатолий. – И повар неплох, хотя все с домашнею едой не сравниться. Моя матушка частенько сама отправляется на кухню и готовит.

- Удивительная женщина, - согласился Тихоня и руку поднял. – Эй, кофею можно? А булочки есть? Я сейчас…

Он поднялся.

- Это ваш…

- Телохранитель. Личный помощник. И в целом человек нужный, - сказал Бекшеев. – Но своеобразный весьма.

- Я заметил. Довольно бесцеремонен. У вас, как понимаю, в целом серьезные проблемы с выстраиванием отношений… князь, а собираете вокруг себя…

- Кого? – поинтересовался Тихоня, чуть склоняясь.

- Кого только не собираете… - Анатолий сумел выдержать взгляд Тихони. Но вот откровенно хамить поостерегся. – Как-то вот довелось услышать, что лучше всего человека характеризует его окружение…

- В таком случае за себя я спокоен. С таким окружением я просто не могу быть плохим человеком, - не удержался Бекшеев.

А ведь задел его этот холеный хлыщ.

- Точно, шеф… так, я узнал, завтраки уже начали готовить. Так что скоро будут. Поесть надо, нам еще пару часов пилить до этой… как его…

- Волынино. Остановка в Волынино. Небольшой городок. Уездный, если так можно выразиться. А дальше уже машину должны прислать. Хотя… я не рассчитывал, что гостей будет столько, - Анатолий щурится и щерится.

- Ну, мы можем вас и не обременять…

- Лучше уж меня, чем Ниночку… тем более она отсутствует. Как-то не совсем прилично селиться в доме в отсутствие законной хозяйки. Пусть и с её разрешения…

- Ничего, - отмахнулся Тихоня, принимая из рук официанта чашку с кофе. – Машины я найду… кстати, а от этого Волынина далеко до Змеевки?

- Не сказать, чтобы очень, но порой дорогу размывает. Однако сейчас погода большею частью стояла сухая. Так что проблем быть не должно… а вот и дамы. Вот и о чем я вам говорил. Как можно, чтобы женщина носила брюки? Это противно самой её природе. Своей жене я никогда не разрешу опуститься до подобной непотребности…

И сказано было зло.

Тихоня молча поднял чашку и прищурился. Все-таки надо будет сказать, чтобы не высовывался. И не вздумал лезть к Анатолию.

А вот приглядеться к нему… он не так уж и прост, как показалось вначале.

И ему нравится выводить людей из равновесия.

- Доброго утра, - Зима подавила зевок и, оглядевшись, добавила. – Миленько.

- Доброго, - Анатолий встал, чтобы придержать стул. Его матушка вновь была в черном. Костюм из дорогого бархата. Белая блуза. И уже знакомая брошь.

Со змеей.

- Интересное украшение, - сказал Бекшеев.

- Подарок мужа, - пальцы коснулись камеи и чуть дрогнули. – Сделали по личному заказу…

- Наверное, вы очень дорожите памятью о нем, - Зима обернулась.

- Я, пожалуй, пересяду, - поднялся Тихоня. – Здешнее общество слишком изысканно. Боюсь, что опозорюся ненароком.

И кулак поскреб.

- Звиняйте, дамы…

- Шут, - Мария Федоровна позволила себе неодобрение.

- Характер такой, - отозвалась Зима. – Но ему простительно.

- Почему?

- Что «почему»?

- Почему простительно. Что именно может извинить подобное поведение на грани откровенного хамства? – голос Марии Федоровны стал чуть более холоден. А Бекшеев подумал, что он несколько утомился уже. Отвык, видать, толковать настроение собеседника по оттенкам его голоса.

- Ну… может, то, что он мне жизнь спас? – Зима поерзала, устраиваясь на стуле. – И не единожды. И не только мне. А еще воевал…

- Когда это было? – Мария Федоровна раскрыла меню. – Сколько лет прошло.

- Полагаете, что у подвигов срок годности имеется?

- У всего, дорогая, имеется срок годности… и ничто, поверьте, ничто не может оправдать отсутствие приличных манер.

- Матушка порой чересчур строга, - вмешался Анатолий. – И привыкла к определенному обществу… ваш… телохранитель… явно выходит из низов. И не его вина, что его не воспитали должным образом.

Хорошо, что Тихоня не слышал.

Во всяком случае, Бекшеев очень надеялся, что не слышал.

- Раньше было проще, - Мария Федоровна чуть поморщилась. – Был вагон для приличной публики. И для всех остальных. А теперь… и с холопами пускают, и с животными…

- Животное осталось в купе, - холодно ответила Зима.

- Все одно… надеюсь, вы не потянете его в дом.

- Потяну, конечно, - Зима в меню глянула и сказала. – А пусть все несут. Есть хочу жутко. На самом деле Девочка не совсем животное. Она и сильнее обычной собаки, и куда разумнее. Поверьте, она никого не побеспокоит.

- Её вид… отвратителен.

К счастью, подали завтрак, избавив от необходимости поддерживать дальнейшую беседу. Хотя бы на некоторое время. Мария Федоровна заказала яйцо-пашот с топленым сливочным маслом, свежим хлебом и еще чем-то. Ела она неспешно, отрезая малюсенькие кусочки. И эта её манерность казалась излишней.

Маской.

Все носят маски, но некоторые люди к ним прирастают. Анатолий, кажется, не слишком обращал внимание на то, что в тарелке лежит. Зато при этом успел заглянуть в другие.

- Впервые вижу, чтобы женщина столько ела, - заметил он словно бы невзначай.

- У меня аппетит хороший, - отозвалась Зима, накалывая на вилку тонкий кусок ветчины. – Еще бы кто объяснил, почему тут мясо режут так, будто в стране его снова дефицит.

- В мое время считалось, что хороший аппетит должен быть у мужчины. Женщинам же пристало проявлять сдержанность.

- Голодать.

- Отчего же. Голод – это перебор. Но и объедаться… помнится, у меня была подруга. Она вышла замуж и совершенно себя распустила. Сделалась неприятно толста. И от нее ушел муж.

- Какой кошмар, - Зима сунула кусок ветчины в рот. – И дальше что?

- Ничего. Она до сих пор одна.

- Как и вы.

- Мой муж не ушел, а умер.

- Это, конечно, его оправдывает… кстати, а почему змея-то? На брошке.

На лице Марии Федоровны проступили белые пятна. Впрочем, она быстро взяла себя в руки.

- Змеи, дорогая, символ – мудрости, исконно свойственной женскому полу. Они гибки…

- И ядовиты, - перебила Зима. – Особенно некоторые. Честно говоря… вы уж извините… я тоже из холопов, если так-то, вот воспитания и не получила. Но как вы эту брошку носите? После всего?

- Чего?

- Ладно, невеста вашего сына… предыдущая, - Зима уточнила это на всякий случай. – Её, если так-то, может, и не жаль. Померла, как говорится, так померла…

Лицо Марии Федоровны застыло.

- Но ведь и дочь ваша родная… она тоже от укуса гадюки преставилась?

- Это был несчастный случай!

- С гадюкой?

И по тому, как поджались губы Анатолия, как побледнело лицо его, Бекшеев понял, что они правы.

- Я… горюю о ней.

А вот горя Бекшеев не уловил.

Ярость.

И ненависть. Глухую. Старую, если не застарелую. Она полыхнула. И погасла.

- Брошь – это брошь. Просто… память… Ангелина же…

Анатолий коснулся руки матушки.

- Может…

- Нет, дорогой. Мы все тут понимаем, для чего эти гости, - голос прозвучал сухо. – И да… пожалуй, я соглашусь с князем. Сейчас эта смерть выглядит донельзя подозрительной. И я сожалею, что… не настояла на проведении расследования.

Она отложила нож и вилку.

- Будь добр, попроси заварить мне чаю. Моего.

- Матушка…

- Иди, дорогой. Уверена, пытать меня не станут.

Глава 7 Капли яда

Глава 7 Капли яда

«Лишь змеям ведомо тайное. Всю-то жизнь свою обретаются они близ земли, и слышат, что её, что шёпот кореньев разных. Внемлют они гудению соков древесных и травяных. И оттого преисполняются тайным знанием, каковое берегут ото всех и от людей в том числе. А еще умеют гады силу из земли и трав с древами тянуть, коею яд свой и полнят. В количестве великом сила сия убивает, но ежели человек разумный сумеет яд змеиный взять, да заговоривши особым словом, силу в нём запереть, то после ея он использует для зелий целительных и всяких иных надобностей» [1]

«О свойствах трав и зверей, птиц и гадов, и драгоценных каменьев»

Одинцов будет должен.

Нет, не так. Он уже должен и долг его растет с каждою минутой, поскольку давно уже мне так не хотелось кого-нибудь придушить.

Еще и без Софьи ехать пришлось.

Кто-то у нее там очень важный, встречу с кем перенести никак нельзя. Она, может статься, и вовсе не приедет… и от этого слегка тоскливо. Хотя и понимаю, что нужды в её присутствии нет. Что карты свои она и в Петербурге разложить может, как и линии судьбы поглядеть, если дар отзовется.

Что нужен скорее её супруг.

Да и то не факт, что нужен. Тела давно похоронены. Даже если могилки навестить, то вряд ли что-то новое он узнает.

Время.

Слишком много его прошло.

- Итак, что вы хотите знать? – Мария Федоровна проводила взглядом сына и поморщилась. – Боюсь… Анатолий не разделяет моих… скажем так, опасений. И да, вы правы, гибель Надежды меня точно не слишком опечалила.

- Она вам не нравилась? – уточняю на всякий случай, хотя и так понятно, что не нравилось. И Ниночка, полагаю, не приводит в восторг, пусть даже эта женщина и притворяется, будто рада грядущей свадьбе.

- Не в симпатии дело, - она чуть расправила плечи. – Как человек Надежда, пожалуй, была мне симпатична. Мы познакомились, когда ей было четырнадцать. Робкая хрупкая девочка, которая боялась буквально всего. Было сложно представить, что она превратиться в женщину красивую и, пожалуй, самодостаточную.

Вот только прозвучало это не похвалой. Наоборот скорее.

- Поймите правильно. Это неплохие качества. Важные. Нужные…

- Но не для супруги Анатолия? – мягко произнес Бекшеев. – В этой роли вы Надежду не видели?

- Именно. Вы… меня понимаете. Анатолий… человек со сложным характером.

- Мы заметили.

Не удержалась. И укоризненный взгляд Бекшеева на сей раз совести не достиг. То ли привыкла уже, то ли достал меня этот Анатолий с матушкой вкупе. Хотя… они от меня тоже не в восторге, так что квиты.

- По моему мнению в браке сильной личностью должен быть кто-то один. Тот, кто будет принимать решения.

- А другой?

- Другой… другой будет помогать и поддерживать.

- А Надежда на эту роль не согласилась бы?

- Изначально… да, она готова была принять на себя роль супруги и матери. Но затем… сперва школа. Это её увлечение, для незамужней девушки почти неприличное.

- А для замужней?

Что? Я так, чтобы ситуацию прояснить в полной мере.

- Для замужней вовсе недопустимое. Женщина должна заниматься своим домом и своими же детьми, а не возиться с чернью. Пусть даже кому-то покажется, что она делает благое дело, но…

- Пусть его делает кто-то другой, а не ваша невестка.

- Именно. И Анатолий придерживался такого же мнения.

Я вот не сомневаюсь. Мне скорее интересно, чье мнение здесь было изначальным.

- Затем обучение. Экзамены… помилуйте, какие экзамены? Кому они нужны? В мое время девушке хватало хорошего домашнего образования. Приличной девушке.

Я, стало быть, не очень приличная.

И давно уже не девушка. Поэтому и делаю вид, что сказанное совсем даже ко мне не относится. А оно и не относится. Оно так себе сказано. Безотносительно меня.

- Потом рисование… университет этот… Италия и отъезд. Анатолий пытался её образумить. Начались ссоры. И оказалось, что Надежда изменилась.

- Не готова уступать?

- Именно… Анатолий очень переживал. Потом еще выяснилось, что у нее сердце слабое. Что вряд ли она смогла бы родить и выносить здорового сына.

- А дочь?

- Дочь? Думаю, и дочь не смогла бы… а если бы и родила один раз, то второй ей точно запретили бы. И представьте, что действительно родилась бы дочь.

- Какой кошмар, - ну не надо так смотреть. И вправду удержаться сложно.

- Вам сложно представить, каково это, когда славный древний род угасает…

- Ну, он мог бы и развестись, если уж на то пошло, - это уже Бекшеев. И главное, получается же у него сохранять серьезное выражение лица. Даже сочувствие изображает с пониманием вкупе.

Если его не знать, то и поверить можно, что и вправду сочувствует.

- Развод… да, развод… возможен… но это был бы удар по репутации.

- Как и разрыв помолвки.

- Именно. Однако мы все же склонялись к разрыву.

Это она про себя с Анатолием, полагаю.

- Но тут Надежда умерла…

- Умерла, - согласилась Мария Федоровна. – И эта смерть… честно говоря, не могу не согласиться, что была она весьма своевременна… с учетом вскрывшихся обстоятельств.

Ну да, разрыв помолвки.

Беременность…

Беременность – такая штука, которая сама собой не рассосется. И про нее несомненно узнали бы. Кого бы обвинили? Анатолия… пусть не в лицо, но без шепотка за спиной не обошлось бы. И репутации рода, о которой так пекутся, точно досталось бы.

- А кто отец ребенка? – Бекшеев поглядел в сторону. И я повернулась. Надо же, Анатолий устроился за маленьким столиком с газетой в руках.

Серьезно?

Нам тут душу изливают, а он в стороночке новости читает. Может, посоветовать Одинцову, чтобы он свою Ниночку менталисту какому показал? Может, ей мозги промыли?

Я бы показала вот.

И Одинцов наверняка успел. И если менталист ничего не нашел, то дело не в промывке, а в изначальном этих мозгов отсутствии. Мне ли не знать, что большая любовь с мозгами плохо сочетается. Особенно в юном возрасте.

- Я не собираю сплетни, - Мария Федоровна поджала губы. – Полагаю, кто-то из тех, что при этой школе отирается…

- Детей?

- Помилуйте. Там не только дети. Надежда открыла какие-то вечерние курсы. Для взрослых. Для тех, кто желал научиться грамоте или готовился к экзаменам… совершенно безголовая девчонка была. Так что ищите там…

Поищем. Куда мы денемся?

- Но как бы то ни было… мы не желали Надежде смерти. Думаю, она бы уехала. Родила бы своего ублюдка за границей, где Одинцов нашел бы ему хорошую семью. Не она первая, не она последняя… мне не было нужды её убивать.

И вот тут я с ней, пожалуй, соглашусь.

В какой-то мере.

Потому что нужда – это одно дело. А вот эмоции – другое. Пусть и не идет речь о большой любви, но… обман-то был. Большой. И роман за спиной жениха. С последствиями, о которых он мог бы догадаться. Стерпел бы оскорбление?

И Мария Федоровна поняла.

- Помилуйте, - сказала она. - Если бы Анатолий что-то такое заподозрил, он бы не стал выдумывать… это вот все. Заговоры. Змеи… Анатолий вообще очень боится змей, хотя в жизни в этом не признается. И пожелай он убить… придушил бы. Или пристрелил бы. Заколол в конце-то концов… и не факт, что неверную невесту. Я все же учила Анатолия, что женщин трогать нельзя.

Учить учила. Но выучился ли он?

Хотя… да, соглашусь. Одно дело придушить в припадке обиды и ревности, и совсем другое – отыграть представление с гадюкой в главной роли.

- Мы все искренне полагали смерть Надежды несчастным случаем, - меж тем продолжила Мария Федоровна. – Она испытывала какую-то невероятную тягу ко всякого рода заброшенным берегам, мрачным водоемам. Рисовала их и только. А змеи любят сырость… и сердце слабое опять же. К тому же она могла испугаться. И все сложилось.

Испуг.

Укус гадюки. Многие боятся змей, а уж если та кусает, то и вовсе страх перерождается в ужас. И ужас заставляет сердце биться быстрее и быстрее. И яд разносится по крови.

Сердце не выдерживает.

Логично.

- Что изменилось? – тихо спросил Бекшеев.

- У Ангелины было очень здоровое сердце, - так же тихо ответила Мария Федоровна. – И ей совершенно точно нечего было делать в лесу… и кроме того… Анатолий в жизни не признается. Ему даже думать об этом больно. Но моя дочь тоже была беременна. Она снова нас всех едва не опозорила.

Посочувствовала бы, наверное.

Кому другому.

Почему-то Марии Федоровне сочувствовать не получалось.

- Расследования не было, - говорю очевидное.

- Анатолий… сделал все, чтобы случившееся… не стало достоянием гласности, - Мария Федоровна даже теперь тщательно подбирала слова. – Поймите, все-таки репутация семьи… скандал… кому нужен скандал?

Действительно. Никому.

- Но вы не согласны?

- Не знаю… он прав. Скандал весьма повредил бы нам… да и начнись расследование, многие бы вспомнили и смерть Надежды. А все-таки две таких похожих смерти, считай, в одной семье… это нехорошо.

А то.

Совпадения, конечно, бывают. И такие, что просто диву даешься. Но… что-то подсказывает, что не тот у нас случай.

- Нашлись бы и те, кто обвинил бы Анатолия… как вы.

- Мы пока никого не обвиняем, - Бекшеев держался спокойно.

- Но хотели бы. Это весьма удобно. Я понимаю, что мой сын порой бывает резок в суждениях. И что Одинцову не по вкусу сама идея этого брака. Он с радостью уцепился бы за любой повод, чтобы разорвать его.

- Боюсь, в так нелюбимом вами современном мире желание Одинцова не имеет значения.

- Но и конфликт нам не нужен. Да и… Ангелина моя дочь. Непослушная. Неудачливая… дважды опозорившая семью. И все равно… моя дочь.

- Тогда расскажите, - попросил Бекшеев.

- О её смерти?

- И о ней самой.

- Зачем?

- Чтобы понять. Если их убили, то важно понять, за что.

Мария Федоровна ненадолго задумалась. Заглянуть бы в эти вот мысли, или хотя бы за маску, которая так надежно приросла к лицу.

- Ангелина… она была старше Анатолия. Я очень надеялась, что первенцем будет мальчик. Это важно, родить наследника. Это мой долг… а появилась Ангелина. Здоровая, крепкая, но… девочка. Муж был разочарован.

Она говорила об этом как-то отстраненно, словно до сих пор чувствовала свою вину за рождение именно дочери.

- К сожалению, у меня довольно долго не получалось забеременеть вновь. А если и выходило, то… дети появлялись до срока. И умирали.

А вот теперь вся моя злость проходит.

И внутри поднимается та глухая тоска, которая всегда со мной, пусть даже я притерпелась, научилась жить вместе с ней. Даже притворяться, что её, этой тоски, вовсе нет. Изжилась.

А она вот ждала удобного случая, чтобы напомнить о себе.

- Ангелина… была хорошей дочерью. Она училась. Старалась. Была мила и прилежна. Она изо всех сил пыталась… - голос осекся. – Но девочка… она была лишь девочкой. И род прервался бы. Но мои молитвы достигли небес, и чудо случилось, когда я почти потеряла надежду. Господь послал нам сына.

Долгожданного.

Любимого.

Нужного.

- Ангелине было тринадцать.

- Она не обрадовалась появлению брата?

- Супруг отправил её в частную школу для девочек. Он опасался, что Ангелина в ревности своей может навредить брату.

- А она пыталась?

- Нет! Что вы… она была тихой милой девочкой. И я говорила супругу, что его опасения лишены всяких оснований, что наоборот, Ангелина с радостью поможет мне или нянькам.

- Он не согласился?

- Нет.

- А вы?

- Жена не должна перечить супругу.

- И ваша дочь уехала?

Я попыталась представить, что… не получилось. Вот категорически.

- Я писала ей письма. Она мне тоже, но… - Мария Федоровна позволила себе паузу. А может, дело в том, что официант подошел, чтобы поставить заварочный чайник, прикрытый чехлом.

Анатолий продолжал делать вид, что происходящее его не касается.

- Мы забирали её на каникулы. Так многие делали… и в конце концов, муж не желал Ангелине зла.

Исключительно добро. Понимаю.

- Она получала отменное образование. И муж устроил бы её дальнейшую жизнь, но война все смешала. Ангелина записалась добровольцем. Медицинской сестрой… представляете?

- Вообще-то да, - говорю, снова давя глухую злость.

И всякое сочувствие, которое я испытывала к Марии Федоровне испарилось.

- Они проходили там какие-то медицинские курсы, ей выдали свидетельство даже… школа, оказывается, готовила и медицинских сестер. Какая-то программа для черни. Главное, что нам об этом не сообщили. Не удосужились. И Ангелина… наивная девочка… я тогда вспомнила, что когда Ангелина вернулась домой, она как-то упомянула про свои планы, про медицину… муж еще посмеялся. Ну какая медицина? Она женщина…

- Ваш муж явно не был знаком с моей матушкой, - произнес Бекшеев в сторону.

- Ваша… ах да, что-то такое слышала… но она целитель. Одаренный. С одаренных иной спрос. Ангелина же была обыкновенной. Какие-то слабые искры дара имелись, но их не хватило бы, чтобы стать целителем. А медицинской сестрой? Или этим… фельдшером… это же невозможно!

- Почему?

- Потому что девушка из хорошей семьи не может работать медицинской сестрой или фельдшером! – жестко произнесла Мария Федоровна. – Это немыслимо! Это позор…

Нет, мне благородных не понять.

И почему-то вспомнились сестрички из госпиталя, того, временного, в котором мы то ли подыхали, то ли пытались выжить. Усталые лица. Кожа загорелая, задубелая, а руки – мягкие.

И улыбки.

Некоторые ради этих улыбок выкарабкивались.

И плевать было всем, благородная кровь в этих девочках текла или так себе. Там они были чудом.

- Начались ссоры. Муж подыскал подходящих кандидатов в мужья. Ангелина заявила, что если ему так хочется, пусть сам за них выходит. Он попытался призвать её к порядку. Она пригрозила, что заявит в полицию. И такой скандал устроит… а потом вовсе ушла из дома. Оставила записку. Мол, она всегда была лишней, ненужной, а потому не видит смысла оставаться. Что она найдет свое место в мире и прочие глупости обиженной девочки.

- Вы искали её?

- Конечно. Оказалось, что она дошла до ближайшего вербовочного пункта и, как я уже говорила, записалась добровольцем. Медсестрой. Благо, документы имелись… муж попытался было использовать свои связи, но…

- Не вышло?

Мария Федоровна чуть поморщилась.

- Она совершеннолетняя. И дееспособная. К тому же репутация рода… дура. Спустя месяц начали организовывать санитарные поезда под патронажем Её императорского Величества. Туда как раз и пошли девушки благородного сословия. Если бы Ангелина подождала немного, она и медицину свою получила бы, и достойное общество. А заодно и возможность показать себя. Она же…

Полезла туда, где благородным не место.

Где кровь, грязь и смерть… и не знаю, кто убил эту девушку, но найду ублюдка. Потому что за мною долг. Не только за мною, но… это дело становится личным.

- А вы? Что делали вы?

- Я? Муж организовал наш с Анатолием переезд… я заботилась о сыне.

Сколько ему было?

Семь? Восемь?

- Мы тоже переживали лишения… - раздраженно произнесла Мария Федоровна. – Мальчик не мог продолжить образование. Мы отказались от привычного образа жизни. Даже штат прислуги пришлось сократить…

Мальчик дочитал газету, и взялся за другую.

На маменьку он поглядывал, но, будучи очень послушным сыном, беседе не мешал.

- А после войны?

- После… мы вернулись домой. И тогда же пришло письмо от Ангелины, что она вышла замуж. За какого-то мещанина… представляете?

- С трудом, - произнес Бекшеев. Вот все-таки тренированный он. У меня столь сопереживательное выражение лица сохранять не получается. Мне бы хоть какое-то, не нарушающее тона беседы, сохранить.

- Потом она явилась со своим мужем. Познакомить. Какой-то… такой… знаете, до крайности неприятный человек. Сразу видно, что низкого происхождения. Напрочь лишенный изящества. И черты лица грубые. И сам он грубый донельзя. Чем-то на вашего этого похож… - Мария Федоровна махнула в сторону.

А вагон постепенно заполнялся людьми.

И надо бы уйти, но уж больно беседа интересная. Бекшеев того же мнения. И потому наливает в чашку чай. А Мария Федоровна, принимая с благодарным кивком, продолжает рассказ.

- Она была беременна… мой муж заявил, что раз она вышла замуж без благословения семьи, то пусть теперь и живет, как умеет.

- И она…

- Ушла. Я… - Мария Федоровна вздохнула. – Я передала ей денег. Триста рублей. Все, что было… свободного. Кое-какие украшения из девичьих.

- Почему?

- Она моя дочь.

Не понимаю. Вот не понимаю этих заморочек и все тут… что мешало принять? Состояние ведь позволяет. Ладно, если видеть не желаете, так найдите домик где подальше… или еще что.

- Когда она вернулась?

- Четыре года тому. Супруг её умер…

Стало быть за год до происшествия с Надеждой. Примерно.

- А мне казалось, что сбежал, - заметил Бекшеев.

- Умер. Он был ранен. Болел долго. Ангелина пыталась его лечить, но ему становилось все хуже… он лишился работы. Жилья у них своего не было почему-то. Пенсии не хватало. Она устроилась медсестрой…

Мария Федоровна замолчала.

- К этому времени и моего супруга не стало. Та ссора… она дорого ему обошлась. Случился инсульт. Он слег. И спустя три месяца оставил нас…

- Вы не пытались найти дочь? – спрашиваю, уже зная ответ. И скорбно поджатые губы подтверждают мою правоту.

- Я написала ей письмо, но оно вернулось. Ангелина выбыла, не оставив нового адреса. Она появилась сама. Пришла, потому что больше идти было некуда. И я приняла её. Как я могла отказать дочери?

Не знаю.

До того же как-то отказывала…

- Анатолий даже обрадовался. Все же сестра… воссоединение семьи накануне свадьбы. Это казалось добрым знаком. Ангелина подружилась с Надеждой… не сразу, но постепенно… Ангелина была старше. И характер… сложный.

Я думаю. С такой-то жизнью.

- Они стали проводить много времени вместе. И Ангелину даже пригласили в эту школу, вести курсы. Что-то там медицинское… А она согласилась. Потом вовсе в госпиталь перешла работать. Зачем, спрашивается?

- Ваш сын…

- Сперва радовался. Все же хорошо, когда в семье все дружат. Но постепенно он начал испытывать сомнения в пользе этой дружбы. Ему казалось, что Ангелина дурно влияет на Надежду. Что именно из-за нее Надежда столь переменилась… они говорили. И ссорились. В Ангелине не было ни женской покорности, ни смирения. Она отвечала. Резко. И дерзко. И как-то даже пригрозила подать в суд.

- На что?

- Наследство. Супруг мой не оставил завещания. Он был убежден, что наследником станет Анатолий. Единственным наследником…

- Но по современным законам дочь тоже имеет право.

- Именно. Ангелина так и заявила, когда Анатолий потребовал подчиниться.

- Чего он хотел?

- Чтобы она уехала. Он готов был снять ей квартиру, выделить содержание. Даже оплатить обучение детей в приличном заведении. Лишь бы она перестала позорить семью. Ангелина же сказала, что хватит с нее. Что это и её дом тоже, и она никому не позволит снова себя выставить. Неприятная вышла ссора…

- Сроки, - Бекшеев произнес это после небольшой паузы. – Ваш супруг умер довольно давно… вступить в наследство Ангелина должна была после его смерти. Но времени прошло много.

- Анатолий тоже так ей сказал. А она ответила, что уже консультировалась. Что есть лазейка… что-то про нарушение наследных прав и все такое.

Значит, она всерьез рассматривала вариант подать в суд.

И если не только консультировалась, но и заговорила открыто, то шансы у нее имелись. Кстати, стоит выяснить, у кого она совета спрашивала. Вряд ли там много юристов.

- И что ваш сын?

- Он решил не ссориться. Не то, чтобы испугался угрозы. Это глупо… все же действительно, сколько лет прошло… она ничего бы не добилась. Но вот сам факт… репутация…

Долбаная репутация.

- Я понимаю, что вы думаете. Это мотив… еще один мотив. Но та ссора произошла задолго до смерти Ангелины. Это было… это было как раз перед разговором с Надеждой. Боюсь, тогда мой сын проявил непозволительную резкость в разговоре с невестой. Вмешалась Ангелина и случилась эта безобразная ссора… а на следующий день нашли Надежду.

Тогда и вправду не сходится.

Логичнее было бы убить наглую сестру, которая лезет в личные дела, чем невесту, к наследству отношения не имеющую.

- Ангелину эта смерть очень… поразила. Изменила? Не знаю, как правильно. Она… не плакала на похоронах, но надела траур, что было довольно-таки неуместно в сложившихся обстоятельствах. Потом и она заболела.

- Чем?

- Это не было болезнью физического плана. Скорее душевною. Она впала в тоску, какую-то престранную апатию. Анатолий даже думал о том, не отправить ли её в лечебницу…

И отправил бы.

Вот чую, что отправил бы с великой охотой.

- Но побоялся, что репутация пострадает… безумцы в семье… это не то, что нужно роду. Мы лечили её дома.

- Как?

- Покой. Диета. Успокоительные капли. Ей стало много лучше. И незадолго до смерти мы даже на воды отправились. Я, Ангелина и дети. Там она окончательно ожила… я даже немного испугалась.

- Чего?

- Она… встретила какого-то своего знакомого… признаться, я не обрадовалась этой встрече. Да, местный целитель и даже одаренный… но не в состоянии Ангелины сводить знакомства. А она вновь просто ушла из дому, ничего не сказав. И вернулась спустя пару дней.

- Объяснила?

- Разговор… был неприятным. Она почему-то решила, что мы пытались её травить. Этими вот успокоительными каплями. Хотя они выписаны врачом. И куплены в аптеке. Как можно кого-то отравить лекарством?

Мария Федоровна играет и слегка переигрывает. И прячет меж слов ложь, мешая её с правдой.

Как, как… очень даже можно.

- Она заявила, что не раз и не два давала нам шанс… что надеялась и вправду стать семьей… в общем, нервические истерические глупости. Потребовала отдать детей. Я воспротивилась. Куда ей детей? В конце концов, это мои внуки. И пока нет иных наследников – они надежда рода.

А когда появятся, то станут лишними?

И Ангелина это знала лучше, чем кто бы то ни было.

- Тогда она пригрозила полицией. У этого её приятеля имелись знакомые в полиции и даже выше… ужасный человек.

Который категорически Марии Федоровне не нравился. Она даже сейчас раздраженно кривилась, говоря о нем…

- Мы говорили… обо всем. Я просила прощения… в конце концов, откуда я знала о тех каплях… мы хотели, как лучше. Волновались. Я уговорила её вернуться домой.

- Зачем?

- Ради детей, конечно. Все же… Анатолий тогда еще переживал ситуацию с Надеждой. Я опасалась, что случившееся глубоко ранит его, а может, вовсе отвратит от брака. Но… род…

Род.

И репутация его.

И наследники, конечно.

- И Ангелина вернулась?

- Да… как-то даже легко согласилась, хотя этот её приятель был против… они о чем-то говорили. И закончилось все приглашением. Конечно, мне это не слишком нравилось, но… наименьшее из зол. Я надеялась, что дома сумею образумить дочь.

Снова ложь.

И снова мы с Бекшеевым молчим.

- Но он не мог поехать вместе с нами. Обещал прибыть через неделю…

- И прибыл…

- На похороны, - сказала княгиня. – Как раз на похороны…

[1] По легенде бог врачевания Эскулап оборачивался змеей, чтобы выведать тайные свойства растений. А после уж в человеческом обличье знания и использовал.

Глава 8 Выползок

Глава 8 Выползок

«Чтоб возвернуть любовь мужа, надобно взять змеиный выползок [1] да истолочь его в пыль. Этой пылью посыпать следы мужа, наговаривая: «Как тело змеи ползло, извивалось, никому в руце не давалось, так и ты (имя) ползи ко мне, извивайся, ни одной сопернице в руце не давайся. Быть тебе по веки со мной, с твоей венчанной женой. Губы, зубы, ключ, замок, язык…»»

Заговоры от сибирской ведьмы Аниции.

Змеи.

Змей Бекшеев не любил. И боялся. Он как-то читал, что большинство людей испытывают перед змеями страх. Что это память какая-то…

Но змеи бывают разными.

Женщина, сидящая напротив, чем-то неуловимо напоминала змею. Не чертами лица. Нет… просто… ощущением.

- Как она умерла?

- Её нашли в лесу. Понятия не имею, что ей в этом лесу понадобилось. Возле дома чудесный сад. И беседки имеются, если возникнет нужда отдохнуть. А она в лес пошла… хватились далеко не сразу. Все же после… поездки… дома была весьма тревожная атмосфера. Анатолий категорически возражал против её отъезда и эти смешные притязания… и еще дети. Кто бы позволил ей забрать детей?!

- А кто бы запретил? – поинтересовалась Зима. – Она мать. И это её дети…

Только у Каблуковых на этих детей были свои планы.

Могло ли это стать мотивом для убийства?

- Помилуйте, это… впрочем, это не важно, - Мария Федоровна вовремя останавливается, хотя ей есть что сказать, и поджимает губы. – Ангелина ушла утром. Она не явилась к обеду, что стало уже обыкновением. Я ещё подумала, что она в госпиталь поехала. Она им бредила, как Надежда школой. Вот что за интерес возиться с чернью?

Легкая гримаса.

Недоумение.

Раздражение.

Причем и это игра, потому что эмоции доносятся совсем иные – страх. Такой вот неоформленный, неясный. Вряд ли Мария Федоровна сама осознает, что боится.

И чего именно боится.

- Вдруг появился Степан. Это мужик… при доме… всякую работу делает, - теперь она словно извинялась, поскольку не могла сказать точно, какую именно работу делает Степан. – Он нес Ангелину. Кричал, что барышне стало дурно. Мы, естественно, вызвали доктора. Но пока отправили машину в город, пока вернулись, Ангелина скончалась…

Мария Федоровна отводит взгляд.

И становится вдруг ясна причина этого её страха. Они не спешили. Нет, машину, безусловно, отправили. И доктора привезли, поскольку в ином случае это вызвало бы вопросы. Только… можно ведь привезти тогда, когда доктор уже и не поможет.

А смерть эта была им выгодна.

Ни конфликтов.

Ни споров об имуществе. Ни угрозы репутации семьи.

Судя по тому, как кривит губы Зима, она тоже все поняла распрекрасно.

- И что сказал доктор?

- Что Ангелину укусила змея. И случился инсульт… бывает, - выражение скорби застывает на лице Марии Федоровны. Оно очень хорошо отрепетировано, а потому скорбь кажется почти искренней.

- Соболезную, - Бекшеев говорит, поскольку того требуют правила светской игры. – Что было дальше?

- Дальше… мы стали готовиться к похоронам. Это было тяжело… такая потеря…

Зима отворачивается. Она владеет лицом куда хуже Марии Федоровны. И хорошо, что сейчас та смотрит исключительно на Бекшеева.

Зиму она не воспринимает всерьез. Та ведь не ровня. А какое благородной даме дело до того, что о ней чернь подумает? Бекшеев – другой вопрос.

- Следствие не начали?

- Какое следствие, помилуйте… Анатолий сразу заявил, что запрещает всякие эти ваши… оскорбительные манипуляции…

- Вскрытие?

- Именно. Чтобы моей девочке и после смерти покоя не было?! Нет уж… - она приложила пальцы к вискам. – У меня от беседы с вами снова голова болеть начинает.

- Вы вполне можете не беседовать, - сказала Зима, и в голосе прорвалось раздражение. – Значит, вы её скоренько похоронили.

- Скоренько? Какое отвратительное выражение… в подобных делах спешка неуместна. Мы соблюли все необходимые… формальности.

Тоже некрасивое слово. И царапает восприятие. И это ощущается самою Марией Федоровной.

- Значит, дела не заводили…

- Нет, конечно.

- Тогда почему вы решили, что эта смерть… не несчастный случай?

Молчание.

Вздох.

- Я не знаю! Просто подумала, что… какое-то роковое совпадение. Нехорошее.

- Но на расследовании настаивать не стали?

- Анатолий был против.

- И что?

- Он все-таки глава семьи. И я не могу идти против него. Это… плохо отразиться на репутации.

Так себе объяснение. Нелепое. И Мария Федоровна осознает его нелепость, она с раздражением вцепляется в чашку, делает глоток, явно обдумывая, что дальше сказать. И говорит.

- Кроме того, изначально я думала, что он прав. В конце концов, змей там действительно хватает. Ангелина же никогда не отличалась внимательностью. Каждый год кого-то кусают… доктор тоже об этом говорила. Еще одна болела недавно… вот все и сложилось. Несчастный случай.

Как и с Надеждой.

И теми, остальными.

- Потом уже появился этот её… друг… и начал кричать, что Ангелину убили. Посмел заявить это сразу после похорон. Думаю, если бы он приехал чуть раньше, скандал устроил бы и на похоронах. Попытался обвинить Анатолия… глупость какая!

- Почему же? – Зима щурится. Глаза её желты, что выдает раздражение. И в этот момент особенно заметна разница между нею и Марией Федоровной.

- Да незачем ему убивать сестру! Незачем… её претензии смехотворны. Как и её угрозы.

- Но репутацию рода они подпортили бы…

- Ничего. В любом роду случаются… скандалы. И времена ныне не столь строгие. В любом случае, испорченная репутация – еще не повод убивать.

Здесь Бекшеев мог бы поспорить. Но не стал.

- Тогда…

- Этот ужасный человек сперва крутился в Змеевке. В проклятой школе… начал ходить по округе. Приставать с вопросами. Степана измучил совершенно… полицию опять же. Там его заявление принимать отказались. Но он не успокаивался… сейчас, кажется, в госпиталь устроился. Вовсе переехал.

- И вы…

- Признаюсь, однажды мне случилось с ним беседовать. Он заявил, что не оставит эту смерть вот так… что они с Ангелиной собирались пожениться. Что она ждала дитя…

- И это… заставило вас усомниться?

- Я не дура, князь.

Прозвучало грубовато. И показалось даже, что маска, столь бережно охраняемая Марией Федоровной, дала-таки трещину.

На мгновенье.

- Две девушки знакомые друг с другом погибают от укуса змеи с разницей в пару лет. И обе беременны, при чем не будучи замужними. Это… это заставляет задуматься.

- Не настолько, чтобы начать расследование.

Чуть морщится.

- Вы его все одно начнете, - Мария Федоровна решает, что разговор окончен и встает. – Прошу меня простить, но у меня действительно начинает болеть голова.

Ложь.

Еще одна ложь.

Что-то подсказывало, что лжи в этой истории будет много.

Поезд пахнул паром и дымом, который оставил горький привкус на губах, и двинулся дальше. Громыхнули колеса. Качнулись вагоны, трогаясь с места, уползая по ленте шпал дальше. Лязг, скрежет и запах металла. Редкие люди – станция была невелика. Но кто-то вот машет вслед поезду рукой.

А кто-то опасливо косится на гостей.

Девочка, которая притомилась ехать, крутится рядом с чемоданами. И вид её заставляет Марию Федоровну морщится.

Анатолий и вовсе мрачен.

А еще, кажется, он успел выпить. Запах, от него исходящий, едва ощутим, он мешается с тонким ароматом одеколона, прячется за дымными нотами табака, но присутствует. Да и красноватые пятна на щеках выдают.

Или это от жары?

Здесь осень другая. Точнее чувство, что её вовсе нет, что лето взяло да подзадержалось в этой глуши.

- А ничего так, - Тихоня упирается в спину и тянется. – Ух… притомился я ехать-то. Правда, зубастая?

Девочка щелкает зубами и хвостом виляет, что заставляет редких людей, которые еще остались на платформе, пятится.

- Вы бы хоть намордник ей одели, - Анатолий кривит губы. – И ошейник с поводком.

- А смысл? – Зима тоже тянется. И оглядывается. – Здесь миленько.

Бекшеев тоже смотрит. И вправду миленько.

Аккуратный вокзал, явно строенный еще до войны. Тогда в моде были пухлые колонны и обилие лепнины. И эта сохранилась на первый взгляд в первозданном виде.

Лепнину белили.

Вокзал красили. Дворники мели платформы и не только их, оттого и создавалось ощущение чистоты и какой-то провинциальной нарядности.

- Анатолий, - Мария Федоровна оперлась на руку сына, только почему-то показалось, что не столько ей опора нужна, сколько пытается она его удержать от необдуманных слов или поступков. – Здесь дымно… и нам пора домой. Посмотри, где Степан.

Тот ли это Степан, который нашел Ангелину?

Если тот, то с ним стоит побеседовать.

Позже.

- Конечно, матушка… сейчас.

- Слуги порой удивительно непонятливы, - извиняющимся тоном говорит Мария Федоровна. – И ведь сколько раз говорено, что встречать надо на платформе, а они все никак. Кстати, в городе отличная гостиница…

И молчание.

Взгляд выразительный… и снова странно. Этот намек таков, что не понять его невозможно. Но тогда для чего было предыдущее предложение? Или тогда они не посмели отказать в просьбе Одинцову, а вот сам Бекшеев – дело другое.

Ему отказывать можно.

- Тогда стоит на нее взглянуть, - ответила Зима, щурясь на солнце. – И город этот… люблю новые города. Здесь как-то уютненько, судя по вокзалу.

- Да, мой супруг много средств потратил, восстанавливая здесь все… - Мария Федоровна явно обрадовалась, что намек и понят, и услышан. – До поместья здесь недалеко… здесь в принципе все недалеко. Будем несказанно счастливы видеть вас в гостях…

Она хотела сказать что-то еще, но на платформе появился Анатолий в сопровождении крупного бородатого мужчины. Одет был тот в черный костюм, правда, купленный в лавке готового платья и не самой дорогой. А потому пиджак на животе натягивался, тогда как на спине вздувался пузырем. На локтях появились характерные белые потертости. Колени же брюк тоже чуть вытянулись.

Но мужик ловко подхватил чемоданы.

И удалился.

А с ним удалились и Мария Федоровна, и Анатолий…

- Охренеть, - сказал Тихоня. – Высокое гостеприимство…

- Вот знаешь, - Зима глядела вслед. – Даже и добавить нечего. Ладно… гостиница, стало быть? Надеюсь, туда с собаками можно.

- Ну, - Тихоня потрепал Девочку по загривку. – Ежели нельзя, то мы другое жилье поищем. Вот что скажи, шеф, чего Одинцов с этими-то придурочными возится? Вот даже мне ясно, что девчонку им отдавать нельзя.

- Увы, сама девчонка думает иначе, - ответил Бекшеев, опираясь на трость. – У нее любовь.

- Тогда да… аргумент.

Тихоня вздохнул.

- Лады. Постойте тут, а я машинку сыщу какую. А то ж до этой гостиницы еще добраться надо… нет, вот что за люди-то? Все из себя благородные, а как так-то – хвостом вильнули и прощевайте гости дорогие, сами разбирайтесь, где тут и чего…

- По-моему, он стал больше ворчать, - заметила Зима. – Старость?

- В целом ситуация.

Бекшеев почему-то чувствовал виноватым себя, хотя объективно говоря никакой вины за ним не было и быть не могло.

- Это да… - Зима почесала Девочку за ухом. – Слушай, а если посоветовать Одинцову сводить девчонку к менталисту? Пусть он ей поможет разлюбить?

- Ты серьезно?

- Нет, - ответила Зима. – Просто вот… мало того, что он явно сволочь, так еще и несамостоятельная. Жалко девочку. И поневоле начинаешь думать, что чуть-чуть помочь ей – это и не зло даже, это правильно и разумно. Хотя ни черта оно не разумно. Но… вся эта семейка. Меня от них дрожь пробирает.

Разговор прервал Тихоня, появившийся в сопровождении невысокого мужичка.

- Вот, подвезут нас. Говорят, что гостиница хорошая… и с собачками пускают. Да и в целом Фрол Яковлевич готов помочь. Поработать водителем за малую денюжку.

Фрол Яковлевич церемонно поклонился и картуз с головы стянул, обнаживши лысину.

- Человек он местный. Всех вокруг знает…

- А в Змеевке знаете кого? – поинтересовался Бекшеев.

- Так ить… свояк у меня в Змеевке живет, - голос у Фрола Яковлевича оказался на диво низким, густым. – Свояк-то, ежели чего, сподмогнет…

Это хорошо.

Пожалуй.

Гостиница расположилась в маленьком уютного вида особнячке, судя по лепнинам и колонне, возведенном тем же архитектором, который трудился над вокзалом. Яркий желтый цвет, в который выкрасили стены, лишь усиливал сходство.

- Эт еще когда строили, - сказал Фрол Яковлевич, помогая с чемоданами, которые вполне себе вместились. – Давно уже. Когда тут земли были Пестряковскими… большие люди были.

Девочка выбралась из машины и потянулась.

- Ишь, тварюка какая… - это прозвучало безобидно, скорее даже с восхищением. – Я таких в войну видывал… только помельче.

Девочка, присев на зад, склонила голову и тявкнула.

- Понимает. Они нам тогда крепко сподмогли.

- Воевали? – Бекшеев стоял, глядя на лестницу, и думал, почему так. Почему в каждом мало-мальски похожем на особняк здании возводят этакие длинные, многоступенчатые лестницы.

- Случилось. Вам, мыслю, тоже ж… кто ж не воевал. Хотя… эти ваши и не воевали аккурат.

- Каблуковы? – уточнила Зима.

- Ага.

- Отец Анатолия, сколь знаю, был военным? – Бекшеев всерьез раздумывал, не поискать ли иного жилья. В своей обстоятельности Фрол Яковлевич наверняка должен знать, не сдает ли кто дом или хотя бы комнату.

Желательно, без лестницы.

- Да только числился. Гелька-то в семье честная женщина была. Вон, ушла медсестрою, а остальные-то… - Фрол Яковлевич сплюнул. – Гнилье.

- Вы её знали?

- Случалось встречаться. Она туточки, при госпитале частенько бывала. Работала раньше даже, хотя тоже ж благородная. Потом вроде сама прихворнула. Ну так ведаете, на войне-то и у мужика здоровья не прибудет, что уж о бабе говорить.

- В госпитале, стало быть… - Бекшеев с Зимой переглянулся.

А может, и к лучшему, что останутся они тут. Что-то подсказывало, что в гостях, где им не рады, узнать получится немного. Вряд ли Мария Федоровна продолжит откровенничать, да и сам Анатолий сделает все, чтобы прочно закрыть шкафы с семейными скелетами.

- А то… там они с Милочкой вдвоем заправляли… вы к Милочке наведайтесь. Она-то больше моего знает… а Каблуковы… младший был мал еще, когда война началась. После-то постаршел, но тоже не пошел. А отец его с поставками мутил чегой-то… так намутил, что и дом поставил, и поместье обновил. Сказывают, цельные мильёны нажил. Да только воспользоваться не успел. Помер. Небось, Господь, он все-то видит… идемте. Я вас с Петровной сведу. Она-то хорошая женщина, но вида строгого…

[1] Выползок – сброшенная при линьке шкура змеи. Использовалась (судя по всему и продолжает использоваться) во многих магических и псевдомагических обрядах.

Глава 9 Питон

Глава 9 Питон

«Питоны являются самыми крупными из змей. Длина некоторых из них может достигать десяти или даже пятнадцати метров. Вместе с тем в странах южных ходят упорные слухи о древних змеях, столь огромных, что способны они целиком заглотить не то, что человека, но и целого быка. При всем том научных подтверждений данным слухам до сих пор нет…»

«Книга о змеях»

В отеле пахло цветами и сдобой. И запах этот, сытно-хлебный, сдобный, действовал успокаивающе. Он заполнил небольшой сумеречный холл, добрался до окон, раскрытых по жаре.

- Петровна! – голос Фрола Яковлевича потревожил сонную тишину.

И пара мух закружилась над стойкой.

- Петровна, гостей встречай… эй…

Фрол Яковлевич по-хозяйски подвинул к себе звонок и пару раз стукнул.

- Угомонись, - этот голос был тих и спокоен.

Принадлежал он женщине средних лет и весьма своеобразного обличья. Она была высока и худощава. Седые волосы зачесывала гладко, собирая в короткую куцую косу. Темное платье её отличалось весьма характерной строгостью линий. И шито было по моде еще довоенной, сколь могу судить.

- Доброго дня, - произнес Бекшеев.

И я повторила за ним.

- Вот, - Фрол Яковлевич слегка смутился. – Гостей привез. Нумер нужен.

- Несколько, - поправил его Бекшеев. – Но мы с… сопровождением.

Глаза у женщины были мертвыми. Стеклянными, как у зверей в музее. Случилось мне как-то заглянуть… жуткое место, честно говоря. Хотя Одинцов что-то там говорил о важности, сохранности и культуре. Мне же запомнились только эти вот стеклянные глаза.

Мертвый взгляд женщины остановился на Девочке. И я даже приготовилась услышать отказ. Но губы Петровны дрогнули и растянулись в жутковатого вида улыбке.

- Рада, - сказала она. - Гостям.

Голос ее остался тихим и шелестящим. Честно говоря, у меня от этого голоса по спине мурашки побежали.

- Она воспитанная, - сказала я зачем-то. И в ответ получила спокойный кивок.

- Уверена в этом. Я люблю животных.

- Ага, - хохотнул Фрол Яковлевич. - Больше чем людей.

- Фрол, - взгляд женщины задержался на нашем водителе. - Если у тебя все, то можешь быть свободен.

Фрол Яковлевич смутился и отступил.

- Погодь, - Тихоня подхватил его под руку. - Пойдем-ка, побеседуем о делах нашеских. Нам машина нужна будет? Нужна... Вот через часик и...

- И что ты обо всем этом думаешь? - поинтересовался Бекшеев, раскрывая чемодан.

Комнаты нам выделили разные. Суровая Петровна, открыв паспорта, заявила, что номеров на двоих нет. И главное снова глянула так, что желания спорить не возникло.

- Думаю... В целом я уже высказалась, что я думаю.

- А в частностях?

- Помимо того, что эта семейка мягко говоря... - я сделала взмах рукой, явно чувствуя недостаток слов. - Странно это все. Нелогично.

Девочка растянулась на ковре. Сквозь открытое окно тянуло прохладой, а доски пола нагрелись и Девочка жмурилась от удовольствия.

- Сверимся? – предложил Бекшеев. – По нелогичностям?

- Долго придется.

- Так и спешить некуда.

Девочка приоткрыла красный глаз. И закрыла, притворяясь спящей.

- Во-первых, то, что на станции… я ведь не ошибаюсь, что это очень невежливо? Сперва приглашать в гости…

- Вынужденно, - поправил Бекшеев.

- Пусть и вынужденно, но все же приглашение было. А потом все перевернулось и мы здесь.

Не буду врать, здесь мне нравится куда больше.

Комнаты не так и велики, но при том здесь чисто и свежо. Мебель старая и солидная, из той, что на века. Да и в целом нет желания убить кого-то, каковое, чую, в поместье Каблуковых возникло бы и весьма скоро.

- Это и вправду невежливо, - Бекшеев оперся на чемодан. – Мягко говоря… полагаю, согласие не наш приезд давал Анатолий… и вновь же, вынужденно. Быть может, изначально Мария Федоровна планировала как-то… расположить нас к себе.

- Тебя.

Меня она за человека не считала, как и Тихоню.

- Меня. Однако…

- В процессе поняла, что смысла суетиться нет, - сделала я вывод.

- Именно.

- А раз избежать конфликта все одно не выйдет, то к чему тратить силы на неудобных гостей…

- Согласен.

Люблю, когда со мной соглашаются.

- Во-вторых. Вся эта история… - я распахнула двери тяжелого шкафа. Дубовый, резной с бронзовыми ручками он обещал неведомые сокровища, но внутри оказалась лишь пустота. – Нелогична напрочь. Сперва они сделали все, чтобы представить смерть Ангелины несчастным случаем. Теперь Мария Федоровна уверяет, что это тоже убийство. Точнее, что она согласна, что это тоже убийство. Но как-то вот согласна…

- Не до конца?

- Точно.

Бекшеев всегда умел находить правильные слова. И мое собственное впечатление окрепло.

- Такое вот чувство, будто дамочка эта на двух стульях усидеть пытается. И вашим, и нашим…

- Возможно, что так оно и есть.

- Дочь она не любила.

- Скорее всего, - согласился Бекшеев и подал мне костюм. – Но, возможно, дело не в любви. В традиционных семьях всегда мальчики ценились больше девочек.

- Вот мне это не рассказывай, - я костюм отправила на вешалку. И рубашки на полку выложила. Оно, конечно, Бекшеев и сам справится, если что, но стоять и смотреть как-то неудобно. – Что такое наследник я понимаю. Но даже у нас это было не так… явно.

И не скажу, что братьев любили больше.

Нет.

В другом дело. В отношении, что ли? Им больше дано. И спрос с них тоже больше. А мы с сестрами… нас как раз вот любили. И баловали. И… и с другой стороны, в семье детей хватало. А вот если бы как у них? Если бы только я родилась, одна… и без надежды на наследника?

А потом брат.

Долгожданный. Не знаю. Сложно. С людьми всегда сложно.

- С тем, что касается Марии Федоровны, я согласен. Она явно что-то недоговаривает. Дальше?

- Дальше… Надежду она тихо ненавидела. Может, поначалу еще и нормальные были отношения, но потом…

- Потом характер столкнулся с характером. И Надежда, полагаю, отказалась уступать, - Бекшеев указал мне на кресло. – Сядь. И снова согласен…

- Еще нелогично, что она так взяла и вывалила… про лекарства. Фактически призналась, что опаивала дочь. Кстати, а угрозы этой Ангелины реальны?

- Сложно сказать, - Бекшеев разглядывал шкаф. – С одной стороны сроки вступления в права наследства вышли. С другой… думаю, хороший адвокат нашел бы лазейку. То же нарушение прав вполне реально. Срок тогда начинается не с момента вступления в наследство, а с момента фактического нарушения данных прав. Но хороший адвокат стоит денег. И такие тяжбы могут тянуться не годами – десятилетиями.

Что наверняка было никому не нужно.

- Думаю, и Ангелина это понимала. И Анатолий с матушкой. Скорее всего дело закончилось бы заключением договора. Ей бы выплатили некую сумму отступных. Может, на них она и рассчитывала… гадать теперь можно до посинения. Но ты права. Каблуковой не было нужды вываливать все подробности. Тем более столь… неприглядные.

- Тогда зачем?

- Не знаю. Хотелось бы думать, что я её зацепил, но на деле… мне кажется, она запуталась. Или отвлекает наше внимание от чего-то другого. Изображает искренность, жертвует в том числе и репутацией семьи…

Ради чего?

Или ради кого?

- Мне еще кое-что показалось странным, - признался Бекшеев, выставляя на полку кожаный несессер. – Поведение самой Ангелины.

- В чем?

В кресло я забралась с ногами, до того уютным оно показалось.

- Смотри. Она знает, что в семье её, мягко говоря, не любят. Более того, она вдруг осознает, что её… травили? Опаивали?

Скорее второе.

Кстати, странно, что не отравили. Это было бы проще. И дешевле в конечном итоге.

- Она смогла вырваться. Очистить разум. Осознать… и что она делает?

- Возвращается, - теперь я понимаю, что хотел сказать Бекшеев. – Зачем она возвращается? Это… опасно, в конце концов. Там, где одурманили раз, одурманят и второй, если не придумают чего похуже. Ради… наследства?

- Эти вопросы как раз можно перепоручить адвокату. Нет, здесь что-то другое… что-то настолько важное, серьезное, что заставило её рискнуть.

И умереть.

- Но если… если они что-то и знают, нам не скажут, - я погладила обивку. Темно-зеленая ткань и вышитые желтой нитью цветы. И то, и другое слегка выгорело на солнце, но кресло от того не стало хуже.

- Именно.

- Тогда…

- Начнем отсюда. Вот, - Бекшеев папочку Одинцовскую с собой пригласил. – Я тут предварительный расклад сделал.

И карту взял.

Спрашивать откуда – не буду. Её и раскатал на столе. Бросил взгляд на часы, такие вот солидные, которым место на камине, а не на подоконнике.

Стук в дверь заставил нас повернуться.

- Можно? – поинтересовался Тихоня.

- Заходи. Так даже лучше, - Бекшеев придавил карту, что норовила свернуться, с одной стороны часами, с другой – не менее вычурной пепельницей. – Смотри, вот тут мы…

И пальцем ткнул в самый центр карты. Огляделся.

И Тихоня молча протянул кошелек.

- Спасибо, - Бекшеев положил двухрублевую монету с орлом. - Я и сам подумывал о том, чтобы задержаться в городе. Поместье Каблуковых тут…

Десять копеек.

- А здесь – Пестряковы.

Еще десятка.

И оба поместья действительно рядом находятся, разделенные узкой речушкой.

- Ангелину нашли в лесу… вот точное место нам покажут. Надеюсь. Но пока будем считать, что фактически на территории поместья. Здесь нашли Величкину… деревня Салтыковка.

Еще десять копеек, но ложатся они с другой стороны от города.

- А здесь – Пелагею Самусеву… предположительно – последнюю жертву. Близ старой мельницы.

И снова в сторону.

Десять копеек.

- Тихарева. Козулина…

Монеты ложились по разные стороны.

- А вот тут сама Змеевка.

В стороне от поместья Пестряковых. И если прикинуть, то от Змеевки до самой дальней монеты верст двадцать наберется. Далековато.

- Хрень выходит, - заметил Тихоня, склоняясь над картой.

- Да нет. Как раз очевидно.

- Что?

Мне вот очевидно не было. Разве что…

- Если их убивал Анатолий или его мамаша…

Хотя понятия не имею, зачем ей убивать этих, совершенно далеких от её жизни и драгоценного сыночка, женщин.

- Им тяжеловато добираться было бы… - договорил за меня Тихоня.

- Не факт, - Бекшеев разглядывал карту с презадумчивым видом. – Все же не сбрасывал бы со счетов. Машина имеется. Водить умеют, а расстояния тут не так и велики. Но да. Из города добраться до любой из точек проще и легче, чем от поместья Каблуковых.

И ведь не поспоришь.

- А в городе… в городе змей нет, - Тихоня обошел карту кругом. И потом еще раз. Взгляд его был задумчив. А я думала, что Одинцову наши выводы не слишком понравятся.

Да и в целом…

Нет, может, конечно, прав Бекшеев, и этот Анатолий ездил по округе, выискивал молодых девиц, склонял их ко греху, как это принято говорить в высшем свете, а затем убивал гадюками.

Только…

Натянуто выглядит.

- И с чего начнем? – Тихоня вот сомнениями не страдал.

- Думаю, с госпиталя, раз он есть… заодно родню найти бы…

- В полицию?

- Заглянуть, пожалуй, стоит… пугать тем, что сунемся в работу, нет. Мы ж тут частным порядком.

Кивок.

- Тогда… - Тихоня склонился над картой. – Я, может, родней займусь? Пойду, поспрошаю… кто там с кем жил и чего вообще…

- Тихарева, - Бекшеев вытащил листок с краткой информацией. – Хронологически первая в списке. Семь лет тому. Обрати внимание.

- На что?

- На все. Если получится найти подругу, поговори… если она действительно первая, то он мог и ошибиться.

- Или она, - я коснулась загривка, и Девочка приоткрыла красный глаз. – Девочку возьмешь? А то в госпиталь с ней не потянешься…

Госпиталь располагался в еще одном особнячке, тоже с колоннами в числе четырех, лепниной и лестницей, в которую Бекшеев мрачно ткнул тростью.

- Если хочешь, - предложила я, - посиди на лавочке. Слушай, а почему тут дома такие… не знаю, похожие?

- Скорее всего по одному проекту возводили.

- Это как?

- Каждый проект стоит денег и немалых. Вот и была привычка. Нанимали архитектора, чтобы спроектировал какое-нибудь одно здание. Платили. А потом нанимали студентов, чтобы они этот проект слегка изменили под те или иные нужды. Тоже платили, но куда меньше. Обычно меняли внутри и не так сильно, а внешнее обличье вот…

Вот.

Понимаю.

- Идем, - вздохнул Бекшеев. – Похоже, тогда в большой моде были лестницы.

- И колонны.

- Колонны всегда в моде. А вот лепнина – это уже излишества. Кстати, дом точно не предназначался для размещения госпиталя. Маленький он для госпиталя…

Внутри пахло лекарствами и от запаха этого засвербело в носу. И еще карболкой или чем там полы моют. Светлые стены. Тряпка на полу, брошенная так, чтобы каждый входящий всенепременно по ней прошелся. Стол, который прямо в коридор вытащили, и хмурая квадратная женщина в синем халате.

- К кому? – поинтересовалась она, вперившись в нас тяжелым взглядом.

- К целителю, - Бекшеев изобразил улыбку, но это был случай, когда та не подействовала.

- Часы неприемные…

- А мы по особой надобности, - он вытащил удостоверение. Использовать его Бекшеев не особо любил, но сейчас, похоже, иного выхода не видел.

- К которому? – удостоверение женщину не впечатлило. Она лишь губы поджала и прищурилась.

- А их несколько?

- Антонина Павловна… - звонкий голосок донесся откуда-то из глубин коридора. – Пропустите…

- Пропустите, - проворчала Антонина Павловна, не скрывая раздражения. – Как порядок блюсти, когда порядка нету? Ходют и ходют…

Я прищурилась.

Кто бы ни проектировал этот особняк, окна он сделал огромные, в пол. И свет сквозь них проникал, зыбкий, дрожащий. Но от этого света растягивался в бесконечность. И белизна стен растворяла эти стены, меняя пространство.

- Антонина Павловна…

Женщина в белом халате казалась не призраком, нет, скорее уж созданием иного лучшего мира. Того, в котором всегда свет, солнце и чистота.

Впрочем, стоило ей приблизиться, и наваждение сгинуло.

Просто женщина.

В белом халате, наброшенном поверх обычного платья в крупный горох. Тоненькая. И хрупкая. Светлые волосы зачесаны гладко, но полупрозрачные прядки все одно выбиваются и распушаются, преломляя свет, отчего кажется, что над головой женщины сияет нимб.

А вот возраста не понять.

Черты лица мелкие и само личико выглядит почти кукольным. Вот только в уголках глаз уже появились морщины. И на лбу – характерные вертикальные заломы.

- Добрый день, - произнесла женщина звонким голоском. – Вы ко мне?

- Пока не знаю, - Бекшеев изобразил поклон и удостоверение убрал. – Скорее всего… мне нужно побеседовать с кем-то, кто знал Ангелину Каблукову…

- Синюшкина она, - Антонина Павловна губы поджала. – Каблукова – это в девичестве была. А как замуж повышла, то Синюшкиною стала. А я говорила, что убили её! Говорила!

И в голосе этом мне послышалась искренняя радость.

Нет, не тому радовалась Антонина Павловна, что Ангелину убили, а тому, что наше с Бекшеевым появление доказывало её правоту.

- Это дело приватное, - поспешил заверить Бекшеев целительницу. – Но… где мы могли бы поговорить?

Над золотыми волосами порхали золотые пылинки. А лицо женщины вдруг изменилось. И я увидела, что она куда старше, чем кажется.

Но длилось это несколько мгновений.

- Давайте, ко мне в кабинет… Антонина Павловна, Семерякову я сама позвоню.

- Позвонит она… - в спину донеслось ворчание. – Конечно, позвонит… а этот ненормальный и радый будет… ходят тут и ходят. Ходят и…

Глава 10 Амбисфена

Глава 10 Амбисфена

«И кровь ея, пролившись наземь, была столь горька, что отравила и землю. А травы, на ней росшие, обратились гадами. Были те гады столь ядовиты, что одна голова не способна была удержать в себе оный яд. И потому возникла другая, подобная первой. Так появился редкостный гад, про которого многое писано, рекомый амбисфеной» [1]

«Легенды и предания, а тако же тайные знания о гадах ползучих, пользе и вреде ими причиняемом»

- Антонина Павловна – сложный человек, - женщина шла небыстро, она как-то сразу подстроилась под шаг Бекшеева, держась чуть впереди, но не настолько, чтобы пришлось её догонять. – Но совершенно незаменимый. Без нее больница точно развалилась бы… Простите, как вас зовут?

- Это вы меня простите. Мне стоило представиться. Алексей Павлович. Бекшеев.

- Зима, - сказала Зима, озираясь. – У вас тут уютно. Для госпиталя…

- Людмила. Людмила Ивановна Сидорова… - Людмила Ивановна протянула руку, и Бекшеев осторожно её пожал. Почему-то показалось, что целовать эту руку будет до крайности неуместно. – Это не совсем госпиталь. Скорее и госпиталь в том числе, но больше народная лечебница. Её еще моя бабушка основала. Отдала свой дом. Перестроила… она была целительницей. Родилась в купеческой семье. Потом сбежала из дому.

- Зачем?

- Говорила, что время было такое… идеалов. Что ей хотелось менять мир к лучшему, а отец требовал, чтобы она вышла замуж и рожала детей. Столкновение старого и нового, идей и реальности. Она даже к революционерам одно время примкнуть пыталась.

- Не вышло?

- Скажем так… целители – люди своеобразные. И мысль о том, что нужно кого-то убить во имя общественного блага противоречит самой их сути.

- Понимаю.

- Извините за нескромный вопрос, а Бекшеева…

- Матушка.

- Тогда для меня большая честь познакомиться…

- Я сам от целительства очень далек, - Бекшеев улыбнулся. – Скорее уж я на другой стороне, если так можно выразиться. Профессиональный пациент.

- И не будете против, если я вас осмотрю? – в ясных глазах Людмилы пляшут смешинки. И Бекшеев почему-то взгляд отводит, как будто сделал что-то дурное.

Тихо хмыкает Зима.

И в этом вновь чудится то ли упрек, то ли насмешка.

- Это будет очень любезно с вашей стороны, - говорит Зима. – А то его к целителям чуть ли не силком тащить приходится.

Людмила толкает дверь, которая ничем-то от иных не отличается. Таблички на ней нет, как и иных опознавательных знаков. Разве что перед дверью коврик лежит, и Бекшеев, уважая чужие порядки, старательно вытирает ноги.

- Прошу… - Людмила входит первой.

- Значит, ваша бабушка сбежала. А потом вернулась?

- Когда началась смута. Семью… расстреляли бунтовщики. Она очень переживала… ну и когда успокоилось, когда получила наследство, то решила потратить его на лечебницу для народа. Она считала, что истоки бунта и лежали в народном недовольстве. Что если улучшать жизнь простых людей, им и в голову не придет бунтовать. Моя мама приняла наследство. А сейчас и моя очередь. Только пришлось передать на баланс города. Деньги закончились. Так что я теперь работаю здесь за зарплату…

Кабинет был просторным, но не сказать, чтобы роскошным. Скорее уж ощущалась в нем та самая историческая преемственность, то ли из-за тяжеловесной мебели, явно изготовленной во времена былые, то ли из-за пары портретов…

- Матушка. И бабушка.

- А где…

- Бабушка давно уже умерла, - сказала Людмила, обходя огромный стол. – А мама после войны. Она её тут провела. Тогда госпиталь принимал всех. Раненых. Больных… больных было много. И после войны не меньше. Даже сейчас… сказывается. Она и выгорела, вычерпала себя до дна…

- Сочувствую, - тихо произнесла Зима.

- А я вот не понимала. Не знала, что так будет. И сбежала. Мне казалось, что настоящее дело там, на линии фронта… получилось, как с бабушкой. Сбежала и вот вернулась.

Значит, она и вправду старше, чем кажется. Впрочем, к целителям обычные рамки не применимы.

- Теперь живу. Продолжаю семейную традицию. Только дочери у меня нет. Так уж вышло… но Зоя мне как родная… Зоя Синюшкина. Дочь Ангелины. Вы ведь из-за Ангелины приехали, верно? Он все-таки своего добился…

- Кто? – уточнил Бекшеев.

- Вы присаживайтесь. Захар… на редкость неспокойный, неуемный человек. Я ему говорила, что иногда надо просто смириться. Любой целитель рано или поздно сталкивается с ситуацией, когда нужно просто смириться… ему ли не знать.

Бекшеев огляделся.

Стулья в кабинете имелись в количестве шести штук. Четыре стояли вдоль стены, у самых дверей и предназначались явно для посетителей. Еще один – за столом, и последний – перед ним. На него и предлагалось сесть. Сама Людмила заняла место за столом. И почудилось, что, отгородившись, выдохнула с облегчением, будто этот стол стал преградой.

- А он никак не желает. Конечно, с одной стороны подобное упорство достойно похвалы. С другой… Захар не видит, что его навязчивое стремление помочь мертвым причиняет боль живым.

Бекшеев взял один из стульев у стены и подвинул к столу.

- Боюсь, - Зима кивнула с благодарностью и села. – Не совсем вас понимаю. И да, отчасти мы здесь из-за Ангелины, но Захар…

- Захар Торин. Её жених, - Людмила подвинула папки в сторону. – Он очень… переживает… думаю, весьма скоро вы с ним познакомитесь. Но если не он…

- Скажем так, мы просто хотим разобраться, - Бекшеев осторожно опустился, опираясь на трость. Стул оказался жестким и ожидаемо неудобным. – С Ангелиной, как мне сказали, вы были дружны…

- Да. Наверное, можно и так сказать. Мы познакомились давно. Еще там, на линии фронта… я сбежала. Мне было пятнадцать, а она постарше. Я соврала про возраст. Но Ангелина все поняла. Хотела отправить меня домой, но я уговорила не выдавать… глупая была. Какая я была глупая, - свет в глазах Людмилы чуть погас. – Она как-то умудрилась сделать так, что мы остались вместе. Помогала. Оберегала… благодаря ей я не сошла с ума. И потом… однажды нас начали бомбить. И я совсем растерялась. Это еще в самом начале войны было. У меня в голове не укладывалось, как можно бомбить госпиталь… там же раненые… она меня вытащила. Так что, я ей жизнью обязана. И нет. Все-таки мы не были подругами. Скорее она была моей старшей сестрой. Умной. Доброй. Заботливой. Извините…

Людмила убрала руки под стол. Пальцы нервно подрагивали, да и не только пальцы. Тик проявился и на губах, и на левом глазу.

- Это… нервное… пройдет… знаете… мама хотела, чтобы я отправилась учиться. В Петербург. Бабушка и она были слабыми целительницами, а во мне дар открылся куда более ярко… и я бы отправилась. Если бы не война и глупость эта…

- А потом?

- Потом… потом оказалось, что…

- Поздно?

- Нет. Не поздно. Что у меня вот, - Людмила вытащила руки и распрямила, показывая, как судорожно подергиваются пальцы. – Когда волнуюсь, начинается… порой так, что ручку удержать не могу. Да и так пишу-то с трудом… со мной обычно сидит кто-то, кто записи ведет. В университете сказали, что на общем факультете и без того конкурс большой. Что мой яркий дар по их меркам не так и ярок, чтобы всерьез на что-то рассчитывать. А нервы… нет, у меня приняли экзамен. Плюс рекомендации руководителей… зачли работу в госпитале. И дали диплом. Вроде бы и радость, а толку… практика ограничена. Мне и посоветовали ехать в провинцию, поискать какой-нибудь госпиталь, где все просто и понятно.

Людмила сжала кулаки и выдохнула.

- Я так и сделала.

- А Ангелина?

- Мы… расстались перед самым концом войны… Ангелину ранили… и отправили в тыл. Я осталась. Потом нашла, конечно… а она уже с мужем. Представляете? В госпитале в кого-то там влюбилась…

- В кого?

- В этого… Синюшкин. Смешная фамилия, вот и запомнилась. Я обиделась тогда. Глупая… мне ведь думалось, что она моя и только моя… семья, родня и все такое. Самый близкий человек. А она взяла и замуж! Как-то это…

- Подло?

- Точно. В тот момент это показалось самым настоящим предательством. У меня еще нервы… тик был куда сильнее… в университете отказали… совет этот… попроще… не претендовать… выше головы не прыгнешь… все мои планы… я видела себя блестящим хирургом, гениальным почти… имя в историю и все такое. А тут вдруг раз и конец всем мечтам и желаниям. А еще Ангелина замуж вышла. Вот и не сдержалась. Наговорила многого такого, о чем до сих пор жалею… и сбежала домой.

- А она?

- А она куда-то с мужем. Знаю, она приезжала домой. Хотела помириться со своими, но что-то там не вышло… Ангелина мало говорила о семье. И тогда, и потом уже… она в целом была довольно замкнутым человеком. Очень добрым. Но замкнутым… наши пути разошлись надолго. Признаюсь, я жалела и о тех словах, и пыталась её найти. Но Каблуковы со мной говорить отказались. Потом у мамы начались проблемы, здоровье её пошатнулось. И госпиталь этот… и все-то сразу. Так что снова получилось наоборот. Ангелина нашла меня. Представляете? Просто однажды открыла дверь и сказала… здравствуй. Вот просто… здравствуй. И я еще растерялась. И потерялась. И даже испугалась, что это чудится. А она решила, что я до сих пор дуюсь… в общем, я её догоняла. Потом мы плакали, обнимались… как это у женщин выходит. И она сказала, что хочет работать здесь.

- А вы?

- Была только рада. Да, Ангелина тоже не стала врачом, как хотела. Эта война перечеркнула многие планы и желания, но лучшей медицинской сестры я не встречала. Она быстро навела в госпитале порядок. Правда, не всем это понравилось… еще её матушка приходила ругаться.

- С вами?

- Я же главный врач. Хотя скорее просто числюсь. Делами хозяйственными так-то у нас Егор Витольдович занимается… у меня к этому способностей нет. И Антонина Павловна еще помогает очень.

- А Каблукова…

- Мария Федоровна требовала уволить Ангелину.

- Требовала?

- Сначала. Говорила, что хватит уже семью позорить. Брата. Что у них репутация, а Ангелина тут из-под черни горшки выносит. Ничего она не выносила, для этого санитарки есть. И уборщицы. И так-то у нас редко кто задерживается, чтоб совсем надолго. Все же оборудования нет. И если что серьезное, то в район везем. А перевязки… ну это же ерунда.

Как для кого.

Для нее, этой светлой женщины, повидавшей на своем веку, пожалуй, куда больше, чем случилось видеть Бекшееву, возможно местные раны и не были чем-то страшным.

- Тем более, что у Ангелины опыт огромнейший. К ней больные сами на перевязку просились. У нас же тут в основном такое… простудные в сезон. Или вот травмы. Переломы там… еще дерево может упасть. Топором себе по ноге заедут. Или косой там, серпом… еще пальцы часто засовывают.

- Куда?

- А куда только не засовывают. От жерновов до сенорезки. Лошади-коровы лягают. И так вот… рожать тоже приезжают, хотя больше к себе зовут. Главное, действительно серьезные пациенты, с которыми мы не можем справиться, стабилизируются и отправляются дальше. В общем-то никакой унизительной работы Ангелина не делала… я пыталась это объяснить.

- Но как понимаю, Мария Федоровна не услышала, - сказала Зима, подбирая со стола деревянную рамку. – Это…

- Я и Ангелина. Это еще… давно.

Черно-белый снимок. Белые палатки и черная полоса леса за ними. Небо седое, скошенное. Две девушки. Одна светлая и яркая. Другая – темная. На Марию Федоровну не похожа, как и на Анатолия. Не сказать, чтобы красива.

- У нее такая же была… - Людмила протянула руки, явно желая получить снимок обратно.

- Извините, - Зима явно смутилась. – Мне не стоило брать…

- Ничего страшного. Я тогда отказала Марии Федоровне. Почему-то все думают, что я такая вот… легкая и воздушная. И слабая. Что там, что тут…

- Это ложь, - Зима убрала руки. – Слабые там не выживают. И после тоже.

Людмила улыбнулась. И солнце вдруг отступило, позволив тени вытащить из лица другое, сокрытое светом. На коже проступила сетка морщин, в глазах – тоска, беспричинная, иррациональная. Бекшееву случалось такую видеть. Но длилось это несколько мгновений, не больше.

- Я отказала. Она очень удивилась. Мария Федоровна не привыкла, чтобы ей отказывали… и удивилась. И пригрозила, что станет жаловаться. Я тоже сказала, что пожалуюсь. Все-таки в маленьких городах целитель – это фигура. Да и так знакомства остались. В том числе среди прессы…

- Вы…

- Я сказала, что обществу будет интересно узнать, почему Каблуковы считают медицинскую службу отвратительной… в общем… тогда она решила действовать иначе. Сказала, если я откажу Ангелине от места, то Каблуковы сделают неплохой взнос в фонд больницы. Мы сможем начать ремонт. Закупить новое оборудование. Пригласить еще врачей…

- Вы отказали.

- Отказала, конечно, - Людмила пожала плечами. – Ремонт вполне может подождать. Да и часто нам помогают сами пациенты. Краской там. Или работой. Оборудование? Большую лечебницу разворачивать здесь просто нет смысла. Как и приглашать других врачей. Вон, Захар почти без работы сидит, хотя способнейший целитель…

- И она ушла?

- Да. А я… я посоветовала Ангелине все же поступить в университет. Пусть она не имела дара, но он далеко не всегда нужен. Из нее получился бы отличный педиатр. Или терапевт. Или хотя бы акушер-гинеколог… вот кто тут действительно нужен. Извините.

- Ничего, - поспешил заверить Бекшеев. – В обморок не упаду.

- Почему-то мужчины при словах об акушерах и гинекологах начинают нервничать. Хотя да… вы, наверное, знаете… с матушкой…

- Значит, Ангелина осталась работать? – Бекшеев счел нужным вернуться к основной теме беседы.

- Да. И Зою со Степаном привела. Это её дети… У Зои, к слову, и дар есть. Целительский. Ей тут нравилось…

- Нравилось?

- Мария Федоровна была категорически против того, чтобы Зоя приходила сюда. Но она все равно приходит. Сбегает. Вот пока бабушка в отъезде была, Зоя почти все время здесь и сидела. Она очень на Ангелину похожа… хотя да, было бы странно, если бы нет.

Дверь распахнулась без стука, и так, что движение её заставило Зиму вскочить и оскалиться.

- Стоять! – рявкнула она. А в руку сам собой лег револьвер.

- Стою! – ответил низкий голос. – Вы… девушка… убрали бы пукалку. Свои.

- Это Захар, - Людмила сказала это, словно извиняясь. – Он… действительно свой…

А вот сейчас Бекшеев ей не поверил. В конце концов, целители тоже лгут.

[1] В нашей мифологии, если верить Овидию, двухголовые змеи амбисфены возникли из крови Медузы Горгоны, сраженной Персеем. И да, яда в них так много, что одна голова не справлялась.

Глава 11 Целебные яды

Глава 11 Целебные яды

«Во имя Отца, Сына и Святого духа, я прошу тебя, я заклинаю тебя, змей, будь ты гадюкой, змеей или гадиной, с твоим раздвоенным языком, чтобы ты меня никогда не тронул, а тако же…» [1]

Средневековый заговор против змей

Захар, стало быть.

Тот самый жених Ангелины, который, как я успела понять, не слишком верит в версию с несчастным случаем, а еще крепко надоел нашей пресветлой целительнице. Пусть она и улыбается, но как-то вот вымученно, словно через силу.

- Захар, - подтвердил он. – А вы… стало быть, известный Бекшеев?

- Почему известный? – Бекшеев поднялся, а я убрала револьвер. Недалеко. Опасности от типа, что совершенно по-хозяйски вошел в кабинет, я не ощущала, но мало ли, кто еще сюда завалиться может?

Ходят тут всякие…

Сам тип любопытный.

Невысокий.

Лысый совершенно, до того, что лысина его прямо поблескивает масляно, но противовесом ей – тяжелая густая борода медно-рыжего оттенка. Еще и с двумя полосками седины. Причем левая полоска в два раза шире правой.

- Кто ж не слышал-то… о вас ныне легенды ходят, - он как-то сразу и успокоился. – Значит, все ж решили разобраться с этими убийствами?

- Боже, - Людмила закатила очи, играя раздражение, но как-то не слишком достоверно, что ли. – Никакие это не убийства…

- Дюжина женщин за последние лет десять…

- Погибших от укуса гадюк в местности, где этих гадюк едва ли не больше, чем людей!

Ясно было, что спор этот случился не в первый раз. И не во второй. Что он даже успел поднадоесть спорщикам, но не настолько, чтобы сдаться и отступить.

- Людмила Михайловна, - дверь приоткрылась, но не настолько, чтобы впустить человека. – Там это… вас из полиции спрашивают!

Дверь приоткрылась еще шире.

- Покойника привезли.

Людмила Михайловна встала.

- Говорят… - продолжили из-за двери. – Баба… молодая совсем… в лесу нашли. Ох горе-то горе… и чего они в лес этот лезут-то? Неймется им… воду ищут… а бабка мне говорила, что неможно это, змеиную воду искать.

- Извините, - в голосе Людмилы Михайловны сквозила растерянность. Кажется, мне надо идти…

- Пожалуй, - Бекшеев поднялся. – Я с вами.

- И я, - дернул головой Захар и рукою в бородищу свою вцепился.

- А я погуляю, пожалуй, осмотрюсь, - сказала я, потому как толпою гулять – толку немного. - Очень у вас госпиталь приятственный. Давно таких не видела. С людьми вот поговорю…

За дверью обнаружилась пухленькая женщина в белом халате. Белизну его несколько портила россыпь крошек на плече, а карман халата оттопыривался, выдавая, что в нем что-то прячут. Судя по всему, булочку…

- Зинаида… - Людмила выдохнула. – Это… гости… гостья из столицы. Проведите экскурсию, будьте столь любезны.

- Чего?!

- Госпиталь, - перебила я, - покажете? Особенно место, где у вас тут такие булочки пекут.

- Зинаида!

- А я что… я ж ничего… - и рукой за карман схватилась, булочку защищая.

- Сколько прошу не есть на рабочем месте. Для приема пищи у нас имеется отдельный кабинет…

- А мы есть не будем, - пообещала я, подхватив Зинаиду под локоток. – Мы просто посмотрим. Заодно, может, расскажете, где у вас в целом в городе пообедать можно и так, чтоб не отравиться. А то приезжие мы, ничего не знаем. Боитесь?

Это я уже спросила, когда процессия, возглавляемая Людмилой Михайловной, скрылась в светлой мути коридора. Зинаида опять хлопнула ресницами и вздохнула, соглашаясь.

- Она такая страшная?

- Людмила Михайловна? Нет… так-то она добрая… жалеет всех. Только порядку требует, - Зинаида руку высвободила. – А вы и вправду из столицы?

- Зима, - представилась я и руку протянула, которую Зинаида пожала осторожненько так, с явною опаской. – Из столицы… приехала вот… жениха оздоровить.

- Это того? В костюмчике?

- Его.

Я уже усвоила, что чужие женихи вызывают в женщинах приступы дичайшего к оным женихам интереса.

- Сильно больной? Так-то ничего, - Зинаида даже обернулась, хотя в коридоре давно уж никого не было. – Солидный. И сразу видно, что при деньгах.

Она даже вздохнула, так, всем телом. Тела было много, особенно в верхней части, которая давила на халат.

- А что больной, так ничего… Милочка его скоренько поправит. Ну или нет.

Я потянула её прочь от кабинета.

И она пошла.

Тут же достала из кармана булочку, на которой чудом уцелела посыпка пудрой и, разломивши пополам, протянула мне.

- Будете?

- Буду, - я взяла. Не столько потому, что есть хотелось, совершенно нет, но откажусь и Зинаида обидится. А мне с нею поговорить надо бы. По-свойски. – Спасибо. Вкусная…

- А то. У нас тут хорошие булочки пекут. Вот, как из госпиталя выйдете, так сразу и прямо идите. И там столовая. Так-то в ней не особо. Каши у них вечно то пригорят, то не доварятся. С пшенкою так вообще ужас ужасный. Её мало кто умеет готовить по-правильному. Берут и сыплют в молоко. А надо ж иначей! Сперва заливаешь пшенку на пару часиков водой холодной. Промываешь, перебираешь… - Зиночка – называть её Зинаидой язык не поворачивался – окончательно убедилась, что я своя и на поедание булочки ругаться не стану. Наоборот, присоединюсь к этому малому нарушению порядка. – После сливаешь ту воду с мутью и наливаешь новую. Ставишь на маленький огонек…

Я кивала.

Мы шли.

Коридор казался бесконечным, как и Зиночкин рассказ о правильной пшенке. Вот… Бекшеев слушал бы со всем вниманием, а я с трудом зевок сдерживала.

- А что за вода? – спросила я, когда Зиночка ненадолго замолчала. Молчание её было вызвано остатками булочки, которую Зиночка запихнула в рот.

Кстати, булочка и вправду вкусная. Мягкая, воздушная и сладкая.

- Вода?

- Ты сказала «змеиную воду ищут»…

- А… - Зиночкины глаза забегали. – Это так… глупости…

- От которых умирают?

- Ну… может… может так… сердце там… или еще чего…

- Зинаида… - я умела улыбаться дружелюбно. Вот честное слово, умела. Но Зинаида отчего-то вздрогнула и застыла. – Давай ты мне расскажешь.

- П-про воду?

- Про воду… про все-то… пойдем… куда-нибудь.

- В сестринскую?

- Можно и туда, - мне было, честно говоря, все равно. – Ты чего трясешься-то? Ты же сама ничего дурного не делала. Ты вон, просто работаешь… что-то где-то слышала… так?

Кивок.

И Зиночкины кудряшки выбиваются из-под шапочки.

- А… вы и вправду из полиции? – шепотом интересуется она и глаза таращит. Глаза у Зиночки и без того большие, круглые. И красит она их щедро, и ресницы светлые намазала тушью так, что те отяжелели. А тушь слегка осыпалась на Зиночкины щечки.

Но это мило.

Она сама миленькая и пухленькая.

- Значит, Захарка добился своего? Ох, упертый-то… упертый… крепко он Гелечку любил… такая беда! Такое горе! – страх Зиночки быстро сменился жадным желанием первой… рассказать?

Узнать?

Все-то сразу?

- Гелечка – это Ангелина? Которая Каблукова, но Синюшкина?

- Она, - выдохнула Зиночка и, оглядевшись, сама подхватила меня за руку. – Идем. В сестринской нормально не поговоришь. Там вечно Светка трется. Сидит, типа занятая самая… будто другие не занятые. Рожу постную состроит. А сама слушает. И потом ходит к Милочке жаловаться. Как она её только терпит-то?

Кто и кого терпит я уточнять не стала.

- А вот внизу, там тихо…

Дверь обнаружилась в каком-то закутке коридора. А за дверью – лестница. Надеюсь, Бекшеева вниз не потащат, потому что в этой вот лестнице ступени были высокими и крутыми.

- Но хоть теперь-то, глядишь, и приспокоится, а то просто спасу нет никакого! Всех уже замучил, неугомонный. Уж год вон прошел почти. Нет, Гелечка-то хорошею была, хоть и строгой. Бывало глянет так, что прям душа в пятки проваливается.

Пахло здесь камнем и сыростью. И еще – чистящими средствами.

И спускались мы не долго, оказавшись в очередном коридоре. Зиночка толкнула дверь и посторонилась, меня пропуская.

- Туточки у нас белье собирают. И так, хранят всякое, - сказала она громким шепотом. – Сюда так-то никто не сунется. А взаправду Гелечку убили?

- Пока сложно сказать.

- Захарка всем твердит, что убили. Что мамаша её чокнутая. И братец…

- А вы как думаете?

- Я? – Зиночка от удивления рот приоткрыла. Кажется, до сего момента никто не спрашивал её о том, что она думает. – Я… так-то не знаю. Но жуть до чего неприятные людишки!

- Видели их?

- А то… я ж тут еще когда работаю. Мне мамка моя сказала, мол, иди, Зинка, на сестру медицинскую учись. И даже денег дала. Бабка-то ворчала, что толку-то от этое учебы. Что бабе надо замуж и детей рожать. А мамка, она нет. Так и заявила, что медицинская сестра – это вам не коровам сиськи дергать!

Сказано было весьма вдохновенно.

- Уважаемая профессия, - согласилась я.

- Ага… я-то еще не хотела… мне ж гулять в охотку было. Подружки-то и в школу не больно хаживали, а моя мамка за розгу взялась и одного разу так отходила, что потом неделю спала жопой кверху. И сказала, что, мол, мужиков толковых в войну побило, на всех не хватит. И что надобно так жить, чтобы своим умом!

- Это она права.

Я огляделась. Комнатушка, в которую Зинаида нас привела, была небольшою. Вдоль стен её протянулись полки, на которых стояли коробки. Большие и маленькие. Высокие. Низкие. Иные развалились от возраста, другие были перетянуты веревками, чтобы не развалились. В углу покрывалась пылью старая пишущая машинка.

- Вот! Я-то тепериче это понимаю… мои-то замуж повыскакивали… сейчас плачутся, что тяжко. С дитями и в полях-то. А у меня – работа приличная. Меня-то все знают. И жених есть!

- Поздравляю.

- Бабка только пилит, что старая я… а какая старая? Двадцать пять всего!

- Молодая. Так…

- Каблукова тоже нос кривила. Как это, чтоб доченька ейная и в медсестрах. Небось, даже если б Гелька стала дохтуром, все одно не по нраву пришлось бы. А у Гельки знаете, какие руки были? Раненые нашие, которые перевязки, только её и просили. Она вроде молчит, не сюсюкается, а все одно делает так, что не больно. Мне-то показывала. И я пыталась перенять, а все одно так ловко не выходило, - Зинка вытащила откуда-то из-под завалов табуретку. – Садитеся… Гелька еще сказала, что просто у нее практики было много. В войну, значится… у нас туточки все её уважали крепко. Даже бабка моя…

Бабка, похоже, была для Зиночки непререкаемым авторитетом.

- Ну и вот… а эта её мамаша повадилась сперва скандалить. Требовать с Милочки, чтоб та Гельку зауволила. А та отказалась. Это ж с виду наша Милочка – божий одуванчик. Дунешь и полетет… так-то оно так, да когда чего ей надобно, то тут уж упрется и все. Я прям слышала, как она этой Каблуковой заявила, что, мол, если та не отстанется, то у Милочки сыщутся знакомые, которые… как это… хитро так завернула. По-умному… ну как я поняла, чего-то там сделают с кровью. Каблуковской. И Гелькиной. Чтоб, значит, доказать, что сыночка она нагуляла…

А вот это было неожиданным.

Очень.

- То есть… - говорю медленно. Но Зиночке хватает. Она делает вдох, слегка розовея, не от стыда или смущения, скорее от распирающего её желания поделиться со мной превеликою чужою тайной.

- Так об этом-то все знали! – Зиночка переходит на шепот. – Ещё когда. Я маме, как услышала, сказала… а она, мол, не велика новость. И бабка моя… моя бабка, чтоб вы знали, когда-то при старой еще докторше работала.

- В госпитале?

- Не-а. На хозяйстве. Та-то барынею была, не чета Милочке. И матушка еёная из таких же, барынь. Вся прям из себя… я-то уже и не помню, давно это было, - Зиночка махнула рукой. – Меня, может, тогда и вовсе не было, но бабка все ворчала, что они совсем безрукие были, эти барыни.

Она выдохнула, набрала воздуха побольше и затараторила.

- А еще, что дела всякие творили… ну, которые… бывает, что бабы… они как бы… когда по-тихому надо… тут-то госпиталь. Придешь – и все-то вокруг знать будут, что приходила. И с какой надобностью.

Вот охотно верю.

- Ну а у баб… у них порой всякое случается… надобности… об которых людям иным лучше бы и не знать. Вот и хаживали. Сперва к Милочкиной бабке, потом и к матушке ейной…

- Теперь к Милочке?

- Не, - Зиночка покачала головой. – К Милочке боятся.

Странно. Чего?

- Она ж так не даст, чтоб зелья какого… чтоб выпила и все-то. Начнет совестить. Уговаривать. Чтоб, мол, не губили себя и дитё. А кому оно надо-то? Да и времена ныне другие. Теперь уж многие и не ходят вовсе. Небось, за нагулянного ребеночка теперь вороты не измажут… и вовсе… хотя-то, знаю, есть те, которые в Змеевку ходют.

- Зачем?

Я насторожилась.

- Так… старуха там одна живет. Сущая ведьма! Милочка к ней тоже ездила. Ругаться. Мол, что неможно… что от еёных зельев всякие беды приключаются. В позатом годе одна баба так едва не померла. Ребятёночка скинула, а сама-то… страх.

Зиночка перекрестилась.

- А бабка эта глянула так, сподлобья, и буркнула чегой-то…

- Чего?

- Откуда я знаю? – искренне удивилась Зиночка. – Меня ж там не было, так-то…

Действительно.

Её там не было, но о той поездке Зиночка знает все.

- Мне Владичка сказывал, - она живо уловила мое недоверие. – Он Милочку возит. Ну, по вызовам там или так-то… он и говорил, что, мол, бабка чегой-то там сказанула, так Милочка прям с лица вся сошла…

Надо будет поискать эту бабку.

И поинтересоваться, что ж она такого сказала-то.

- Вот… а тогда-то, ну, враньше когда еще, то эта, Каблукова, частенько к Милочкиной мамашке наведывалась. И моя бабка, как я сказала про Каблукову эту, что приезжала к Милочка ругаться, так её и обозвала. Ну… гулящею бабой.

И с Зиночкиной бабкой тоже встретиться стоит.

Да, прав Бекшеев, в этом городишке куда интересней, чем в поместье Каблуковых.

- А мамка-то спросила, мол, чегой так. А та-то и сказала, что Каблукова очень сына хотела выродить. А у ней-то девка родилась.

- Ангелина?

- Во. Она самая, - Зиночка вцепилась пальчиками в верхнюю пуговку халата. – Да только мало. Сын же ж нужен. Старший Каблуков всем туточки говаривал, что сын нужен. Наследник вроде… а девка – это так. На чужой дом расходы.

Она носик скривила.

- Так-то бабка согласная… она тоже мамку вечно пилила, что та одних девок рожает. А потом… сестры мои-то… хворали… времена-то… вот мы с Нюркою остались. Но она после войны еще уехала.

- Далеко?

- Не близко, но повезло. Окрутила одного капитана. Теперь с им и живёт барынею. Троих мальчишек родила… бабка все мне её ставит в примеры. А я чем хуже? У меня капитана-то нету… но и так ладно.

- Ничем не хуже, - заверила я. – И капитана своего еще отыщешь.

И Зиночка даже выдохнула.

- Я ей о том же. Только она упертая, страсть… вот… и Каблукова, стало быть, еще к старой барыне хаживала. Обычно-то бабы за зельем ходили, которое плод травит. Ну, чтоб скинуть там… - и губу прикусила, но я киваю.

Ходили.

И ходить будут. Даже там, раньше, случалось мне ловить обрывки фраз и разговоров, тогда-то совершенно непонятных, явно для моих ушей не предназначенных. Но… теперь я понимаю больше.

Осуждать кого-то?

Не я.

- А эта наоборот. У ней все не получалось дитё выродить. Скидывала. Понесет и скидывает… ей тогда еще Милочкина бабка сказала, что не выйдет с дитём-то. Что вникак… чегой-то там несовместное у неё с мужем. Или у самой? Порченая, стало быть…

Надо же, какие удивительные подробности.

- Она ей и присоветовала дитёнка взять…

- А к другим целителям не ездили?

- Так… откуда мне знать-то? Может, и ездили… только одного раза пришла она. И непраздная. И мальчишку выродила. Да хорошего, крепкого, здорового такого. Анатоля, значится. Бабка моя ещё сказала, что вовремя. Что, мол, ежели б не этот мальчишка, муж бы с нею развелся. Оно и понятно… ладно, мамка моя, мы ж люди-то простые, да и то бабка по сей день вспоминает, что девки одныя… вот… а Каблуковы же ж благородные! – это Зиночка произнесла с придыханием, правда, восторга её хватило ненадолго. Она одернула халатик. – Ну и бабка тогда ещё сказала, что Анатоль – он точно не от Каблукова.

- Откуда такая уверенность?

- Я спросила. А она разом так… вот морду сделала, - Зиночка щеки втянула и глаза выпучила. – И как махнула на меня палкою своей. Мол, дура. Лезу в чужие дела… а я что? Сама же ж заговорила.

- И вправду…

Но с бабкой встретиться надо.

Не знаю пока зачем, однако Бекшеев уверяет, что любую информацию можно использовать. Да и… если Анатолий и вправду не родной сын Каблукова, то дело с наследством обретает немного иной оттенок.

Радикально другой.

- Зинка?! – голос этот донесся откуда-то из-за двери. И Зиночка вскочила. – Зинка, ты…

- Баба Тоня…

Зиночка заозиралась и торопливо схватила какую-то коробку, которую сунула мне в руки.

- Зинка…

Дверь распахнулась, впустив уже знакомую мне женщину. Ныне та была еще более хмурой, чем при первой встрече.

- Опять лясы точишь? Ишь ты, собака брехливая!

- Да я вот… показываю… госпиталь. Как Милочка велела…

- Для тебя она Людмила Михайловна, - строго оборвала женщина, поджимая губы. – И знаю я твои «показывания»… опять сплетни… иди вон. Наверх. Время перевязки делать. Люди пришли, а Зиночки нету… опять где-то лазает. Ничего. Вот выставлю тебя…

- И кого возьмете? – поинтересовалась Зиночка, руки в боки упирая. – Или думаете, туточки очередь стоит? Вона, Ангелины еще когда не стало? И кого на её место взяли? А никого! Потому как некого! Потому как…

- Ты мне тут зубы не заговаривай! Давай… а вас, - взгляд Антонины Павловны выражал глубокую симпатию ко мне и окружающему миру. – Жених там… ждет. В мертвецкой.

[1] Вполне реальный средневековый нижненемецкий заговор на защиту от змей. Труфанова Н.А. «Заговоры от змеи и червя в средневековой немецкой традиции»

Глава 12 Змеелов

Глава 12 Змеелов

«А чтоб пройти дорогою, где ведомо, что там многие гады водятся, надобно сделать так. Взять камень белый, лучше всего лунный али нефрит, и зажавши его в руке, произнести слова такие: «Царица змей, владычица морская! Воля твоя всех змей подчиняет, одна ты над ними властна. Видишь камень белый, как твое чудное лицо, защити его владельца от своих детей. Слово твое сильное, воля – непоколебимая. Держи в ручках своих змеек, пусть не тронут те добрых людей и меня в том числе». После повесить камень на шнурок и шею, чтобы виден он был, и смело ступать»

Заговор от змей

Захар оказался чуть ниже Бекшеева. Это было странно. Бекшеев как-то уже и привык, что рост у него средний, а потому люди в большинстве своем или же выше, или же одного с ним, этого самого среднего роста. А вот Захар оказался ниже.

Правда, его это нисколько не смущало.

Он окинул Бекшеева цепким взглядом и осведомился:

- Инсульт?

- Да. Пару лет тому. Последствия… так сказать.

Кивок.

И небрежное:

- Я вас гляну. Позже.

Людмила вспыхивает и открывает рот, явно желая возразить, но спохватывается, что место для споров не подходящее.

Морг.

Или мертвецкая.

Нынешний, как и многие иные, расположен в подвале. Благо, подвал этот не так и глубок, скорее даже можно считать его нулевым, самым нижним этажом. У входа мнется печальный жандарм, который при появлении Захара, да с Людмилой и Бекшеевым, старательно отступает, всем видом показывая, что вовсе он не стремиться попасть внутрь.

- За заключением я кого пришлю? – голос у жандарма сиплый, прокуренный. И дышит он в сторону, прикрывая рот рукой. Но до Бекшеева все одно долетает запах перегара. Сам же жандарм отступает, пятится, а после и вовсе исчезает. Он явно не считает произошедшее убийством, а потому, формально исполняя предписания, особого усердия проявлять не спешит.

В морге прохладно. Пахнет камнем и карболкой, и еще чем-то остро-медицинским.

Невеликая комната.

Приглушенное освещение, которое заставляет Захара морщится. И он ворчит:

- Как можно работать с таким светом…

- У нас редко проводятся вскрытия, - оправдывается Людмила и явно нервничает. Её выдают руки, тонкие и бледные, с подвижными пальцами, которые не желают оставаться в покое. Пальцы эти цепляются за халатик, мнут его, терзают. Скрываются в карманах и вновь показываются. – У нас большинство смертей естественные…

- И поэтому она экономит на освещении.

- Бюджет госпиталя очень ограничен, - Людмила чуть краснеет. – И морг – это вовсе не самая важная его часть. Мы и без того тратимся на стазис, чтобы обеспечить сохранность тел…

- И поэтому экономим на свете…

- Здесь есть дополнительное освещение! Просто его нужно включить.

- Ну да, ну да… - Захар не пытается скрыть скепсис.

И презрение.

Кажется, Людмилу он не слишком любит. И это не удивительно. Целители, как ни странно, плохо уживаются с людьми. А друг с другом и того хуже.

Но Бекшеев молчит.

Наблюдает.

- А где Потап? Потап?! – голос Людмилы дрожит и теряется.

- Где, где… спит, небось, после вчерашнего.

- Потап – это наш… патологоанатом… он занимается вскрытиями… и вообще… но он порой…

- Запивает. Точнее он порой бывает относительно трезв, главное, поймать момент, - Захар кривится, пытаясь скрыть раздражение. – Вчера к вечеру вовсе уж был невменяем. Сегодня… тело пришлось мне принимать. А Потапа я не видел. Полагаю, отходит. И если дождемся, когда Потап протрезвеет, то вскрытие состоится. Если…

- Нет, - Бекшеев покачал головой. – Не будем отвлекать человека. Завтра к вечеру подъедет специалист. Он и займется делом.

Совпало?

В жизни порой случаются презанятнейшие совпадения. Хотя можно ли считать совпадением чью-то смерть? Знаком судьбы?

Или…

Просто осень?

И змеи уходят в спячку?

- Могу я просто взглянуть на тело? – Бекшеев обеими руками оперся на трость, перенося вес тела на здоровую ногу. – Предварительно? И на вещи?

Женщина.

И довольно молодая. Она кажется спящей и во сне даже улыбается. Глаза закрыты. Руки вытянуты вдоль тела.

- Знаете её? – Бекшеев заставляет себя смотреть.

Странно.

Он видел много мертвецов и куда более отвратительных. Взять хотя бы тех, в доме, в приграничной деревушке, воспоминания о которой Бекшеев с радостью выбросил бы из головы. Почему же сейчас ему и жутко, и мерзко? На теле нет ран и порезов. Оно… почти живое.

Может, в этом сходстве и причина?

В том, что женщина слишком даже живая.

- Северцева, - глухим голосом произносит Людмила и отворачивается. Рука её взлетает к глазам, спеша смахнуть проступившие слезы. – Северцев Инга… отчества не помню. Она… позавчера приходила. Приходила позавчера…

- Была, - соглашается Захар. – А сегодня вот…

Темные волосы. Кожа бледновата, но загар есть, такой вот, который на лице и шее, еще на руках до самых плеч, от которых руки укрывала одежда. И потому руки выглядят пришитыми к телу.

- Я раздел её… искал следы. Жандарм присутствовал! – поспешил заверить Захар. И Бекшеев кивнул. Позже он объяснит, почему не стоило трогать тело.

Сейчас упрекать уже поздно.

На левой руке покойницы выделяется желтое пятно, настолько яркое, что приковывает взгляд.

- Муж у неё, - Захар замечает и решается развернуть эту руку. – Изрядная скотина. Частенько бил.

И Людмила кивает, подтверждая.

- Она сюда и заглядывала, когда совсем уж плохо становилось. Мазь брала, от синяков.

- А жандармерия что? – Бекшеев стиснул рукоять трости.

Синяк был не один. Просто тот, на руке, самый яркий. А вот на ребрах почти уже исчез, его и заметить можно, лишь хорошо приглядевшись.

А вот на ногах, выше колена, еще синие, свежие совсем.

- А что жандармерия? Что они могут-то? – Захар мертвую отпустил.

- Не знаю… задержать?

- Чтобы кого-то задержать – повод нужен. Вам ли не знать.

- А…

- Она отказывалась писать жалобы, - тихо произнесла Людмила. – Они часто отказываются… почти все… Приходят вот с синяками и ушибами. Порой с трещинами в ребрах. С отбитыми почками… с сотрясениями, после которых стоять на ногах не могут. И говорят, что сами упали. А стоит… завести… что заявление, жалобу… что обвинить…

Людмила качает головой.

- Никогда этого не понимал, - Захар продолжает осматривать тело и морщится.

- Вы мужчина.

- Зато вы женщина. Донесли бы, чем это заканчивается…

- Пытаюсь. Но… понимаете, здесь все так живут. Это норма.

- Это не может быть нормой!

- Не для них. Они росли и видели, как отец бьет мать… точно так же, как видели это их матери. И матери матерей. Они не знают, не представляют другой жизни. К тому же война была.

- И что?

- Мужчин осталось мало. Много меньше, чем женщин. Может, сейчас разница не так сильна, но… когда соседка одинока, и вторая тоже, и третья… а у тебя есть муж, то становится страшно его потерять.

- Настолько, что лучше позволить себя убить?

- Да, - ответ Людмилы был тих и тверд. – Для них – да… это… это на самом деле отвратительно. И… я вот ничего не могу сделать. Если я попытаюсь давить… попробую вызвать полицию, то… они больше не придут. Будут терпеть и синяки, и сотрясения. И все это закончится смертью.

Она обняла одну дрожащую руку другой и отвернулась, скрывая слезы.

- Дуры, - буркнул Захар. – Бабы – дуры… извините… я не про вас.

Почему-то извинение показалось лукавством.

И про неё тоже, про ту, что молчанием своим и не желанием что-то менять, потворствует… чужая мысль, но ясная, режущая. И Бекшеев забирает её тоже.

После. Подумает.

Надо всем.

- С чем она приходила? – спросил он, отводя взгляд от мертвой женщины, в наготе которой чудилось нечто донельзя постыдное.

- С беременностью, - Людмила произносит это не сразу. – Она… совета хотела… у нее и прежде случались беременности. Но все… обрывались.

- Кулаком, - мрачно добавил Захар. И по тяжкому вздоху Людмилы Бекшеев понял, что тот прав.

- Я просила её уйти от мужа. Обещала помощь. Переезд… у меня есть знакомые, которые приняли бы. Устроили бы на работу… да и в целом поддержали бы. Но…

- Отказалась?

Людмила молчит. И это молчание подтверждает слова. Когда она расклеивает слипшиеся губы, голос её звучит жалко:

- В этот раз срок был большим.

- Не заметно, - Бекшеев еще раз посмотрел на женщину. Ни живота, ни иных признаков.

- Шестнадцать недель… её муж как раз уезжал. Позвали куда-то на заработки. Она почему-то решила, что эти заработки его изменят. Но…

- Вы сомневались.

- Да ну, какие могут быть сомнения. Как был уродом, так и остался бы, - Захар положил руку на живот и поморщился. – Мертвая. Ничего не слышу, но тут Людмиле можно верить. Может, у нас по каким-то вопросам и расхождение взглядов, но специалист она отличный.

- Спасибо.

- Это не похвала. Факт…

Людмила чуть морщится. И Бекшеев улавливает эхо обиды. Ей хочется не фактов, а именно похвалы. Но вслух Людмила говорит иное:

- Плод отставал в развитии. Сказались и предыдущие выкидыши, и её нервозность. Она… женщины, подобные ей, подвержены эмоциям. Да и питание плохое… я спросила, почему она не пришла раньше. Я бы выписала ей витамины. Да я бы просто дала ей эти витамины! Но… с ними сложно.

- Точно. Никогда не понимал, что у таких дур в мозгах. Вот, - Захар попытался вывернуть ногу. – Тут. Смотрите.

Бекшеев увидел. Две крохотные темные точки на белой коже.

- Инга сказала, что этого ребенка непременно родит. И что муж её исправится. Изменится. Что он был злым из-за её неспособности дать ему сына. А теперь… только… понимаете, он бы вернулся и снова избил бы её. Может, не сразу, но через недели две-три сорвался бы. Такие не останавливаются. Только… те беременности обрывались на ранних сроках. Десять недель. Двенадцать… а эта… это уже совсем другое.

- Она бы не пережила, - произнес Бекшеев.

Пятнышки не казались опасными. Скорее хотелось взять тряпку и стереть их с кожи.

- Это укус, - Захар поманил Людмилу к себе. – Видишь?

- Вижу. Укус. Тут каждый год с укусами обращаются. Порой бывает и десяток человек за день.

- Так много змей?

- Болота… и да, много, - подтвердила Людмила. – Мне еще когда-то моя бабушка рассказывала… сказку или скорее предание. Мол, там, в болотах, есть тайное место, где зимуют гадюки. И там, в этом месте, земля полнится их ядом…

- Чушь какая… - Захар злится, и злость его кипит, вытесняя прочие эмоции.

- …и яд этот травит не только землю, но и воду. Что вокруг того места открываются родники, да не простые, а со змеиною водой.

- Неимовернейшая чушь.

- И что вода эта тайное свойство имеет. Если прочесть над ней молитву или заговор…

- Ну да, разница невелика…

- …а после подмешать в питие человеку, то можно этому человеку внушить, что пожелаешь… глупость, конечно.

- Хорошо, хоть вы это осознаете.

- Я-то осознаю, - Людмила обняла себя. – А вот они…

- Думаете, что змеиную воду искала?

- Бабушка говорила, что большинство укушенных женщин – это те, кто искал воду… что еще во времена её молодости сказка гуляла. Вот и…

- И чего внушать хотели? – Захар отступил от стола и прикрыл покойницу простынею.

- Как когда… кто-то от пьянства мужа отвадить. Кто-то – в семью вернуть, мол, соседка приворожила… кто-то и сам приворожить хотел. Бабушка им говорила, что это все чушь и суеверия. Но… её не слушали.

- А вас? – спросил Бекшеев.

- Меня… со мной про змеиную воду пока не заговаривали.

А вот теперь она солгала. Странно. Зачем лгать в такой малости?

- Наверное, знают, что я в такое не верю… не хочу верить.

- А могла ли она… искать эту воду?

- Могла, конечно. Она… она была довольно суеверной. Каждый раз мне про какие-то наговоры рассказывала… кресты там или тайные вышивки, или еще что… в общем, что-то, что уняло бы мужа.

- Каторга, - буркнул Захар. – Каторга такого мужа точно уняла бы… вещи вы забираете? И что с телом?

- Пусть лежит. Никому не выдавать. Вскрытие, как я и говорил, проводить не надо, наш некромант сам сделает.

- Некромант? – Людмила побледнела. – Вы… вызвали некроманта?

- Господи! – Захар закатил глаза. – Это логично, что криминальной смертью должны заниматься некроманты…

- Но здесь же люди… и больные.

- Поверьте, он у нас воспитанный и на людей не бросается. На больных тем паче.

- Болтай меньше, - перебил Бекшеева Захар. – Тогда и не узнают.

- Узнают, - Людмила по этому поводу иллюзий не испытывала. – Понятия не имею, но как-то здесь все и всё узнают… но… да… наверное… хотя мне кажется, что это просто несчастный случай. Еще один несчастный случай… она была ослаблена. Нервозна. К тому же беременность… и тут гадюка…

- Ну да… подползла и укусила. А эта дура, вместо того, чтобы на помощь звать или испугаться, легла да и померла с блаженной улыбкой на лице… - Захар вытер руки тряпкой. – Нет уж… не верю! Так что, пусть некромант разбирается, что тут да как…

И с этим утверждением Бекшеев был согласен.

Он взял мешок с вещами покойной, на удивление легкий. Разве что босоножки на каблуке что-то да весили… и это тоже резануло взгляд. Причем не только Бекшеева.

- Вот кто, - проворчал Захар. – В здравом уме попрется на болото в босоножках… дурь… кругом одна нескончаемая дурь. И беспросветная тупость.

Глава 13 Тропы

Глава 13 Тропы

«А кости головы у змеи таковы, что пасть она может разевать зело широко, отчего и самая малая змеица способна проглотить добычу, себя больше»

Книга о змеях.

Бекшеев нашелся не в самом морге, куда я заглядывать не стала, но в дверях, в компании обоих целителей. Причем старались те держаться в стороне друг на друга, при том то и дело поглядывали. Захар на Людочку.

Людочка на Захара.

Прелесть просто…

В общем, такой компанией в кабинет мы и вернулись.

- Может, - Бекшеев нес в руках пакет, который поставил на стол. – Вы и про них что-то да скажете? Помните этих женщин?

И листочек из кармана вытащил, вчетверо сложенный.

Подготовился, стало быть.

Хотя логично, да. Если кто и будет знать местных, то жандармы и целители.

- Попробую, хотя… - Людмила осторожно взяла листик из рук Бекшеева. – Я… конечно, знаю… хотя и не так, чтобы близко… просто город маленький. Из целителей только я… была только я. Ко мне и обращались. Тихарева Анна. Её вот хорошо помню. Сложный перелом левой руки, плечевая кость и такой, нехороший, со смещением, скручиванием. Плюс в лучевой и локтевой трещины. Я честно предлагала отправить её в губернскую клинику, потому что не была уверена, что справлюсь. Там по-хорошему нужна была операция. Да что там нужна. Жизненно необходима! А из меня хирург… нет, кое-что могу, конечно. Анна еще долго не обращалась за помощью. Началось воспаление. Жар. Вообще была вероятность, что руку придется отнять. Но мы справились… даже подвижность удалось восстановить почти полностью.

- А руку она как сломала?

- Упала, - сказала Людмила, отводя взгляд. А вот Захар лишь хмыкнул. Список он довольно бесцеремонно отнял, скользнул взглядом и вернул Людмиле. – Я тогда написала заявление в жандармерию. Глупая была. Еще надеялась, что изменю хоть что-то. Заявление приняли, конечно…

Да, кто целителю откажет-то.

- Начали допрашивать. Меня. Соседей. Саму Анну. Она скандал закатила. Что, мол, я её и мужа перед соседями позорю. Что она хорошая жена и все такое… ну и разбирательство это ничем не закончилось. А через месяц она пришла со сломанными пальцами. Сказала, что крышку погреба уронила…

Захар выругался куда-то в сторону.

- И еще сказала, что если я опять жаловаться пойду, то и она на меня пожалуется. А как раз с Каблуковой мы… столкнулись. Из-за Ангелины… и я не стала. Я поняла, что смысла нет. Что им моя помощь не нужна. Глобальная. Вот раны там и синяки… Козулина…

В кабинете Людмилы открыты окна. И откуда-то с улицы доносился запах дыма и жареного мяса.

- Козулина… плохо, честно. Мы с ней сталкивались… кажется, тоже какие-то травмы, но если в памяти не отложилось, то ничего серьезного. Фамилия вот у нее приметная, а саму её вспомнить не могу. Извините. Величкина… а вот её хорошо помню. Шумное тогда дело было. Мужа её чуть не посадили. Как по мне, за дело. Так нехорошо говорить, но я была бы рада, если бы его посадили. Пил он. И поколачивал её постоянно. А она легкая такая, веселая. Хохотушка… другие обычно плачутся или стонут, а я ей ребра перебинтовываю, а она хихикает… шутит и хихикает.

Людмила покачала головой.

- Потом… когда отпустили, он приходил сюда. Ругаться пытался. Грозиться даже. Что это я на него клевету навела и обвинить обвинила. А он невиноватый. Кулаками тряс. Только я ему сказала, что я не его покойная супруга, и заявление написать не постесняюсь. Он и унялся.

- Видели его? Потом, позже?

- Нет. Вроде бы уехал… лучше у Зиночки уточнить. Она, если и сама не знает, то знает, у кого можно выяснить.

Правду сказала.

И с Зиночкой мы нашу прерванную беседу продолжим. И с её бабкой тоже.

Целый список вон есть, с кем побеседовать.

- Звягина… Звягина… извините, но нет. Не помню… Надежда… её-то, конечно, знаю. Она с Ангелиной сюда заглядывала. Библиотеку вот устроила. Для тех, кто болеет. Чтобы люди читали, образовывались… - Людмила робко улыбнулась. – Она полагала, что многие беды именно от недостатка образования. Такая… яркая девушка. Буквально горела изнутри. Ангелина называла её наивной идеалисткой. Они даже как-то поссорились…

- Почему?

- Не знаю. Подозреваю, что из-за Анатолия. Как-то Ангелина обмолвилась, что он из тех, за кого не стоит выходит замуж…

Вот тут я с ней согласилась.

Людочка же покачала головой:

- Пелагею тоже отлично помню. Красивая она была. Очень. Многие заглядывались… - Людмила задумалась.

- Муж…

- Замужем она не была. Кстати, это тоже странно. Здесь сильны старые порядки. И замуж спешат выйти пораньше. В семнадцать или восемнадцать. В двадцать – уже поздновато считается.

А Пелагее Самусевой было двадцать четыре.

- Она жила с матушкой и отчимом. Строгий мужчина. Самусевых в городе знают. Они хозяйство держат. Куры там, коровы, свиньи. И пчелы еще. Часто на рынке торгуют… кстати, сегодня тоже были. Я мёд покупала. Мёд у них отличный. Но уже… - Людмила бросила взгляд на часы. – Поздновато…

- Погоди, это такой звероватый мужик? – уточнил Захар. – С бородой.

- Он самый. Он, конечно, своеобразное впечатление производит…

- Мягко говоря.

- …но на деле очень достойный человек. Во всяком случае не пьет, да и не слышала я, чтобы руку на кого поднимал…

И наверное, по местным меркам это уже много.

- Знаю, что в храм ходит. Даже певчим при нем числится. Я не то, чтобы часто, но иногда заглядываю, - призналась Людмила. – Бабушка моя перед смертью очень уверовала. Так, что почти не выходила из храма. Каялась все… говорила, что много на ней грехов, что душу на небеса не пустят.

Щека Захара дернулась, но сказать он ничего не сказал.

- Но она тихо ушла. Спокойно. И мама сказала, что, видать, принял Господь её душу… и грехи, значит, отпустил. Мама вот избегала… такого.

- Какого? – интересуется Бекшеев.

- Абортов, как я понимаю, - Захар произнес это слово, и щеки Людмилы вспыхнули алым цветом. – Верно?

- Я… мама… мама после бабушкиной смерти как-то вот… сказала, что… тогда все иначе ведь было. Правила строже… запреты… но женщины все равно ходили. К знахаркам, к бабкам каким-то… в баню… были разные средства. И от них лишь хуже становилось. Всем.

Голос Людмилы подрагивает. А одна рука цепляется за другую. И кажется, что она прячет в этих руках нечто важное.

- Подтверждаю, - Захар разворачивает один из стульев и садится, лицом к спинке. Он кладет руки наверх и почти заслоняет себя от нас. – Это и сейчас есть. Дикость. Мне… приходилось сталкиваться с последствиями.

Я молчу.

Я не знаю, что сказать.

И Бекшеев взгляд отводит. Тема из тех, которые в обществе обсуждать не принято.

- Какие-то странные зелья… почти отрава. Или действительно отрава. Эти дичайшие рецепты с банею, когда потом ожоги по всему телу и сепсис. Или спицы, которые… в общем, я не осуждаю твою бабушку.

Людмила коротко кивнула и даже выдохнула.

- Она нарушала закон, - произнесла Людмила далеко не сразу. – Кстати… она говорила, что гадюк тоже использовали… я только сейчас вспомнила! Мама… погодите…

Людмила вскочила и прижала пальчики к вискам.

- Сейчас… мне тогда все эти беседы казались жутью жуткой… мерзостью невыносимой. Тоже была идеалисткой… потому что война – это одно, а здесь, в мирное время и так… дети счастье и все такое… потом уже… поэтому и разговоры. Точно. Мы с мамой сидели… она уже болела. Я помогала, но мы обе видели, сколь недолго ей осталось. И начали разговаривать. Много. Раньше ведь времени не было. Сперва у нее, потом у меня… а тут… вечерами… и про бабушку… про госпиталь. Мама сказала, что гадюки… их ловят… бабки вот эти, знахарки… иногда жир топят. Яд сцеживают. Что народные рецепты – далеко не всегда зло, что порой в них тоже и знание, и…

Людмила повернулась к окну.

Спина у нее узкая. И снова свет падает так, что она вся-то словно светится. И белый халат чем-то похож на крылья, за спиной этой узкой сложенные.

- Не о том… погодите, сейчас точно вспомню. Просто это сказано было вскользь, вот и… гадюки… яд гадюки разжижает кровь… и если так, то его можно использовать… распариться, разогреться, чтобы движение крови ускорилось, и…

- Это ведь опасно, - Бекшеев стискивает трость.

- Именно… мама и сказала, что безумно опасно. И что многие умирали. Что из-за тех, умерших, бабушка и стала… помогать… не всем. Редко… но грех большой. А мама уже отказывала. И… извините, я больше ничего и не вспомню. Как в тумане все.

Людмила обернулась.

И руки её упали.

- Говорю же, тогда я была куда как наивнее и еще верила, что теперь-то все будет хорошо.

- Знакомое заблуждение, - отвечаю я. – Только…

- Жизнь – странная штука, - это уже Захар и вздыхает. – А баня и гадючий яд – не самое страшное из того, что попадалось. Так что…

Молчим.

Как-то совсем этот разговор не туда свернул. И главное, нити оборвались, повисли в воздухе.

- Самусева была беременна? – уточнил Бекшеев.

- Нет… насколько я знаю… она не так часто заглядывала. Точнее приходила, но не сама. В том смысле, что сама она была здорова. Сестер вот приводила, братьев. Семья у них очень большая, а дети болеют, но ничего серьезного. Очень аккуратная девушка… заботливая. И с отчимом тоже ладила. Когда тот спину сорвал, то сопровождала сюда. Матушке за рецептами приходила. У той проблемы со сном, я выписываю снотворное… как-то вот так.

Людмила развела руками.

- Вскрытия не было, - Бекшеев протянул руку, и Людмила вернула список.

- Да… родители пришли. Написали отказ… в силу религиозных взглядов и что-то там такое… в общем, там как раз ясно было. Тело нашли в лесу, и змея лежала рядом. Её даже убили и следом привезли… так что причин настаивать на вскрытии не было.

Как и учинять расследование.

Людмила же тихо вздохнула.

- Ну а про Ангелину вы, наверное, и сами знаете…

В том-то и дело, что нет…

Людмила посмотрела на Захара. Тот поджал губы и сказал:

- Пойду… гляну… что там… вчера привезли одного… идиота пьяного. Пошел на охоту… вон, теперь валяется с простреленной ногою…

И вышел.

- Захар, - Людмила выдохнула. – Человек своеобразный. Порой кажется, что он напрочь лишен чувства такта.

Ага, именно поэтому и вышел сейчас.

- …но затем он удивляет. Мы знакомы давно. Еще с войны… с начала войны. Оказались в одном госпитале. Я, Захар и Ангелина… он сходу заявил, что бабам там не место. А я подумала, какой невыносимый грубиян. И не ошиблась. Он… он не привык подбирать слова. И доставалось всем. Помню, что первое время я боялась его, до дрожи, до полуобморока. Когда он рядом, я просто-напросто забывала все, что знала и умела. А он говорил, что в жизни еще не встречал настолько бесполезной криворукой целительницы.

Людмила убрала прядку волос за ухо.

- Ангелина же как-то не обращала на него внимания. Она умела держаться. Так вот, словно ледяная королева. Смотрела сверху вниз и не отвечала, будто не слышала всего этого хамства. А мне сказала, что бояться не надо, что он, как брехливая собака… извините, её слова. Мол, громко лает, но не укусит… потом сказала присмотреться. Что целитель он от Бога. И главное, что права оказалась. Пусть сил у него не так и много, но…

- Сила решает далеко не все, - с пониманием произнес Бекшеев.

- Именно. Сила решает далеко не все… он умудрялся и без силы. И народные средства… я не зря про них сказала. Захар использовал их. И заставлял заготавливать. Всех заставлял. Раненые, те, кто мог ходить, ходили в лес. Листья мать-и-мачехи, корни лопуха, кора березы и все такое… сперва это представлялось ересью, чушью даже… зачем листья лопуха, когда есть лекарства, - Людмила выдохнула и отвернулась. – А потом лекарства закончились. Они как-то всегда брали и заканчивались вдруг. И оказывалось, что белый мох вполне годится для перевязок. И раны даже меньше воспаляются. Что листья мать-и-мачехи, конечно, с воспалением легких не справятся, но при бронхитах кашель облегчат. И корни одуванчика, и та самая березовая кора, деготь… все это многих спасло. И я стала смотреть на Захара иначе. Более того… я как-то даже в него влюблена была. Одно время.

Она снова покраснела, стыдясь этого признания.

- Потом, правда, прошло…

Ложь.

Не прошло.

Скорее уж Людмила справилась, убрала это чувство куда-то в себя, как я когда-то убрала тоску. Но мне для того понадобилось куда больше времени.

- А потом война закончилась. Я вернулась домой… Захар тоже уехал. Ангелина… будто нити, нас связывавшие, рассыпались, - она потерла запястье. – И мы потерялись, чтобы найтись вот так… вот.

Вздох.

- Вы знали, что Ангелину опаивали? – Бекшеев, кажется, романтической историей не особо впечатлился.

- Опаивали?! – а вот удивление искреннее. – Нет…

- То есть, когда она ушла после смерти Надежды вы не удивились?

- Нет… не совсем. Она не уходила. Не сразу… конечно, эта смерть очень сильно на нее повлияла, но… понимаете, Ангелина была человеком действия. Это вот я могу долго думать, страдать… решаться и не решиться. И снова, снова пережевывать эмоции… плакать вот по пустякам. Понимаю уже, что ерунда, но все одно рыдаю. Ангелина меня учила в том числе и действовать. А сама… да, она злилась…

- Злилась? – теперь уже удивлена я.

- Да. Что Надежда погибла… знаю, она общалась с полицией. И с теми, кто вел следствие. Расспрашивала, выясняла что-то там… и злилась. Как-то даже обмолвилась, что Надежда поступила глупо… оставила артефакт.

- Какой? – уточнил Бекшеев.

И главное щурится. И по лицу не понять, о чем думает. Хотя ясно о чем… вот и еще одна не то, чтобы ложь, скорее милая оговорка. После разговора с Марией Федоровной у нас сложилось впечатление, что Ангелина впала в тоску, где и пребывала следующие пару лет.

А выходит…

Интересно выходит.

- У Надежды были проблемы со здоровьем. И порой ей становилось дурно. Голова начинала сильно кружиться. Приступы слабости… сердце. Вы же понимаете, о чем я?

Это уже Бекшееву.

- Понимаю, - отвечает тот. – С сердцем шутить не стоит.

- Именно. Поэтому у Надежды при себе всегда был медицинский артефакт. Такой вот… стабилизирующий. Общей направленности. Он помогал выровнять состояние… конечно, с чем-то сложным не справился бы… хотя… тот же сердечный приступ, если бы и не предотвратил, то тяжесть последствий уменьшил бы.

- А в тот день она артефакт не взяла?

- Да. И Ангелина очень за это ругалась…

Не взяла.

И Бекшеев тоже отмечает эту маленькую странность. Касается пальцами подбородка. Потом возвращает на трость. Я же пытаюсь представить.

Слабое сердце.

Это ведь не просто так слова. Это и вправду опасно. И Надежда не могла не знать, что опасно, тем паче, когда ей становилось дурно.

Я знаю, где лежат Бекшеевские лекарства.

И он знает.

Он проверяет их постоянно. Это уже в привычку вошло. Как должно было войти в привычку у Надежды носить артефакт с собой. А в тот раз…

С другой стороны… разговор с женихом. Наверняка она знала, что расторгнет помолвку. И что Анатолий не примет это со смирением. Не из тех он, с кем можно остаться друзьями.

И точно не из тех, кто простит.

А значит, этот разрыв означал бы ведро дерьма на голову. Поэтому, подозреваю, она и тянула, не желая нырять… сказала бы Одинцову, он бы помог с радостью.

Ну, это я знаю…

А она?

Для нее Одинцов – далекий чужой человек, поставленный опекать. Опять же эта его манера командовать. Чины и все такое…

Ольга?

Но все, что известно Ольге, будет известно и Одинцову. Могла ли Надежда это знать? Наверняка, если не дура. А дурой она мне не казалась. Поэтому и тянула с откровенными беседами. Еще и беременность все осложняла, ведь разрыв помолвки – одно. А вот беременность – совсем-совсем иное. Срок был не то, чтобы большим, но и не таким, чтобы не знать.

Стало быть…

Куча проблем на голову девушки, явно прежде с такими не сталкивавшейся. И могло ли это вывести её из равновесия настолько, что она забыла свой артефакт?

Не знаю…

- Ангелина ругалась, да… но уходить из госпиталя она не уходила, - сказала Людмила. – Она ушла позже. Незадолго до смерти. Подождите… это прошлый год… она умерла в сентябре. А ушла… ушла в конце июня.

- Сама?

- Да. Она сказала, что собирается переехать…

- Куда?

- Не знаю. Мы как-то… не то, чтобы поругались. Отдалились просто. Она… знаю, что у нее были проблемы в семье. Мать хотела, чтобы Ангелина что-то подписала… один раз она говорила с матушкой по телефону, а я услышала. Случайно.

И снова розовый румянец на щеках.

Ну да, случайно.

Верю.

- Ангелина отказывалась. Сказала… что не позволит истории повториться. И не даст сделать с детьми то, что сделали с ней… и трубку бросила. А через две недели пришла и сказала, что уезжает. И я решила, что она совсем уезжает. Вот… спрашивала адрес… но она только отмахнулась, сказала, что потом сама напишет. Позже. И ушла. Даже вещи не забрала.

- Какие?

- Личные. Знаете, со временем на любом месте собирается множество мелочей. Расческа там. И лента для волос еще. Перчатки. Колготы запасные… всякие женские мелочи.

- И где они?

- Внизу. Я… когда поняла, что Ангелина не вернется, сказала собрать все и отнести в подвал. Надеялась, она напишет и я вышлю. Почтой же можно.

Можно.

Но мы с Бекшеевым переглянулись.

- Ненавижу лестницы, - признался он.

- Мы сами сходим, - я улыбнулась. – Нам нужны будут эти вещи…

Пока, правда, не знаю, есть ли смысл в них копаться, если там и вправду лишь женские мелочи… с другой стороны, такие мелочи много сказать способны.

- Я провожу, - Людмила поднялась. – Только… знаете, после того, как Ангелины не стало… её матушка пришла сюда. Требовала отдать все, что ей принадлежало. А я… я не отдала. Понимаю, что глупость и детское поведение. Что… опять я слишком… перебарщиваю… и все такое. Но мне вдруг представилось, что эта женщина станет копаться в вещах Ангелины. И соврала, что все-то еще тогда, в начале лета, выкинула. И… вы ведь ей не скажете?

- Нет, - пообещала я.

Я так точно.

Глава 14 Гады и гадины

Глава 14 Гады и гадины

«А верят они, что буде человек при жизни своей был мерзок и бесчестен, то после смерти душа его не на суд божий попадает, но вселяется в тело лягухи аль змеи, аль иного гада, в коем и влачит существование жалкое. И оттого избегают оне гадов оных бить, ибо тем самым прервут наказание, свыше данное»

«Размышления о землях иных, за морем лежащих, и людях, коии сии земли населяют, а тако же престранных и богопротивных верованиях их, писанное купцом Микиткою по мере слабого своего разумения для потехи людской и прославления Слова Божия, каковым любой язычник да спасен будет».

Осеннее солнце обманчиво. То оно жарит, словно обещая растянуть лето еще на пару недель, то вдруг скрывается в тени. И тогда из этой самой тени тянет ощутимой прохладой.

Бекшеев поежился.

- Вырвались? – Захар появился откуда-то сбоку, Бекшеев не успел заметить. – Курите?

- Нет.

- А я вот да, - из кармана халата Захар вытащил портсигар.

- Всегда удивляло то, сколько целителей имеют эту вредную привычку, - заметил Бекшеев. – Хотя казалось бы, кому как не им знать…

- Знать – одно. Отказаться – другое. Я на фронте начал. Кровь. Грязь. Запах… раненые пахнут далеко не розами. А в госпиталях подчас просто-напросто воняет. И появляется знаете ли такое человеческое желание эту вонь заглушить. Хоть чем-нибудь. Вот и… потом привык. Вам не помешает?

- Нисколько. И что вы хотите сказать?

- Я?

- Вы. Вы ведь не светскую беседу поддержать пришли.

- Мало ли… - Захар размял сигарету. – Но да… чего вам Людочка наплела?

- Всего понемногу…

- Не особо верьте.

- Вам она не нравится?

- Себе на уме. Очень себе… это сперва кажется, что она вся такая воздушная и светлая, кругом заботливая…

- А потом?

Захар закурил. И затянулся от души. Ответил не сразу. Несколько мгновений стоял, вдыхая и выдыхая горький дым. Запах у табака был резким и неприятным, в нем все одно чудилось что-то донельзя больничное.

- Потом… потом приходит понимание, что все не так просто.

- И на самом деле она – чудовище?

- Да нет… какое чудовище. Скорее человек обыкновенный. А они порой опаснее любых чудовищ… вы ведь не воевали?

- Нет. Штабной.

- Да. Читал… собирался написать вам, да все как-то… трусил.

- На труса вы не похожи.

- Трусость разною бывает, - пепел Захар стряхивал прямо в куст сирени. – Одно дело работать под обстрелом… или там когда бомбят. Тут страха нет. Помру – стало быть судьба такая. А вот любимой женщине открыться… это другое.

- Ангелина?

- Она самая… с первого взгляда, как говорится. Только… - Захар повернулся боком и сгорбился. – Как-то сразу и понял, что не для меня она.

- Почему?

- А вы меня видите?

- А вы меня?

- Ну да… что-то такое… только вы, даже кривой и косой, а все одно князь. Древний род. Фамилия. Богатство. Сила… а я кто? Выкрест, от которого своя семья отказалась за то, что веру продал? Имя и то сменить пришлось… хотя какая разница, казалось бы… бог един… в отличие от условий поступления в медицинский университет. Для иноверцев квоты жесткие. Я бы не прошел. Ни по знаниям, ни по уровню дара. Вот и пришлось. Думал, поймут, простят… а нет. Вера важнее. И на фронт я попал вовсе не потому, что так уж жаждал воевать. Воевать я вовсе не жаждал. Но возможность увидел. В мирное-то время все приличные места заняты. У врачей свои дети. И у их родственников тоже. И в целом-то пробиться сложно. А вот там… я был готов рисковать. Но не в этом случае. Еще и красивая к тому же… самая красивая женщина, которую я когда-либо видел. И это вот… - Захар развел руками. – Недоразумение… я знал, что если вдруг откроюсь, то она не станет смеяться… она не Людочка.

- А Людочка стала бы?

- К ней как-то попытался подойти один… человек… не самого милого обличья. Хотя человек очень достойный. Людочка ему отказала. А потом всему госпиталю пересказала в лицах, как оно было и что она по поводу таких уродов думает…

Надо же. А по ней и не скажешь.

Впрочем, люди умеют удивлять. И не всегда приятно. Чаще неприятно.

- Это не от злости было. Это скорее от глупости. Ей тогда только-только семнадцать исполнилось, да и привыкла она, что все вокруг бегают. Не подумайте… специалист она неплохой. Даже хороший.

И видно было, что похвала эта далась Захару непросто.

- Вы побоялись, что вас высмеют?

- Да нет… надо мной столько раз смеялись, что… - Захар махнул рукой. – И не стала бы Ангелина смеяться. Может, ответила бы вежливо и холодно, что, мол, подумает. А потом бы перевелась куда. Это было бы куда хуже смеха… я бы потерял даже то малое, что имел – возможность видеть её. Разговаривать… быть рядом. Я… воспользовался шансом. У нее не было дара, но талант имелся. Чутье. Такое особое, которое не купить ни за какие деньги. Я стал говорить, что талант надо развивать… она… тоже, кажется, боялась. Почему-то Ангелина была уверена, что ничего-то из себя не представляет… да, теперь я знаю, кто виноват, но… тогда.

Он вытащил вторую сигарету.

- Когда нервничаю, всегда курю больше обычного.

- Нервничаете?

- Ну да… а вдруг скажете, что это и вправду несчастный случай. Судьба или что-то вроде… в общем, я начал заниматься с Ангелиной. Учить её. Она вполне охотно вставала со мной за стол. Сперва ассистировала. Потом… там ведь нехватка не только медикаментов или бинтов, там всего… и врачей в том числе. Так что…

- Диплома Ангелина не получила?

- Диплома – нет… кому он там нужен на самом-то деле? Я уговаривал её поступить. В конце концов, врачи нужны всякие, а она действительно умела многое. Поверьте, будь у нее хоть половина Людочкиного дара…

Но дара не было.

Ни половины, ни четверти, не говоря уже о целом.

Да и самой Ангелины тоже уже не было.

- Почему она все-таки не поступила?

- Почему, почему… потому что Людочка познакомила её с этим проходимцем. И долго знакомила. То с одним, то с другим. Все сводила, устраивала встречи… это я уже потом узнал. А этот вот оказался собой хорош. Весь такой… боевой офицер, с наградами, - Захар сплюнул, не скрывая раздражения, которое и за годы не уменьшилось. – Как же хотелось устроить ему сердечный приступ… это ведь несложно, если так-то. Или вот инсульт.

- Тянет отступить на шаг, - признался Бекшеев.

- Да не стоит. Я его не тронул, а вас и подавно не за что. Вас я буду беречь. Вы моя последняя надежда доказать, что Ангелину убили.

Захар сказал это и подавился дымом, и подавившись, зашелся в приступе кашля, от которого сотрясалось, выворачивалось наизнанку, все его тело. И приступ этот длился долго. Мелькнула даже мысль, не позвать ли на помощь.

- И-извините… - Захар вытер рот рукой.

И взгляд, который он бросил на ладонь, говорит о многом.

- Давно?

- Не так, чтобы очень. Послевоенный подарок… наши пути разошлись. Ангелина влюбилась. Я… не решился вставать у нее на пути. Она была счастлива, буквально светилась вся. А я…

Оказался слишком глуп и благороден, чтобы помешать.

- Тогда я хотел одного – оказаться как можно дальше… и оказался. Отправился на Север… предложили место одно… в общем, там пришлось работать с особым контингентом. А средь них туберкулез – это явление обычное.

Захар вытер руку о штаны.

- Не смотрите так. Я не заразный… испытывали разного рода лекарства. И на себе в том числе. Успешно. Но легкие, как выяснилось, все одно пострадали…

- Но курить вы не бросили.

- Вы же тоже не бросаете свою работу, хотя с вашим диагнозом вам рекомендован покой и отдых, - огрызнулся Захар. – Так-то я немного… редко… да почти и бросил даже. В конце концов, и у меня чувство самосохранения имеется. Это так… нервы… в общем, на Северах мне оставаться было нельзя. И начальство помогло с переводом.

- На юг.

- Точно… там море, климат. И легким полезно. Работал в санатории. Реабилитацией занимался. Хорошее место, спокойное. И сам, стало быть… отдыхал. Честно говоря, даже подумывал уже корни пустить. Найти женщину такую, чтоб не сильно раздражала. Жениться. Детишек там… обычные мыслишки обычного человечка.

И сейчас ему за них мучительно стыдно. Сейчас эти мыслишки кажутся Захару едва ли не предательством.

- Но вы встретили Ангелину? Случайно?

- Именно, что случайно. Они с матушкой сняли домик. Санаторий отменный у нас. Лучший, можно сказать. Грязелечебница есть. Минеральные воды. Целители… ну, такие, которые умеют с дамами общаться.

Захар к их числу явно не относился.

- Ангелина… я узнал бы её… но она изменилась. Как будто огонь внутри погас. Но и она меня узнала. Только… такое чувство, что сквозь сон. Она и сама будто во сне этом пребывала. Мне это сразу показалось странным. И что матушка её не отпускает Ангелину ни на шаг. Я поинтересовался у своих. Осторожно… выяснил, что госпожа Каблукова многим жаловалась на здоровье дочери. Что, мол, та в печали постоянной пребывает. И говорит о самоубийстве. Но при этом от консультации менталиста Каблукова отказывалась. Мол, это дурно повлияет, вообще нельзя в мозги людям лезть и все такое… бред, как понимаете.

- Бред, - согласился Бекшеев.

Очень интересный.

Занимательный даже бред.

- Ваши знакомые, если понадобятся, показания дадут?

- Дадут, - Захар склонил голову. – А смысл? Та история уже мало кому интересна.

- Почему же. Мне вот весьма интересна…

А кроме того истории, изложенные на гербовой бумаге и заверенные печатями нотариуса, имеют на людей, о которых писаны, некоторое престранное влияние.

Да и вопросы задавать будет проще.

- Она не отпускала Ангелину ни на шаг. Якобы из опасений за её жизнь и все такое… не поверите, сколько сил пришлось приложить, чтобы убрать эту даму. Я, можно сказать, похитил Ангелину. Увез… из санатория.

- Куда?

- В госпиталь. В санатории было довольно тоскливо… да, платили там отлично. И место я получил по протекции. На это место много желающих было. Но душа требовала иного. Я в госпиталь и устроился. Помогать. Я хороший целитель.

- Уверен в этом.

- Вот… я отыскал знакомого менталиста…

Бекшеева передернуло, и реакция эта не осталась незамеченной.

- Не любите менталистов? – уточнил Захар.

- К сожалению… имелся печальный опыт близкого общения.

- Их никто не любит. Все боятся… на самом деле Авдеенко – отличный спец. Он и помог вытащить, чтоб с минимумом последствий. Ангелину держали на одном весьма интересном препарате, которого нет в свободной продаже.

- Не успокоительные капли?

- И близко. Хотя да, успокаивали отлично… препарат разрабатывался для психиатрических клиник. Предназначен для купирования состояний острого психоза, особенно когда он выплескивается агрессией… так уж вышло, что я… как бы…

- Испытывали и его?

- Не сам. Но под моим контролем испытания проходили, - Захар вытащил еще одну сигарету. – Боюсь, многого я сказать… не имею права…

- Понимаю, - Бекшеев огляделся. – Лавочки тут есть?

- Тяжело стоять?

- Да.

- Вам надо больше ходить. Медленно, но двигаться. Это немного выровняет кровоснабжение. А когда вы стоите или сидите, то мышцы не работают, это затрудняет движение крови, особенно по венам… впрочем, вы наверняка в курсе.

- В курсе.

- Лавочка вон там… и если что, угрызений совести за те дела я не испытываю.

- Врете.

С человеком, который привык к прямолинейности, говорить просто. И сейчас Захар смахнул с лысины невидимую пылинку и признался:

- Вру… хотя большая часть препаратов были нужны и полезны. Те же антибиотики… в перспективе они спасут много жизней, но все не так просто. Американцы не спешат делиться своими открытиями[1]. Вот и приходится самим… на ощупь… и смотреть, изучать, как оно влияет. Взять хотя бы пенициллин… он при туберкулезе бесполезен[2]. А вот стрептомицин уже очень даже помогает, особенно, если усилить его… и вот, чтобы понять, чем и в какой мере усиливать, и нужны испытания… но да, не всегда они безобидны и безопасны.

И не всегда проводились на добровольцах.

Но это к делу отношения не имеет.

- Главное… тот препарат при постоянном применении… он лишал человека воли. Не только воли… - Захар выдвинул челюсть вперед, даже сейчас он испытывал ярость. И сигарету, которую так и не закурил, смял, чтобы бросить в кусты.

А вот лавочка нашлась в этих самых кустах.

Хорошая такая. Крепкая. И Бекшеев с немалым облегчением опустился, вытянул ногу.

- Помочь?

- Не стоит.

- Давайте… сила бродит. Скинешь, и легче становится… Ангелину пичкали этой дрянью. Не скажу, что давно. Там хватает пары недель, чтобы человек превратился в мычащее животное. Так что начали или перед поездкой, или незадолго до неё. Я вывел эту дрянь из крови. Почистил… в госпитале были хорошие системы. Менталист помог стабилизировать состояние разума… отмена порой дается весьма непросто.

Захар присел у лавки.

- Штаны снимать? – осведомился Бекшеев. И прозвучало раздраженно.

- Если только хотите наших пациентов впечатлить.

- А…

- Вон, смотрят… второй этаж. Там те, кто задерживается в этой богадельне…

Стекла поблескивали на солнце и разглядеть, кто скрывался за ними и скрывался ли вовсе, было невозможно.

- Только сидите смирно… и если орать вздумаете, то постарайтесь потише, а то народец у нас впечатлительный. Потом будут шептаться, что я вас пытал, - предупредил Захар. Руки его даже через ткань показались раскаленными. И Бекшеев поморщился.

Он постарается не орать.

- Что сказала Ангелина?

Очень постарается, потому что огонь пробирался, разгоняя кровь. Может, так оно и надо, но Бекшеев буквально ощущал, как плавятся мышцы. Так себе, честно говоря, ощущения.

- Надо же… вы крепче, чем кажетесь. Ангелина… сперва она не слишком понимала. Такая растерянность… она что-то помнила, что-то нет… впервые, пожалуй, я видел её слабой.

Боль заползала внутрь.

И чувство такое, что кости крутит. Того и гляди перекрутит…

- Она не знала, как оказалась здесь, в смысле, в санатории… к счастью, я успел вовремя. Не случилось… необратимых последствий. Я дал ей почитать заключение. И да, показания тоже есть, с заключением менталиста, как и результаты анализов. Я их еще тогда оформил.

- Отлично. Здесь?

- Взял с собой…

- Что Ангелина?

- Когда окончательно осознала, что произошло, пришла в ярость…

- Но заявления в полицию писать не стала?

- Я уговаривал. Я выступил бы в суде… в любом суде, хоть и самом высоком. Да и не только я. Еще пяток специалистов имелся. Но она отказалась. Наотрез. А настаивать… почему-то, когда дело касалось Ангелины, я никогда не умел настоять на своем. Вставайте.

- У меня ощущение, что вы ногу мне расплавили.

- Вставайте, вставайте… давайте… ну что вы как маленький, в самом-то деле… здоровый мужик…

- Если пытаетесь сделать мне стыдно, то не стоит, - Бекшеев с некоторою опаской все же поднялся. Нога и вправду ощущалась плохо, и дело не в боли, хотя и та была. – Подобные манипуляции на меня давно не действуют.

Захар лишь хмыкнул.

- Но встали же, - сказал он. – А теперь вперед…

- Еще скажите, что трость отбросить надо.

- А вот это уже лишнее… а про манипуляции вы зря. Это вы у нас опытный. А большинство моих пациентов поддались бы. Это Людочка у нас любит щебетать и вздыхать. От этих вздохов и здоровый себя больным ощущать начинает.

Бекшеев сделал шаг.

Нога держала. Боль усилилась, правда, несколько изменившись. Теперь ощущение было таким, словно в мышцу загоняли иглы. Много-много мелких игл. Он стиснул зубы, давя стон, и сделал еще шаг.

И третий.

Легче не становилось. Но насмешливый взгляд Захара мешал признать поражение. Стало быть, манипуляциям Бекшеев все же был подвержен.

- Почему она вернулась? Ангелина? – спросил Бекшеев.

- Не знаю. Я сам думал…

- Хотела выяснить отношения?

- Нет. Там нечего было выяснять.

- Вещи? Что-то ценное… память о муже? Дети?

- Нет. Ничего настолько ценного у нее не было. Дети… с детьми сложнее. Зоя пошла в матушку, а вот с сыном все непросто…

- Он не хотел уезжать?

- Не хотел. Мария Федоровна… своеобразный человек. И умеет быть любезной, даже любящей, когда считает, что в этом есть выгода. Она вложила мальчику в голову, что место его – здесь, что ему нужно продолжить славный род Каблуковых. Что… в общем, он заявил, что никуда уезжать не собирается.

- Ангелина…

- Я ведь не зря протоколировал все. Без бумаг со мной говорить не стали бы. И с Ангелиной… в общем… крику было много. Но я сумел донести до этой идиотки, что бумаги вкупе со свидетельством моим могут доставить ей и её сыночку большие проблемы. И одной потерей репутации здесь не отделаешься. За такие шутки и на Север отправиться можно лет на десять. Ангелина… поняла и молчала.

Боль то откатывалась, то возвращалась, но как ни странно, нога стала слушаться. Да и в целом эта боль была уже не раздирающей, мучительной. Напротив, теперь она сама подталкивала двигаться.

- Не уверен, что она согласилась бы довести дело до суда, но… Мария Федоровна этого не знала.

- И согласилась отпустить детей?

- Скорее удалось достичь определенных договоренностей. Петру все равно надо было ехать учиться. Ему подыскали достойную школу.

- А девочке?

- О, ей тоже, но тут уж Ангелина выступила против. Школа из тех, которые для очень высоких особ… в общем, тут их мнения разошлись… но это не важно. Так вот… я не хотел, чтобы Ангелина возвращалась сюда. Пытался понять, для чего ей это надо… кстати, не знаю, важно или нет, но поехать она решила не сразу… это за вами, кажется?

[1] В нашей истории производство антибиотиков было начато в Америке, где частная компания «Пфайзер», занимавшаяся производством лимонной кислоты, согласилась попробовать делать новое лекарство, но с условием, что правительство за свои деньги построит заводы. Был куплен и переоборудован завод по изготовлению льда. В огромных чанах выращивали гриб Пенициллум. За год удалось произвести такое количество его, что американцы даже начали делиться с союзниками. Но не технологией. В СССР производство антибиотиков осваивали самостоятельно под руководством профессора-микробиолога Зинаиды Ермольевой. Пенициллин выделили из колонии другой разновидности пеницилла. Препарат назвали «крустозин». И да, в армию он начал поступать очень быстро, хотя затем выяснилось, что технология производства не оптимальна. Тогда-то союзники и поделились, что правильными штаммами пеницилла, что технологией глубинного выращивания. А вот в послевоенное время хватало других проблем. И внедрение антибиотиков в протоколы лечения происходило очень и очень неспешно. Хотя количество их год от года увеличивалось и важность развития этого направления понимали все.

[2] И снова правда. Именно стрептомицин, открытый после пенициллина, оказался первым веществом, активным против палочки Коха. Создатель его Зельман Ваксман даже Нобелевскую премию получил.

Глава 15 Змеевы дети

Глава 15 Змеевы дети

«И когда приходит пора, то змеица откладывает яйца, вокруг которых свивается, птице уподобляясь. И так лежит, в полусне, силой жизненной те яйца питая. В срок же начинают яйца трескаться, выпуская змеенышей, и тогда-то расползаются они окрест…»

Книга о змеях

Вещей Ангелины в госпитале было немного. Уместились они в простую картонную коробку, которую выдала мне не Людочка, но уже знакомая мрачная Антонина Павловна.

- Спохватились… - бурчала она, перебирая коробки на полках и явно не потому, что не знала, где и чего лежит. – Году не прошло…

- Прошло. Почти уже, - я наблюдала за этой женщиной, которая определенно хотела что-то сказать, но не знала, как. Или сомневалась, стоит ли говорить. – Вон, Анатолий свадьбу готовит… Надежду помните? Три года тому…

- А… эту… Пестряковскую? Хорошая девка. Добрая. Вон, с дитями возилась. Хотя куда ей замуж…

Антонина Павловна вытаскивала коробку за коробкой, чтобы спустя мгновенье сунуть обратно, и даже не заглядывала внутрь их.

- Почему?

- Так… дохлая она. Здоровьице никакое… вон, к Милочке нашей бегала. Сердце там. То капли пьет, то пилюли глотает, то с капельницею лежит.

Надо же? Настолько все серьезно?

Одинцов не упоминал.

Не знал?

Вполне возможно.

- А кому хворая невестка нужна? Каблукова-то это дело скоренько пронюхала, видать.

Антонина Павловна остановилась.

- И правильно, - сказала она. – Толку-то с этакой нягеглой[1]? Такая и дитё не выродит, и за домом не доглядит… одно расстройство.

Она уперлась в спину и повернулась.

- А правда, что такие, навроде тебя, порченые, тоже с дитями не могут?

Хамский вопрос.

Но задан не чтобы меня задеть. И в этом, пожалуй, отличие между квадратной женщиной в синем халате и безукоризненно вежливою Марией Федоровной.

- Правда, - говорю честно.

- Горе-то какое… - и сочувствует Антонина Павловна мне искренне, и даже в жестких чертах лица её что-то меняется, а во взгляде появляется печаль. – Но ничего… помолись… смириться надобно…

Сказала и снова повернулась к коробкам.

- А когда она узнала? – спрашиваю, понимая, что в подвале этом я надолго застряла. Надеюсь, Бекшеев там не притомится ждать. – Мария Федоровна?

- Так… сперва-то еще ничего было… как молоденькая… помнится, Надька сюда заглядывала с сестрою младшенькой. Вот кто редкая вертихвостка. С малых лет глазки в пол, а подолом метет… Надька-то иная, прямая натура. Ей бы по-бабьи гибчей быть, мягчей…

Нужная коробка отыскалась, и Антонина Павловна поставила её на пол.

- Сейчас перевяжу, а то несподручно несть будет.

- Значит, думаете, что Ниночка…

- А чего тут думать?! Видно было… глазом… этим… как его… невооруженным… есть такие девки, которые с малых лет оторвы. И этая тоже. Но притворяться умела. Вся такая прям ангелочек из себя. А ни одного мужика взглядом не пропустит. И за женишком сестрицыным еще когда увивалась. Видала их как-то тут, в кафатерии. Типа сидят по-семейному. Толька с Надькою кофеи пьют, а Ниночка, стало быть, мороженку ест. Ест и с Тольки взгляду не сводит. Разве что глазьями не облизвает…

Стало быть, Ниночка и вправду была влюблена в жениха сестры.

Скорее всего.

Потому что вполне может быть, что Антонина Павловна, как иные особы, ей подобные, видела то, чего сама видеть и желала.

- А так-то поначалу Надька сюда к Ангелинке захаживала. Милочка от этого прям белела вся… она-то Ангелину своею подружкой сердечною полагала, а тут этая… и главное, сядут вдвоем и чегой-то говорят, обсуждают. Ангелинка с Надькой и в школу хаживать стала.

Милочка ревновала?

Почему бы и нет… чувство-то знакомое, к делам любовным отношения не имеющее, пусть и сходного свойства.

- А Людмилу не звали?

- Звали. Но когда ей? Делов-то хватает. И в госпитале, и по деревням… тут же ж на всю округу один целитель.

Который явно эту округу знает приотлично.

И…

Нет, бредовая же мысль.

- Ну а там еще Надька вовсе в Петербурх укатила. К этому её… опекуну… то ли экзамену сдавать, то ли благословения испрошать. А уж как возвернулась, так вся иною сделалась. Думать начала. Вот… все беды бабские от наук лишних.

Шпагат тоже нашелся, и Антонина Павловна принялась разматывать его.

- Вот зачем бабе думать-то? Господом чего сказано? Замуж и рожать… а эта… вот думать стала и сразу хворать… раз пришла, бледная, что твое полотно. Все всполошилися. И Ангелинка, и Милочка… другой раз… тут и пилюли какие-то делали, и капельнички. И кажную неделю, считай, хаживать стала на капельнички. А разве ж оно про здоровье?

Интересно.

Выходит, до отъезда в Петербург со здоровьем у Надежды проблем не было? А по возвращении появились, но о проблемах этих Надежда умолчала почему-то.

Хотя…

Одинцов, узнай он, точно увез бы Надежду в Петербург. Там и целители получше, и в целом… почему не сказала? Не хотела уезжать?

- А Каблукова явно чегой-то пронюхала… она тут, как с Милочкой поцапалась, то и не показывалась вовсе. Целитель у ней свой был…

- Какой?

- Да… дальше, в Цихнове есть один. Частную практику ведет…

И с ним тоже надо будет побеседовать.

- А тут раз и все, заявилась одного дня вся такая любезная из себя. Мол, ей кажется, что Наденька побледнела, волнуется… и не надо бы её, мол, Наденьку, обследовать на предмет слабости здоровья. Милочка и ляпни, что у Наденьки сердце с малолетства слабое… ну и что ей себя беречь надобно. Каблукова же ж, когда ей надобно, умеет поставиться. Наизнанку вывернется вся. И тут ласкавая сделалась, хоть до раны прикладывай…

Шпагат ложился поверх коробки слегка приминая старый запылившийся картон.

- Я… слышала… краем уха… в общем… её крепко интересовало, может ли Надька дитёв нарожать, чтоб побольше. Милка ей и сказала, что если и сумеет, то одно, да и то рисково…

Кривоватые пальцы Антонины Петровны изобразили узел.

- Не она эта… не Каблукова…

- Почему?

- А на кой ей? Она-то, как прознала про сердце и про тое, что Надьке рожать неможно, крепко задумчивая была. А потом возьми да брякни предовольненько так, что, мол, повод больно хороший… что никто не осудит.

Повод?

Расторгнуть помолвку?

Ну да, бесплодность жены – хороший повод расторгнуть не только помолвку, но и свадьбу. И судя по тому, что я знаю, Надежда не стала бы возражать и раздувать скандал.

Значит…

Значит, повода убивать её у Анатолия не было. Как и у его матушки. Все же убийство – штука рискованная.

- А кто тогда? – спросила я тихо.

- Так… - Антонина Павловна подхватила коробку. – Я откудова знаю… может, полюбовник, от которого она забрюхатела? Небось, князь не обрадовался… а он в чинах ведь, так? Тот, который Надькин опекун? Самолично являлся. Весь такой… нашия бегали, что наскипидаренные. На семь потов изошли.

- В чинах, - подтвердила я.

И да, Одинцов умеет вышибать пот из подчиненных.

- Вот и забоялся полюбовник Надькин, небось, что причиндалы оторвут, а самого на каторге…

И надо сказать, что не без оснований. Одинцов… он с пониманием, конечно, но понимать порой начинает не сразу.

Все же характер у него поганый.

Я точно знаю.

- Мужики, они ж, когда такое в семье случается, все лютые… да…

- А кто у нее любовником был?

- Откудова мне знать-то? – искренне удивилась Антонина Павловна. – Небось, не докладвала.

- А предположения?

- Да какие тут предположения, - Антонина Павловна сунула мне коробку. – В школу идите… там она все время отиралась, там и ищите.

- Думаете…

На меня глянули преснисходительно.

- А чего думать? Дома за ней Софка хаживала, блюла. Там и сестрица под ногами крутилась, небось, не упустила бы случая свое счастие построить. У женишка под носом шашни крутить, тут уж совсем без мозгов быть надо… ну чего остается?

И вправду.

Логично.

Даже Бекшеев не поспорил бы.

Бекшеев беседовал с рыжим Захаром. И явно не о погоде, ибо рожи у обоих были хмурые и сосредоточенные. При моем появлении Захар нахмурился больше прежнего, вон, аж морщины по лбу пролегли глубоченные.

И взгляд посуровел.

- Вещи Ангелины, - сказала я ему. – А у вас?

- А у нас беседа. И ногу вот разминаем… заодно обсуждаем кое-какие аспекты.

- И есть что-то новое?

Ногу он разминал, болезненно кривясь, но упрямо.

- Определенно… так, стало быть, Ангелина все же решила рискнуть и вернуться домой? – Бекшеев задал вопрос, продолжая прерванную моим появлением беседу.

- Да. И вот… знаете… не сразу. Далеко не сразу… сперва она сказала, что ноги её там не будет. С матушкой спорила… даже после нашей с ней беседы, все одно спорила. С сыном… матушка её отбыла. Ангелина и дети остались. Мы начали обустраиваться. Знаете… это было как будто… как будто твоя самая заветная мечта взяла и воплотилась в жизнь. Причем вот просто так… я тогда даже поверил, что все получится. Что мы будем счастливы… мне не нужно было ни её наследство, ни имя. Ничего-то, кроме самой Ангелины…

Захар вытащил портсигар, поглядел на него с ненавистью и сунул обратно в карман.

- Да, не скажу, что все было просто. Дети… её сын почему-то считал, что я разрушаю их жизнь. И злился. Пытался меня задеть.

- А вы?

- А я не задевался. Ну в самом деле… я войну прошел, потом тоже… хватало всякого. Так что задеть меня, чтобы по-настоящему, непросто. Да и парень он неплохой. Обида играла. Да и бабушка не отпускала. Знаю, постоянно ей названивал. Жаловался. Считал дни до отъезда… хотя мать он любил. С Зоей проще. Она, кажется, наоборот вздохнула с облегчением. Ей нравилось на юге. А уж когда выяснила, что я не против её занятий медициной, так и вовсе воспрянула.

- Тогда почему?

- Не знаю… Ангелина продолжала посещать менталиста. Та дрянь… её действие не так просто исправить. Случались перепады настроения. Приступы слез на пустом месте. Или наоборот, ярости… а сеансы помогали.

Я поежилась. Как бы… нет, я понимаю, что менталисты нужны. Что в иных случаях без них не обойтись. Что даже мне, которая не желала принимать помощь, как-то да помогали. Но… вряд ли теперь я когда-либо рискну обратиться к ним сама.

- Постепенно все успокаивалось. Налаживалось… Ангелина становилась прежней. Мы говорили о будущем. О планах… она упомянула как-то, что эти сеансы помогают взглянуть на прошлое другими глазами. И что она в жизни не подумала бы, сколько всего помнит.

Захар откинул крышку портсигара и мотнул головой.

- Однажды она пришла очень… возбужденная. Нервная даже. И заявила, что должна вернуться. Ненадолго. Речь шла о неделе-другой. Что у неё неоконченное дело.

- Какое?

- Я спросил. Она начала говорить про документы детей. Про то, что нужно привезти их сюда. Согласовать поступление сына… написать заявление. И собственные её бумаги. Наследство… договор какой-то, который ей обещали. Выделение доли наследства и все прочее.

- А вы?

- А я что? Я предлагал ей поехать вместе. Немного подождать. Мы ведь все равно планировали поехать, потому что и вправду документы детей оставались в поместье Каблуковых, да и собственные вещи Ангелины. И на школу она посмотреть хотела. Но ничего такого, прямо срочного, неотложного не было.

- А она хотела уехать срочно?

- Именно.

- А вы?

- А я не мог сорваться. У меня все-таки дела. Обязательства. Санаторий, госпиталь. Пациенты. Некоторых привозили издалека. Я ведь отличный целитель…

Это он произнес просто, без хвастовства, явно обозначая факт. И я поверила.

- А не все операции можно отложить… одну из таких я и обещал сделать. И не просто кому-то, а человеку, которому я сам был жизнью обязан. На Северах случалось… всякое. Он поздно обратился. Почему-то хорошие люди часто стесняются просить о помощи. И Сергей вот тоже… позвонила его жена. Пока выяснил, что да как… карту, данные… согласовал перевод… я должен был сопровождать его, потому что иначе Сергей не дотянул бы. А по приезде – пара дней на стабилизацию состояния и потом операция. Я просил Ангелину подождать. Объяснял. Она все понимала… всего-то и нужна была, неделя-другая.

- Она не стала ждать?

- Не стала. Точнее сперва хотела, но я видел, как её что-то мучит. Грызет. Что какая-то мысль буквально сводит её с ума. А тут еще матушка почуяла перемену. Думаю, сын Ангелины ей доложил… Стала лить в уши патоку… типа, что произошло недопонимание… что все позади… что они семья и надо по-семейному решать проблемы.

Судя по тому, как дернулся Бекшеев, об этой семье я узнаю сегодня кое-что новое.

- И что они не совершат больше подобной ошибки… что… а тут и брат её… вроде как помолвка должна состояться.

- Анатолия?

- Да. И матушка её умоляла не срывать помолвку… я слышал тот разговор. Некрасиво признавать, но мне не нравились эти звонки.

- Подслушивали?

- Подслушивал. В доме сдвоенный телефон. Сделал как-то для удобства, вот и… Ангелина же, как про помолвку услышала, так все, будто… у нее была одна черта. Когда она принимала решение, никто и ничто не могло её сдвинуть… она почему-то уперлась в эту помолвку… - Захар снова вытащил портсигар, посмотрел на него и убрал. – В общем… я уехал. Встретил. Сопроводил… Она не дождалась. Как я узнал, уехала в тот же день, что и я, но вечером… это было обидно. Очень. Оставила письмо… очень извинялась, говорила, что любит, но чтобы начать новую жизнь, нужно разобраться с долгами в старой. И что будет ждать меня.

Но не дождалась.

- Я спешил, как мог. Но когда приехал…

- Было уже поздно, - заключила я.

- Именно. Я… требовал начать расследование, но оказалось, что здесь я – сомнительная личность, самоназначенный жених, тогда как Каблуковы – люди известные, достойные. С ними не хотят ссориться, да и какое расследование, когда все и так ясно.

- Но вы остались, - произнес Бекшеев.

- Остался. А что мне было делать? Возвращаться и притвориться, что все хорошо? – Захар сжал кулак. – Нет уж… я должен найти того, кто убил Ангелину.

- И остальных?

- И остальных, - впрочем, сейчас в его голосе особого энтузиазма не слышалось. Стало быть, на остальных невинноубиенных ему плевать.

А вот Ангелина…

Что ж, не мне судить.

Тихоня сидел на ступеньках. Вот что за человек? Для кого лавочки ставлены? Гнутые, поблескивающие почти свежим лаком. А он на ступеньках. И Девочка разлеглась рядом. А приличная публика, стало быть, прогуливается и делает вид, что этакого непотребства не замечает.

- О, - Тихоня махнул рукой. – А я уж подумывал за вами. Я туточки узнал, местечко есть одно… там кормят неплохо.

Поесть я бы не отказалась.

Как-то вот много в организме информации накопилось, и теперь она, неосвоенная, вызывала чувство голода. Причем, судя по бурчанию живота, не только у меня.

- Извини, - произнес Бекшеев.

- Извиню. Коробку только занести…

- Погодь. Я сам, - Тихоня поднялся. – Удачно сходили?

- Узнали много нового, - ответила я ему, отдавая коробку. Та не была тяжелой, скорее уж страшной с виду, а еще от нее на руках оставалась пыль. Прилипла вот к пальцами, измазала их чем-то бурым, и я с трудом удерживалась, чтобы не вытереть руки о штаны.

- Вопрос, что из этого имеет отношение к делу.

- Еще девушку убили…

- Слышал, - кивнул Тихоня. – На рынке о том только и судачат.

- И чего говорят? – тот факт, что Тихоня умудрился на рынке побывать, меня нисколько не удивлял.

- Говорят, что муженек её пришиб.

- Он в отъезде, - ответил Бекшеев, подавая мне платок.

- Настолько грязные?

- Морщишься, - пояснил он. – Ты не любишь, когда руки грязные.

Не люблю. Его правда.

Там, раньше, они редко бывали чистыми. И эта чистота была роскошью. А к роскоши легко привыкают. Вот и я привыкла к тому, что есть они, эти чистые руки. И что помыть их легко, если вдруг не чистые. И вообще…

- Лады, я скоро…

Тихоня ушел.

- Тебе эта история… не нравится, - я тру пальцы белоснежным платком, а грязь все не сходит.

- Ну… сомневаюсь, что нормальному человеку могут понравится убийства…

- Ты понимаешь, о чем я, - на Бекшеева даже раздражаться сложно. Хотя иногда стоило бы. Наверное. Или нет.

- Понимаю. Она несуразная. Нелогичная…

И замолчал.

А я тоже молчала. Что сказать. Что психи сами по себе нелогичны? В том и дело, что это как раз заблуждение. Логичны. В рамках своего безумия. Выверены. Более того, они порой куда более логичны и предсказуемы чем нормальные люди. Они заперты в своей одержимости, как волки на поляне, флажками огороженной.

- Смотри… в ней как бы две части… с одной стороны женщины, которые страдали от домашнего насилия, - продолжил Бекшеев, дождавшись возвращения Тихони. – Их били, унижали…

- И они уходили в лес за змеиной водой?

- О! – восхитился Тихоня. – Вы и это знаете…

- А то… вот сама схожу, добуду и вас всех напою, - проворчала я. – А с другой стороны – Надежда и Ангелина?

- Именно…

[1] На местечковом белорусском диалекте – неповоротливый, негодный.

Глава 16 Гиелион

Глава 16 Гиелион

«А купец один восточный из страны далекой, именуемой Циль, поведал, что тамошний мудре сподобится подчинить себе тварь редкую и пользовать ея во многие дела благие. И сказал он мне, что, чтобы приручить гиелиона [1] , ведомого тако же как малый василиск, надобно взять куриное яйцо, всенепременно белое и чистое, ровное, не имеющее ни малейшего изъяна на скорлупе, да подкинуть оное в гадючье гнездо так, чтобы гадюка о том не прознала…»

«Трактат о змеях и созданиях чудесных, от них происхождение ведущих»

До ресторации Бекшеев дошел. Более того, когда огонь в крови притих, а случилось это, пусть не сразу, но все же, идти стало легче. Ушла старая ноющая боль и чувство окаменения. И пожалуй, если бы не дело, Бекшеев порадовался бы.

Может, и вправду в отпуск?

Настоящий?

Ладно, пусть не на море, но куда-нибудь, где тишина и покой. Горы там. Леса и небеса. И что ещё нужно людям для здоровья и чтобы почувствовать себя счастливыми?

В отпуске Бекшеев давно не был.

И не хотелось. А тут вдруг взяло и захотелось. Может, город этот подействовал, может, так что… или вон таверна, которая ради разнообразия располагалась не в здании с колоннами, лепниной и лестницей, но в строении низком и длинном. В очертаниях его угадывались то ли конюшни, то ли старые лабазы. Ныне стены подновили и покрасили, снабдили вывеской. Прорубленные окна украсили занавесочками, да и помост соорудили с крышей, на который вытащили с полдюжины столиков. Столики были махонькими и потому Тихоня, оглядевшись, просто притащил соседний, поставивши рядом.

- Так удобнее будет, - сказал он, отодвигаясь, чтобы Девочка смогла забраться под сдвоенный стол. – Мы по деревням пока не поехали. Я на рынок сунулся, а там про женщину эту говорят. Убитую. Я и решил, что лучше с Девочкой до места прогуляюсь, гляну, авось чего и не затоптали.

- И как?

- Зря, - признался Тихоня. – Затоптали… как есть затоптали. Ощущение, что половина этого городка туда прогулялась.

- Зачем?

- Из любопытства… ну и зуб искали.

- Какой?

- Змеиный, конечно, - Тихоня оглянулся. – В общем… без толку. Вам чего брать? А то официант, чувствую, тоже в лес ушел. Любопытный тут народец.

- А чего себе, того и нам, - решил Бекшеев.

- Зачем змеиный зуб нужен? – крикнула Зима вслед. – Нет… ну договорил бы, в самом-то деле?

- Договорит, - Бекшеев поерзал. Стулья в ресторации были, пусть и солидного вида, явно дубовые, но при всем том на диво неудобные. Край врезался в ногу, заставляя морщиться. Или это специально, чтобы люди не засиживались.

Отсутствовал Тихоня недолго.

- Время, говорят, раннее… ага… в общем, сейчас подадут чего. Так вот, тут упорно говорят, что если найти змеиный зуб и кинуть его в водку, а потом слово сказать особое, то мужик пить бросит. Правда, другие говорят, что нужен не зуб, а змеиная вода. И что не в водку лить надо, а в воду, и на приворот. А третьи…

Тихоня замолчал, потому как появился официант, мрачный и важный, видом своим показывающий, что мы тут его оторвали от действительно серьезных дел.

- В общем… - Тихоня заговорил, лишь когда официант удалился. – Все сходятся, что и вода, и зуб – вещи в хозяйстве полезные. А еще одна говорила, что нужно волосы покойницы, змеею укушенной, на палец повязать, тогда ни одна змея не тронет… но это так. В целом общественное мнение сходится на том, что девицу убил муж.

- Он отсутствует, насколько мне известно.

- Ага… только все равно, - Тихоня дотянулся до хлеба. – Говорят, что так-то он неплохой, но как выпьет, так весь разум теряет. И тогда уж под руку лучше не попадаться. А она вечно лезла. И получала… вот и решила отвадить.

- И пошла в лес, - сказала Зима, а потом снова замолчала, ибо подали суп. Борщ был с виду темно-красным, того насыщенного оттенка, который и подобает настоящему борщу. А вот хлеб положили вчерашний, пусть и разогретый в печи.

- Остальные – не лучше, - Тихоня вытряхнул в суп ложку сметаны. – Про кого удалось услышать… на рынок здешний со всей округи народ тянется, вот и поболтал маленько там, сям…

Бекшееву порой становилось даже завидно. Дара в Тихоне не было ни капли, ни ментального, ни иного какого, а вот справлялся же без дара как-то.

- Что Величкину, что Тихареву… и эту… Козулину… в общем, не свезло им с мужьями. Причем настолько, что даже по местным меркам не свезло. Тут же как, если затрещину отвесил мужик, то это даже не повод жаловаться, это… как его… во, проза жизни! А их колотили прилично…

А вот вкус у борща оказался странноватым, кисловатым слегка. Но есть хотелось, как оно часто случается после постороннего вмешательства. Растревоженное Захаром тело требовало еды, и оставалось лишь надеяться, что оно на пользу пойдет.

- Кстати, они к одной бабке захаживали, которая в Змеевке живет, - сказал Тихоня и ложку облизал. – Не умеют они тут борща готовить… так вот, про эту бабку мне шепнули, что она та еще ведьма. И что всякое может… в общем, я к чему, со мной поедете или самому? Не то, что я ведьмы боюсь, скорее уж вы там чего углядите…

- С тобой, - Бекшеев вздохнул и подвинул тарелку поближе. Оставалось надеяться, что кислота – это особенность рецепта, а не тайная попытка их отравить. – Но сперва…

- Прогуляемся туда, где покойница обитала. А потом и в лес еще разок, - договорила Зима. И Девочка подняла голову. – Да, я верю, что ты хорошо искала. Просто взглянем.

Эта улочка брала начало от рынка, потом извивалась, ползла змеею, ввинчиваясь меж домов да заборов. Порой она становилась столь узка, что калитки должны были касаться друг друга, открываясь. Порой наоборот разрасталась вдруг, распихивая грязные ограды и тогда близ них нахолодилось место для лавочек. Город остался где-то там, за чертой, пусть по-провинциальному тихий, но все одно чересчур суетливый для этой вот улочки.

Город…

Жил.

Здесь же было тихо и пусто, не считая собак, что встретили незваных гостей лаем, да тотчас заткнулись. Верно, ветер донес запах Девочки.

Адрес у Тихони имелся. И дорогу он выведать успел, бросивши, что спешить все одно некуда. Дом опечатала полиция. Тоже вопрос… представляться? Заявлять о себе? Открывать официальное дело? Или же просто сыграть на благоговении провинциальной жандармерии пред мифическим столичным начальством?

Бекшеев пока не знал.

Он шел, старательно обходя коровьи лепешки. Судя по их количеству, скот здесь держали, если не все, то многие весьма. А вот уборкой не сильно маялись, потому что лепешки были не только свежими, но и иссохшими.

- Ты как? – спросила Зима. – Может, стоило на машине?

Тихоня ушел вперед, то ли дорогу разведывать, то ли просто оглядеться.

- Нет… Захар сказал, что мне надо больше ходить.

- Ты ему веришь?

- В этом – да.

- А в остальном?

На забор выскочил огромный рыжий кот, который прошелся по доскам, чтобы устроиться на старом столбе. И там уже лениво выгнул спину, зашипел на Девочку и людей.

- В остальном – сложно. Хотя… он мне показался более искренним, чем остальные.

- А Людмила как же?

- Врет, - Бекшеев поморщился, признавая себе, что сам факт этот неприятен. – Не могу сказать, в чем именно, но врет. Или крепко недоговаривает.

- А еще также крепко недолюбливает Захара.

- Это как раз и понятно.

- Мне – нет…

Дорогу перегородила лужа, и главное, разлеглась от забора до забора черным покрывалом, меж заросшими крапивой берегами. Бекшеев вот сразу и пожалел, что от машины отказался. Нет, нога почти болеть перестала и даже сгибаться начала, но себя, пробирающимся через крапиву, он не видел.

- Во-первых, она его любила, а он предпочел Ангелину.

Женское самолюбие – опасная штука.

- Во-вторых, она была единственным целителем в городе. Уважаемым человеком. Авторитетом, - Бекшеев попытался прикинуть, сколь глубока лужа и не утонет ли в ней, если рискнет пересечь напрямик.

- А появился Захар, и авторитет ушел…

- Не совсем. Скорее возникла опасность, что этот авторитет будет утрачен. Он и как целитель сильнее…

- И мужчина, - Зима тоже остановилась перед лужей. Посмотрела налево, направо. И двинулась к крапиве. – Её вполне могут подвинуть. Тем более что госпиталь теперь не её личный или семейный, но собственность города. А значит, и кто будет его главой, решают городские власти… и вполне могут решить, что Захар им подходит больше.

Девочка, остановившись перед крапивой, посмотрела на нее, на Зиму и вернулась к луже, через которую перебралась, осторожно переставляя лапы. И уже на той стороне принялась брезгливо их отряхивать.

- Захару это не нужно, - Зима хмыкнула. – Похоже, лучше и вправду прямо. Вроде неглубоко…

- Захару это пока не нужно. Да и Каблуковых, полагаю, кандидатура Людмилы устраивает куда больше. Из двух зол, как говорится… но положение у нее шаткое…

- И старая обида никуда не делась.

- Именно.

Бекшеев сделал шаг, подспудно ожидая, что провалится. Но нет, земля под ногами чувствовалась, да и трость не спешила нырнуть в темную пучину.

- Эй, вы там где? – Тихоня выглянул из-за поворота. – Поспешите… тут, оказывается, дом выносят…

Не дом. Из дома.

Старый забор, поросший зеленоватым лишайником. Он даже чуть накренился, удерживаясь едва ли не чудом, да еще кустами сирени. Та разрослась буйно, заслоняя собой и окна, и всю-то стену, крашеную желтой краской. Красили причем недавно, поскольку краска не успела не то, что облезть – потрескаться. Сам двор, огороженный забором, был невелик. В палисаднике расцветали астры, да и сквозь штакетины проглядывали какие-то еще цветы, названия которых Бекшеев не знал.

Главное, другое.

У ворот, перегородив их, стояла телега. На телеге громоздились какие-то тюки, мешки. И пара мужиков, матерясь, пыталась впихнуть наверх огромный сундук. Процессом руководила женщина необъятных размеров.

- Что здесь происходит? – поинтересовался Бекшеев.

Но его не удостоили и взгляда.

Сундук застрял, упершись краем в тумбочку.

Мужики пыхтели. Женщина махала руками…

- Стоять! – рявкнул Бекшеев, испытывая преогромное желание выразиться так, чтобы быть точно понятым.

Руки у мужика дрогнули и сундук, почти уже уложенный поверх прочих тюков, поехал вниз. Его попытались подхватить, замедлив падение, но безуспешно. С глухим ударом сундук соприкоснулся с землей, хрустнул и раскрыл крышку, выпуская заодно и содержимое. Ворох разноцветных тряпок вывалился на землю.

- Олухи безруки! – заверещала женщина тонким нервным голосом. – Да что вы творите, паскуды…

- Так… - мужик стянул шапку и, отерши лицо, указал на Бекшеева. – Маш, это вон…

Женщина развернулась.

Лицо её было кругло и гладко. Выщипанные тонкой нитью брови почти терялись на нем, как и маленькие заплывшие глаза. А вот губы выделялись алым пятном.

И усики над ними, черные, аккуратненькие.

Женщина раскрыла рот, явно собираясь высказать Бекшееву все-то, что она думает о нем и ситуации в целом, и Бекшеев, вздохнув, вытащил удостоверение.

- Полиция, - сказал он громко, чтобы услышала не только женщина. – Особый отдел.

- Да…

Женщина все же высказалась, и что она думает про Бекшеева, который под руку честным людям лезет, и про полицию, и про особый отдел. Голос её, пожалуй, мог бы сделать честь иной оперной диве. Этот голос взлетал до небес, становясь нервным и тонким, что струна, то обрывался низким чистым басом.

Зима молча вытащила револьвер и выстрелила.

В воздух.

Звук показался тихим даже, но женщина осеклась. Мужики попятились. И по лицам их было ясно, что вмешиваться они не станут, и даже надежда почудилась, что вдруг да Зима пристрелит эту вот скандалистку в рябом платье.

- Еще пасть раскроешь, - сказала Зима, револьвер убирая. – Собаке скормлю.

И на Девочку указала, которая выглянула из-под телеги, чтобы дружелюбно ощерится.

- Люди добрые… - возопила женщина, руку на грудь возложив. – Что это деется… на честного человека посеред бела дня…

- Угомонись, Маш, - во дворе появился седой мужичонка с куцей бородкой. – А то и вправду, не пулю, так каторгу схлопочешь. Доброго дня, господа.

И поклонился.

- Доброго, - ответил Бекшеев, а заодно сообразил, что Тихони не видать. – Могу я узнать, что здесь происходит?

- А… вы, собственно, господа… - мужичонка покосился на женщину. – По какому вопросу…

- По вопросу расследования, - Зима оперлась на телегу. – Смерти гражданки… Северцевой, кажется? Инги… по отчеству не скажу.

- Германовна она, - неожиданно спокойным голосом ответила женщина. – По первому мужу, хай его черти дерут… скотина… жил скотиной, скотиной и помер.

При этом женщина перекрестилась.

- Мария, ты вон вещички собери, будь добра. А разве не несчастный случай? Нам сказали, что её змея укусила, - мужичонка прищурился. – А тут вдруг особый отдел… стало быть, не несчастный?

- Полагаем, что нет. А вы…

- Яков я, Ладюшкин, - руку мужик протягивать не стал, но поклонился. – Отчим, стало быть… хотя… мы уж когда с Машей сошлись, то Инга совсем большою была. А там вскорости замуж вышла, съехала…

- Что вы тут делаете? – спросил Бекшеев.

- Вещи забираем.

- Чьи?

- Так… дочки Машкиной. Померла она… - мужик перекрестился. – Машка и велела ехать.

- А вы и послушали?

- Так-то… - Яков смутился и оглянулся на жену, которая далеко не ушла, но встала за оградой, хмуро наблюдая за происходящим. И губу вон нижнюю выпятила, вывалила. И кулаки сжала, готовая отстаивать то, что полагала своим.

- А чего? Ждать, когда этот ирод возвернется?! – не выдержала Мария. – Он мою доченьку загубил… мою кровиночку… мою родиночку…

Голос её, вновь сорвавшийся на визг, понесся по улице.

- Маша! – Яков попытался одернуть, но попытку не заметили.

- Как есть сгубил… скотина этакая… и теперь что, все ему оставлять?

- Во-первых, дом опечатан, - произнес Бекшеев.

- Где?

Это отдельный вопрос, почему местные не поставили печать. И его Бекшеев тоже задаст.

- Во-вторых, идет расследование, и до его окончания…

- А вот хрена тебе! – Мария с неожиданной для массивного тела её прытью подскочила и сунула Бекшееву под нос кукиш. С двух рук. – Расследование! Чего там расследовать! Пока вы расследовать станете, он тут все повывезет? И что? И ничего! А мне чего? Это моя дочка! Моя…

- Тихо! – рявкнула Зима. – Слушай ты…

Она шагнула к ограде, и женщина попятилась.

- Сейчас ты скажешь своим… чтобы вернули все взятое…

- Я…

- Цыц, - Зима потянулась, пуская волну изменений. Глаза её стали желты, черты лица поплыли, и Мария тоненько взвизгнула. – Откажешься…

Голос тоже изменился, сделавшись хриплым и жестким.

- …и я оформлю это как попытку ограбления… - завершил Бекшеев, придержав Зиму за руку. – А еще препятствие следствию. Сокрытие улик. Возможно, преступный сговор и даже организация убийства с целью завладеть имуществом.

- М-мамочки ро-одные… - затянула было женщина, но рот захлопнула.

Оглянулась на мужичка, который стоял вот и усмехался, будто донельзя забавляло его происходящее. Или и вправду забавляло?

- Назад несите, - велела Зима. – Ставьте, как оно было…

- И в шкаф развешивать? – уточнил Яков.

- Нет. В шкаф не надо.

- Так… так…

- Полиция скоро придет и опечатает дом. Сделает опись, - Бекшеев понял, что еще немного и жадность одолеет и здравый смысл, и страх перед неведомым. А доводить дело до драки… надо ли?

Все одно, если в доме что и было, то затоптали наверняка.

Но и оставлять, как оно есть, неправильно.

- Чего встали? – голос у Якова оказался на диво командный. – Взяли и понесли…

- А мы с вами, - Бекшеев указал тростью на женщину, на лице которой одна гримаса сменяла другую, - побеседуем… стало быть, Инга – ваша дочь…

[1] Гиелион (gye-liong или kye-riong), также известный как дракон-курица в Корейской мифологии действительно сопровождает многих героев. Более того, один из принцев королевства Силла по легенде был рожден из яйца такого дракона.

Глава 17 Ехидна

Глава 17 Ехидна

«И нет под небом существа более прекрасного и более ужасного, чем дочь Форкия и Кето, рекомая Ехидной. Живет она под землей, в киликийских Аримах, лишь изредка являя себя людям. Ликом она чудесна. Волосы и глаза её черны, как самоя Бездна, а кожа – белее горных вершин. Губы её алы, а голос – сладок. Стан Ехидны подобен тонкому древу. Прячется Ехидна в лесной чаще, и лик свой казав, взывает о помощи голосом нежным. И многие путники, зачарованные красою девы, разум теряют, устремляясь навстречу. Но достигнув ея, в ужасе отступают, завидя как стан девичий продолжается не ногами, но хвостом змеи. Она же, ужас видя, хвостом сим обнимает жертву и сдавливает…»

«Мифы и легенды о змеях, гадах и прочих тварях поднебесных»

Я поглядела. Бекшеев о чем-то вполне даже мирно беседовал с Марией и её супругом. Говорила та громко, то и дело хватаясь за грудь, всем видом своим показывая, сколь тяжко ей приходится. Двое мужичков таскали в дом сундуки и баулы, возвращая реквизированное до сроку добро. В дом… в дом мы заглянем, но позже.

Мое присутствие не требовалось.

Следы… сомневаюсь, что здесь что-то да останется. Во всяком случае, в самом доме точно затоптали.

- Скотину-то… скотину забрать надо! – донеслось с улицы. – Подохнет же… доить надо козочек. Козочки у ней хорошие были. И куры… кто кормить будет? Кто, спрашиваю? Это же ж…

Я дернула головой.

Раздражает меня эта женщина. Даже не видом своим и голосом, скорее вот этой суетой, спешкой. Она ж не в госпиталь пришла, где осталось тело дочери, а сюда вот.

И не любовь ей двигала – жадность.

Чтоб её…

Двор был кошен с одной стороны, и как-то неровно, будто клочьями. От порога, обозначенного парой плоских камней, уходила дорожка к сараю, по которой я и двинулась. Скотина и вправду имелась. Земля за оградкой была перерыта, а из сарая выглянула тяжелая свиная голова. И скрылась в сарае же.

Жарко.

Чуть дальше, не рискуя далеко забраться на свиную территорию, копошились в грязи куры.

Дорожка вела дальше.

Небольшой огород. Аккуратные грядки. И прополото все. Иные и вовсе очищены, что от сорняков, что от ботвы. Морковка частью выкопана, как и картофель, которого немного. Вдоль забора вытянулась грядка с круглыми головами капусты. Меж ними то тут, то там торчали зеленые палки укропа.

Чисто.

И дом тоже, пусть старый, чуть покосившийся, но ощущения развалины не производит. Вон, за темным стеклом видны занавесочки. А на лавке примостилось ведро, наполненное до краев. На глади воды покачивался желтый лист. Под лавкой нашлись тазы. Пара горшков висела на ограде. А рядом с ними – вычищенный, вывешенный сохнуть половик.

Кому понадобилось убивать эту женщину?

Зачем?

- Зима, - Тихоня вынырнул из зарослей малины и поманил меня рукой. – Сюда иди.

Я и подошла.

- Это Татьяна Сергеевна, - Тихоня вытащил из зарослей сухонькую старушку в белом платочке. – Соседка…

- Зима, - сказала я. – Стало быть, вы знали Ингу?

Татьяна Сергеевна разглядывала меня пристально, явно раздумывая, достойна ли я беседы, но после вздохнула, кивнула и осенила себя крестом.

- Упокой, Господь, душу её… натерпелась, страдалица… там вон калиточка есть, только проволокой замотана. Это Инга замотала. Вот что за имя-то? Дали дитяти нерусское, с того все беды… ты иди-ка, калиточку отвори. Не дело это… а после уж, как поговорите с окаянною, так и ко мне заглянете. Я чаю вон поставлю, ежель дров наносит кто…

- Тихоня?

- И наношу, и поколю, и вовсе помогу, чем надобно…

Что ж, соседка – это хорошо, а та, которая говорить готова, и без того лучше. Конечно, сомневаюсь, что скажет что-то новое, но…

Любая информация важна.

Я вернулась к Бекшееву.

- Я ж её так любила, так любила… - Мария уже причитала, но вот не слишком-то искренне, без души. – А она… из дому ушла… про мать родную забыла! Я уж ей-то…

У Бекшеева на лице застыло выражение глубокой тоски и почти даже отчаяния.

- Вы, - сказала я, оборвав очередной виток причитаний, - идите. Потом вызовем в жандармерию, показания запротоколируем.

Одинцову только надо будет позвонить, сказать, что его затея не удалась, и что копать надобно здесь, а не у Каблуковых. И что чуется, Каблуковы, конечно, еще те гады, но…

Женщина умерла ночью.

А ночью Каблуковы находились в вагоне поезда, стало быть, к этой вот смерти они не причастны. Ну и раз так, то, может статься, что не причастны и к предыдущим.

Нет, можно, конечно, предположить, что они с кем-то договорились, обеспечивая себе хитровыдуманное алиби, но, как по мне, не тот случай.

- Идите, - подтвердил Бекшеев, явно выдохнув с облегчением.

Мужички переглянулись и запрыгнули на телегу. А вот Мария явно не спешила уходить. Она губы вытягивала, надувала щеки, хмурилась и корчила престранные рожи Якову, который делал вид, что смысла сей пантомимы не понимает.

- Когда за вещами можно будет приехать? – мрачно осведомилась Мария. – А то ж заявится сейчас… куркуль… скотина… сволочь!

Она явно нашла того, на кого будет безопасно выплеснуть свой гнев.

- По завершении расследования, - ответил Бекшеев.

- А…

Бекшеев развернулся и неспешно, аккуратно ставя ногу, двинулся к дому. Наверное, эта женщина хотела сказать что-то еще. Подозреваю, у нее было много слов запасено, но к ней подскочил Яков, что-то торопливо зашептал и она замолчала.

- Узнал что-нибудь?

- Ничего толком. Она – хорошая мать, покойная – неблагодарная дочь, которая променяла родную матушку на постороннего мужика. А муж покойной – убийца и сволочь. Конкретики – никакой.

- Там Тихоня соседку отыскал. Точнее нашел с ней общий язык. Думаю, она расскажет чуть больше.

А дверь в дом не заперта. Замок имеется, лежит вон под лавкой, и Бекшеев наклонился, чтобы поднять. Ключ на веревочке. К веревочке прилипли травинки и комочки земли.

Подозреваю, ключ хранился тут же, под камнем или лавкой, или в еще каком укромном, но простом месте.

А вещи не поставили на место. Что-то бросили в сенях, причем раздраженно, отчего узлы развязались, вываливая содержимое. Пара подушек, прямо в наволочках. А вот и одеяло, скрученное, кое-как перевязанное платком. И второе тоже. Покрывало и кучка постельного белья.

Кажется, скатерти пестрым ворохом.

Что-то еще, обыкновенное, домашнее. И мне становится стыдно. Не только мне. Бекшеев мрачнеет, сует пальцы под воротничок, словно ему душно стало.

- Не понимаю, - говорит он, осторожно переступая через раскиданную обувь. Женская. И мужская тоже. – Они… собирались забрать это… не деньги, а…

Я подняла белье.

Как-то нехорошо, если и дальше валяться будет.

Пол на кухне земляной. Белая печка. Веревочка, натянутая поверху, и на ней – полотенчико. Надо же, то ли не заметили, то ли побрезговали. А вот узел с кастрюлями бросили прямо посреди кухни.

- Не понимаю, - снова повторил Бекшеев.

Распахнутый шкаф. Дорожка просыпанной муки.

- Как будто… мародеры…

- Мародеры и есть.

А вот крупы не вернули. В шкафу пусто, ни муки, ни гречки, ни пшена. А ведь у самой плохой хозяйки что-то да будет. Сухая горбушка хлеба спряталась за банкой с солью.

- Неужели оно того стоит? – Бекшеев поднял тряпицу, которая оказалась вязаною салфеткой.

- Стоит… в деревне все стоит. Белье вот… покупное белье дорого, а если еще вышивкой украсить.

Я поставила стопку на лавку.

- Новое, к слову, можно подарить кому-то. Например, на свадьбу…

- Это же…

Белье покойницы? Далеко не всех это смутит. Скорее наоборот, мало кого смутит. Особенно, если вслух не говорить, не заострять, так сказать, внимание.

Я осматривалась. Чисто здесь. Светло и красиво по-своему. На стене не иконы, но картинки, вырезанные из журналов и украшенные бумажными цветочками. Плетеный венок из сухих трав. Какие-то вазочки и даже статуэтки. Посуда… была посуда. Не может, чтобы не было, но уволокли.

- Не понимаю… все равно не понимаю…

В единственной комнате разгром еще более заметен. Пустая кровать. Матрас сброшен на землю и разрезан.

- Деньги искали, - говорю Бекшееву, который медленно наливается яростью. Редко он злиться, но здесь, похоже, и моего спокойного князя умудрились вывести.

Подушки тоже вскрыли, во всяком случае одну. Две других, побольше, поновее, связали вместе, чтобы утащить. А тут мы, значит.

Сброшенные книги… вот они особой ценности не представляют, но каждую, подозреваю, осмотрели, пролистнули. Дверцы массивного шкафа распахнуты, и содержимое грудами валяется на полу. Здесь же разостланы старые простыни и покрывало. Явно собирались паковать, но не успели. И полки в шкафу вытащили, и ящики. Даже дверцы скрутить попытались. Хотели и шкаф вынести? Не удивлюсь.

- Твою же ж… - Бекшеев умел ругаться, вот так, закрученно и от всей души. – Извини.

- Ничего. Я бы тоже добавила, - говорю и присаживаюсь на корточки. Книги собираю.

Старые.

Явно не куплены, а достались по случаю. Но обращались с ними бережно. Вон, и странички подклеены кусочками газеты, и некоторые книги сами в газеты обернуты, для сохранности. Ставлю их на полку, понимая, что зря мы сюда пришли.

Ничего-то не найдем в этом разоренном доме.

А еще…

Почему-то тоскливо.

- Тихоню надо в жандармерию отправить. Пусть дверь опечатают, - Бекшеев отворачивается от кипы женского белья, которую явно перебирали, раскладывая на две кучки – поновее и поплоше.

- Не поможет.

- Думаешь…

- Ночью вернутся. Здесь слишком много всего. Да и денег не нашли.

- Каких?!

- Каких-нибудь, - я пожимаю плечами и ловлю ошарашенный взгляд. – Нет, я не думаю, что здесь есть деньги. Но они уверены, что есть. Подозреваю, что и пол вскрывать не постесняются. Так что… пошли лучше к соседке.

Тихоня дров наколол и теперь вот в поленницу складывал. Поленница была старой, как и все-то вокруг: дом, сарай и забор. Но его, покосившегося, пытались удержать, подвязывая доски тонкими полосками ткани, втыкая какие-то палки, пуская промеж штакетин вьюнок. Хотя, может, вьюнок и сам вырос. Вьюнок – еще та зараза, ему разрешение и не нужно-то.

- Коса где? – Тихоня забросил последние дрова в поленницу. – А то позарастало у вас тут…

- Так, в сарае… только старая уже, тупая. Я-то Михалко прошу, когда он тут и тверезый. Никогда-то не отказывал.

Имелась во дворе и беседка, точнее четыре кое-как ошкуренных столба и дощатая крыша, сквозь щели в которой проникал солнечный свет. Стол тоже слегка рассохся и накренился, и под ножку него, спасая от падения, подложили кусок доски. Впрочем, на столе уже лежала белоснежная скатерть с вышитыми георгинами, а на ней возвышался самовар, тот самый, старый, который растапливается щепками да шишками, обходясь безо всякого электричества.

- А у него коса есть?

- Так… ежели не вывели эти… прости Господи, - Татьяна Сергеевна перекрестилась. – Ироды… как есть ироды. Ты присядь, чаю вон попей… я и пирогов напекла давече. А кому их есть-то? Одна я тепериче…

Голос Татьяны Сергеевны дрогнул.

Чай мы пили.

И пироги к нему были, со щавелем. Посыпанный сахаром, он почему-то становился похож вкусом на землянику. А Татьяна Сергеевна, радуясь гостям, говорила.

Обо всем и сразу.

О жизни своей, обыкновенной, как у всех, прошедшей вот на этой улице, куда её, девятнадцатилетнюю, привел муж. О муже. И детях. О войне, что забрала всех, пусть и в разное время.

О горе, с которым успела сжиться.

Пообвыклась.

Так она сама сказала.

И о соседях.

- Пили они… еще старики-то… иные-то попивают, не без того. А как отдохнуть-то? Но меру знают, да… а они – не знали, - Татьяна Сергеевна качала головой, и тонкие хвостики платка её тоже качались. – Детей-то у них было изрядно. Рожала, почитай, кажный год, да только и хоронила так же. Молодшие – слабые совсем, а старшие – бедовые… как иначе-то? Дома им чего делать? Вот и бегали, куда могли-то… один в сажалке потонул. Другого, еще дитём, свиньи погрызли…

Вот тут меня ощутимо передернуло.

Не только меня. Бекшеев побелел слегка, а вот хозяйка не заметила.

- Еще одного уже выросшим ножичком пырнули, туточки, в клубе нашиим. Аккурат перед войной было. Ну а там уж, на войну, еще двоих забрали. Вернулся один Михалко… тут чего? Родители допились до смерти. Двор зарос. Дом тоже вон… - она махнула на дом. – Дому догляд надобен. Ну и стал жить… я еще своих тогда ждала, надеялась… похоронок же ж не было, стало быть, могли и возвернуться.

Вздох.

И пирог со щавелем перестает быть сладким. Точнее у сладости этой появляется гниловатый привкус чужой тоски.

- Никто не вернулся, да… а Михалко вот он. Двор обкосил. Хату… я чем могла, сподмогла. Белье там, посуды какой. Мне что? Мне одной многого не надобно. Готовила опять же ж. Не подумайте, он мне деньгу давал, продукты носил. Ему, как фронтовику, по карточкам больше полагалось. А он не жадничал. Да… Михалко не жадный… и помнил, что я его когда-то подкармливала… с моими ж сынами рос, почитай. Вот и… после жену привел.

- Ингу?

- Её. Тихая девочка, славная такая. Мне сразу глянулась. И вежливая, рукастая… не то, что маманька ейная. Вот… гадина. Это она виновата.

- В смерти Инги?

- И в ней тоже ж, - Татьяна Сергеевна долила из самовара горячей воды, разбавив её заваркой. – Еще когда свадьбу гуляли, мне не понравилась. Заявилась хозяйкою и давай нос совать туда да сюда. Все вынюхивала, выглядывала, что да где. Кривилась все, что, дескать, бедновато тут. Можно подумать, у самое богаче. А главное, кривиться кривилась, но дочку скоренько из дому выпихнула. Будто люди не видят и не знают. А люди все видят. Забоялась Машка, как бы новый муженечек ейный на доченьку-то не стал заглядываться. Все крутилась, вертелась. И Ингу шпыняла. То она не так стоит, то не так говорит, то одела не то…

От чая пахло травой.

Да травой он и был. Кипрей вот, липовый цвет и ромашка. Ветки смородины да сухие нити донника.

- Инга при мамашке-то и рот открыть боялась…

- Выходит, сбежала из дому? – уточнил Бекшеев.

- Может, и сбежала… а может, и вправду любовь приключилась. Главное, что мамашка еёная очень тому радовалась, да… - Татьяна Сергеевна вздохнула и головой покачала. – Оно-бы, может, и сложилось бы, но Михалко попивать начал. Не скажу, что он до свадьбы тверезым был, нет… мужик же ж. Все посядут, а ему чего, в стороночке стоять? И он посядет. Там рюмашку, тут две… после три и четыре.

Которые перерастают в пять и шесть, а там уже и рюмашками считать бесполезно.

- Но и ладно бы… бывает. Мой супруг покойный тоже вон не трезвенником был… но не часто себе позволял. Да и выпивши, смирен становился. Михалко же ж из буйных. Кровь дурная, водкою разгонит, она и горит, и разум затмевает. Вот и выходит, что выходит… то с соседом подрался, то пьяным палить начал и так, что в жандармерию попал. То еще чего учудил. С работы его попросили, ну, после случая с жандармерией. Он и плюнул, ушел, дескать, всюду найдет. Только не ладилось. Так-то мужик хороший, рукастый, да водка проклятая все портит…

Будто кто её силой ему заливал. Но я отворачиваюсь, чтобы не портить Бекшееву дело. Он кивает и о чем-то спрашивает…

- Не, руку он не сразу поднимать стал. Он-то Ингу любил крепко. Но и ревновал. Вот от ревности и случалось. Сперва кричал… после одного разу сорвался. Она ко мне побежала, прятаться. Ревела… клялась, что уйдет.

- Не ушла.

- А куда ей? Машка-то назад точно не приняла бы. Своего дому у ней нету… ну а мой… разве ж это дом? Вон, Михалко в двери колотился, мало что не вынес. Я уж ему и так, и этак… нет, старая я… потом-то помирились. Он, как в тверезость возвернулся, так каялся крепко, на коленях стоял, прошение испрошая. Руки целовал, клялся, что никогда боле.

Только клятва эта держалась до следующей пьянки.

И потом приносилась новая.

Еще одна…

- Я уж и его ругала, и ей говорила, что не дело то… и Машке.

- А она тут каким боком? – не выдержала я.

- Так ить повадилась хаживать. В гости, стало быть и с бутылочкой. Она-то самогонку гонит… - Татьяна Сергеевна провела пальцами по краю стола, приглаживая скатерть.

- Это запрещено, - сказал Бекшеев.

- Может, и запрещено, но все-то знают, с чего Машка-Синюшка богатеет… небось, муженек ейный, с сыночками что ни день, то в лес ездют, и не за грибами… там у них заимка, там и варят. А она продает. Зятька-то к делу тоже пристроила… вроде как помощь оказала. Разливать там, возить…

Помощь? Алкоголика к водке?

- Он вовсе каждый день стал… а она что, не видела? Видела. И понимала. Только не пожалела ни его, но дочки родной…

- Зачем ей это? – то, что варили самогон, меня не удивляло. Это Бекшеев может и дальше пребывать в плену заблуждений относительно общей законопослушности населения и человеческой порядочности. И то мне кажется, что он давно уже все понял, но упрямится исключительно из врожденной вредности.

- А кто ж её знает… норов паскудный. Может, думала, домик прибрать. Дом-то хороший, крепкий… хотя у ней не хуже, а то и лучше. А может, поверила, что богатства Михалко припрятал, золотишко там.

- Откуда.

- Так, - Татьяна Сергеевна улыбнулась беззубою уродливой улыбкой. – Тут же ж как… воевать воевал. На немцев ходил. До самого этого их… Берлину дошел. Стало быть, не пустым вернулся…

Глава 18 Аспид

Глава 18 Аспид

«Средь змей, как и средь людей, опасаться стоит не тех, что велики и обличьем страшны, но тех, кто мал и скрытен. Случалось видеть мне змей махоньких да тоненьких, ярких, словно не чешуёй покрытых, но каменьями драгоценными. И ядовитых до того, что царапины малой хватало, дабы умертвить огромного зверя…»

«Книга о змеях»

Прибывший жандарм, не тот, которого случилось Бекшееву видеть в госпитале, другой, впрочем похожий на первого, что брат, вздыхал, шевелил губами и кривился. Он явно не горел желанием опечатывать дом и уж тем паче оставаться сторожить его, наполовину разоренного, в угоду столичному гостю. Но и отказать не мог, понимая, что отсутствие полномочий у князя еще не означает отсутствия связей, которые в последствии, случись ему Бекшеева обидеть, всенепременно скажутся на карьере.

Нехитрые эти мысли читались с лица.

И по вздохам.

И по тому, как качал жандарм головой, совал палец под воротник, его оттягивая.

- Так… - он все же решился заговорить. – Распоряжения нету…

- Будет, - ответил Тихоня, собственно, жандарма и приведший. – Всенепременно будет.

- Так… она же ж сама… гадюка кусила.

- Кусила, - Бекшеев и сам не знал, стоит ли дом сторожить. Вряд ли в нем найдется хоть что-то ценное для расследования, но сама мысль о том, чтобы бросить все как есть была на диво неприятна. Будто он, Бекшеев, предавал кого-то.

Кого?

Ту незнакомую ему женщину, которая умерла? Мертвым все едино. И до живых им особого дела нет. А Бекшееву вот все неймется.

- И часто у вас тут гадюки кусаются? – Зима оперлась на забор. Девочка развалилась в зарослях крапивы, которая нисколько ей не вредила.

- Так… случается. Змей нынешним годом много.

- А прошлым?

- И прошлым. Вона, осень… скоро спать уползут. А значится, надобно им яду сцедить. Вот и ищут людей, чтоб кусить, - сказал жандарм уже уверенно и глянул на Бекшеева с чувством собственного превосходства. Мол, что ему, столичному жителю, ведомо о повадках змей.

Ничего.

- Скажите, а вы знаете, что Мария… Ладюшкина по мужу, верно? Матушка потерпевшей? Знаете, что она самогон продает?

Жандарм поспешно отвел взгляд.

Стало быть, знает.

- Незаконно. И что варят его в лесу?

- Слухи, - отмахнулся жандарм. – Тут про всех говорят… чего только не сочиняют…

- Что, например, у Михаила Севрецева в подполе тайник, где спрятано золото?

- Так… ну… мало ли… чего там… - жандарм явно смутился и даже шапку стянул, пригладил ладонью встрепанные волосы. – Люди же ж… попридумывают себе… а после…

Ну да. С людьми случается.

- Он же ж вон… хату поправил… - жандарм произнес это, словно оправдываясь. – Она ж вовсе, почитай, рухнувшая была… запущенная… а он поправил. Женился вон. И жене цепку подарил.

- Какую?

- Золотую, - жандарм провел пальцем по шее. – Такая вот. Толстая. Хорошая. И еще колечки у ней были. Три.

Колец среди вещей покойной, как и цепочки, Бекшеев не обнаружил.

- А на цепке той висюлька…

- Кулон?

- Можа, и кулон. Висюлька такая. Сердешком, - от волнения речь жандарма стала сбивчивой, нервной. – С камушком синим.

И кулона тоже не было.

В доме остался?

- Стало быть, не пустым пришел. Вон, Ахтюрин у нас… был такой, земля ему пухом, - жандарм широко перекрестился. – Тоже пришел, пораненый. А после золотишко продавать начал. И вещицы всякие. Сапоги офицерские, хромовые. Часы еще. А жене – швейную машинку притащил, с оказией, стало быть. Вдова егоная вон до сих пор пользуется.

- А что с ним стало?

- Так… упился. Крепко закладывал, без меры. Вот пьяный и потонул в канаве. Но это еще когда было! Давно… так что… не знаю, осталось у Мишки золото аль нет…

Наверняка теща Мишкина думала, что осталось. Потому-то и захаживала, потому-то и подпаивала, надеясь, что пьяный проболтается. А может, и дочь свою подсунула, чтобы та разведала и матушке донесла. Впрочем, это уже фантазии. И чуялось, что непосредственно к делам нынешним они отношения не имеют.

- Кто нашел девушку?

- Кого?!

- Ингу, - терпеливо повторил Бекшеев. – Кто нашел Ингу Северцеву?

- Так какая она девушка? Баба. Мужняя… давно уж.

- Не важно. Кто её обнаружил.

- Так… не знаю… это надобно Пархоменко спытать, он в моргу повез. Или Иванко, с телегой который. Еще ругался. У него кобыла жеребая, еще скинется, покойницы спугавшись…

Ясно.

Точнее ясно, что здесь искать что-то бессмысленно. Да и пользы от местной жандармерии не будет. Вовсе не считают они преступлением вывоз вещей из дома. Скорее уж полагают, что в своем праве та неприятная женщина. А может, просто плевать.

Или не плевать. Или привечает она их, полагая, что с властями выгодней дружить. Тогда-то и польза от этой дружбы будет немалая. Хотя бы в том, что на дело её незаконное посмотрят сквозь пальцы.

Все это было до тошноты обыкновенно.

Просто.

И оттого лишь более гадостно.

- В общем так, - Тихоня взялся за пуговицу, отчего жандарм хотел было попятиться, но глянувши в Тихонины глаза просто застыл соляным столпом. – Северцеву сообщили?

- Так…

Глаза забегали.

Стало быть, нет.

- Куда ему сообщать-то? – голос жандарма сорвался на писк.

- Ничего, - Тихоня пуговицу отпустил и по плечу похлопал. – У нас адресок имеется…

Тот, который Северцев соседке оставил с наказом за женою приглядывать. Она-то и вздыхала, мол, недоглядела, не поняла…

- Так что сами, и сообщим, и вызовем. А вы пока дом опечатаете и поглядите, чтоб ничего, даже листочка, из дому не сгинуло. Опись составите, как оно положено, - продолжил Тихоня, в глаза глядючи неотрывно. – И потом закроете все…

- А…

- И донесете до этой вашей Машки, что ежели сунется она мародерствовать, то я с нею как с мародером и поступлю. Знаешь, как?

Жандарм головой мотнул.

- А вот на ближайшей сосне вздерну.

- Тут… соснов… сосен нету.

- Ничего. Я не привередливый. Береза тоже подойдет… - Тихоня отступил, напоследок сбивши пылинку с плеча. – Так как, мы друг друга поняли?

- Так… да.

- Вот и отлично… идемте, шеф. Или вам еще чего тут надобно?

Бекшеев оглянулся на дом.

Надобно…

Нет, тут – нет. А вот в магазин, при котором Инга Северцева числилась продавщицею, заглянуть стоило бы…

Магазин находился недалече. Он расположился на первом этаже двухэтажного особняка, к счастью, построенного еще тогда, когда колонны с лестницами не вошли в моду.

Распахнутую дверь, подперли камнем.

В запыленных до потери прозрачности окнах виднелись раскатанные рулоны тканей, точнее даже силуэты их. Запах в магазине стоял такой вот характерный, мешаный, съестного и несъедобного. Внутри громоздились товары. Ткани занимали одну стену, поднимаясь этакой пестрою горой рулонов. У второй высились полки с мешками и мешочками. В углу виднелась пирамида из блестящих ведер, за ней, сваленные в одну кучу – лопаты с граблями.

Имелись здесь и канистры с керосином, и старые лампы, выставленные прямо на полу.

Даже пара велосипедных колес, съедавших остатки и без того тесного пространства. Прилавком служила пара тумбочек, на одну из которых взгромоздился старый кассовый аппарат, на другой лежала раскрытая книга. Над книгой рыдала девица неопределенного возраста. На вошедших она поглядела мутным взглядом и скоренько мазнула по глазам рукой, стирая слезы и размазывая дрянную тушь.

- Чего изволите? – хрипловатым голосом поинтересовалась девица.

- Инга Северцева здесь работала? – спросил Бекшеев, озираясь.

И знак дал, чтоб Тихоня снаружи подождал.

Все ж внутри для всех было тесновато. Да и запахи… Девочка только сунулась, как чихнула и попятилась обратно, отчаянно тряся головой. Воняло керосином и еще мылом, желтоватые криво нарезанные бруски которого лежали у кассы.

- Инга… тут… Инги нет… померла она… - протянула девица, переходя на вой. Причем голос у нее оказался густым, трубным. Она вытащила платок и высморкалась. – И-извините… она моя… п-подруга…

Подруга – это отлично.

И странновато. Татьяна Сергеевна, знавшая о соседской жизни куда больше, чем стоит знать о соседях, о подругах Инги не упоминала. Наоборот твердила, что жила Северцева тихо, из дома выходила редко, занимаясь исключительно этим домом, огородом и прочим хозяйством.

- Полиция, - сказал Бекшеев.

Девица снова шмыгнула носом и представилась:

- Янка. То есть, Янина я. Троепольцева.

- Приятно познакомиться, Янина.

- Ингу убили, да?

- Почему вы так решили?

- Ну так… если из полиции… и не из нашей… наших-то я ведаю, не почешуться даже ж. А вы откудова?

- Из Петербурга.

- Из Петербурга, - Янина сразу забыла про слезы и даже мечтательно прикрыла глаза. Правда, тотчас спохватилась. – Ой… я того… сейчас… вы ж поговорить, да? А тут толком не поговоришь… я маму кликну, чтоб она приглянула… скоренько…

И прежде чем Бекшеев успел сказать хоть слово, исчезла в махонькой дверце, что пряталась между двумя шкафами. Впрочем, спустя минуту из дверцы появилась женщина постарше. Судя по сходству, родственница.

Матушка?

Тетка?

Круглое лицо. Кудельки выбеленных до полной потери цвета волос, подвязанные цветною косынкой. Золотые серьги.

И цепочка.

…Бекшеев проверит список вещей покойной, но что-то подсказывало, что ни цепочки с кулоном в виде сердца, ни колец он не найдет.

- Полиция? – мрачно поинтересовалась женщина, вытащив из футляра очки в роговой оправе. – А документы есть?

- Есть, - отозвалась Зима, возвращая на полку банку с тушенкой. И документы достала. – А вы, значит, хозяйка?

- Торгую, - документы женщина изучала долго и пристально, явно ожидая подвоха. Потом столь же пристально разглядывала Зиму.

Бекшеева.

И даже шею вытянула, силясь увидеть Тихоню.

- Доигралась, стало быть, Инга… а как чуяла, что не надо было с нею связываться…

- Вы были знакомы?

- Так… приняла на работу, - женщина оперлась на прилавок. – Моя-то, конечно, старается, да только в голове пусто, одни книжки на уме. Мечтания, размечтания… мечтаниями сыт не будешь. А у меня еще на рынке лавка, я на две разорваться не можу. Вот и искала кого, чтоб поприличней. Инга мне глянулась. Тихая девка, услужливая. Но сразу видно, что проблемная.

- Она?

- Да не она… бывают от такие люди, которые сами по себе вроде и нормальные, да вот судьба у них – всякое дерьмо притягивать. От и Инга… сперва муженек её захаживал, все проверял, с кем она тут. Я уж подумывала на дверь указать, потому как мне проблемы не нужны. Но поговорила и вроде приспокоился Мишка. Потом родственнички зачастили… тут бы точно выгнала. Ходют пьяные, щупают все, того и гляди сопрут. Да жалко стало. И моя дуреха к Инге привязалась, потянулась… я уж грешным делом решила, что, глядишь, за ум возьмется. Поглядит, какая жизнь настоящая, чтоб не в книжках…

- Мама?

Девушка успела переодеться. Теперь на ней было лазоревого цвета платьице с пышною юбкой да на жестком подъюбнике, который выглядывал полоской кружева. Блестели пуговки. Белел воротничок.

Припухшие глаза девушка припудрила.

Да и тушь свежую нанесла. Правда, сил дождаться, когда та высохнет, не хватило, и от туши на веках остались характерные черные пятнышки.

- Мама… мы пойдем, погуляем…

- Бестолочь, - буркнула женщина и тяжко вздохнула. – Иди… чтоб через час была…

- А вы у нас в городе давно? – Янина торопливо захлопала ресницами. – А вы уже где были? А не хотите кофию попить…

Зима тихо засмеялась, и заработала строгий взгляд Янины.

- Боюсь…

- Кофию, - перебила Зима. – Попьем. Извини. Он у нас просто стеснительный.

- Да?

- А я от нет, - Тихоня предложил барышне руку. – Особенно, когда вижу создание столь прелестное… прямо сразу всякую стеснительность отшибает. Напрочь, заметьте… на князя не глядите, человек серьезный, почти, можно сказать, женатый…

- Да? – теперь в голосе Янины слышалось разочарование.

- Именно. А я вот холостой и свободный… и где у вас тут кофий наливают, но чтоб нормальный. Стало быть, вы с Ингой дружили? А соседка её про вас ничего не рассказывала.

- Баба Таня? Так она и не знала…

Зима придержала Бекшеева за руку.

- За тобой глаз да глаз нужен, - сказала она тихо, подстраиваясь под неспешный Тихонин шаг. Так, чтобы разговор с девицей был слышен. – Чуть отвернешься, так и увести норовят, всякие там молодые да пригожие.

- …баба Таня за Ингою подглядывала!

- Выходи замуж. Буду кольцо носить. Оно хорошо молодых да пригожих отпугивает, - ответил Бекшеев так же тихо.

- Так уж и подглядывала?

- Ага. Инга говорила, что прям паслась у забора… еще та стерва. Инга вот хорошая была. Со мной никто дружить не хотел! А она захотела… мы с ней уехать собирались!

- Куда?

- В Петербург… ну, сначала-то в Глызино, а потом уже в Петербург.

- Она от мужа сбежала бы? – уточнил Тихоня.

- И от мужа, и от соседки… вечно она к Инге лезла. В дом шастала, как к себе. И нос свой любопытный то туда, то сюда… потом поучала, что метено не так, стелено не так, стирано тоже не так! А главное, вроде как советы, добрые, с сочувствием. Что помогает она Инге-то… а на кой ей помощь?

- Так сказала бы.

- Инга и говорила. Поначалу… только старуха хитрая же ж. Ей скажешь, что не надобны ваши советы, она сразу за сердце хватается. А потом бежит и Мишке, ну, который муженек Инги, жалуется, что Инга его не уважает. Мишка злится… - Янина махнула рукой.

- Интересно… об этом она не сказала, - заметил Бекшеев шепотом, чтоб не мешает беседе.

- Так не сочла важным. Скорее всего даже считала, что помогает, учит бедную девочку правильно хозяйство вести, - Зима придерживала Девочку за ошейник, хотя та вела себя смирно и даже не скалилась на прохожих. – Она ведь и вправду не со зла. Тоскливо одной.

Тоска все равно не оправдание.

Впрочем, никто оправдываться и не собирался.

- Мамашка у Инги тоже мрак… и моя не сахар, но та… просто жуть! Она, как являлася, так Инга прямо вся цепенела. Слова ей поперек сказать не могла. А та только и ныла, что Инга – дочка неблагодарная, значит. Что матушку не любит, не ценит. Что она для ней много чего сделала, а Инга – малости не желает… Инга к ней убираться ходила, полы мыть. И деньгу давала, хотя ясно, что у мамаши своих денег полно, а все одно тянула, тянула… тьфу.

Янина сплюнула.

- И вы решили уехать?

- Я… Инга… она сперва и думать о таком боялась.

- А вы с чего?

- А я… а что мне тут делать? Захолустье! Мама только и твердит, что замуж пора, что мужа нужно выбрать толкового. И пихает своих знакомых. А они старые и кривые.

- А вам охота молодого и прямого?

- Любви охота! Чтоб как в книге! Увидела и пропала. И внутрях все перевернулось!

- Всегда знал, - не удержался Бекшеев. – Что любовные романы до добра не доводят.

- И чтобы богатый был… он бы мне дом купил. И машину. И я бы вернулась вся такая… прекрасная… - Янина даже зажмурилась, представляя себе будущее возвращение. И оттого споткнулась. Упасть ей не позволил Тихоня.

- Аккуратней. А Ингу вы с собой позвали?

- Одной страшно. Вдвоем – не так… да и деньги у нее были.

- У Инги?

- Ей Мишка доверял… он дурной, конечно, но когда трезвый, то прямо кругами ходил. На руках носил. Да! Я даже видела!

- И цепочку подарил?

- Еще давно, сразу, как с войны вернулся. Ну, типа, в серьезность намерений и все такое… мамашка Ингина её б, если б не золотишко это, в жизни не отпустила бы. А тут прям переменилась… это Инга мне сказала. Не сразу. Она… сразу молчала. Даже с людями заговаривать боялась. А после ничего, отошла.

- Странная пара, - заметила Зима. – Хотя мы с Софьей, наверное, тоже странная пара… надо будет ей позвонить. И Одинцову.

- В гостиницу вернемся и позвоним. А что до странности… по сути они обе очень одиноки. И несчастны. Каждая по-своему. Поэтому и сошлись.

И это уже везение, потому что знает эта Инга куда больше и соседки, и всех прочих.

- А потом уже стала то одно рассказывать, то другое… про мамашку… Инга её жуть до чего боялась. Говорила, что та не остановится, пока Мишку не изведет.

- А про Мишку что-то говорила?

- Говорила. Что он хороший, только слабый очень… и отказать никому не может. А мамка, если заглядывает, то не с пустыми руками. И на работе потом… и всюду-то… местные скоренько прознали, что у Мишки есть с чего выпить. Ну и там одно, то другое… он и пошел в разнос. Но Ингу все одно любил. Потому-то и уехал.

- Чтоб не убить?

- Чтоб на новом месте обустроится. Она так сказала. Что, мол, поклялся бросить все ради неё. И бросил. На Север подался, лес валить и сплавлять. Что там вроде община есть. Христианская. Никто не пьет и все трудятся. И землю там можно взять, хозяйство завесть. Что там наособицу и никто-то в дом не полезет.

- А еще, - тихо сказала Зима. – Не будет ни матушки, ни соседки, ни старых приятелей.

- Он даже к менталисту пошел, чтоб тот мозги поправил… ну, чтоб от пития отвратить.

А вот это уже действительно серьезный шаг.

- И как?

- Не знаю. Сразу ж после того на Север и подался. Навроде как менталист сказал, что если останется, то ничего не выйдет. Что водка мозги ломает крепко, сильней менталистов всяких… она же ж беременная была. Инга. Знаете?

- Знаем.

- Вот… как понесла, так и сказала ему. Мол, или меняешься, или ухожу и туда, где ты меня не сыщешь. Прям как в книге! Он и поменялся… а кофий тут наливают. Ой, ну он ей звонил, а она ему… и еще письма писал такие, прям слезы… только мама говорила, что это все пустое. Что не в месте дело, а в мозгах. И натура рано или поздно свое возьмет…

- И поэтому решили уехать?

- Ну… она думала-думала, а потом сказала, что поедет…

- А ребенок как? Не помешал бы?

Янина чуть замялась, а потом тихо, шепотом сказала:

- Инга… она… она решила, понимаете? Что не хочет их больше. Никого. Что хоть на край мира, и там одной… одна бы она справилась. А ребенок… есть ведь способы, чтоб… ну… она ж и раньше-то детей скидывала, и этот тоже… вот… сказала, что ей пару дней надобно, а потом и ехать можно.

Янина вздохнула и добавила:

- И вот мне-то что теперь делать?

Глава 19 Змеиные клады

Глава 19 Змеиные клады

А коли случится полная луна на самую короткую ночь года, то надобно взять гадюку и вынести на перекресток дорог. И положить там семь монет золотых, семь монет серебряных, семь монет медных, а после кровью своею окропить. И змею выпустивши, сказать, что, мол, вот оно, подношение королю ужиному да от человека доброго. Самому же глядеть. Станет змея ползать, крутиться, и выпустит тень черную, чтоб собрала она злато, серебро и медь. И как оная, отяжелевши, за медь примется, ни минуты не мешкая, надобно накинуть на тень сетку из волос девичьих сплетенную, и пленивши держать крепко. Будет тень рваться, свободы искать, да неможно пускать её. А когда взмолится гадюка, то потребовать от ней, чтоб указала тень змеиная, где в земле клады сокрыты. И столько отдала кладов, сколько монет прибрала…

«Мифы и легенды о змеях, гадах и прочих тварях поднебесных»

Закат догорал. На краю неба теплились еще красные уголья, подсвечивая черные силуэты местных домов. Пахло дымом, тянуло морозцем, напоминая, что, несмотря на жару дневную, на улице осень стоит. И что еще немного, и морозы развернутся, разыграются, отряхнут многоцветное убранство.

Было…

Было.

Стрекотали сверчки. И собственное отражение в темном стекле выглядело почти красивым. Только вот волосы дыбом торчат. Приглаживаю их, приглаживаю, а они все одно дыбом.

- Не спишь еще? – Бекшеев заглянул без стука. – А Тихоня мороженое принес. Будешь?

- Буду. А сам он где?

- Сбежал. Отправился по злачным местам слухи собирать.

Бекшеев протянул мне палочку эскимо. Серебряная фольга приклеилась, и я с каким-то невероятным наслаждением её отколупывала. Бекшеев не мешал. В кресле устроился и тоже с мороженком.

Мороженое я впервые попробовала там, на войне еще.

Помню, что весна была.

И мы давно уже по другую сторону границы, на чужой земле, на которой умирать особенно обидно, потому что она чужая. И война все тянется, хотя давно гуляют слухи что до мира осталась пару шагов буквально. И всем уже понятно, кто победил.

И осталось лишь договориться…

Потому и воевали уже без прежней ярости. Хотя не везде, да… случалось… всякое случалось, даже потом, после подписания мира. Но этот городок был тихим. И люди там тоже были тихими. Черные флаги они сбросили сами. Части, расположенные близ городка, отступили за день или два до подхода наших. А люди… люди просто хотели жить.

Как прежде.

И жили себе. Открывали окна. Вывешивали белье на тонких веревках, протянутых из окна в окно. Ругались. Мирились. Гуляли на площади у фонтанов. Кафе вот тоже работало. И это настолько не укладывалось в моей голове, настолько не вязалось с тем, что я видела прежде, что я разрыдалась. Просто так. Без причины. А Одинцов сказал, что надо меня прогулять.

И прогулял.

В это треклятое кафе, где и купил мороженое. Его подавали в стеклянных тарелочках на ножке, которых я прежде не видела. И мороженое лежало белоснежной горой с завитком на верхушке. Гору посыпали шоколадной крошкой, полили сиропом…

В общем, до сих пор помню.

И восторг. И стыд, потому что война идет, а я сижу вот где-то и ем мороженое.

- Невкусное? – осведомился Бекшеев. – Извини. У тебя выражение лица такое…

- Вспомнила кое-что, - я поймала языком тающую каплю. – Знаешь, такое чувство, что эта история… она как из кусков сложена.

- И у тебя тоже?

- Да… с одной стороны эти женщины. Ингу бил муж. Величкину тоже бил муж… и Тихомирцеву…

- Тихареву?

- Да, её. Некоторые были беременны…

- Я звонил матушке. Консультировался. Она говорит, что у беременных часто увеличивается свертываемость крови. Образуются тромбы. Особенно, если и до того были проблемы со здоровьем. Укус гадюки тоже разрушает сосуды и провоцирует возникновение тромбов. А в случае, когда опасность и без того существует, образование тромбов почти неизбежно. С одной стороны… с другой…

- Не вяжется?

- Нет. Ладно… если от начала… Надежду никто не бил, это очевидно.

Ну да, Одинцов бы заметил, точнее вскрытие что-то да показало бы.

- Как и Ангелину, - продолжил Бекшеев.

А Одинцову я тоже позвонила. Нет, было желание переложить все на Бекшеева, но совесть не позволила. Да и… новости не те, которых Одинцов ждал.

И разочаровался он весьма. Я это разочарование прочла в долго тяжелой паузе, которая повисла в трубке. Но распоряжение дело открывать Одинцов дал, раз уж так оно выходит.

Да и от Каблукова не отступится. Раз в убийстве обвинить не вышло, другой способ опробует. И третий… он упертый, Одинцов. Но я заставляю себя вернуться к потерпевшим.

- Та девушка? Пелагея…

- Нет, её я бы пока не стал сбрасывать со счетов. Все же вскрытия не проводилось, а что она не попадала к целителям, это не значит, что её не били. Дальше. Различается социальное положение. Надежда и Ангелина – аристократки. Пусть Ангелина формально и утратила права на титул, но это ведь не только титул. Положение. Образование. Взгляд на многие вещи…

Ну да, понимаю, о чем речь.

- Слишком большая разница…

- Думаешь, два дела?

- Возможно, - Бекшеев мороженое ел аккуратно, впрочем, как и все-то остальное. Иногда это бесило несказанно. Но сейчас я просто смотрела.

Думала.

Ангелина и Надежда…

Надежда и Ангелина.

Эти двое связаны, что при жизни, что после смерти. А вот остальные? Хотя… тоже… через Людочку… могла ли она? Отчаявшись спасти несчастных просто взяла и убила?

Как-то оно…

Похоже на правду. Слишком.

- А целители умеют убивать?

- Умеют, - ответил Бекшеев. – Тоже на Людмилу думаешь?

- Нервная она… хотя не скрывала, что знакома с женщинами.

- Так а смысл? Все равно это знакомство вычислится на раз-два. Городок махонький… и убить она бы сумела. Убедить себя, что действует во благо, что лучше тихая смерть, чем такая жизнь… не мне тебе рассказывать, во что человек готов поверить.

Ну да. Пусть отдел наш существует недолго, но на людей мы насмотрелись. Всяких. Главное, что у большинства-то безумие их родное, не от ментального дара кривого, возникшее, но как-то само собою, словно изнутри.

И могла ли Людочка…

Милая и светлая.

Такая, которая сумела-таки развести подругу и Захара, в нее влюбленного. Готова душу заложить, что не случайно, что немало усилий к тому приложила. Из ревности?

Кого к кому?

И главное, как это вяжется с делами нынешними? Если вовсе вяжется.

- Значит… она убивала женщин из жалости. А Надежду зачем? – спрашиваю у Бекшеева и мороженко доедаю.

- Та могла узнать что-то, заподозрить.

- Сомневаюсь.

- Почему?

- Ну… - я ловлю правильную мысль. – У Надежды своих проблем хватало. С одной стороны собственные желания. С другой – Анатолий и его матушка, точно знающие, как Надежде правильно жить. С третьей – беременность не пойми от кого… куда там за другими наблюдать. Хотя… может, она планировала от ребенка избавиться?

- Ты у меня спрашиваешь? – удивился Бекшеев. – Мой дар тут не поможет.

- Нет… я в принципе… беременность как-то связывает Надежду с остальными.

Связь, конечно, кривая донельзя, но какая уж есть.

- Может… может, и остальные хотели? Смотри, Инга планировала уехать. У нее с отбытием муженька мозги на место встали. Или подружка помогла… в общем, она осознала, что надо бежать, пока жива. Но куда бегать беременной?

- Людмила ничего не говорила… к ней бы обратились. Должны были бы.

- Людмила довольно четко обозначила свою позицию, - возразила я. – И не стала бы помогать избавляться от ребенка. Не только из-за позиции… срок там, как поняла, был приличный. А целители, если и берутся, то лишь на ранних…

Бекшеев задумался.

- Тогда кто?

- Какая-нибудь местная бабка. Знахарка или около того… может, ведьма. Ну, окружающие должны были бы считать её ведьмой. Часто так бывает…

- И живет она обычно…

- На отшибе. Но для таких дел можно использовать и не свое жилье. Скажем, какую землянку обустроить или что-то вроде…

Потому как, прознай кто про дела подобные, и хату подпалят. Точнее… никогда не понимала, как оно работает, когда знают вроде бы все вокруг, но делают вид, что не знают. А вот стоит кому-то правило этого незнания нарушить, тут-то все, словно ото сна пробудившись, преисполняются праведным гневом.

В общем… сложно с людьми.

То ли дело собаки. Девочка выползла из-под стола и устроилась рядом, возложив зубастую голову мне на колени. Взгляд её был прикован к палочке, хвост чуть подергивался. В глазах читалась почти мольба. Не знаю, почему, но Девочка страстно любила палочки от мороженого. При том, что к самому мороженому была она совершенно равнодушна.

- На, - я отдала свою. – Только чур без щепок, а то выгонят…

- Если встречу назначали где-то на отшибе, в лесу, тогда понятно, почему они в лес шли, - Бекшеев протянул и свою палочку, которую взяли осторожно, всем видом показывая, что звери – существа донельзя вежливые и воспитанные едва ли не лучше меня. – К особому месту… и потом что?

- Понятия не имею. Надо порасспрашивать. У Людочки, у Захара… у Захара в принципе, может, сталкивался с чем похожим. У Людочки о том, не попадали ли к ней женщины, после… такого вот.

Почему-то некрасивое слово не хотело произноситься.

- Если это, конечно, все-таки не она.

- Вряд ли… - Бекшеев наклонился и потрепал Девочку по загривку. – Во-первых, Людмиле точно незачем прятаться в лесах. У нее целый госпиталь есть, в котором она хозяйка. А тащиться куда-то… да и не смогла бы она незаметно.

Соглашусь.

Частично.

Госпиталь в распоряжении, конечно, аргумент, да только не стала бы она марать свой дорогой госпиталь такой пакостью… неофициальной.

А официально…

То, что аборты разрешили, еще не значит, что их приняли. Пойди какая баба в госпиталь, об этом точно узнают… тут и так, подозреваю, знают, кто и с чем приходит. И если синяки да ушибы с ребрами треснутыми – это нормально, обыкновенно, то вот аборт… за аборт со свету сживут.

Потому и надежней делать его не в госпитале.

А вот то, что Людочка в лес таскается, это бы заприметили.

- Во-вторых, её кандидатура довольно очевидна. И полагаю, раз уж Захар даже косвенно не пытался её обвинить, он полагает её действительно невиновной, - завершил Бекшеев.

- Думаешь?

- Думаю, что мне рановато считать себя гением…

- Надо же, какая скромность.

- Он бы дошел. Это же очевидно. Людочка буквально напрашивается, чтобы её проверили. И он бы проверил… нет, надо идти в лес.

- Пойдем.

Бекшеев морщится. Ну да, как-то наши с ним гуляния предыдущие по лесу фигово заканчивались. Но тут-то убийца тихий вроде, можно сказать, что интеллигентный.

- Сапоги только найти надо будет, - сказала я. – Если гадюк и вправду много.

Девочка подняла голову и дернула ушами, а потом тявкнула, заверяя, что ни одной гадюки и близко не подпустит.

- Знаешь, чем больше думаю, тем оно лучше складывается… помнишь фотографии? Надежды. И той женщины, Величкиной… и сегодня тоже в морге… она улыбалась. И выглядела спящей. А смерть от укуса гадюки ведь не быстрая. Я переговорил с Ярополком. Предварительно. И с матушкой тоже… так вот, оба утверждают, что укус, конечно, можно вообще не ощутить. Что чаще всего люди его и не ощущают. Что просто через пару часов начинается слабость. Место укуса отекает, краснеет… потом все остальное. Так вот, допустим, укус гадюки они все не ощутили. Шли там, шли… а она раз и все. Но дальше-то? Почему, когда стало плохо, а это ведь не сразу стало, постепенно, они не позвали на помощь? Не попытались выбраться? Не боролись за жизнь вообще? У Величкиной руки чистые. Понимаешь?

Понимаю.

Стало быть, она не ползла, пытаясь добраться до людей.

- И одежда тоже. У сегодняшней… я там вещи смотрел, так тоже все чисто. Почти. Такое ощущение, что женщина просто легла и уснула, а потом умерла. Так вот… может… эта ведьма давала им что-то? Что-то такое… зелье? Успокоительное? Снотворное? Скажем, чтобы расслабить мышцы… И чтобы процесс пошел легче?

- И отпускала? – я играю в сомнения. – Зачем? Если уж дала зелье, логично подождать, пока оно подействует?

- А если смысл был в том, что действовало оно не сразу, что… скажем… расслабление мышц и что-то еще? Да и инструкции могли быть… скажем, выпить дома. Или там…

- Дома… распарить ноги и выпить. Логичнее самой присмотреть бы, чтобы не было осложнений или там неожиданностей, когда кто-то да взял и помер. Но почему они сами не действовали по инструкции?

- Не знаю, - сказал Бекшеев. – Я даже не уверен, что такое зелье было, что… возможно, они и умирали-то от зелья, а не от укуса. Ладно, завтра приедет Ярополк. Он точно скажет…

Ночную тишину разорвал низкий гудящий звук. А затем раздался звон. И чей-то голос, там, за окном, громко крикнул:

- Пожар!

Девочка вскочила.

- Пожар… госпиталь…

Голоса доносились издалека. И все же я услышала.

Госпиталь.

Госпиталь горит?

- Иди. Я догоню. Постараюсь, - Бекшеев поднялся. – Только… осторожно там, пожалуйста.

Глава 20 Чешуя

Глава 20 Чешуя

«…в полночь ночи, которая дню равна, отыщи посеред глухого леса поляну, отмеченную тремя рядами дурных грибов. Средь людей несведущих именуется оная ведьминым кругом. Положи посеред поляны яиц куриных найсвежайших дюжину, еще столько же – кусков мяса с кровью. Поставь миску с молоком и другую – со сливками. Придет пора, и треснет земля, выпуская змею огромную цвета черного да с прозолотью. Увидит она подношение и примется есть и пить, а наевшись и напившись досыта, станет столь велика телом, что шкура её треснет. Тогда-то змея и примется кататься, из старой шкуры выползая. А уж потом, после, внове в трещину нырнет. Шкура же брошенная останется. И как трещина затянется, то войди в круг и шкуру возьми. Золотая чешуя суть золото. А вот черная – есть сила великая, земная. Из неё можно изготовить следующие зелья, которые будут иметь…»

«Большая книга ведьмовства и тайного знания»

Случались в жизни Бекшеева моменты, когда он остро ощущал свою слабость. И ведь давно уже осознал, смирился, свыкся с нею, а все одно вот…

И сейчас… бежать бы.

Госпиталь горит?

Какое замечательное совпадение…

- Вы куда? – хозяйка гостиницы была в том же строгом платье, что и утром. – Тоже пожар тушить?

В голосе её не было и тени насмешки. Как и иных эмоций.

Хотя… смешно, пожалуй. Куда Бекшееву пожар тушить.

- Мне надо посмотреть, что там. На месте.

- Я вас подвезу, - она вышла из закутка. – Если, конечно, это вам нужно.

- Очень. Спасибо.

Пусть нога почти и не болела, а до госпиталя не так и далеко, но на машине все равно быстрее.

- Не за что.

Машина – старый грузовик с зеленым тентом, угловатый, местами перекрашенный.

- Трофейный, - пояснила хозяйка, хотя Бекшеев ни о чем не спрашивал. – Купила дешево. Удобно, когда что-то перевезти надо. Мясо вот. Или молоко. Мебель опять же.

- Служили?

- Кто не служил.

Она не стала предлагать помощь, и Бекшеев сам забрался внутрь. Причем получилось почти легко.

- Связью занималась. Была ранена. Есть награды, - она говорила сухо и четко, словно доклад делая. – Муж погиб.

- Сочувствую.

- Вежливый.

- Завтра… приедет один человек… есть еще свободные номера?

- Хватает. Здесь не так много людей. Да и те, что есть, предпочитают подешевле, попроще. Не знаю, зачем я вообще с этой гостиницей вожусь.

Грузовик дернулся и задребезжал, но потом все же выбрался, покатился по дороге. Петровна – а имени её Бекшеев не спросил – включила фары, и полосы света выхватили тени людей, которые бежали куда-то туда.

- Расскажите, - попросил Бекшеев.

- О себе? Воздержусь.

- О змеиной воде. Вы местная?

- Местная… и сказки эти слышала. У нас тут всегда змей хватало. Ужи большей частью, но и гадюки встречались. Места такие, что кругом ручьи и болота. На них – жабы. А там уже и змеи. Плодятся. Иногда и в город заползают, особенно по весне.

- Как-то… звучит…

- Обыкновенно.

Людей становилось больше. И женщина сбросила скорость, а после и вовсе остановилась.

- Змеи… змеи от людей страдают больше, чем люди от них. Их ловят. Бьют. Кто на жир, кто просто так. На гадючьих зубах настойки делают. Гадючий жир плавят, говорят, хорошо от болей в спине помогает. И змеиную воду опять же делают.

- Что это вообще? Хотя…

- Идемте, - женщина выбралась из грузовика. – А то затопчут… ишь, слетелись… развлечение.

- Развлечение?

- Отчасти. Хотя и тушат…

Цепочки людей выстроились от колодца, передавая друг другу ведра. Там, ближе к госпиталю, людей было меньше. Но и действовали они как-то больно уж слаженно. Бекшеев ничуть не удивился, увидев Тихоню, который и командовал процессом.

Ну да, кто еще.

- А, шеф… вы там постойте, - велел Тихоня. – Мы тут скоренько… тут и не горит-то толком.

Не госпиталь.

Дым валил откуда-то сбоку, едкий, черный. В него лили воду. Кто-то даже полез смотреть.

Морг.

Надо же. Какая неожиданность.

- Так что такое змеиная вода на самом деле? Приворотное зелье? Отворотное? Чудо-жидкость, которая способна…

- Избавить от нежеланного ребенка, - спокойно оборвала женщина. – В мое время змеиной водой называли именно это средство.

- В ваше время?

- Бросьте. В то, в котором я была молода и меня волновали подобные глупости.

- Дыма много, - появился Тихоня, размазывая по лицу сажу. – Снизу идет…

- Люди?

- Пациентов вывели всех, благо там три хромых и два кривых. Горит внизу. В морге. Но хорошо так горит… благо, стены укрепленные. Но зуб даю, подожгли…

- Надо же, как интересно, - столь же сухо и невыразительно произнесла Петровна. – Зачем кому-то поджигать морг?

Затем, что в нем оставалось тело Инги Северцевой.

Ждало некроманта.

А теперь…

- Зима где?

- Да… тут где-то была. Да не полезет она в огонь, шеф. Не дура же. Там… и близко из-за дыма не подойдешь. Гадость какая-то…

Раздался звон, и через расступившуюся толпу пробралась пожарная машина.

- А они не особо торопились, - Тихоня сплюнул под ноги. – Ладно… Зиме скажу, что вы тут… вы, главное, сами не лезьте… все не сгорит.

- Не сгорит, - согласилась Петровна. – Наверху противопожарные амулеты обновлялись согласно регламенту.

- А внизу?

Пожарные тянули рукава, но вновь же без особой суеты, скорее даже лениво. И люди, успокаиваясь, уверяясь, что пожар этот не так уж страшен, превращались в зевак.

- А внизу, полагаю, имел место пример экономии. В конце концов, это морг. Чему там гореть?

Вот именно.

И Бекшеев постарается выяснить.

- А вы тут, да? – смутно знакомая девушка выбралась из толпы. – Ужас какой! Просто страх! Я как услыхала сигнал… а вы жених, да? Зимы? А я Зина, но можно Зиночка. Меня все Зиночкой зовут…

- Где вы услышали сигнал?

На Зиночке был белый халат, пусть и мятый. И сама она гляделась мятою, всклоченной.

- Так… тамочки, - она махнула рукой. – Я ж сегодня дежурю. Мой черед. У нас обычно тихо… ну только из наших если кто начнет жаловаться, на боль там… еще как-то на храп. Тогда Питяков лежал. А он храпел так, что прям жуть! И что я сделаю? Мне вон через коридору всю слышно было. А им через стенку… ничего не сделаю. Нету от храпу лекарства! Вот… а сегодня тихо. Питякова еще когда выписали. А нынешние так сами поснули… а тут это вот! Ох, Милочка заругается теперь! Там же ж все, небось, повыгорит… ущербу будет!

- Погодите, - Бекшеев попытался вернуть к разговору. – То есть, вы дежурили…

- Ну да. Положено. Пациенты есть? Есть. Стало быть, и персонал наличествовать должен. Я и сидела… следила, значит, чтоб все в порядке.

- Спала, - сказала Петровна и уставилась на Зиночку мертвыми своими глазами, отчего у Зиночки рот приоткрылся. И она кивнула.

- Так… у нас же ж спокойно… - прозвучало это донельзя жалобно. – Тихо у нас тут. И спят все. Я сама проверила. Микитова спала. Нехайло спал. И еще…

Она перечисляла пациентов, загибая пухлые пальчики.

- Все спали. И я легла. Чего я там торчать буду? Если кому надобно, то разбудят. А то ж, если не спать-то, утром страх будет. Вот и прилегла на топчанчике. Один глазок прикрыла только! На минуточку. А тут оно как завоет! Как… жуть! Я и прыгнула.

- И дальше что?

- А чего? Народ тоже всполошился. Только Нехайло лежьмя лежал. Но оно и понятно. Он же ж пострелянный, мается, родимый… больно. Ему Захарка велел выдать снотворного. Я и выдала. Он и спал. Крепко… я велела всем выходить. По правилам так!

- Правильно, - похвалил Бекшеев.

- А там внизах уже дым шел! Я сразу докумекала, что из подвалу… Нехайло тащить пришлось! Я уж его и так будила, и этак. А он ни в какую! Еле на кресло взоперла, с колесиками. И то только до лестницы! А там уже тащить…

- Вы настоящая героиня.

- Так… - Зиночка засмущалась. – Я же ж по правилам…

- А из целителей кто-то был в госпитале?

- Не-а… тяжелых же ж никого. Они и ушли.

- Когда?

- Так… - Зиночка задумалась и даже лобик наморщила, вспоминая. – Сперва вы были… после они еще ругалися… Захарка с Милочкой…

- Почему?

- Не знаю. Баба Тоня за мной прилипла прямо. Все ходит, ходит… но я видела, что ругалися. Милочка аж прям вся красная из кабинета выскочила. И крикнула, что ноги Захаркиной в госпитале не будет. Зазря это она. Нашим-то с Захаркой проще. Мужик. А мужику всяко веры больше.

- Дура, - сказала Петровна чуть в сторону.

- И вовсе я не дура! А он дверью хлопнул так, что ажно госпиталь чуть не развалился! И сказал, что еще поглядит, чем дело закончится… что если некромант, то он все прозрит! Вот все… а правда, что некромант приедет? Всамделишний?!

- Возможно, - Бекшеев не любил врать без нужды.

Только…

Огонь – стихия жадная. Останется ли после него хоть что-то для Ярополка - большой вопрос.

- Жуть какая! – воскликнула Зиночка с восторгом. – Ну… Захарка и пошел. А после уж Милочка засобиралась… да… уже когда ужин привезли, то её не было.

- Точно?

- А то. Я ж на неё заказываю тоже. Она ж безрукая совсем! Вот как бывает, чтоб баба и безрукая?! – и снова вполне искреннее, но удивление. Потому что в Зиночкином мире женщина всенепременно обязана уметь готовить, иначе не видать ей счастья в жизни.

- И что ужин?

- Так… ничего-то. Опять опоздали! Я уж сколько раз сказывала, что они нарочно так! Что холодное все привозят. Даже чай. Я к Милочке сунулась, а кабинета закрытая.

И что это значит?

Ровным счетом ничего.

Дым из подвала изменил цвет. Теперь выползали, вырывались белесые клубы, которые растекались вокруг, словно туман. В клубах этих виднелись фигуры пожарных, что двигались по-прежнему неторопливо, без особой суеты.

Все-таки, куда Зима запропастилась?

- И больше она не возвращалась?

- Не-а, - замотала головой Зиночка. – С чего бы ей? И машины нету. Может, поехала куда… это у бабы Тони спросить надобно. Она точно скажет. Бывает, что вызовы есть. Там в Змеевку или в Сухомилино. Или на хутор какой. Туточки хуторов много.

Зима появилась из белых клубов, призраком почти, заставив пожарных шарахнуться в сторону. И рядом еще одной тенью крутанулась Девочка. Бекшеев коротко свистнул, и Девочка повернулась в его сторону, тявкнула.

- Идем, - сказал он Петровне, которая с места не сдвинулась.

- Я уже свое отвоевала, - Петровна сцепила руки на груди. – И пожалуй, лучше тут постою…

- Дура какая! – а вот Зиночка восприняла приглашение как личное. – Я её боюся… порой в городе встретишь, так зыркнет, что прям душенька в пятки все падает! А еще она ведьма!

- С чего вы взяли?

- Так глаз-то! Глаз мертвый! Такие только у ведьм бывают.

Девочка добежала первой, крутанулось, клацнув зубами так, что Зиночка отскочила и замахала руками:

- Кыш, кыш, кыш…

- Назад, - Зима придержала Девочку за ошейник. – Идем. У нас труп.

Пожал погасили.

Правда пахло дымом, едким и черным, и еще чем-то, тоже донельзя мерзким. И это едкое «нечто» втекало в легкие, заставляя хрипеть. Внутри клокотала жижа, и выданная пожарными защита почти не спасала. Наверное, стоило бы обождать.

Час или два.

Или три.

Жандармерия все одно оцепит место преступления. Да люди и сами не сунутся туда, где еще недавно горело. Хотя стоят. Им интересно, и слух о трупе наверняка разнесся. И завтра на столь любимом Тихоней рынке только и будут, что говорить о ночном поджоге и мертвеце.

Бекшеев остановился.

Окна открывали, те, что могли. Тихоня и открывал, двигаясь по этому бесконечному коридору. Впрочем, здесь-то дыма почти и не было. Он собрался внизу, на лестнице, ведущей в морг. Дым был густым и тяжелым, и даже Зима не рисковала соваться.

Она там была, в этом сомнений нет.

И хотелось кричать.

Нецензурно.

Потому что это опасно, лезть в пожар. Потому что огонь и дым. И еще тысяча одно обстоятельство. И Девочка… что может тварь, пусть и сильная, на пожаре?

- Не злись, - примиряюще сказала Зима. – Там и пожара-то толком не было.

- Но ты полезла. Зачем?

- Думала, тело вытащить…

- И как? – говорить получалось, хоть и с трудом, но выходило сухо, отстраненно.

- И близко не подошла. Увидела ноги… в общем, решила дождаться, пока потушат. Извини… пожалуйста.

Извинит.

Хотя все одно будет злиться. Иррационально. И на себя тоже, потому что остался там, снаружи. Плевать, что здесь от Бекшеева толку не было бы, одни лишь проблемы, что он скорее в тягость стал бы, чем пользу принес. Но…

- Следы только, боюсь, затоптали. И тело перенесли. Думали, что от дыма задохнулась, - Зима шла рядом. – А она вот…

Женщину эту Бекшеев не сразу и узнал. Наверное, потому что сегодня на ней не было темно-синего халата, а желтое платьице в крупный горох как-то не вязалось с её внешностью. В этом платьице, без косынки, прикрывающей выбеленные до синевы волосы, Антонина Павловна гляделась много моложе своих лет. Кто-то заботливый даже укрыл тело простыней, но наспех, и получилось, что укрылись лишь ноги. Будто женщина просто решила прилечь.

В коридоре.

Бекшеев сделал вдох.

И выдох, отмечая мелкие детали. Пухлые пальцы. И троица золотых колец, причем одно – весьма крупное, с драгоценным красным камнем. На шее – две цепочки, одна длинная, подвязанная узелком. И на ней золотая иконка с обрамлением из камушков, на второй – тоже кулон, в виде сердца.

С синим камнем.

Это…

Сделать закладку. В памяти.

Серьги. Крупные тяжелые.

Бекшеев отмечает все. Пудру на лице. И след от копоти. Размазавшуюся помаду, как и собственное удивлением, потому что кажется, что подобные женщины не пользуются помадой. Широкую полосу браслета-цепочки.

И ткань платья, весьма недешевую. И это все не вяжется. Категорически не вяжется… он отодвигает чувства, заставляя изучать дальше.

Задохнулась от дыма?

Вскрытие покажет, но рана на затылке видна. Она темная и потому проглядывает, просвечивает сквозь редкие волосы, привлекая взгляд.

Бекшеев наклоняется, теперь он слышит и запах – тягучий цветочный духов и еще тот, другой, осевший в легких. Вонь дыма почти перекрывает духи, но Антонина Павловна облилась ими весьма щедро, и потому даже дым не способен перебить их полностью.

Она куда-то собиралась?

Складки на шее.

Выражение лица… такое вот… злое и в то же время словно торжествующее… и рана. Эта рана…

Он вынырнул разом и отряхнулся.

- Где её нашли?

- Внизу, - отозвалась Зима. – Она упала с лестницы. Возможно.

- Тоже не веришь?

- Не знаю. Может, конечно, начался пожар, сработала сигнализация и она пошла посмотреть, в чем дело. В дыму споткнулась, ударилась затылком… упала и задохнулась.

- Нет, - это Бекшеев мог сказать точно. – Не ударилась – ударили.

- Почему?

- Смотри, - он поморщился, поскольку прикасаться к мертвому тел было неприятно, но волосы пришлось раздвинуть. – Видишь? Рана на затылке, но при этом она… короткая? Узкая? Как бы это выразиться… узкая и глубокая. Ступенька же длинная. Если падать и удариться о нее, рана была бы куда шире. Добавь, что края здесь рваные. Так что, я, конечно, не некромант, но это скорее похоже на то, что её ударили. Сзади. Чем-то тяжелым… таким, что разорвало кожу, а еще оглушило. Но вот убило ли? Не скажу…

Бекшеев распрямился.

- А еще интересно, откуда у нее столько золота?

Глава 21 Гарафена

Глава 21 Гарафена

«…а над Латырь-камнем змея лежит, кольцами свившись, и огромная столь, что больше и человека, и коня, и избы. Глаза змеи оной – яхонты, чешуя – черный камень крепости великой. Не возьмут его ни меч, ни копье, ни палица. Глядит змея на человека и вопросы задает премудрые. И кто ответит на вопросы те верно, то сам у оной змеи сможет спросить все-то, чего желает…» [1]

«Мифы и легенды о змеях, гадах и прочих тварях поднебесных»

Угрызения совести – штука муторная. Вроде бы уже все успокоилось, а они грызут-грызут… того и гляди сгрызут вусмерть.

И главное, что понимаю.

Все понимаю.

Но вот… не было тут реальной опасности. Госпиталь защиту имеет, а вот в подвал я только сунулась и сразу назад, потому как дыму было столько, что нос мигом заложило. Сейчас тоже стою, шмыгаю, надеясь, что не сильно. И вид стараюсь держать виноватый, хотя получается так себе. И головой вины за собой не чувствую, а все равно совестно. Иррационально.

Бекшеев же волновался. Хотя, зараза этакая, ни словом о волнении своем не скажет. Но я и без слов все понимаю распрекрасно. А потом угрызения совести затыкаю и склоняюсь над телом.

Женщина…

Некрасивая.

Злая. Она и при жизни-то добротой не отличалась, но как-то вот прятала эту злобность, как многие делают, а теперь маска сползла, а собственное лицо её оказалось уродливым. Тонкие губы, кривая какая-то усмешка. Набрякшие веки. Складки-брыли. Шея почти отсутствует.

И золото…

Хороший вопрос. Особенно, как понимаю, Бекшеева одна побрякушка заинтересовала, сердечко золотое с синим камушком. Тоже гадает, оно или нет?

- Янине покажем, - сказала я и нос потерла. – Должна опознать…

Кивок.

И Бекшеев распрямляется-таки. Смотрит на тело. На Тихоню, который держится рядышком.

- Распоряжусь, чтобы охрану выставили, - понимает тот. А мне думается, что жандармов очень обрадует перспектива сторожить труп.

Не сторожить…

Там, внизу, гореть особо нечему. Потому-то и не было огня, лишь этот темный удушливый дым, что выбрался на лестницу. Дым развеялся не сразу, да и пожарные залили, затоптали все, что не сгорело и не выдымило. И когда нам позволили спуститься, была уже глубокая ночь.

Странно, что свет работал.

Да и в целом…

- Надо будет тело сюда перенести, - Бекшеев прикрывал рот и нос платком. И мне протянул, но я помотала головой. Нос заложило давно и прочно, платок не спасет, а через рот я дышу нормально. Этот дым… ну дым и только-то.

Переживу.

Так вот, электричество осталось.

И стазис на холодильниках сохранился. И сами они были закрыты, кроме одного, распахнутого настеж. Тело несчастной Инги вытащили и оставили на столе, где оно выделялось черным угольным пятном.

- Его что… - смотреть на это неприятно.

- Скорее всего облили чем-то и подожгли, - сказал Бекшеев, прижимая платок к лицу. – Правда, сжечь тело не так и просто…

Я отвернулась.

Та война… там тоже жгли тела и ладно бы в бою. В бою всякое случается, и огонь – не та стихия, которая кого-то да пощадит. Но почему-то в бою это… ладно, пусть не нормально, но приемлемо настолько, насколько вообще можно принять такое.

- Тебе плохо? – Бекшеев обернулся. Он чувствовал меня лучше, чем кто бы то ни было.

- Вспомнилось кое-что…

- Плохое?

- Не слишком хорошее. Лагерь… там зачищали… ненужных. Печи огромные были. Сперва они успевали прибирать за собой. Помнишь, Сапожник говорил про распоряжения. Приказы? Так вот… сперва успевали… и находили мы лагеря, иногда даже с живыми людьми. Но сходу сложно разобраться, что да как… там же прилично. Мертвые похоронены. Рвы закопаны. Бараки стоят. Люди… пленные… так война, у нас тоже пленные были. Да и не задерживались мы, дальше шли. Это уже потом командование начинало разбираться, что и как… и выползало… разное. Слухи доходили, но сам знаешь, сколько и каких их бывает. А потом уже, под самый конец, когда прорыв случился, тогда и… в общем времени у них не было. А мы увидели. И лагеря. И печи работающие… так что да. Сжечь человека не так-то просто.

Я стиснула зубы, заставив себя выдохнуть. И ненависть, не изжитая, горькая, улеглась.

Инга уже была мертва.

Её убили раньше, в лесу, притворившись, что эта смерть – несчастный случай. Вот только…

- Почему? – задаю вопрос, и взгляд мой скользит по моргу. Столы. И стулья. Шкафы, которые слегка закоптились, как и стены, и потолок… не критично, пара дней уборки, побелка и все будет, как прежде.

- Из-за меня, - Бекшеев тяжко оперся на трость. – Я сказал, что приедет некромант.

Взгляд мой задерживается на чем-то, что сперва кажется еще одним пятном сажи, пусть и странной формы.

- Проведет вскрытие…

- Кому говорил?

- Людмиле. И Захару…

- И они испугались? Кто-то из них? И решил, что некромант поднимет тело или душу… - я замолчала. Про некромантов чего только не говорят. Это мы знаем, сколь ограничены их способности, но… - Испугался… и решил прибрать за собой? Устроить пожар? Огонь…

Огонь тоже считают хорошим средством очистки.

- Людмила?

- Или Захар, - в тон мне ответил Бекшеев.

- Его не было здесь раньше.

- Не было. Раньше. Но… он мог попытаться привлечь внимание. Скажем, добивался начала расследования, но ничего не получалось. Вот он и решил, что нужно изменить подход.

- И убил женщину?

Я посмотрела на тело. И снова отвела взгляд.

- Согласен, звучит как-то… да и Захар должен был сталкиваться с некромантами. Во всяком случае, он точно не испугался, когда я про некроманта заговорил. И по делам… из того, что он мне рассказывал, должен был бы сталкиваться. А значит, и разбираться в возможностях.

- А Людмила?

- Не знаю, - Бекшеев поморщился. – Говорю же, дело путаное… но очевидно, что кто-то пробрался в морг. И вытащил тело. Заметь, не просто вытащил, а уложил на стол.

- Не могло остаться после нашего визита?

- Его при мне Захар убрал в ячейку. Так что нет, вытащил и положил на стол. И не на крайний, а на центральный. Почему?

- Понятия не имею.

Это так, проще было бы вытащить и кинуть на пол. Плеснуть, чего он там принес, убийца, поджечь и уйти. А перетаскивать тело, укладывать. Поза у трупа очень характерная, но я знаю, что при высоких температурах связки сокращаются и тело корежит.

- Хотя… - я окинула помещение. – Здесь довольно чисто для пожара.

- Именно. Здесь особо нечему гореть, разве что содержимому шкафов, да и сомневаюсь, что там что-то да сохранилось из спиртообразного-горючего. Стол из стали. Под ним – плитка. Даже объятое огнем тело не повредило бы её, если бы огонь был. А стол заменить…

Несложно. Всяко проще чем ремонт устроить.

- То есть кто-то позаботился, чтобы пожар не стал… полноценным? Он хотел уничтожить тело и уничтожил.

- Или она, - уточнил Бекшеев.

- Людочка?

- Почему нет?

- Видишь, - я указала на пятно, которое чем дальше, тем сильнее выделялось среди прочих. – Это ж крест.

- Погоди, - Бекшеев посмотрел на пятно. Склонил голову. Потом на другую сторону. Потом подошел и потер пальцем стену. – Отличается… точно, он словно выгорел… крест.

И сожженное тело.

Что-то подсказывало, что некромантам здесь не рады.

Бекшеев застыл, прикрыв глаза. И лишь быстрое движение яблок под веками подсказывало, что он не уснул. Вот же… не вовремя. Нет бы ему до гостиницы дотянуть и там уже нырять, но… дар – штука такая. Непредсказумая.

- Вы тут… - в морг сунулся мужичонка в форме. – Все в порядке?

Он поглядел на Бекшеева. На меня. И снова на Бекшеева.

- Он думает, - ответила я. – Не надо мешать.

- И… долго он думать будет?

- А тут как получится, - причем чистую правду сказала, потому как не понятно пока, как у него получится и получится ли. Но трогать пока не стоит. А чего делать.

- Господь милосердный… - жандарм перекрестился. – Это ж Северцева?

- Она, - подтвердила я. – Знакомы?

- Да… не то, чтобы сильно… но пару раз выезжал.

- К супругу?

- Да не, к матушке еёной. Еще та упырица. Нет бы её кто… избавил от головной боли. Всем отделением бы во здравие свечку поставили, - он снова перекрестился, причем явно искренне. – Сколько она нам крови попила, то и не рассказать… жалуется, жалуется… у самой-то рыло не то, что в пушку, пером уже заросло. А она все знай, жалобы шлет.

- На кого?

- Так… на соседей, на знакомых, на то, что на рынке её обвесили или несвежего продали, что кто-то там глянул косо-криво… чихнул… кур потравил, огород потоптал, отчего тот лебедою зарос. Так я ей так и говорил, дуришь, Машка, полоть лебеду надобно, тогда и зарастать ничего не будет!

- Выйдем, - подхватила я жандарма под локоток, чтоб не отвлекал Бекшеева от дум тягостных. Глядишь, и надумает чего. – Стало быть… Марию вы знали…

- А то… дочка вот у ней тихая. Но с такой-то мамашей… та её с малых лет шпыняла. Бывало поедет куда и хату закроет, а дитё весь день во дворе. Соседки приглядвали. Машка-то стервь, а дитё все одно жалко. Она щипала её, и толкала. Одного разу обрила налысо, когда уж Инга в девки вышла. Что-то там ей примерещилось, хрен же ж поймешь, чего у ней в башке-то…

Тогда понятно, почему девочка при первой возможности удрала из родительского дома.

- Муж Ингу бил?

- Ну… - жандарм отвел глаза. – Как все… случалось по пьяному делу и гонять. А кто не гоняет-то? Все мы люди…

- И вы не вмешивались?

- Господь упаси! – человек явно был верующим, если так часто поминал имя Божье. И крестился тоже широко, с размахом. Главное, чтоб поклоны класть не начал. Поклоны – это точно будет лишнее. – Это ж дела семейные, чего в них лезть-то? Сегодня поругались, завтра помирились… бывает.

Ну да.

Бывает.

Со всеми.

И трупы в лесу, если так-то подумать, то они тоже случаются.

- А вторую покойную знали? – поинтересовалась я, раз уж случай выпал побеседовать. На всякий случай выглянула, убеждаясь, что Бекшеев так же занят созерцанием стены. – Антонину Павловну?

- Тоньку-ЗнАхарку? – уточнил жандарм. – А то… кто ж её не знал-то…

- Знахарку? А она знахаркой была?

- Ну, сказывают, что и ворожить умела… моя-то дурища к ней ходила как-то. С маменькой своей. И с моей… все бабы дуры… ой, извините. Это я не про вас… это про моих. Чего гадали? Хрен их поймешь. Удачу ворожили, да только деньги спустили…

Стало быть, Антонина Павловна занималась на досуге ворожбой? При том явно силы не имея, иначе я бы почуяла, да и Бекшеев тоже. Хотя… сила тут и не нужна, если уметь карты раскидывать.

- А про остальное чего, так я точно не ведаю, - поспешил заверить жандарм.

- Про «остальное» - это про какое?

- Ну… такое от… которое… всякое…

- Не финти, - сказала я, заглянув в глаза. Обычно людям того хватает. И жандарм вот сглотнул, попятился чутка и вновь рука дернулась, осенить себя крестным знамением. Но тут же спохватился. – Чем еще промышляла?

- Так… отвары разные… вон, моя мамка брала у ней мазь для спины, чтоб на гадючьем жиру. Очень помогала… гадания – хрень полная и Господь не велел гадать. А вот мази у Тоньки хорошие были, - он тут же осекся, верно, сообразив, что с мазью теперь будет сложно. – Ох ты ж, Божечки мой… как теперь-то…

- А целители? Вон, целых два…

- Да что они умеют-то? Ну… нет… так-то я понимаю, что надобно к целителям захаживать…

Только знахарка – это куда как привычнее.

- Я и сам давече ходил.

- И как?

- Да, говорят, эта… язва у меня, - жандарм скривился. – И пить нельзя. Курить нельзя. Жареного нельзя… острого тож. Капельки какие-то выдали, а у меня от них отрыжка и в животе бурчит. У Тоньки-то, пусть и брала задорого, ничего такого… ну…

- Пить и курить не запрещала? На диету посадить не стремилась, - уточнила я. И жандарм кивнул.

- А скажите, любезный, - раздался хриплый голос Бекшеева. – Змеиною водой она тоже промышляла?

- Чем? Так… не знаю… - жандарм явно растерялся. – Может, и промышляла… змеиные зубы у ней были. И еще кости тоже, она девкам продавала… чешую опять же…

Вот прям представляю, как тяжело живется гадюкам в этой местности.

- А про воду… это… не знаю.

Знает.

Точнее понимает, о чем речь идет, но взгляд отводит, ведь разговор ему диво неприятен. И губу вот выпятил нижнюю.

- А вы тут уже все… там же ж просили узнать, чего с телом.

- Тело отправьте в ячейку, - распорядился Бекшеев. – Фотограф есть?

- Не-а… был, но запил. Уж три дня как…

- Ясно.

- Тихоня отснимет, - ответила я, подозревая, что этим он и занят. Ну не над трупом же покойницы чахнет, а вниз не совался.

- Хорошо. Пусть отснимет. Вещи… золото снять под опись. Все. Ясно? И не приведи вас хоть что-то потерять…

- Так… мы ж… с пониманием.

- К дому покойной отправьте кого…

- Кого?

- Кого-нибудь, - Бекшеев позволил себе пустить холода в голос. – Пусть присмотрит, чтобы не разграбили, а то ведь мало ли…

- Эт точно… - жандарм закивал. – Люди ныне… никакого понимания, прости Господи… всем только одного и надобно. И сказано в Писании, что наступят времена…

Я дослушивать не стала.

- Морг опечатать. И завтра никого…

- Может, - сказала я тихо, - Девочку попрошу посторожить? В коридоре ляжет, тут до утра всего-ничего. А тебе поспать надо.

И мне тоже.

Прошли времена, когда я могла сутками и без сна или почти без сна. Сейчас вон в голове каша, в легких – душный дым…

- Хорошо, - спорить Бекшеев не стал. – Завтра осмотрим дом… и дальше будет видно.

Будет.

Людочка и Захар обнаружились перед госпиталем. Людочка рыдала, Захар морщился, кривился и утешал.

- Здание вон целое… пострадавших нет…

Людочкины рыдания слегка унимались, чтобы тотчас возобновиться с новой силой. Главное, она тоже что-то говорила, слезливо-невнятное, и расслышать, что именно, не получалось. При этом Людочкина голова умудрилась как-то удобно пристроиться на плече Захара. Да и в самих рыданиях чудилось нечто этакое, донельзя театральное.

Я кивнула обоим.

- Домой идите, - сказал Бекшеев.

- Как…

- Обыкновенно.

- А… люди?

Мы огляделись. Люди, конечно, были, но большей частью зеваки, да и тех пара, кому совсем нечем заняться.

- Временно разместят в школе. А завтра уже посмотрим, что и как.

- Здание не пострадало. Только морг и тот частично, - ответил Бекшеев. – Тело Стрелецкой сожгли.

Людочка побледнела и всхлипнула. Захар нахмурился.

- Там нашли кого-то… - заикнулся было он.

- Антонину Павловну.

- Бабу Тоню? – Людочка мигом прекратила плакать. – Она… она погибла?

- Её убили, - Бекшеев вглядывался в лица обоих. И я вот тоже смотрела. Только видела разное. Недоумение у Захара. И… облегчение?

Явное облегчение у Людочки.

Интересно.

- Боже, какой кошмар, - воскликнула она, правда, не слишком-то искренне. И слезы вот высохли. – Кто мог это сделать?!

- Понятия не имею. Выясним… - пообещал Бекшеев. – В конце концов, если не тело Стрелецкой, то тело этой женщины у нас есть. Осталось дождаться некроманта…

[1] В русской мифологии и вправду упоминается змея Гарафена (Аграфена, Македоница), что обитает на острове Буяне и охраняет черное руно. Подобно сфинксу, она задает искателю вопросы, ответив на которые верно, человек мог задать змее любой свой вопрос. И получить латырь-камень с его могуществом.

Глава 22 Гадючья нора

Глава 22 Гадючья нора

«А норы гады роют глубокие, зубами длинными землю ковыряя и во рту вынося. И земля сия, со змеиной слюною мешаная, многими полезными свойствами обладает. Узнать её легко, ибо при свете лунном переливается она перламутром, а если положить на монету серебряную, то и серебро очищает, делает светлым…»

«О свойствах трав и зверей, птиц и гадов, и драгоценных каменьев»

Поспать все же удалось. Точнее Бекшеев спать не собирался, так, помыться, переодеться, избавляясь от пропахшей дымом и вонью мертвецкой одежды, и просто прилег на минуту.

И провалился.

А потом вывалился, точнее открыл глаза, обнаружив, что солнце стоит высоко. И вовсе время уж к полудню близится. Рядом, в кресле, вытянув ноги, дремала Зима. Впрочем, стоило пошевелиться, и она открыла глаза.

- Доброго утра, - сказала Зима хрипловатым спросонья голосом и зевнула широко, так, что Бекшеев и сам не удержался.

- Дня уж скорее, - проворчал он. – Почему не разбудила?

- А зачем? – Зима пожала плечами и потянулась. – Тихоня проверил. Дом опечатали, охрану выставили. Морг Девочка сторожит… ну и смысл суетиться? А отдохнуть нам надо было.

Верно.

Надо. В голове вон прояснилось.

- Я тут договорилась про обед. Пойду скажу, чтоб принесли, хорошо? – Зима встала. – И Ярополк звонил. Вечером прибудет, как и договаривались.

- Отлично.

- Знаешь, - Зима остановилась у двери. – Ты никогда не думал, почему так?

- Как?

- Почему, когда мы куда-то приезжаем, там начинают умирать люди?

- С этой точки зрения – нет. Это…

- Совпадение?

- Скорее уж следствие. Хотя нашей вины в том все одно нет… ладно, я скоро.

Есть хотелось. Даже не так, есть хотелось зверски. И нога чуть тянула, но не болела, и привычное по утру ощущение окаменевших мышц прошло быстрее обычного. Бекшеев ногу размял, прошелся…

Надо собираться.

Одеваться.

И выезжать, наконец, на место, пока и вправду не умер еще кто-нибудь.

Жила Антонина Павловна Завойрюк, мещанка семидесяти трех лет от роду – а так-то и не скажешь – на самой окраине города, там, где за чередой старых заборов и заросшего бурьянами поля проглядывал лес. Синяя полоса его словно висела в воздухе, чуть прикрытая то ли туманами, то ли поднимающимся от земли испарением.

- А ведь так-то близенько, - сказал Тихоня. – Прогуляюсь я, пожалуй, до лесу, если не возражаете… ну, как дом гляну.

Бекшеев не возражал.

Хотя и сомневался, что толк будет. Как-то это… прямо слишком? Да и забор вокруг дома добротный, высокий, выше человеческого роста. И калитка железная, цепью перехвачена. На цепи – замок амбарный, и тут же виднеется полоса бумаги с печатью, что, мол, опечатан вход.

А вот жандармов поблизости не видно.

Бекшеев ленту снял и замок потрогал.

- Погоди, - Тихоня протянул ключа. – Я подумал, что понадобится.

- Откуда?

- Так… я там, в госпитале, вещички просмотрел. Одним глазком. Чисто чтоб понять, есть ли чего. Тогда и подумал, что ключи-то быть должны, от дома. Что куда ей без ключей-то? Вот и прихватил. Пока еще кто не прихватил.

Разумно.

И самому Бекшееву стоило бы сообразить, а лучше бы распорядиться… связку он принял. Ключей несколько. Пара массивных от навесных замков, и троица поменьше, из которых один – совсем крохотный, с мизинец.

Ключ повернулся легко. За замком следили. А вот с цепью пришлось помучиться, в три оборота её намотали. Покойная явно не жаловала гостей, во всяком случае, незваных. Бекшеев тронул калитку.

Не скрипела.

За ней обнаружилась аккуратная мощеная камнем дорожка.

- Давай я, - Тихоня влез вперед. – А то мало ли… Девочку бы…

- А тело?

- Ну да… второго пожара там не переживут…

Тихоня скользнул вперед, и фигура его привычно задрожала, размываясь, теряя границы очертаний, превращая человека в тень.

- Здесь красиво, - нарушила молчание Зима. – И дом свой она любила. Посмотри, чистота. И никакого огорода. Вон, пионы растут… значит, и вправду чем-то таким занималась, что огород не нужен был.

- То есть?

- Огороды держат не для развлечений, а чтобы экономить. Не поверишь, Бекшеев, но своя картошка с морковкой в определенной степени изрядно облегчают жизнь. А порой и не дают сдохнуть от голода, когда уж совсем край. А она вон… цветочки разводила вместо огурцов.

Цветов и вправду было много.

Вдоль дорожки цвели незабудки, над которыми то тут, то там поднимались кусты водосбора. Дальше виднелась полоса астр, что уже начали зацветать. У стены дома стояли огромные кусты пионов.

- Стало быть, картошку и морковку она покупала. Как и лук, и огурцы с помидорами, и прочее… причем и летом, и зимой. Закатки-то делать не из чего, - Зима осматривала дом. – Богатый.

Старый довольно, но при всем том дом разительно отличался от виденных ранее. Окна его прикрыты резными ставнями. Крылечко крашено и недавно, как, впрочем, и ставни, и наличники, и стены.

Дверь на удивление железная.

И снова амбарный замок.

За дверью – тесные темные сенцы, в которых остро пахнет травами. Они и висят на протянутых по стене веревках. Пучки маленькие и большие, пышные, тощие, иные вовсе похожие на связки мышиных хвостов.

- А она явно не доверяла людям. Смотри, - Зима указала на массивный засов, приваренный к двери. Открыть и закрыть его можно было лишь изнутри.

И подтверждением слов Зимы стала вторая дверь, пусть не железная, но из дерева толстого, надежного. И сразу с двумя замками.

- Вот даже интересно, чего она там прячет…

Дом.

Запах трав отступает, хотя здесь их не меньше. Дверь вела в кухню. Бекшеев отметил печь, не просто беленую, но выложенную изразцами. Половички на полу. Шкаф со стеклянной витриной. Банки и склянки. Травы на стенах. Иконы, которые меж пучками перемежались. Сразу два стола. На одном, со скатертью, прикрытый полотенцем, хлеб. Тут же – солонка и блюдо с вареными куриными яйцами. А вот второй расположился у самой печи. Он узкий и длинный, с толстыми подпорками-ногами. На нем нет скатерти, зато лежат какие-то тарелки, белые и черные. Связка свечей, потрепанная книжица-молитвенник, колода старых карт, и тут же – пара иконок, перевернутых изображением вниз. Серебряный крест. Чаша…

- Посеребренная, - чашу Зима подняла и подкинула на ладони. – Но впечатление производить должна была…

- А это… - Бекшеев поднял банку с чем-то непонятным, то ли кусками какой-то коры…

- Шкуры змеиные, - Зима чашу вернула на место. – Точно… и не выползки, те тонкие совсем, а эти снятые.

Еще банка с чем-то плотным и желтоватым. Жир?

Какие-то склянки, содержимое которых заставляет морщиться, потому что в голову лезут всяко-разные детские сказки-страшилки о том, из чего ведьмы варят свои зелья.

Вороньи перья и мышиные кости уже не удивляют.

А вот коробочка от печенья курабье, жестяная и красивая, спрятанная на дальней полке, вполне удивила, не столько видом, сколько содержимым.

- Документы, - Зима вытащила паспорт, затем какие-то бумаги, которые и сунула Бекшееву.

Документы на дом.

И на землю.

Диплом…

- Она была врачом, - тихо произнес Бекшеев. – Выходит, что она была врачом…

Медсестрой. Этот диплом был самым старым, даже не диплом еще – зеленоватая бумажная книжица с истрепанными краями. Свидетельство об окончании женских медицинских курсов с правом работать сестрой милосердия.

И второе, о повышении квалификации.

Третье, о прослушивании курсов…

- Она была упорной, - выразила мнение Зима. – Она… хотела лечить, а стала ведьмой? Почему?

- Может, потому что дара у нее не было? – предположил Бекшеев. – Хотя… она и раньше об этом знала.

Он вернул бумаги в коробку.

Диплом врача покойная получила незадолго до начала войны. И лет ей было уже прилично. И диплом этот, аккуратно обернутый промасленной бумагой, был для нее ценен. Но вот…

Почему? Почему она не работала в госпитале, хотя имела право? А устроила это вот все…

Люди все еще продолжали удивлять своей нелогичностью.

- Хотя… - Зима огляделась. – Ведьмам платят больше.

В жилой комнате уже привычные чистота и порядок. Кровать у стены. Узорчатое покрывало. Гора из подушек, прикрытая тончайшей вуалью кружева. И недешевого. У второй стены – письменный стол, причем вида солидного. Кипа бумаг…

Шкаф.

И тонкие папочки.

Бекшеев вытащил одну наугад. Имя. Фамилия. Дата рождения. Краткая информация…

- Она вела здесь свой прием, - он вернул папку на место и вытащил другу. Третью. Все то же самое. Имена. Фамилии. Даты…

Имелись и разделители по алфавиту.

А судя по количеству папок, недостатка в клиентах ведьма не испытывала. Записи она вела аккуратно, отмечая и жалобы, и предположительный диагноз, и назначенное лечение.

Свои пометки…

- Госпиталь, - Зима тоже пробежалась по папкам. – Тут направляет, указывает, что операция нужна… значит, брала не всех.

- Ей все не нужны, - Бекшеев закрыл шкаф. С его содержимым он разберется, но немного позже. Здесь надо просматривать все аккуратно, чтобы не упустить важное. И главное, поискать среди карт для начала Северцеву, а потом и остальных жертв. Если, конечно, Антонина Павловна хранила старые бумаги.

Что-то подсказывало, что хранила.

Но где?

- С чем-то сложным она бы не стала связываться. Зачем рисковать? Пациент умрет. Родственники нажалуются… жандармерия вынуждена будет начать проверку. Нет… она брала что-то такое… вот… ревматизм. Или хронический тонзиллит… целитель справился бы с ним куда лучше, чем настой из календулы…

- Но настой – вернее, - хмыкнула Зима. – И привычнее. А жила она неплохо. Вон, поглянь…

Полочки на стене.

И на них уже не медицинские карты, а фарфоровые голубки, причем из мастерской Кузнецова, а Бекшеев знает, сколько они стоят. В огромном шкафу прячутся не только платья, но и тяжелая, огромная шуба. Во второй его части – стопки белья, причем перевязанного лентами, а стало быть, не тут шитого, но купленного в фирменных магазинах. Ниже – характерного вида коробки, в которых хранят столовый фарфор.

Он и был.

И столовое серебро тоже.

- Знаешь, - задумчиво произнесла Зима. – Кажется, быть ведьмой – выгодное занятие.

Под стопками с бельем обнаружилась еще одна коробка из-под курабье, на сей раз с золотом. Пяток монет старой чеканки, но полного веса. Клубок из цепочек, перепутавшихся намертво. Какие-то колечки, причем разных размеров. Серьги. Даже пара зубов нашлась, что заставило Бекшеева поморщиться. Зима молча вытряхнула содержимое коробочки на стол и наклонилась, впрочем, тут же разогнулась со вздохом.

- Она порошок сыпала, от моли. И еще какую-то пакость… напрочь все перебило.

Кольца в одну сторону.

Пара кулонов – в другую. Цепочки тряхнула, но те свились змеиным комом, поэтому Зима и отложила его в сторону.

Бекшеев вернулся к шкафу. А вот серебро хранилось в коробке из-под обуви, и было его куда больше. Снова кольца. Пара браслетов и весьма массивных, монеты, причем не только имперской чеканки, две сотни серебряных марок встали ровными башенками. Еще пяток рублей, но старых, если не сказать, древних.

- Знаешь, - Зима отодвинула в сторону зубы. – Что-то сомневаюсь я, чтобы за мазь от спины платили этим…

Бекшеев кивнул.

Шкаф…

Он вытащил стопку белья, переложив на кровать. Зима молча принялась перебирать простыни, и из очередной связки вынула характерного вида зеленоватую книжицу. Накопительная. И судя по отметке на последней странице, накопить Антонине Павловне удалось весьма нескромную сумму.

- Интересно…

Пара мятых векселей.

И серая папочка на самом низу, под сизоватыми от возраста наволочками. В папке – долговые расписки.

Бекшеев быстро пересчитал.

Семь.

Не так и много. А вот содержание весьма любопытно. И многое объясняет. Зима тоже заглянула в папку.

- Стало быть, ростовщичеством занималась… если только им, - сказала она, к чему-то принюхиваясь. – Погоди… воняет, но…

Она оттеснила Бекшеева от папки, и тот вернулся к шкафу, чтобы добросовестно проверить содержимое. Впрочем, ничего-то больше, не считая стопочки купюр, аккуратно завернутых в газетку, не нашел.

Семьсот сорок пять рублей. И та же сумма выведена на газетке.

Это ж…

- Вы тут как? – в дом заглянул Тихоня и, увидав драгоценные россыпи на столе, добавил: - Ого… ничего так ведьмы живут.

- Согласна, - Зима почесала нос. – Самогоном воняет… дешевым… таким… небось, и гнала.

- Гнала, - согласился Тихоня. – И продавала. И в рост денег давала, под проценты. Еще торговала всякими снадобьями, но никогда в долг.

- А ты…

- С соседкой пообщался. Очень милая дама… только жалеет, что забор высокий больно. Видно плохо. А потому сказать точно, что ведьма творила, она не может. Но уверена, что творила. Может, младенцев чужих ела, может, порчу наводила, но наверняка…

- Странно, - Зима разогнулась и огляделась. И снова принюхалась. Лицо её поплыло, меняясь. И знаком она указала в угол.

Бекшеев отступил.

Она же двинулась к шкафу и, спрятавшись в него почти целиком, долго что-то внутри перебирала, чтобы вынырнуть и зарыться уже в другую половину, туда, где висела верхняя одежда. Зима двигала вешалки, тщательно обнюхивая каждый наряд.

Затрясла головой.

Выбралась и снова пошла…

На кухню.

В дверь, которую Бекшеев не сразу заметил, потому что дверь эта пряталась за шкафом и была оклеена обоями в цвет стены. И уже там, за этой дверью, чихнула.

- Тут… - сказала она с удовлетворением. – Смотри.

И выволокла старый синий халат, а следом – старое же платье, застиранное до того, что превратилось оно в растянутую грязную с виду тряпку. Платье сунули Тихоне, а Зима вытащила резиновые сапоги.

И посторонилась.

За дверью обнаружилась каморка.

- Погоди, свет надо включить, - Тихоня пошарил на стене и щелкнул чем-то. – Вот, не впотьмах же она работала…

Желтая колба лампы свет давала тусклый, которого едва-едва хватало, чтобы осветить это тесное пространство. В нем нашлось места для вешалки-стойки и узкого стеллажа. На верхней полке выстроились пустые банки. Ниже – банки с огурцами и помидорами, потемневшим вареньем, на поверхности которого появилась уже характерная белесая пленка плесени. С потолка свисали тонкие палки домашней колбасы, запах которой заставил попятиться.

Все же Бекшеев до сих пор к домашней колбасе относился с немалым подозрением.

Он тотчас себя одернул. И переступил порог. И теперь ощутил тот самый специфический запах дешевого пойла. А потом увидел и бутыли. Огромную в самом дальнем углу, подернутую пылью и явно давно не бывшую в употреблении. А вот на полу выстроились поменьше, винные и водочные, с ободранными этикетками, заткнутые, где пробками, где марлевыми или вовсе бумажными катышками.

- Самогон она, выходит, тоже гнала, - задумчиво произнесла Зима. – Ну да… гнала, поила одних, брала расписки… другим давала деньги в рост. Третьих лечила. Какая разносторонняя особа.

- Мертвая, - Бекшеев потер нос, сдерживая желание чихнуть.

- И это тоже… но убили её, кажется, не из-за самогона… хотя дом надо опечатывать и закрывать.

- Не поможет, - качнул головой Тихоня. – Соседка говорит, что с утра уже наведывались. Калитку дергали и ушли, но… это пока ушли. А вернутся. Все знали, что она богатой была…

Глава 23 Ведьма

Глава 23 Ведьма

А паче всех со змеями ведьмы ладят. Любят их крепко и привечают. Случается, что ведьмы ходят в осенний лес, ищут кублища змеиные, а после режут руки и поят гадюк кровью своей. И те-то, благодарности преисполняясь, спешат делиться с ведьмами силой тайною, а заодно уж исполняют все, чего велено.

Список народных примет и суеверий

Соседка оказалась женщиною длинношеей, и шея эта, выбираясь из круглого ворота платья, тянулась, тянулась. И сама женщина тоже тянула голову, точно желая сделать шею еще длинней.

На шее болтались бусы.

И платье она по случаю надела нарядное, из темно-синего крепдешину с желтыми мелкими розочками и воротничком кружевным.

- Придут, как есть придут, - она даже теперь вставала на цыпочки, желая разглядеть, что же такого, тайного, творилось за соседским забором. – Все-то знали, что Тонька – ведьма…

Она перекрестилась.

- А главное, злая…

- А бывают добрые ведьмы? – осведомился Бекшеев.

Мы остались, отправив Тихоню за доблестною местной жандармерией. Все же находки следовало описать, прикрепить к описанию снимки. И дом отснять, весь, от чердака, куда мы тоже заглянули, обнаружив разостланные газеты, россыпи трав на них и катышки мышиного дерьма между этими травами.

Ведьма, а амулет от грызунов не повесила.

Были там и сундуки, но большею частью пустые или забитые всякой ерундой, наподобие ржавых гвоздей, сломанной керосинки и даже старых велосипедных шин.

Велосипед, к слову, тоже имелся, в сарае стоял и судя по виду – стоял давно.

- Бывают… конечно, бывают… вот… - соседка огляделась и, поняв, что за ней не следят, сказала: - В Змеевке, баба Валя… она добрая… всем-то помогает, никому не отказывает. И зачастую даром, ежели у человека денег нет? То что ему, помирать?

- А лечебница?

- Так… доедь до той лечебницы, - отмахнулась соседка. – То у них часы неприемные, то Милка на выезде. А сейчас и этот объявился, рыжий. Лысый. Страшенный. И говорят, что совсем того… - она постучала пальцем по башке. – Да и вовсе я знаете, что слышала?

- Нет, - так же тихо ответила я и наклонилась.

- Что целители, они нарочно людей травят. Лекарствами своими. Чтоб, значит, те болели и приходили. И деньгу несли.

- Так госпиталь же бесплатный.

- Все одно, - она нахмурилась. – Травят. Всякоею химией. А у Тоньки, пусть и брала она не по-людски, все свое, натуральное. Сама она в лес ходила, сама травы брала… хотя и денег просила невмеряно… никому-то не верила на слово. Бывает, попросишь, а она этак, усмехнётся и говорит, что, мол, в долг отпустить может, но сперва бумажку напиши, что в долг взяла и когда отдашь. Нет, ну ведьма же! Нельзя же ж так с людями… и с соседями.

Ну да, на людей ей в целом-то плевать, а вот обиду ту, когда она просила, а ей не дали, помнит.

- И вовсе жадная она была… грошик к грошику собирала. Никогда-то впростоту ничего не делала. Да ладно лекарства, но хоть бы какой травы отсыпала… трава ж в лесу бесплатно растет! А Тонька торговала, будто эта трава золотая…

- Кто к ней ходил?

- Ну… ходили так-то… люди… я мало кого ведаю… с нашей-то улицы никто не ходил. Потому что жадная она. Я уж и жалобу писала. В жандармерию. Ну, чтоб сделали чего. Это ж никакого спокойствия нет, когда шастают и шастают! Шастают… прости, Господи, - она снова перекрестилась и шею потянула, норовя заглянуть во двор.

Шастают, значит.

А кто и зачем – не понятно.

- А родственники у неё есть? – поинтересовался Бекшеев.

- Родственники? Сестрица есть… только они друг дружку терпеть не могут. Та у Тоньки жениха увела. И главное, - соседка оживилась и даже обрадовалась. – Перед самою свадьбой! Те уже и заявление подали, и платье Тонька купила, да только в этом платье и с Тонькиным женишком под руку сестрица Тонькина младшая к алтарю пошла… ох и скандал был…

Я думаю.

А соседка раскраснелась.

- Тонька тогда-то к нам и съехала сюда. Бабку дохаживать. От нее и научилась всякому. Та тоже ведьмою была… Тонька сперва самогон гнала, потом и остальное стала. А после бабкиной смерти уехала. Знаю, еще с сестрой лаялась и так, что вся улица слыхала.

- Из-за жениха?

- Да не… тот пропойцей оказался. И вовсе дурноватым… чего из-за него лаяться… сестрица Тонькина вознамерилась в дом въехать. Мол, бабки не стало, делись. А Тонька ей под нос фигу. Мол, хрен тебе.

Не скажу, что не справедливо.

Интересно, а что моя сестра сделала бы, узнав… если бы тогда все вышло, как мне думалось. А мне ведь думалось не о ней, не о её обиде и позоре, которого было не избежать, но лишь о своей любви.

О том, чего я заслуживаю.

Она же…

Она умерла и не узнала, какая я сволочь.

- Мамашка-то младшенькую поддерживала. У ней вон семья и все такое, дети малые. А Тонька домой, стало быть, вернуться может. Там как раз папаня слег, его дохаживать надобно. Да только Тонька и ей кукиш скрутила. Мамашка грозилась вовсе отречься, если ослушается. И судом ещё. Но Тонька всегда хитрою была. И бабку подбила духовную написать. Или еще чего… в общем, Тонькин это дом стал. И все тут. Жандарм, которого мамашка вызвала, так и ответствовал.

А ведь соседке лет тридцать с виду, если и больше, то не сильно, и потому вряд ли сама она ту историю помнит. Скорее просто слышала от кого-то, но городок маленький и сплетни в нем отличаются завидной живучестью.

- Тонька уехала и хату закрыла. И сказала, что если вдруг полезут, то она в суд подаст за воровство. И золотишко прихватила с собой. И деньги, что бабка откладывала.

- Какое золотишко?

- Ну так… обыкновенно. Небось, бабка не в убыток себе самогоном торговала, - сказала соседка с полной уверенностью. – Все знали, что золотишко у ней имелось… и у Тоньки. И выходит, что теперь все сестрице её достанется, да? Вот смеху-то будет… Тонька, небось, в гробу перевернется…

От радостной этакой новости она даже руками хлопнула.

- Скажите… - я перебила эту радость, хотя ненадолго. По глазам вижу, что стоит нам убраться, и побежит она по соседям, разнося удивительную новость. – А почему у неё собаки не было?

- Собаки?

- Собаки. Забор высокий. Замки вот… явно же опасалась кого-то.

Людей, которые точно знали, что в этом доме есть чем поживиться.

- Так… подох кобель, - сказала соседка. – Вон, третьего дня как… он-то здоровущий был. А злющий – страх просто! Тоньку только и признавал. Так-то она на цепи его держала, а как уходила куда, то и выпускала, чтоб хату стерег. Вы от правильно сказали. Боялась она.

- Кого?

- Людей. Люди-то про нее всю правду знали. От людей, небось, ничего-то не скроешь…

Особенно золото в коробке из-под печенья.

Кстати, коробки знакомые и печенье не из дешевых. Антонина Павловна явно любила себя побаловать.

- Вот и тряслася… только не помогло, да…

- Как умерла собака?

- Откуда ж я знаю? Может, сама сдохла. Старый был кобель, сколько себя помню, туточки он. Куру мне задрал. Я к Тоньке пошла, а она мне, мол, сама кура виноватая, что в кусты полезла. Будто не знает, что у куры мозгов-то нету. Могла бы дать грошика и все. Я ж немного просила, за ущерб-то… а она только посмеялась. Да… в общем, паскуда, а не баба… туда ей и дорога… вот Санька-то порадуется, прознавши…

- Это…

- Сестра Тонькина, говорю же ж… они так-то и не примирилися. Плевали друг другу в след… надобно будет сказать.

- Скажем, - пообещал Бекшеев. – Всенепременно…

Дом опечатали. И знакомый уже жандарм под Тихониным присмотром составлял опись имущества, то и дело крестясь, то ли от избытка впечатления, то ли от избытка, но уже набожности.

На столе разложили кольца.

Тихоня, надиктовывая текст, ковырялся с цепочками.

А начальник местной жандармерии, явившийся пред Бекшеевы очи, мялся и хмурился. Был он мужчиной лет, если не вовсе преклонных, то почти. И уже мыслями давно находился на заслуженной пенсии, а потому и к Бекшееву, и к затеянному им расследованию, и к факту смерти Антонины относился одинаково неприязненно.

- Да упала она, - повторял он в пятый раз уже. – Упала… дымно стало. Дыму глотнула, сердечко не выдержало, от она и того… упала и голову расшибла.

- А кто морг поджег? – интересовался Бекшеев, и получал ответ:

- Так само… или вон, Потапка, который при мертвецкой, снова напился, иродище, и курить стал…

- И тело спалил?

- А то… может, пролил чего, оно и загорелось. Он спужался и сбег… - в начальственных глазах теплилась надежда, что все получится оформить именно так. В конце концов, версия ж годная.

Правдоподобная даже.

- А смерть Северцевой?

- Так… змеюка проклятая… ныне их развелося… меня самого кусили, - он даже попытался штанину задрать, продемонстрировав место укуса. – Но так-то вот…

Вот.

И Бекшеев вздыхает, чувствуя, что не найдет здесь ни понимания, ни толковой помощи. Остается надеяться, что хотя бы золото не сопрут.

И снимки сделают нормальные. Хотя снимками Тихоня займется. У нас же не сегодня другое дело…

Машина Фрола Яковлевича, нагретая солнцем, воняла бензином, кожей и свежим пивом, которым он явно натирал сиденья для блеску. Внутри было чисто, да и снаружи машина сияла.

- Сперва-то лучше от сюда, - сказал он, выслушавши Бекшеева. – Это дальше всего будет, но если по старой дороге, то за минут сорок доберемся. Можно и быстрее, но там уж дорога не больно хорошая, а после в Змеевку…

Карту Бекшеев расстелил прямо на капоте, и нужные точки отметил красным.

- …к Каблуковым…

Туда ехать хотелось меньше всего, но не заглянуть будет невежливо. Да и поговорить мне надо, не с Каблуковой, а с детьми Антонины.

Дети порой замечают куда больше, чем думается взрослым. И думаю, Бекшеев это знает.

- Потом сюда… ну и обратно. Тут, даже если по темному ехать, то ничего, можно. До темноты всяко не успеем. Надо было с рання выезжать… но чего поспеем, то ваше, - завершил Фрол Яковлевич и не удержавшись, поинтересовался. – Стало быть, померла старая ведьма? От многие порадуются…

- Её не любили?

- А за что любить-то? Вы, господине, садитеся…

- Тихоню тут оставим, - решил Бекшеев и поморщился. – Не доверяю я местным. И надо опись сделать золота, потому что, возможно, не одна Северцева расплачивалась тем, что есть…

Киваю.

- …дрянь человеком была. Чистая ведьма. По характеру. К ней хоть так, хоть этак, а она тебя все одно дерьмом обольет… тьфу, - Фрол Яковлевич забрался в машину. – Я вам так скажу, давно надо было ей укорот дать. А кто возьмётся, ежели она вот тут всех от…

И кулак стиснул, к нам повернулся, проверяя поняли бы.

- Так уж и всех?

- А то… ну, может, не каждого, но Степаныч… это наш начальник жандармский, он точно Тоньки боялся. И не он один. Кого вон деньгами держала… она ж хитрая, все-то слышала, все-то…

Машина тронулась с места.

- …все-то выведывала, где и чего у кого. Когда надобно, улыбается, прикинется добренькой. Выслушает, пожалеет… а себе на ус мотает… надобно – денежку предложит. Малую-то и на слово…

- А нам говорили, что только под расписку.

- Кто?

- Соседка.

- А… ну, может, там такая соседка, из тех, знаете, что любят одалживаться, а отдавать так наоборот. Тонька таких знала. Вот ей-то и под расписку… мне одного разу подошла… Тонька, не соседка, - Фрол Яковлевич выбрался за черту города. – Окна прикрою, а то пылит тут.

Дорога и впрямь была проселочною, просохшею за последние недели без дождя. И теперь машина поднимала клубы мелкой желтой пыли.

- Так вот, у меня дочка замуж собралась. А это же ж расходы какие… мы-то откладвали там, конечно, но… то одно, то другое… в общем, а она тут раз и замуж. И скоро… и отложить никак. Понимаете? Обстоятельства…

Те самые, надо думать, что многих толкают к излишне поспешной женитьбе.

- А мы аккурат и хату поправили, и сарай. Я он машину купил, думал, сумею еще подкопить… кинулся… одолжить. Только у кого?

- В банке?

- Отказали, - махнул рукой Фрол Яковлевич. – Мол, старый я… и доход у меня этот… нерегулярный. Я уж говорить начинал, что, мол, хватит и расписаться. Оно-то, конечно, дочка молодая, ей хочется свадьбу. Ну и чтоб тамошняя родня не попрекала потом, что нищая… и Тонька тут как тут. Говорит, мол, слыхала я о твоей беде… откудова? Не знаю. Она и предложила денег дать. Под расписку. Только брал я… скажем, сто рублев, а вернуть обязался – сто пятьдесят. Я отказался сперва. А жене, дурак, ляпнул. Она и ухватилась. Мол, бери… там на свадьбу родня съедется, подарит. И свиней скоро бить, и гусей, отдадим как-нибудь. Всю плешь выела!

Это он сказал искренне.

Дорога нырнула в лес, и песка стало меньше, а еще тени огромных деревьев накрыли и дорогу, и машину. Я прямо ощутила, как остывает металл и дышать становится легче.

- Я и поддался. Взял… от… два года маялся, отдавая! Оно-то на свадьбу подарили, только дочка денег не дала… и жена тоже, мол, нечего молодых обирать… потом со свиньями… с гусями… ай, прям весь… и главное, Тонька кивает, входит в положение, но… и просьбочка у ней то одна, то другая. Отвези-привези. Встреть… и не откажешь же! Два года, пока не отдал, считай и на работу, и с работы… знаю, Михеич ей забор ставил, за бесплатно, чтоб проценту скостила. Кто-то зерно таскал… и так, по мелочи… нет, не скажу, что прям руки выкручивала, но…

- Держала всех крепко.

- Точно. Крепко держала. А еще знала она. Всё и про всех. И уж тут… - Фрол Яковлевич замолчал. – Многие ныне с облегчением вздохнут… ох, многие…

А нам теперь гадай, что именно знала Антонина.

И не из-за знания ли этого излишнего её убили.

Глава 24 Медянка

Глава 24 Медянка

На море на Окиане, на острове на Буяне, стоит дуб ни наг, ни одет, под тем дубом стоит липовый куст, под тем липовым кустом лежит златой камень, на том камне лежит руно чёрное, на том руне лежит инорокая змия Гарафена. Ты, змия Гарафена, возьми свое жало из раба такого-то, отбери от него недуги. А коли ты не возьмешь своё жало, не отберёшь недугов, ино я выну два ножа булатные, отрежу я у змии Гарафены жало, положу в три сундука железные, запру в два замка немецкие. Ключ небесный, земный замок! С этого часу, с полудня, с получасу, да будет бездыханна всякая козюлька, и ужаления её в неужаления. А вы, змии и змиицы, ужи и ужицы, медяницы и сарачицы - бегите прочь от раба такого-то по сей век, по сей час. Слово моё крепко! [1]

Заговоры от сибирской ведьмы Аниции.

Деревней Таратайкино можно было назвать с большой натяжкой. Дюжина домов, выстроившихся широким кругом на вершине холма, точно деревянная корона на лысине. Остатками былой шевелюры служил лес. Темный, недобрый, он начинался с середины холма, скатываясь в низину, чтобы уступить место болоту.

Бекшеев даже машину попросил остановить.

Дорогу от болота отделял ряд тощих каких-то до сроку облысевших березок, за которыми и начиналась зеленая топь. Воздух здесь пах не лесом, а гнилью. И комарье звенело.

- Тут-то ходу нет, - охотно сказал Фрол Яковлевич. – Самая погань, топи… сказывают, что в старые-то времена они далече были, потому-то дорогу и проложили. А тепериче вон, разлились, подобрались. Еще немного и затопят.

Нет, до дороги болоту оставалось еще прилично. Вон, виднеется полоса из тощих хлыстовин не то осины, не то молодых топольков, но видно, что корни их подмыты, и потому кренятся они друг к другу, сцепляются одной сетью.

- Это все фрицы, - Фрол Яковлевич тронулся с места преохотно. – Чтой-то натворили тут, а людям теперь страдать.

И произнес он это с немалой убежденностью. А Бекшеев промолчал.

В деревне Таратайкино жила Тихарева Анна. Адрес у Бекшеева тоже имелся.

И дом стоял на месте.

И был обитаем.

Даже выглядел относительно прилично. Относительно потемневших начавших погружаться в черную болотистую землю соседских строений.

Машина остановилась посреди улицы и первым выбралась Зима. Огляделась.

- Эй, хозяева, - крикнула она, снимая петлю с калитки. Веревочка крепилась за доску забора и вторым концом прихватывала доску уже калитки, не позволяя последней распахнуться. От калитки начиналась тропинка, что вела через весь двор.

Чисто.

Куры в загоне. У дома – кусты пионов и разросшийся, задичавший шиповник.

- Эй, - Зима постучала в дверь. – Есть кто дома?

- Сейчас собаку спущу! – пригрозил из-за двери детский голосок. – И стрельну!

- Нехорошо стрелять в полицию, - ответила Зима. – Родители дома?

- Не скажу!

- А где тогда?

- Так… траву косют. Тама, за вескою, на лужку… - дверь чуть приоткрылась. – Могу показать!

Мальчишка в черных, измазанных рыжею глиной шортах, был вихраст и любопытен.

- Покажи, будь любезен, - сказала Зима и представилась. – Зима.

- Осень еще.

- Меня так зовут… а это вон, у машины, видишь? Это Бекшеев Алексей Павлович. Князь.

- Не, - мальчишка скривился. – Не похожий.

- Почему это?

- Так… князья важные. Мордатые…

- Это он просто болеет. А выздоровеет, так сразу морду и отъест. Прослежу. А ты у нас кто?

- Пашка я. Тихарев, - мальчишка вышел и дверь прикрыл, задвинул засов, потом огляделся, убеждаясь, что ничего-то во дворе не изменилось, и спросил: - А на машине поедем?

- На машине, - пообещал Бекшеев, сдерживая смех. – Вот, с водителем рядом сядешь…

- Так он мне все сиденье изгваздает! – Фрол Яковлевич от затеи был не в восторге.

- Ничего, помоешь, - отрезала Зима. – Скажи, Пашка, а Тихарева Анна она тебе кто…

- Так… мамка, - Пашку вопрос не смутил. – Только она померла уже. Давно еще… теперь мамкой Любка… она с батей сено валяет. Батя косит, а она, стало быть, грабает…

С виду мальчишке было лет девять.

И вряд ли он помнил хоть что-то, но…

- И как тебе живется? – Бекшеев придержал дверь, помогая мальчишке забраться на сиденье. – Батя-то подуспокоился?

- А чего ему успокаиваться? Он спокойный же ж… тихий. А дед еще когда помер. Чтоб его черти драли, - сказал Пашка, явно повторяя чужие слова и с немалым удовольствием. – Он злой был, что жуть! Прям не человек, а упырь всамделишний.Яя его боялся. И батя тоже. И мамка… думаю… не помню. Но как помер, так прям облегчение всем вышло. А батя Любку привел. Любка добрая. Всегда добрая была. И раньше тоже. Теперь вона нам пироги печет. И меня жалеет. Говорит, что я сиротинушка бедный… а я не бедный. Но я ей не перечу. Баба же.

Удержать улыбку получалось с трудом.

А до поля доехали быстро. И Пашка первым выскочил, едва автомобиль остановился.

- Пап! – заорал он. – Пап! Туточки к тебе! Из полиции! Князь всамделишний…

Зима не выдержала и рассмеялась.

- Вылезай, - сказала она, смахивая слезы. – Князь всамделишний…

- Вот женюсь, будешь княгинею, - пригрозил Бекшеев.

- Не пугай… выходит, что…

- Не спеши с выводами, - Бекшеев выбрался.

Поле находилось за деревней, даже видны были силуэты хат и распаханные огороды. Чуть в стороне бродили коровы, за которыми явно кто-то приглядывал. Остро пахло свежескошенною травой. Палило солнце. А Пашка уже висел на шее невысокого щуплого мужичка. В руке тот держал косу и что-то Пашке выговаривал.

- Доброго дня, - сказал Бекшеев, осторожно ступая на поле. Над землей оставалась короткая щетка нескошенной травы. Слева трава уже успела чуть подсохнуть, и массивная женщина зачем-то шевелила её граблями. – Бекшеев. Алексей Павлович. А это Зима…

- Из полиции? – мужчина разжал руки и велел. – Иди вон, раз прискакал, до лесу, поищи чего…

- Так сушь же ж, - удивился мальчишка. – Там грибов не будет…

- Иди.

- А к Никитке можно? Он тама на колейке сегодня?

- Можно, - вздохнул мужчина. – Иди… от неслух. Сказано было, дома сидеть.

- Мальчишка же.

- Вчера воды хлебанул ледяной, так с горлом маялся. От и оставили, чтоб… но, видать, прошло, - мужчина отложил косу. – Люба, ходь сюда… вы ж из-за Аньки, да?

- Так сколько лет-то прошло! – возмутилась женщина, отирая раскрасневшееся от жары лицо. – Спохватилися… и не трогал он никого! Не трогал!

- Люб…

- Чего Люб? Сперва эта лекарчиха устроила. Срам перед соседями, до сих пор вон шечутся. А как Анька померла, так и вовсе… будто это он её убил. А никто её не убивал!

- Змея кусила, - понимающе ответила Зима.

- Да… тут…

- Угомонись, - так же мягко, но строго произнес Иван. И проведя рукой по волосам, сказал. – Тут… моя вина-то есть…

- Да какая вина?

- Обыкновенная. Отец у меня… в общем… неспокойный был.

- Тот еще ирод, - согласилась Любка, опираясь на грабли. – Это он Аньку поколачивал. А Ивана тогда вовсе тут не было.

- Мы ж с Анькой сошлись, когда еще молодые совсем… ну… дело такое… раз погуляли, два погуляли… а потом и приключилась… это… ну…

- Забрюхатела она, - Любка явно была в курсе всей жизни мужа. – А у Аньки родители строгие. Ну и пришлось им жениться.

- Вот… я-то не то, чтоб вовсе не хотел… хотел, конечно. Я ж нормальный… не это… того… ну… понимаю, что раз такое…

- Вести ему жену было некуда, - вмешалась Любка, и мужчина поглядел на нее с благодарностью. – Отец у Ивана всегда-то был дурноватым… уж извини, Вань.

- Да чего там…

- А как с войны вернулся, так и вовсе… Ванька тоже попал…

- В последний год только, да и то вон… мало чего…

- Поранили, - с гордостью произнесла Любка.

- Случайно то… - Иван отмахнулся. – Дело ж не в этом…

- Ага, нормальный мужиков побило, а всякие иродищи живые… ну, не могу я иначе! Он и жену свою вусьмерть забил. И Ваньку поколачивал. И вовсе… Ванька тогда попросил, мол, пусть Анька у своих поживет-то. Ну куда её-то к этому? А Ванька, стало быть, на контракту поедет. Предлагали ему, охранником в лагерь. Всего-то на годков пару. Деньгу давали хорошую… только ехать далеко. И опять же ж, куда брюхатую тянуть. А тут у ней и родня, и мамка… ну вот…

- Не получилось? – Зима озиралась и с немалым интересом.

- Ага… там-то родня уперлась, что раз Анька сама такая умная и в замуж полетела поперед иных, то пусть себе живет с мужем и своим розумом. И пришлось Ваньке её к папане весть. Хата-то одна А тот-то сперва вроде притих. Мол, повидал жизню, осознал… тоже пораненый был. Головою, - Любка постучала по себе по лбу. – Чтой-то его шандарахнуло. Вот… так и пожили месяцок. Тот-то тихий, смиренный. Молиться стал. В церкву пошел, певчим, значится. Ванька и поверил, что все как-никак да обустроилось… и уехал. Деньги-то, небось, в доме не лишние. Хозяйство разоренное, подымать как-то надобно.

- Корову купить думал, овечек… была бы шерсть и молоко…

- Ну а Анька осталась деда доглядывать… пока брюхатая ходила, то и ничего. Вроде даже ладили. Она в хате порядок навела. Привезла опять же ж с собою, там половичков, скатертей. Прочего, что за бабой положено. Не думайте, Анька не была бесприданницею.

- Уверен, - ответил Бекшеев. – А вы её хорошо знали?

- Так… тут все друг друга как-то да знают, - Любка перехватила грабли. – От и мы познакомилися. Сперва даже дружили. Она вроде неплохая так-то. Не сказать, чтоб сильно красивая… тощая, от прям как вы…

И на Зиму указала.

- Потому за Ваньку и ухватилась. Оно-то, когда родила, то раздобрела чутка… поначалу. А дальше уж началося веселье…

- Мне она ничего не говорила. Я писал. Звонить… пробовал, но куда.

- Туточки телефону нету, - согласилась Любка. – А письма…

- Она тоже писала. Фотокарточку Пашкину прислала… и все-то. И мол, не волнуйся, работай. Денег я присылал, конечно. Она докладывала, что счету в банке открыла. Что на них ещё и процента будет, прибыток, значит. Я и порадовался, что, мол, она разумная, бережение знает и прочие. Пашкины снимки слала. И так писала, всякого, чтоб не думал возвертаться, чтоб служил и работал… про коров узнавала, про овец и всякое от такое. На отца не жаловалась никогда-то… хоть бы словечком или чего… а потом вдруг запрос приходит. От жандармерии… меня начальство дергает. Мол, что такого? А я откудова знаю, что такого, если дома уж больше года не был!

А вот Людочка об этом не упоминала.

Не знала?

Вполне возможно. Она не может знать все и обо всех.

- Отправили разбираться, все одно же ж отпуск положенный. Я и прибыл. Анька сперва отнекивалась, мол, упала неудачно. Все дохторку ругала и крепко, жаловаться хотела… после признала, что это батя мой, - Иван привстал на цыпочки, вглядываясь куда-то. – Люб, глянь, никак на стога полезли? От же ж…

- Иди, - велела Любка. – Погони, пока беды не натворили. А я тут… поговорю.

- Любка-то побольше меня знает… извините. Пашка! Пашка, ирод, я тебе чего говорил…

Бекшеев смотрел в спину человека, который вскоре перешел на бег, направляясь куда-то к туманной дымке горизонта.

- Ваня хороший, - Любка смахнула со лба крупные капли пота. – Добрый… он, как понял, чего, так сразу Аньке сказал, что, мол, съезжать надо. Жить одной. Что с Ванькой можно тоже по месту службы, хотя… куда… там же ж север, а у ней – дитё малое.

- Почему она не уехала?

- Да потому что дура! – рявкнула Любка. – Влюбилась она…

- В кого?

- Да в папашку Ванькиного, чтоб его… так и заявила, что его, мол, люблю. Он настоящий мужик, а ты – сопля и вовсе… и денег, как выяснилось, у ней не было. Ни счета, ничего… все ему отдавала. Любимому, стало быть. Ванька тогда топиться пошёл… и я топиться…

- Вы-то чего? – этаких страстей Бекшеев, признаться, не ожидал.

- Ну… дурой была. Любила одного… ну, мне так думалось, что любила. А он меня попользовал и все… и растрезвонил на всю деревню…

С точки зрения Бекшеева, деревня была не слишком большой, да и сам грех по нынешним временам не великим. Но… это с его точки зрения.

- Я в омут и решила. А Ваня меня спас… разговорилися. И поняли, что неправильное это дело, жизни себя лишать. Грех.

И дурость.

Но Бекшеев снова промолчал.

- А дальше-то что?

- Дальше… Ванька назад поехал. Ну… у него ж контракт. Договор… решил, что дослужит. А там, может, разведется, раз такое дело… он бы и тут, но Анька встала намертво, заявила, что в жизни такого позора не попустит.

Вот теперь Бекшеев окончательно понял, что женская логика выше его разумения.

- Так она ж его отца любила.

На Бекшеева глянули преснисходительно.

- Любила… но если б развелась с Ванькой, то позор бы был.

- А так не было б?

- Ну… если б кто прознал, то, может, и поговорили б… но всяко меньше, чем если б она развелась. Да и как потом? Разведенке в мужнином доме оставаться нельзя. А назад родня бы её не приняла. Срам-то какой…

- А…

- А Ванькин папаша на ней мог бы и не жениться, потому как еще больший срам…

Безумие.

Сплошное. Главное, что она ведь это все серьезно, и про позор, и про остальное.

- Ванька мне писал. Он же ж тихий… и батьку своего боялся. Просил за Пашкой приглядывать, потому как Аньке сын совсем не нужный. Я и приглядывала. Живу ж недалече… и так писала, как да чего. А потом Анька и померла… тоже приезжали из полиции, допытвались. Сказали, что брюхатая была. Тут-то и заговорил народец. Оно ж понятно, как она брюхатая, когда мужа-то нету? Ванька прибыл… тут уже с концами, контракту решил не продлять. Вот… он сразу ко мне. И Пашка у меня был.

- А родня…

- Анькина? Тут же ж заговорили… люди такие… она сама из Бердановки, это недалече от нас, ну и… на чужой роток не накинешь платок, - поделилась женщина чужой мудростью. – От и стали шептаться, что за дочка такая, что гулящая… то и это… и иное всякое. Ванькин папаша тоже молчать не стал. Дерьмовый был человек… Господь его и наказал. Удар с ним случился. На похоронах. С перепою… от руки с ногами и отнялись.

Люба перекрестилась.

- Ванька тогда сам не свой был. На руках дитё малое. В хате – разорение одно… деньги все, что жене слал, потрачены и ничегошеньки нету. Батька мается после удара, мычит и не шевелится, хоть кругом виноватый, но свой же ж… ну и как Ваньке?

- Вижу, вы справились.

- Так… хата была, земля тоже. А Ванька, он хороший, рукастый… и денег чуть… он, когда про Аньку прознал, перестал ей все отсылать. На Пашку отправлял, но и сам откладывал. Вот с тех хату и поправил. На новую-то маловато было, а старую в порядок привесть хватило. Отцу опять же, пока живой, пенсия ходила… Ванька брать не хотел. А я ему так и сказала, что добре этот папашка у него крови попил и жизни поломал. Теперь еще и доглядывать. Так что брал… пенсия-то хорошая была. Да… но и прожил он немного. Не подумайте, глядела я за ним нормально, не обижала хворого, хоть и дерьмо, но все ж человек…

Сказала и смутилась.

- Про меня… тоже ж вышло. По селу слух пошел, что я порченая… мамка плакала, батя… думали отослать вовсе куда, в город… а я не поехала. Тут Пашка. И Ванька письма писал… ну и как-то оно сладилось… приданого справили. Теперь вона, вместе… они помогают. Мы им. А слухи… тьфу на них. О, идут…

Иван возвращался, и на спине его, обхвативши шею руками, а поясницу ногами, висел Пашка. Висел и смеялся во весь голос. Под ногами крутилась мелкая собачонка.

И сам Иван улыбался, щербатый, невзрачный, но теперь – счастливый. Как ни странно, счастья его хватило, чтобы заулыбалась, разом позабыв про былые горести, Люба.

- Снедать пора, - сказала она громко. – А вы бы хоть лопухом головы прикрыли б. Самый солнцепек…

- Идем, - Зима потянула за руку. – Здесь нам искать нечего. Проверить проверим, но если он и вправду после похорон прибыл…

- Погоди. Люба… такой вопрос, неудобный… Анна была беременна. Так? Она могла избавиться от ребенка? Точнее попытаться или захотеть…

- Могла, - Люба оперлась на грабли. – А то ж Ванька еще когда б отбыл и возвертаться не собирался. Он мне написал тогда аккурат, что от нее письмо пришло. Виноватилась, просила приехать. Думаю, если б приехал, она б его окрутила, а потом бы и ребеночка на него повесила б… соврала б, что семимесячным родился.

- Но Иван ехать отказался.

- Я, может, не сказать, чтоб сильно умный, - ответил уже сам Иван, стряхивая сына со спины. – Но и не дурак. Тут уже сам докумекал. И понял, что если соглашусь, то вовек мне от Аньки не отделаться. И нет, не убивал я её… и Любка не убивала, чтоб там вам ни говорили.

- Пока ничего не говорили, - Зима склонила голову, и Любка перекрестилась, а еще, повернувшись в сторону, сплюнула трижды. – А что говорят-то?

- Ну… всякое… - потянула Любка. – Но не трогала я её! Вот вам крест, не трогала… на кой оно? Ванька вон уехать хотел… а я думала, чтоб с ним. И Пашку бы забрали, и… а что так повернулось, то Господь помог. Господь, он справедливый…

[1] Заговор от ужаления козюльки, Сказания русского народа, собранные Иваном Петровичем Сахаровым

Глава 25 Полуденница

Глава 25 Полуденница

«А в час, когда зерно начинает наливаться соком, ведьма или ведун, желая полю оному навредить, чертит на краю знак особый и кровью своею оный кропит. После говорит тайное слово и непременно в полдень. Тогда-то из солнечного жара родятся полуденные змеи. Ветром-суховеем скользят они меж стеблем, оставляя на них ржу. А порой и ядом прыснут. Почернеет тогда зерно. И ежели снять его, смолоть и хлеб испечь, то те, кто оный хлеб испробуют, ядом потравятся. Будет жечь он их изнутри, подобно огню…»

«Список народных примет и суеверий»

Солнце раскалило машину, отчего находиться внутри было тяжко. И даже раскрытые окна не спасали. Фрол Яковлевич и тот примолк, сосредоточившись на дороге. Дорога же вилась, протискивалась то меж леса, то меж лугов.

- В теории она могла, - Бекшеев откинулся на спинку сиденья. Его лицо покраснело, а по шее побежал пот. Рубашка утратила утреннюю белизну и свежесть, что наверняка донельзя Бекшеева раздражало. Вот и хмурился, кривился, раздражение скрывая.

- Любочка?

Я тоже вспотела.

- Она. Смотри, она явно любит этого… Ивана.

- А он её. Думаешь, это повод для убийства?

- Для убийства хватает и куда меньшего, - Бекшеев огляделся. – Надо было воды купить… может, тут где магазин есть?

- Будет. В Гадюкино аккурат держат, - отозвался Фрол Яковлевич. – Но так-то да… баба по-за ради любви многое может. Но остальных-то ей зачем?

Вот именно.

Зачем?

- Вся эта история, - Бекшеев вытащил платок. – Как-то на диво отвратительна… и я начинаю думать, что Захар прав. Что творилось в голове у этой женщины?

- Анны? Так… вестимо, что, - Фрол Яковлевич охотно беседу поддержал. Даже оглянулся, убеждаясь, что никто-то против поддержки этой не возражает. - Муж далеко, да и вряд ли она его когда любила. Время-то… после войны… мужиков мало, баб много. Кто успел, тот и замужем. Вот и подсуетилась.

- Соглашусь, пожалуй. Иван этот, что телок, куда потянули, туда и пошел. Она и потянула в нужную сторону. Может, остановиться, прогуляешься?

- Нет, - Бекшеев мотнул головой. – Так мы до полуночи не управимся… но да, Иван выглядит весьма… мягким человеком. Хотя с учетом того, что рос при авторитарном отце это нормально… читал одно исследование… впрочем, неважно.

Как скажешь.

Не важно, так не важно. А вот воды стоило с собой взять. И ведь была мысль, да проскользнула-ускользнула. Вот же…

- Пиджак сними.

- Как-то…

- Сними. Перед кем красоваться собираешься?

Тоже мне… можно подумать, я его без пиджака не видела. Только ему разве докажешь? Расстегнул все пуговицы, и уже хорошо.

- Так вот, подозреваю, что мягкость Ивана её раздражала, - Бекшеев и галстук ослабил. - А свекр у Анны как раз противоположность мужу. Сильный мужчина. Или выглядит таким… остались вдвоем. Он её и наплел сперва одно, потом другое… она уши и развесила.

Много ли одинокой женщине надо.

- А потом… или влюбилась…

…влюбляются ведь не по заказу, а то бы все влюблялись исключительно в правильных да достойных.

- …ну и закрутилось одно-другое.

- Он же понял, что Анне деваться от него некуда.

- Именно…

Фрол Яковлевич благоразумно молчал.

- Выходит, что… смотри, Северцева явно хотела избавиться от ребенка. Если её подружке верить. Но ни один целитель… во всяком случае из двух, нам известных, не стал бы рисковать и делать аборт на таком сроке.

Милочка в целом, как я поняла, против абортов.

Права или нет, не мне судить.

- Анна… может, сперва надеялась, что беременность привяжет к ней любимого. А потом осознала, что тот не готов на подвиги…

Дерьмо, избивающее женщин, крайне редко бывает готово на другие подвиги.

- …или просто решила удержать семью, хоть кривую-косую, но с видимостью приличий. Вызвала Ивана, а тот ехать отказался. И положение стало совсем неудобным. Единственный выход как-то потянуть или выровнять ситуацию – избавиться от ребенка… и вопрос, к кому они пошли?

- Антонина?

- Или ведьма из Змеевки…

Ведьма жила на окраине, как и положено приличной ведьме. На том всякое ведьмовское и заканчивалось. Обычный небольшой домик, правда, аккуратный. И крыша вон свежим шифером глаз радует. Двор покошен. Забор крепкий да ладный, видно, что ставили не так и давно. По забору прогуливался кот рыжей масти, который к гостям отнесся с воистину кошачьим равнодушием.

- А тетки Вали нету, - сказали нам, когда я тронула калитку. Сказали из-за соседнего забора.

- А где она?

- Так… позвали. В Копетнева. Там рожает одна…

Женщина подняла косынку, наехавшую на самые глаза.

- Но уже давно пошла, то вскорости должна вернуться. А вы кто?

- Полиция.

- Что, донесли, да? – женщина нахмурилась, разом теряя и былую веселость, и дружелюбность. – От же неймется людям! Им добро делаешь, а они все…

Она с раздражением смяла тряпку, которую и кинула в угол.

- Кто жалуется? – поинтересовался Бекшеев. – Простите, у вас воды не будет? А то жарко тут… пока ехали…

И улыбнулся этак, чуть виновато, как он умеет. Отчего злость у женщины разом прошла.

- Ох ты ж, боже ж мой! – она всплеснула руками. – Вы же ж красный весь! Этак солнцем в голову напекло-то! В дом идите, в дом… я позвоню, чтоб тетке сказали… только не виновная она! Ни в чем не виновная… она все только по лицензии… вы в дом идете-то, в дом… Мышь, цыц!

Мелкая собачонка, выбравшись за калитку, разразилась лаем. Она крутилась под ногами, тычась носом и фыркая, повизгивая, поскуливая и гавкая. И кажется, плевать хотела и на меня, и на мою необычность.

- Вы не бойтесь, она брехливая, но кусать не станет… нет… а тетке я позвоню.

- И телефон есть?

- А то! Тетя Валя еще когда провела. Ко мне. Сказала, мол, сама-то она все одно не управится, что, мол, тяжко ей и трезвонить будет, а ежели чего, то мы поможем. Вот, в сени… и воды сейчас, только холодной вам не дам. От холодной воды, после жары-то и сердце защемить может. Никита! Никита!

Женщина подтолкнула Бекшеева к дверям.

В доме пахло хлебом и цветами. На окне в пузатой вазе стоял букет полевых цветов. Да и вовсе все-то здесь было каким-то чистым и нарядным. Пол дощатый и доски, пусть не крашены, но выскоблены добела. Дорожки плетеные легли крест-накрест.

Стол.

Печь.

Огромный буфет с витриной, в которой поблескивала разноцветная праздничная посуда. Низкая лавка и ворох подушечек, для мягкости сидения.

- Вот, - женщина указала Бекшееву на отдельный стул. – Садитесь. И обувку сымайте. Я сейчас воды принесу… ноги надо в воду, только не ледяную, а прохладную. А пить – отвар сейчас налью, с травками… не подумайте, они безопасные… Никита! Сейчас я позвоню, и теть Валя вернется, если там все. Но поехала давно, стало быть, все… может, за стол позвали. Вот давайте.

Бекшеева усадили на лавку.

Женщина попыталась даже сама стянуть ботинок, но этого нежная душа князя уже вынести не могла.

- Не стоит… я просто попью и…

- Вот что вы как маленький! Погодите… Никита, принеси тазик!

Из комнаты выглянул парень.

- Какой? – уточнил он, появлению гостей нисколько не удивившись. Только сказал. – А бабы Вали нету…

- Вот и съездишь. Давай тот, новый, эмалированный… что с цветочками. И воды-то… сейчас. А вы разувайтесь, разувайтесь, а то скоро того и гляди совсем поляжете… это ж не шутки. Куда ваша жена только глядит…

Женщина поглядела на меня с упреком и исчезла где-то в глубинах дома.

- Знаешь, Бекшеев, - сказала я с некоторым сомнением. – Ты и вправду выглядишь не так, чтобы… голова болит?

- Нет.

- Это пока. Разувайся, что сидишь?

- Да как-то…

- Разувайся. Старый способ. Если вода не ледяная, то и вправду помогает охладиться. Да и говорить будет проще… считай, что это ты в доверие втираешься.

И потому, что Бекшеев не стал спорить, а молча стащил ботинок, я поняла, что ему совсем плохо.

Вот же…

И молчал же ж. И молчал бы до последнего… и сама хороша, понимала, что в машине жарко, а воды не захватили. Да и вовсе стоило в самый полдень переться. Он-то ладно, князь наш привык, что в столичных машинах артефакты стоят, чтоб и от жары, и от холода. Но мне бы подумать.

- Ты как? – спросила тихо-тихо.

- Отойду. Все… нормально.

А врать он так и не научился. И понимает, что я понимаю. И хмурится. И злится, потому что плохо только ему, мне же нормально. И аргументы, что мне в целом, что в жаре, что в холоде нормально и это само по себе не очень нормально, здесь не помогут.

- Вот, - парень притащил тазик и воды налил из висевшего на цепи ведра. – Вы ноги только не сразу целиком. Сперва пальцами, потом чутка поглубже. И штаны закатайте. Издали ехали?

- Издали, - признался Бекшеев и не солгал же. Петербург, если так-то, то довольно далеко находится.

- Вот… к бабе Вале откуда только не едут… у нас её добре знают, многим людям помогла. А что говорят всякое, то не верьте. Никакая она не ведьма…

- Сунь давай, - велела я, и Бекшеев осторожно потрогал воду пальцами. Потом прислушался к себе и опустил обе ноги в таз.

- Целительница? – спросил он. И парень кивнул.

- Ага… с дипломом даже… царским. Она когда-то в Петербурге училась… давно уже… так что знает, чего делает.

Ведьма-целительница…

Хотя… чего тут только не встречается.

- Все, - появилась женщина с огромной кружкой, которую она держала обеими руками. – Дозвонилась. Там управились уже. Так что Никитка возьми машину и давай, к тетке…

- У вас и машина есть?

Бекшеев принюхался к содержимому кружки и мне протянул. Пахло травами. Ромашку вот чувствую, мяту еще, а эти две сами по себе всякие запахи глушат намертво.

- А то как же… теть Валь и купила, чтоб доехать, если куда надобно. Но сама она водить не умеет, потому то я, то Никитка вот… то Лёшек, это мой муж, но он сейчас косит. Вот вроде осень уже, а погода стоит. И трава хорошая. И тетка Валя сказала, что ближайшую седмицу дождей ждать не след, значится, успеем и покосить, и прибрать. Чай, сено зимой лишним не будет, раз уж погода позволяет-то… да вы пейте, пейте, не думайте. Травить не собираюсь.

Специально – точно нет, а вот чтоб нечаянно не вышло.

- Сердце успокоит, жар снимет… там сухие яблоки и травы кой какие. Никитка! Езжай уже… а вам чего надобно? Может, пока ждете, чаю поставлю? Я пироги вон испекла, с яблоками. Яблоки уже начались. В этом году много-то будет… с яблоками и калиной вовсе отменные выходят, но калина еще не спелая. Ей выстоять надобно…

Эта женщина говорила сразу и обо всем, успевая при том кружиться по кухне, накрывая на стол. Было в этом что-то донельзя завораживающее.

Вот взметнулась и облегла льняная скатерть, украшенная простенькой вышивкой.

Встал пузатый чайник в горох.

И такие же пузатые чашки, явно хранившиеся для особых случаев. Блюдо массивное с золотой каймой. И ваза на ножке, в которую сыплются сушки.

Пироги.

Молоко.

И масло…

И разговор, который Бекшеев направлял редкими вопросами, благо, отвечала эта, так и не представившаяся женщина с огромною охотой.

Тетка Валя приехала в деревню после войны. Откуда? Кто ж знает. Она не сказала. Она купила дом, вот как раз соседский, в нем и поселилась. Жила тихо сперва… а потом то одно, то другое.

- Никитка мой тогда малым был… вот неслух, просто страх! Думала, что вся в седину изойду, пока вырос… а вроде ничего так вырос, и не скажешь. Он же ж тогда с дому сбегал. Я велю сидеть. Работы дам. А он раз и в окно… и побежал с деревенскими-то. Он всегда-то бегал, то в лес, то на речку… пацан же ж. Чего от него ждать-то? И того разу… а потом вечером ему поплохело прям. Всего колотит. Сам белеет. И глаза закатил. И прям все, отходит… я в крик… вижу же ж, что не довезем, что… в общем, всю прям навывернуло… а тут тетка Валя выглянула и сказала так, строго, чтоб замолчала. А потом чего-то сделала… сама. И велела в дом несть. К ней. Там пилюли какие-то… еще чегой-то… и руками водила. Туда-сюда… ну и вот, Никитка и ожил. Она сказала после, что он ягод наелся. Перепутал ландыш с черемшой… тогда-то и прознали, что она лечить умеет.

- И потянулись?

- Ага… потянулись. Тут же ж вроде и до госпиталя недалече, но там… пока все одно доедешь. И к тетке Вале проще… не подумайте, люди её уважают крепко. И привечают. И помогают, кто чем… крышу вон крыли, забор обновили. Я в хате порядки держу. Мне оно не в тягость. И там пироги вон, борща… вы борща не хотите?

Бекшеев от борща отказался.

- Скажите… а вот эти женщины не приходили случайно? – он протянул снимки. – Может, видели?

- Эта была, - четко ответили ему, отложив фотографию Северцевой. – С ней еще баб Валь крепко полаялась… она-то целительница, но характер у ней… такой характер, что прям… ага, эта еще приходила…

Надежда?

Что Надежде понадобилось у деревенской ведьмы?

- Её тетка Валя дурой обозвала… а почему – не сказала…

Рокот мотора прервал разговор и, выглянув в окно, женщина сказала:

- Приехали. Говорила же ж, что недалече тут…

Глава 26 Маисовый полоз

Глава 26 Маисовый полоз

«В начале осени змеи становятся ленивы и неповоротливы. Они чуют приближение зимы и долгого сна, а потому не желают более тратить силы. Они собираются на прогалинах и полянах, чтобы согреться лучами уходящего солнца, насытиться этим теплом и светом. Сам яд их ослабевает. Зато в тушках откладывается жир, который помогает змеям пережить зиму. И зная о том, многие охотники добывают гадов именно по осени, полагая осенний промысел куда более выгодным и верным»

Книга о змеях.

Невысокая.

Крепко сбитая. Одета просто, в цветастое платье, перехваченное широким поясом, да безрукавку, причем на меху. Не жарко ей? Волосы убраны под платок. На груди – крест серебряный, старый и местами почерневший. На пальце – кольцо обручальное, только не на правой, на левой руке носит.

Вдова?

- Галина, иди, погуляй, - сказала ведьма. – А мы тут чаю попьем… чай заварила? Вот и неси. А мы пока фотографии посмотрим.

Снимки остались лежать на столе. И ведьма подвинула к себе ближайший. Потом второй… третий.

Галина поставила на стол пузатый заварник и ушла.

- Дурочки, - змеевская ведьма заговорила вновь, когда женщина вышла. – Вы из-за них здесь?

- Да.

- С вашим здоровьем беречься надо, а не по жаре разгуливать. Или хотя бы артефакт прикупили в машину-то…

- Как-то не подумал.

- А потом думать будет нечем, - возразила женщина и представилась. – Валентина Ерофеевна Царенко. Дипломы и лицензию показывать?

- Не стоит.

Кивок.

Она сама налила чая. Принюхалась и вздохнула.

- Опять Галина за свое. Вот хорошая женщина, но уж больно экономная. Вечно чай заваривает по два-три раза…

И головой покачала укоризненно. Впрочем, вставать и искать другой заварник не стала.

- Скажите, эти женщины к вам обращались? – Бекшеев вытянул ноги, подумав, что вид у него до крайности неподобающий. Но обуваться не хотелось.

- Обращались. Ко мне кто только не обращается… а ведь думала, перееду, буду жить тихо. Огород разведу, посажу цветы…

- Не вышло?

- Оказалось, что и с огородом, и с цветами возни куда больше, чем мне представлялось. А вот люди… люди везде одни и те же. Эта хотела зелье, чтобы избавиться от ребенка.

Она указала на Тихареву.

- Вы не продали?

- Нет, - ответила Валентина не сразу. Разбавила чай молоком, бросила в кружку пару кусков сахара. – Не то, чтобы я категорически выступаю против абортов… скорее я придерживаюсь позиции, что женщина имеет право сама решать, нужен ей ребенок или нет. Но делать аборт я не стану.

- Почему?

- А вы думаете, это так просто? Вроде выглядите взрослым образованным человеком… это вот они, - Валентина кивнула на стену. – Они полагают, что я руками повожу, шепну волшебное слово и все само собою рассосется. А вы-то должны понимать, что подобное вмешательство… чревато. Что требуется как минимум оборудованный кабинет. Помощь медицинской сестры. Послеоперационное наблюдение, поскольку риск осложнений высок. Я не говорю уже о том, что может произойти в процессе, так сказать… а оно рано или поздно произойдет. У всех. Будь ты хоть профессором, но данность такова, что рано или поздно… нет, мне эта головная боль не нужна. Благо, сейчас все разрешено законом, имеется госпиталь, где и оборудование, и целители…

- Но туда не идут.

- Да, Людочка… милая девочка, наивная весьма, хотя казалось бы… пора бы уже утратить эту наивность, но она пытается сохранить жизнь, уговаривать. И об этом знают. Простите, выложилась изрядно. Ребенок шел ножками, а эти идиоты не сразу решили позвать меня. Все экономят… мало до беды не хватило.

- Почему в госпиталь не повезли?

- Так это надо ехать. Машину искать или подводу. Везти. День терять. Потом опять же роженицу сразу не отпустят. И стало быть, надо тратиться на содержание там. Вещи… здешние люди всем хороши, но порой они бесят своей безумной упертостью и какой-то мелочностью. Ребенок погибнет? Мать? Ничего, другую найдут… а вот сено на день больше на поле полежит, это беда…

Сказано было с раздражением. И Валентина тотчас совладала с собой.

- Извините. Порой сил на них не хватает. И пытаешься как-то говорить, объяснять, но нет… дремучесть кажется неискоренимой. Этой аборт не стали бы делать и в госпитале. Срок уже большой. Я ей так и сказала, что затянула… она в слезы. Все они в слезы… умоляют помочь. А чем я помогу-то? Убью, чтоб не мучилась?

- А кто бы помог?

И по тому, как тень мелькнула на лице Валентины, Бекшеев понял, что угадал с вопросом.

- Ведь кто-то помог бы, верно? Кто-то, к кому они могли бы пойти… вы слышали, что Антонину убили?

И снова угадал.

- Антонину… - Валентина выпрямилась.

- Вы были знакомы?

- Была… мы учились вместе. Дружила даже… как мне казалось. Хотя теперь понимаю, что дружить с Антониной – так себе мысль. И да, она могла бы. Она… поймите, что целители – в целом весьма далекие от святости люди.

- Понимаю, - усмехнулся Бекшеев. – У меня матушка целитель. И поверьте, я их видел… всяких.

Валентина кивнула.

- Война… многих перемолола. Я не исключение. Казалось, что надо только дождаться конца войны, дотерпеть и все наладится. А потом… дома нет. Родных нет… никого не осталось. Муж тоже погиб. А я… я вот жива, цела и простить себя за это сложно. Не знаю, поймете ли…

- Пойму, - Зима молча жевала пирог. – Еще как…

- Тогда хорошо. Я… растерялась. Куда ехать? Что делать? Оставаться в родном городе, где все-то напоминает? Сбежать хотелось и подальше.

- И вы сбежали сюда.

- Именно.

- Неплохое место. Получше Дальнего… не обращайте внимания. Не только вы сбегали.

- Знаю. Нас, таких, много… только сбежать…

- От себя не выйдет.

- Точно, девочка. Не выйдет. Но… и вернуться не у всех есть силы. Ты вот, вижу, сумела.

Зима отвернулась и ничего не сказала. Бекшеев же поспешил задать неуместный вопрос:

- А вы?

- А я… а мне и нужды нет. В конце концов, какая разница, где людей лечить? Тут, в Москве или Тобольске? Это типичные заболевания от климата различаться могут, а люди везде одинаковы. Антонина меня встретила. Она меня и позвала-то… переписывались с ней. Я подумала и приехала. Почему нет? Антонина в первое время к себе поселила. Предложила… дело. Помогать ей. Она знахарствовала, да не справлялась сама. Людей-то много. В госпитале раненые. И бардак там был редкостный… после войны он везде был. Не хватало, что людей, что лекарств.

Валентина пила чай неспешно, и рассказывала тоже.

- Антонина это быстро поняла. Ей бы в госпиталь пойти. Взяли бы. И меня бы взяли…

- Но вы не пошли? – поинтересовался Бекшеев.

- Нет.

- Почему?

- Сама не знаю. Я тогда будто во сне каком… растерянная была. Не хотела никого ни видеть, ни знать… это больно, когда вот перед тобой человек. Больной человек. Но ты знаешь, что он поправится, что ты ему поможешь. И знаешь, что твоя сестра сгорела от пневмонии и никто-то ей не помог. Как не помог твоему сыну в госпитале. Не сумел ли или просто очередь не дошла. Как не помог матери в тылу, у которой сердце остановилось. Это знание душу раздирает. И да, таких множество, но тебе болит за своих, за родных. И лечить с таким настроем нельзя.

Валентина отставила чашку и провела дрожащими пальцами по скатерти.

- Я боялась, что сорвусь. Что возьму и убью кого-нибудь… просто от этой обиды, зависти. Я… я так Антонине и сказала, что нельзя мне к людям. И лечить не буду. Что хочу просто пожить.

- А она?

- Она пыталась уговаривать. Золото какое-то показывала. Мол, сейчас самое время зарабатывать. И мне тошно сделалось. Я поняла вдруг, что там, дома, тоже были такие вот, как она… не при госпиталях пусть, не при больницах, но умеющие лечить. Только лечили они далеко не всех. И Антонина… она же не всем помогала, нет. Она брала тех, кто мог заплатить. А когда смерть за плечом, то платишь… ищешь способ и платишь. Особенно, если смерть не твоя… иные за себя не боятся, а вот дети там…

- Вы поссорились?

- Да. Я… резко высказала неодобрение. У меня и так-то характер непростой, но вот… и Антонина ответила, что я дура. Что никто не будет ценить, когда доброта и за даром. Что людям только волю дай, мигом на шею сядут. В общем… не получилось гостевать и с дружбой все завершилось.

- А тут как оказались?

- Просто… возвращаться мне было некуда. Деньги имелись. Я и обратилась в контору одну, узнать, есть ли дома на продажу. Мне этот предложили. К слову, Антонина не обрадовалась, если вам это интересно. Она почему-то решила, что я просто хитрю. Что собираюсь поселиться и трясти из людей деньги.

Золото.

То золото, которое в коробке.

И банковский счет…

- Приезжала?

- Да. Повздорили крепко. Пыталась меня выгнать, мол, могу другое место найти. А я… Галина, конечно, своеобразный человек. Болтлива без меры… но она без родителей осталась. Муж, ребенок малый на руках. И я одна. И как-то вот вышло, что… не я к ней, она ко мне потянулась. Теткой назвала… главное, я поняла, насколько я к жизни не приспособлена. Печь затопить. Камин прочистить. Огород этот… чтоб его. А у нее в руках все горело, только денег не было. У меня были. Вот мы и договорились, что она помогает, а я плачу. Хотя, думаю, она и без денег бы не бросила. Потом эта история с её мальчишкой… чудом откачали. Тогда я словно и очнулась. Ну и люди… Галина ж по всем окрестностям разнесла, что я Никитку спасла… вот и потянулись. То с одним, то с другим.

- А в город? – уточнил Бекшеев. – Почему они в госпиталь не ездят. Там особой загрузки я не увидел.

- Не знаю… порой – далеко. Машины-то не у всех имеются, а подвода – это коня запрячь надо. Туда-обратно… вот и день потерян. Зимой и конь заболеть может, застудиться. Летом же каждый час дорог… порой не понимают, сколь все серьезно. Колет и колет. Чего важных людей отвлекать… да и побаиваются их. Знахарка – иное дело.

- Или ведьма, - не удержалась Зима.

- И ведьма тоже, - Валентина нисколько не обиделась. – Заглянуть сюда, послушать… в целом справляюсь я. Травы вот сушу, собираю. Могу и рецепт выписать. Раньше выписывала, да без толку. С рецептом же до аптеки доехать надо, а там еще деньги платить.

- А вам?

- А мне можно яиц принести или там гуся половину, сала кусок. Это все не деньги. На деньги здешний люд скуповат. Но за сложное я не берусь. Если вижу, что серьезное дело, то в госпиталь отправляю. Записку пишу.

- И как?

- Беседовали мы с Людмилой… приезжала как-то, грозилась жандармерией, что, мол, людей лечу без прав и разрешений, - фыркнула Валентина. – А как дипломы мои увидела, то и успокоилась…

Вот только почему-то не сказала, что ведьма из Змеевки – вовсе даже не ведьма. Она и о визите своем не говорила-то, будто его и не было.

Постеснялась?

- Ты травки-то пей… вообще в травах много силы, особенно если взять правильно, да заклясть. Мои отвары многих спасали… так вот… Людмила эта приезжала спрашивать, кто женщинам средство продает, чтоб выкидыш спровоцировать. На меня думала. Я поклялась, что не я это. Да и откуда у меня? Травы травами, но состав такой сделать, чтоб сработал, чтоб плод изгнал, а женщину не убил, сложно. Здесь уже концентрация важна. И учитывать надо, что вес, что состояние здоровья. Проще уж хирургически…

Валентина поморщилась.

- Неприятная тема.

- А с чего Людмила заинтересовалась? – тема и вправду неприятная, но деваться от нее некуда, ни Бекшееву, ни Валентине.

- Да… случай, как я поняла, был один. Умерла женщина… кто – не знаю. И случилось это давненько уже… вот лет пять точно, а может, и того больше. Это у Людмилы уточните, она скажет…

- Спросим, - заверил Бекшеев и задал следующий вопрос. – А почему вы на Антонину не указали? Вы ведь знали…

- Не знала, - жестко осекла Валентина. – Точно – не знала. Мы с Антониной чаи не пивали и случаями из практики не обменивались. Да, имелись у меня подозрения, но… этого мало. А Людочка, извините, доверия не внушила. Такая светлая наивная… все беды мира от светлых и наивных. Полезла бы со своими разбирательствами, которые никому-то не нужны…

- Почему?

- А кому? Вот скажите, кому будет легче? Родне покойной? Так её с этими разбирательствами на весь город ославят. И детям в спину тыкать будут, какая их матушка дрянь. Мужу её?

- Другим женщинам, - Зима говорила тихо. – Тем, кто тоже решился бы…

- И решился бы. И нашел бы… кого-то, кто помог бы. Или сами… девочка, поверь, если женщина не хочет рожать, она не родит. А родивши – удавит ребенка, чтоб никто не знал. Антонина сама не дура. Да, где-то просчиталась… недооценила. Но, думаешь, у меня нет личного кладбища?

Все-таки она была цинична.

И страшна в своем цинизме. И еще в улыбке вот такой, насмешливой. А взгляд – мертвый. И эмоций почти нет. Ей на самом деле все равно. Почти уже нет.

- Мое, может, и побольше будет… и у любого другого целителя. У каждого, девочка… у каждого… только грамотный выводы сделает и не повторит ошибок. Антонина была грамотной. И я не слышала, чтобы кто-то еще умирал.

Оправдание?

Не похоже. Просто мысли. Просто… ощущение, что он, Бекшеев, опять вляпался в огромную кучу дерьма, которое горазды плодить люди.

- Вот сейчас Антонина ушла, но… кто займет её место? А оно пустым не останется.

- Вы?

- Нет. Мне и тут неплохо. У меня свой профиль… люди знают. И едут ко мне с очень определенными проблемами. И просить абортивное зелье не станут. Разве уж совсем дуры или отчаявшиеся. Хотя давненько никто не приходил. И от города я живу далековато. Так что нужен кто-то там… и он появится. Может, не сейчас, но через год-другой обязательно появится. И сомневаюсь, что у него будет образование Антонины и её опыт.

- Привычное зло? – Бекшеев все-таки не удержался. Ему бы промолчать, согласиться, а то и подтолкнуть к продолжению беседы. А он не удержался.

Непрофессионально.

Только Валентина глянула и кивнула:

- Оно самое. Привычное человеческое зло… и да, понятия не имею, кто убил Антонину. В последние лет пять мы, если и встречались, то на рынке. И то она делала вид, что со мной не знакома.

- А зачем она в госпитале работала? – поинтересовалась Зима, разламывая очередной пирог. – Денег у нее хватало.

- Антонина… как бы это сказать… она была довольно жадной и прежде. Никогда и ни чем не делилась. Никогда не одалживала денег. Помочь кому-то бесплатно? Даже не деньгами, услугой там или мелочью какой. Никогда. Знаю, что у нее случился конфликт с сестрой.

- Та увела жениха.

- Увела… никогда не любила этого слова, - Валентина откровенно скривилась. – Как будто человека лишают свободы воли и выбора. Скорее уж тот молодой человек предпочел сестру. И Антонина решила, что это из-за денег.

- В каком смысле? – Бекшеев не понял.

- Отец Антонины умер, когда та была ребенком. Мать вышла замуж снова и родила еще одну девочку. И вот за сестрой давали неплохое приданое.

- А за Антониной – нет?

- Нет. И она была убеждена, что именно в деньгах дело. Впрочем, могу и ошибаться… никогда нельзя досконально понять мотивы человека. Главное, что Антонина была жадной. А в госпитале неплохие зарплаты, при том, что работы не так много. Да и… доступ ко многому открывается. Тот же перевязочный материал. Инструмент вот… стерилизаторы. Возможно, банки для хранения. Мало ли что еще. Людочка ей доверяла… говорю же, наивная девочка. Не смотрите так… все подворовывают или почти все… главное, возможность. Я даже не уверена, что Антонина что-то брала… хотя с её жадностью покупать материалы, когда можно взять бесплатно… главное, она знала меру и не зарывалась. И в госпитале опять же, был порядок.

Может ли это служить оправданием?

Хотя… матушка тоже как-то жаловалось, что подворовывают. И что уследить за расходом практически невозможно. Что списывают и бинты, и вату, и многое иное, забирая себе чистое, а на перевязки пуская старые, стираные и хорошо, если кипяченые.

- Есть еще… кое-что… - произнесла Валентина явно неохотно. – Госпиталь – хорошее место, чтобы узнать людей… и найти новых клиентов. Все же сейчас время мирное. Нет ни той разрухи, что прежде, ни недостатка в целителях.

- И заработки должны были бы упасть.

- Именно. Поймите, это все… размышления… пустые умствования… и не знаю, нужны ли вам… но в госпиталь приходят разные люди. И не все готовы поделиться своей бедой с целителями. Людочка… она хорошая. Действительно хорошая. Светлая. Добрая. И верит в справедливость. И пытается эту справедливость в люди нести. Даже когда об этом не просят. И думаете, тут не знают про её особенности? Про то, что она не станет молчать, когда к ней доставят полуживого избитого ребенка? Что не «поверит» в отговорку про «упал»? Или про лестницу, с которой некоторые каждый месяц наворачиваются? Да в жандармерии местной Людочку знают… и помимо жандармерии…

- Вы это не одобряете?

- Не то, чтобы не одобряю… она не равнодушна, и это многое. Когда-то… хочется думать, что когда-то и я была такой же. Неравнодушной. Но уже и не помню, правда ли это. Переросла. Перегорела. И поняла, что нельзя сделать добро силой. Что… эти вот женщины, которые терпят побои и улыбаются, говорят, что все-то хорошо… что пока они не решат уйти, никто и ничего не сделает. Ни я, ни жандармерия, ни… нельзя спасти того, кто не хочет спастись.

- А дети?

- Дети… дети в воле своих родителей. Даже когда родители дерьмо… ну и как иначе? Куда этих детей? Отбирать и в детские дома? – Валентина покачала головой. – Я не хочу никого осуждать… я просто говорю, что со многими проблемами люди пойдут скорее не к Людочке, а к Антонине, которая дорого возьмет, но не станет выспрашивать и лезть в жизнь, чтоб её улучшить. А хорошо это, плохо… думайте сами.

- Скажите… - Бекшеев собрал снимки, оставив один. – А эта женщина… она зачем приходила? Тоже от ребенка избавиться?

Он развернул фото Надежды.

- Эта? Нет, как раз наоборот… она хотела такое зелье, чтобы гарантированно забеременеть.

А вот это было неожиданно.

- А вы…

- Таких зелий нет. Во всяком случае, не у меня. В последнем номере «Медицинского вестника» попадалась мне статья о стимуляции яичников, но честно, весьма и весьма спорная. Про побочки не писали, а они должны были быть. Травы же… боровая матка или та же красная щетка[1] могут помочь при некоторых проблемах, но случай не тот. С женским здоровьем у девочки все было в порядке.

- А с чем не было?

- С сердцем. Я ей настоятельно посоветовала обратиться к целителю. С её сердцем беременность была категорически противопоказана… я ей дала кое-какие травы, но это временное решение. Ей нужна была консультация и лечение. Настоящее лечение. И тут уже не мой уровень, даже не Людочкин.

- А она?

- Она вбила себе в голову, что ей нужен ребенок…

Зачем?

И явно не от Анатолия…

Главное, что к совету Надежда не прислушалась. И забеременела.

- Спасибо, - Бекшеев встал. – И за откровенность. И за чай… еще одно. Школа местная…

- Это вам Никитка покажет… и расскажет заодно. Только вам бы полежать, господин полицейский, а то мало ли чего по жаре приключиться…

И Зима кивнула.

- Полежи. И… спроси еще про Надежду. А я к школе прогуляюсь.

[1] Боровая матка (ортилия однобокая) и красная щетка (родиола четырехлепестная) – травы, которые давно и по сей день используются для лечения гинекологических проблем, в том числе и бесплодия. В применении имеют свои нюансы. Прим. Автора.

Глава 27 Безногая ящерица

Глава 27 Безногая ящерица

«…встречаются также ящерицы, которые с виду от змей неотличимы. Природа лишила их конечностей, и потому многие люди несведущие принимают оных безногих ящериц за змей и истребляют их в немалом страхе, тогда как по сути сии твари – есть лишь слабое подражание…»

Книга о змеях

Никитка шел, поглядывая на меня искоса, явно желая спросить о чем-то, но не осмеливаясь приставать с вопросами.

- Что? – спросила я.

- А… в полиции и бабы служат? То есть, извините, женщины?

- Служат, - согласилась я. – И женщины, но мужчин больше.

И сама задала вопрос:

- А ты в школу ходил?

- Ага… я не хотел, но баба Валя сказала, чтоб не дурковал. Что школа – это знание. Образование… и что если захочу, то и дальше могу пойти учиться. И мамка с нею согласная. И тятька…

- И как учеба?

- Поначалу тяжко… не лезла в голову никак. Прям дураком себя чуял, - парень засунул руки в карманы. – А потом-то как-то и ничего. Притерпелся. Даже лист дали, похвальный!

- Молодец.

- А то… мамка вон на стену повесила, с иконами. И батя подарил ножа своего! А баба Валя сказала, чтоб я подумал. Что, может, стоит в город податься, выучиться там…

- И думаешь?

- Ага… в этом годе-то нет, бате надобно сподмочь. Но баба Валя сказала, что осенью поедем, поглядим, какие училища есть и чего надобно для поступления. И если что, то она со мною сама позанимается. Или Федорыча попросит. Ей-то он точно не откажет. Только… не хочу я с ним.

- Злой?

- Строгий. Прям… жуть какой строгий, - Никитку передернуло. – Но… я от и так думал, и этак… на автомеханика хочу. Я с машиною люблю возиться. И знаю, как да чего. А если выучусь, то и работу найду хорошую, в городе. Оно-то, конечно, мамку с батей оставить придется… но они не против. Если что, потом тоже заберу. Ну, как захотят…

Хороший парень.

Светлый и славный. И… и лет ему больше, чем… не хочется думать, вспоминать, но с памятью бывает, что даже, когда не хочешь ты её, она все одно лезет, мешается.

Сравнивает.

- Тут идти-то прилично, - упредил меня Никита.

- А почему далеко так построили? – я заставила себя вернуться в настоящее.

…я собиралась спросить у Одинцова.

Собиралась.

И не только я. Знаю. Но так и не смогла. Почему-то показалось, что если задам вопрос, то это привяжет меня и к Ваське, и к… а Одинцов тоже молчал, зараза такая.

- Ну… не строили… там раньше дом был. Господский…

- Каблуковых?

- Не, эти-то дальше жили, - Никитка махнул рукой в сторону. – За речкою. А тут Пестряковы вроде. Но после и они отъехали. Дом остался. Ещё старая Пестрякова его отдала под школу с библиотекой. Мамка моя хотела учиться, только родители не позволили.

- Почему?

Хотя… для чего спрашиваю. Мы ведь тоже в школу не ходили. Лишнее это. Учить… учили. Дома. И не литературе с математикой, а иным, куда более полезным в хозяйстве наукам.

Прясть.

Ткать.

Кур ощипывать. Пух сушить. Шить да вышивать.

- Так… сказали, что на кой оно, бабе. Но она все одно научилась. И она, и другие… Надежда их и научила. Она сперва детей собирала. Ходила по домам, уговаривала, чтоб отдавали в школы. Может, и не уговорила б, но тетка Валя всем сказала, чтоб живо отправили, а то проклянет.

Вот тебе и мотивация.

- Потом уж стали хвастать, кто там лучше учится, кто… а Надежда узнала, что многие, как мамка, читать не умеют. И их позвала. Вечерочком. Вроде как этот… бабский… клуб.

- Дамский?

- Во-во… приходили. Самовар ставили. Садились. И учили… чаи пили, с пирогами. Мамке очень нравилось. И потом, как читать научились, то читали тоже. Газеты. Книги всякие… разное. Батя, правда, ворчал, но так-то не зло. Он мамку любит. А она ему газеты читать стала.

- А сам он?

- Так… когда-то учился, но когда ж это было-то? Подзабыл. И тяжко. С глазами у него неладно. Баб Валь ему травки дает, и припарки еще, и другое, но говорит, что надо беречься. Он же ж контуженный. Но не сильно. Другие вон совсем, а у него только с глазами. И еще голова порою болеть начинает. А так-то целый. Повезло.

Повезло.

Мне ли не знать, что везение, оно всяким бывает.

Вернулся.

И живой. И целый. И даже почти не раненый. А голова… это ж ерунда, если подумать.

Дорога вывела за деревню. А Змеевка не такая и маленькая. Вон одна улица пересекается с другой. И дома уходят вдаль ровным строем, аккурат почти до леса. Но нам не туда, Никита поворачивает в другую сторону, к вытянутому строению, больше похожему на коровник, чем на господский дом.

Вот сомневаюсь, что в нем жили дворяне.

Может, постоялый? Или еще какой? Нет, дом подновили. И крыша свежая, и стены покрасили. Перед входом разбили пару квадратных клумб, на которых старательно что-то цвело. Дорожка сбегала вниз, а потом поднималась вверх. И по моим прикидкам до школы было еще прилично.

- А сама Надежда тебе как?

- Ну… добрая она… она больше с мамкой или с малышнею, которая тихая… а старшие… ну… не всем оно надобно… но ходют.

- Зачем?

- Кому родители велят. А кому-то в школе хорошо. И полоть ничего не надо, и скотину доить. И так-то… а Надежда стихи все читала. У нас с того смеялись, что у ней одни стишки на уме. Но она ж эта… с титулом. Ей можно.

Можно было.

Вот только титул сам по себе ничего не значит. Это я к своим годам уже поняла. И Надежду титул не защитил…

Вообще толку-то от него.

- А любовь у неё с кем была?

- Ну… - глаза Никитки забегали. – Я так-то точно не знаю… я ж не следил… сперва за ней этот приезжал. Каблуков. Наши его не любили.

- Почему?

- А за что? Морду завернет и ходит, кривится, - Никитка скорчил гримасу, явно пытаясь продемонстрировать, как именно Каблуков кривится. – Мы вроде как быдло, а он с титулом… у Надежды тоже титул был, но никогда она так… но с ним под ручку ходила. Сперва. А потом поругались. Он на нее даже кричал как-то.

- Когда?

- Не помню… но кричал. Обзывал не по-хорошему. А Федорыч наш вышел и в морду дал. Он так-то мужик серьезный.

Надо же…

Федорыч, стало быть.

- Каблуков верещать стал, что в суд подаст. А Федорыч ему ответил, что пущай и он суду расскажет… про это… как его… непотребное поведение. И в дворянское собрание отпишется… ну и тот прям заткнулся сразу и уехал. И больше не возвращался. А Надежда сперва грустная ходила, но потом повеселела…

- А Федорыч ваш…

- Федорычу шестьдесят три, - сказал Никита. – Не… старый он для Надежды. А вот с Пилипкой я её как-то видел. Гуляли тут, недалече… тут ведь поместье Пестряковское рядом. Если по дороге, то круг получается, а тропкой и через лес, то близехонько. Напрямки, почитай. Она-то сама когда на машине ездила, а когда и гуляла… вот Пилипка и провожал…

- А Пилипка – это кто? – уточнила я.

Филипп.

Филипп Арсеньевич Акушев. Тонкий и нервный, как натянутая струна. Бледный лик. Светлый волос, забранный в хвост. Томная печаль во взгляде.

И голос низкий бархатистый.

Кажется, нашла…

- Меня пригласили преподавать, - он поцеловал мне руку и попытался заглянуть в глаза, этак вот, со значением. Правда, на меня взгляды подобные давно уж не действовали, но ему-то откуда знать. – Ах, сколь отрадно видеть в наших краях особу столь…

Он запнулся. Подозреваю, прежних особ Филипп именовал прекрасными. Но вот осознавал, что в моем случае это будет не просто некоторым преувеличением.

- …удивительную.

Вывернулся.

Я чихнула. Филиппа Арсеньевича окружало облако удушливо-благородного аромата. То есть изначально аромат был благородным, но в нынешнем количестве сделался удушливым, не растеряв, правда, благородства.

- И восхитительную. Нетривиальную…

- Кто вас пригласил?

- Федорыч… Федорыч Геннадий Ануфриевич. Он тут директором поставлен, - по лице Филиппа пробежала гримаса. – Человек… своеобразный.

Он осторожно подбирал слова.

- Он искал преподавателя словесности для этой вот школы. Открылась вакансия, а я как раз остался без работы. Вынужден был покинуть столицу… - взмах рукой.

И рукав пиджака чуть съезжает, позволяя вырваться на свободу пышной кружевной манжете. Несколько старомодно, но в целом в образ вписывается.

Интересно только, как Одинцов его не разглядел.

Или не приглядывался?

Попал в ловушку убежденности, что виноват Каблуков? Да и виноват ли…

- Я приехал и остался. Место, конечно, не сказать, чтобы вовсе мечта, но некоторые жизненные обстоятельства вынудили меня пересмотреть свои взгляды. Кроме того, где, как не в подобных местах имеешь чудесную возможность видеть жизнь такой, какова она есть?

- Не знаю.

- Я вот даже книгу пишу, - он взял меня за руку, осторожно, за самые кончики пальцев. – Думаю, что когда завершу, она произведет впечатление… немалое впечатление. Я отправлял некоторые отрывки в столицу, так мне сказали, что я безусловно талантлив… очень… и что тема донельзя актуальна. Знаете, это будет повесть о любви…

- Как интересно, - выдавила я. И Филипп воссиял. Кажется, большего ему и не требовалось.

- О да, очень интересно… только представьте. Он – одинокий и никем не понятый, безумно талантливый, практически гениальный, вынужден бежать из большого города. Он гоним наветами…

Понятно.

Но киваю и даже пытаюсь изобразить сочувствие.

- Она – юная и прекрасная… аристократка… княжна… но она свободна от общественных оков и готова понять, принять его всецело… однако он в виду возраста своего и пережитых невзгод не способен верить в искренность чувств.

- Совсем?

- Поначалу. Потом её пылкая любовь растопит его сердце. Но он как никто другой понимает, сколь опасна их связь. И что она…

Понятно.

- …поставит под удар саму её жизнь. Репутацию… еще, конечно, будут завистники. И просто люди. Обычные. Зашоренные. Погрязшие в быту и мещанстве. Не способные оценить полета чувств. Они её и погубят… я пока раздумываю над финалом. Сперва представлял себе, что он уедет за границу, а она утопится от горя, но вот теперь, знаете ли, это выглядит каким-то… банальным.

- Неужели?

Интересно, он совсем идиот или только кажется?

- Да. Теперь я вижу все так, - он простер вперед руку и растопырил пальцы. – Она, понимая, что своей любовью связывает его вольную душу, пленяет и мешает ей воспарять к высотам философской мысли…

Совсем.

- …решает освободить его от обязательств. И умирает, прижав к груди гадюку. Уподобившись в том древней Клеопатре…

А вот мог ли он в скудости своего ума воплотить сей чудесный замысел?

- Как Надежда? – интересуюсь вежливенько так, прикидывая, стоит ли сего гражданина задерживать, или смысла нет.

- Надежда? Нет, мою героиню будут звать Ольгой… или Анной… или… как вас зовут?

- Зима.

- Чудесное имя. Очень… небанальное. Такое… вызывающее… да, я, наверное, так назову свою героиню… и быть может, любить больше будет он? А она останется холодна. И любовь растопит её сердце, но и с тем приведет к погибели…

- Ты спал с Надеждой? – мне надоело слушать весь этот литературно-романтический бред.

- Что? – он моргнул, выпадая из эйфории вдохновения.

- Надежда. Пестрякова. Это ведь ты отец её ребенка?

И по тому, как побледнел Филипп, поняла, что угадала.

- Это… это домыслы все… это клевета…

- Искренности не хватает, - сказала я, а потом положила руку на тощенькое плечико и, слегка сжав, приказала. – Рассказывай. И все, в подробностях. Пока тут, а не в подвалах тайной канцелярии…

Оно, конечно, рожей лица он для подвалов тайной канцелярии не вышел. Но будучи личностью творческою, Филипп вполне себе живо те самые подвалы представил.

И даже муки, которые он понесет во имя любви.

Потом осознал, что любовь, если и была, давно померла, а потому носить куда-либо муки вовсе даже не обязательно.

- Вы… - робко заметил он. – Вы права не имеете…

- А мы без права. Мы… беспределом. Ты рассказывай давай, за что убил Надежду?

- Я? Нет… я не убивал… наоборот… я хотел жениться! Мы собирались… я…

Речь его была путана и бессвязна. А еще словесность преподает… впрочем, основное я уловила.

Филипп с детства отличался хрупкой красотой и живостью воображения. А еще умением находить общий язык с особами прекрасными. Ну или не очень. Тут как повезет. Главное, что умение это помогло сыну сапожника сперва поступить в гимназию, а после – и в университет, который он закончил с отличием. И по рекомендации одной старой своей поклонницы получил место при столичной школе, где и преподавал, пока не произошла нехорошая история с ученицей старших классов…

- Помилуйте, там не было моей вины… она сама проходу не давала. А я ведь живой человек! Я даже намерения имел благородные…

…вот только папенька оной девицы, пребывавший в немалых чинах, благородства намерений не оценил. Филиппу указали на дверь, оставив без рекомендаций. А некие серьезные люди вовсе настоятельно рекомендовали покинуть столицу и впредь в оную не возвращаться.

- Руку сломали! Представляете?! Я хотел в суд подать…

Но воздержался.

Уезжать ему было некуда, но и остаться не выходило, ибо все более-менее приличные заведения наотрез отказывались иметь с Филиппом дело. А тут предложение.

Хоть какое-то.

- Да и оклад положили хороший. Конечно, условия проживания так себе. Но я смирился… я даже научился воспринимать свое положение смиренно, как подобает мученику… а Наденька… она была подобна лучу света в царстве тьмы! Мы сразу нашли общий язык.

Не сомневаюсь.

Мятущаяся душа и старый опытный ловелас, который точно знал, что и как сказать, чтобы метаний стало еще больше.

Нет… вот слов не хватает.

- Я видел в Надежде родственную душу. У нее был талант к живописи. И как творческий человек, она понимала меня…

…а еще имела за собой усадьбу, некую сумму, которой хватило бы, пусть не на роскошную, но всяко приличную жизнь.

- Каблуков?

- Этот… позвольте выразиться, мужлан… отвратителен. Он приезжал. Устраивал сцены ревности. Оскорблял. Надежда расстраивалась. Я убеждал её не губить себя. Ведь очевидно же, что человек, за которого она собиралась выйти замуж, категорически её не достоин! Даже её опекун это осознавал…

- Вы были с ним знакомы?

- Не случалось… сопровождать Надежду в Петербург я не мог… и не те у нас были отношения… а потом мне… пришлось отбыть как-то… отец болел… да, да… когда Надежда погибла, отец… я тогда был в отъезде… прибыл лишь через две недели… после смерти её.

И потому не повстречался с Одинцовым. А жандармы… да что жандармы… как подозревать в убийстве того, кого тут не было?

И зачем?

К тому времени, полагаю, все уверились, что имел место несчастный случай. Что до отца ребенка… то кому оно было нужно? Не директору школы точно. Этот скандал школу мог бы и закрыть. А значит, Федорыч молчал бы. Как и прочие заинтересованные люди.

- Мне удалось убедить Надежду не связывать свою жизнь с Каблуковым… она обещала поговорить с ним. Дать жесткий ответ… и она даже согласилась стать моей женой.

Бедная девочка.

Столько женихов и все такие любящие, что прям спасу нет.

- Вы знали, что она беременна? Только не врите.

- Д-да… - он гордо вскинул голову. – Это было бы дитя нашей любви…

Ну да, а заодно гарантия, что Надежда выйдет замуж и за Филиппа. Она была слишком порядочна, чтобы подсунуть Каблукову чужого ребенка. А при наличии беременности и у Одинцова не нашлось бы возражений…

Поначалу.

А ведь он вовсе не так и туп, Филипп, как показалось. Хорошо рассчитал. В первый раз план провалился, уж не знаю, чего ради. Но теперь Филипп решил играть наверняка.

Соблазнение.

Красивые слова… и беременность, не позволяющая отступить. С беременностью ведь надежней все… а то мало ли, вдруг бы и от него Надежда упорхнула? В Италию? Живописи учиться?

А так… куда порхать.

Нет, верю, что он был бы лучшим мужем, чем Каблуков. Во всяком случае, пока за спиной Надежды маячила бы Одинцовская тень… скорее Филипп использовал бы такой удобный случай.

И в Италию отправились бы вдвоем.

Втроем.

Дружной чудесной семьей. И школу он бы помог развивать, чтобы в нее вкладывали деньги. И дальше тоже… в общем, дерьмо, конечно, но убивать Надежду ему и вправду незачем.

И что остается?

- Почему вы уехали? – спрашиваю, хотя что это меняет.

- Надежда попросила, - признался Филипп. – Нет, письмо от отца было… он и вправду плохо себя чувствовал. А когда я приехал, то застал его… было понятно, что долго он не протянет. И уезжать, бросать… некрасиво. Непорядочно. Потом похороны… помощь братьям. Не думайте, я свою семью ценю. И они меня… хотя, конечно, о душевной близости говорить не приходится, да… так вот, я задержался…

- Почему Надежда просила уехать?

- Опасалась. Говорила, что Каблуков явно не смирится… и была права. Он грубый гадкий человек. И точно решил бы поквитаться. Да и Одинцов тоже приехал бы… ему бы доложили. И Надежда собиралась ему звонить. Сказать, что разрывает помолвку… просить помочь со скорейшим устройством брака… с отъездом. Она хотела отбыть в Италию поскорее…

Но не успела.

- Она несколько опасалась, что… её опекун может превратно понять ситуацию и тоже… выразить мне недовольство… Надежда любила меня. И хотела защитить.

А вот любил ли её Филипп?

- Кто мог её убить?

Пауза.

Поджатые губы… и все-таки признание:

- Ниночка… она ненавидела сестру.

Надо же… и не первый раз имя звучит.

- Сперва мне казалось это… понимаете, бывает такое вот… ощущение, - Филипп чуть одернул рукава, скрывая манжеты. – Когда нет ничего конкретного, лишь… только ощущение. Извините, повторяюсь. Надежда была уверена, что Ниночка её обожает. Но правда в том, что Ниночка обожала жениха Надежды.

- Каблукова?

- Да. Причем это обожание… я бы посоветовал показать её менталисту. Оно какое-то нездоровое… когда Каблуков появлялся, Ниночка видела лишь его. Она смотрела на него. Ловила каждое его слово. Она… дышала им и не могла надышаться.

- Ей же было… сколько?

- Некоторые женщины просыпаются рано. Ниночка из таких. Поверьте, я знаю в женщинах толк, - он отбросил длинную челку. – Главное, что Ниночка сестру ревновала. Безумно… до исступления… как-то они гуляли по городу… втроем… я тоже совершал вечерний променад, очень помогает привести мысли в порядок. И так получилось, что я оказался рядом… так вот, Анатолий взял Надежду под руку… сказал что-то… глупость какую-то, что, мол, она сегодня особенно красива… или что-то в этом роде. Ниночка побледнела, закусила губу, а потом упала. Вот на ровном месте. Ногу подвернула. Это было так нелепо и смешно. Театрально.

От переполнявшего его возмущения Филипп всплеснул руками.

- И конечно, Анатолий тотчас проявил внимание. Он даже нес её, представляете? А главное… она смотрела на Надежду с торжеством. И с ненавистью. Когда та не видела, само собой. И потом…

- То есть, она могла убить сестру… из-за ревности, к примеру?

- Не знаю.

- Но зачем, если Надежда собиралась разорвать помолвку?

Филипп слегка поморщился.

- Она… наши встречи… наше взаимное притяжение… Надежда была порядочной девушкой и долго сопротивлялась неизбежному. Она дала слово и считала себя обязанной… но наша любовь… как можно было отречься от того, что даровано свыше?

Как-нибудь.

Но я молчу, пытаясь сообразить, могла ли Надежда молчать? Пожалуй… к примеру, сперва не так и была уверена в любви. Или просто оттягивать неприятный разговор, а приятным он точно не был бы. Да и сами отношения Надежда, как понимаю, держала в тайне…

- То есть Ниночка не знала о её намерениях?

- Понятия не имею, о чем знала или не знала Ниночка… Надежда как-то упомянула, что с сестрой стало сложно. Что та сделалась злой, раздраженной. Упрекает Надежду… но она полагала, что Ниночка просто боится остаться одной, если Надежда выйдет замуж… хотя потом отношения как-то и наладились.

- Это Надежда сказала?

- Нет… я просто видел, как они ходили рисовать.

- Туда, где Надежду нашли?

- Нет, что вы… на поле. Здесь хватает пасторальных мест, таких, с простой, примитивной красотой, которую любят писать… - он осекся, явно вспомнив, что писала эту красоту не только Ниночка. – Я просто как-то встретил их. Шли вместе, смеялись… говорили о чем-то. Я тогда порадовался.

- Чему?

- Надежда все-таки любила сестру. Да и понимаете, семья… это ведь не только муж и жена. И мне не хотелось, чтобы в моей семье воевали…

…или чтобы кто-то выступил против этого брака. Кто-то в достаточной мере значимый для Надежды.

- А её самочувствие?

Его все равно придется вызывать и брать показания официально.

Ниночка…

С ней бы встретиться. И поговорить. Хотя не уверена, что она захочет разговаривать.

- Надежды? Да… в последнее время она сильно уставала. И сердце опять же… ей становилось то хуже, то лучше…

- Но вы не настаивали, чтобы она обратилась к целителю.

- Так она обращалась! Она дружила с Ангелиной. И с Людмилой. Ангелина, правда, настаивала, чтобы Надежда вернулась в Петербург, но…

- Но?

- Время неудобное… - слегка поморщился Филипп. – Понимаете… наши отношения… только-только перешагнули через грань… дозволенного. Наши сердца открылись друг другу…

И он никак не мог допустить разлуки, потому что на расстоянии сердца могли и разъединиться.

- Я… возможно как-то… повлиял на её решение… хотя мне казалось, что серьезной опасности нет… она ведь незадолго до этого была в Петербурге и ей даже сказали, что все не так уж плохо. А потом… потом… мне пришлось уехать… и все случилось… мне так грустно…

Ну да, верю.

Охотно.

План провалился. Других состоятельных наследниц, готовых упасть в объятья поблизости не наблюдается. Ниночка одержима Каблуковым… возвращаться Филиппу, как я понимаю, некуда. Сплошная жизненная тоска и неустроенность.

- Скажите… а Ангелина? Ангелина что-то говорила?

- Ангелина… - Филипп скривился. – Почему-то решила, что я виноват… хотя меня здесь даже не было! Не было, понимаете? – это он произнес нервным визгливым слегка голосом. – Я уезжал! И я бы не допустил, чтобы…

- То есть, вы поссорились? С Ангелиной.

- Да не то, чтобы… она высказала мне много… всякого. Я тоже позволил себе некоторую несдержанность. Я ведь все-таки потерял возлюбленную… а она… я попросил её больше не приходить… знаю, она хотела добиться моей отставки, но…

- Не вышло?

- Помилуйте, кто еще согласиться ехать в эту глушь? Сплошное убожество и никаких жизненных перспектив…

И ему охотно верю.

- Хотя… знаете… - Филипп сам окликнул меня. – А она приходила снова… тогда, незадолго до смерти… я удивился, конечно.

- Чему?

- Знаете… как-то встретил в городе её матушку… она жаловалась, что Ангелина странно себя ведет. Что она, как бы это выразиться… впала в глубокую меланхолию. И матушка еще собиралась её куда-то отвезти… вывезти… для лечения души. А тут Ангелина. И никакой меланхолии. Наоборот. Она горела. Буквально пылала от раздирающих её чувств. Я прямо поразился…

- Чему?

- Обычно она была… как бы это выразиться… холодна. Замкнута. Такой, знаете ли, образ ледяной королевы. А тут огонь…

- И чего она хотела?

- Спрашивала.

- О чем?

- О том, я ли покупал Надежде лекарства.

- А вы покупали?

- Как-то раз довелось… да… Надежда обычно сама, но постепенно прогулки стали её утомлять. В машине же душно и жарко летом. И еще воняет бензином. Но она лишь однажды попросила…

- Незадолго до смерти?

- Да нет… - он задумался, припоминая. – Месяца два или три… да, весна была… такая, знаете ли, когда уже тепло и не слякотно, но еще не лето. Точно… я ей читал стихи. У Надежды был удивительно тонкий вкус. А как она понимала слова… их оттенки…

Ну да, охотно верю.

- И мы гуляли… у нее закружилась голова… и я предложил отдохнуть. Упавшая береза… - Филипп прикрыл глаза. – И молодая поросль символом всепобеждающей жизни. Я бросил свою куртку, а она согласилась. И мы сидели. Надежда вытащила из кармана таблетницу… очень милую… знаете, бывают такие, которые с виду просто шкатулочки. Вот такая примерно…

Он сомкнул большой и указательный пальцы.

- Золотая. И с эмалью. Там изображены… змеи… да, это меня удивило еще. Кто будет изображать на таблетнице змей? Причем две. Одна бирюзовая, другая темная, почти черная. И камушки драгоценные… милая вещичка… так вот, она открыла таблетницу и посетовала, что все никак не доедет до города. Что думала, будто дома есть еще таблетки, а их почти и не осталось. И надо срочно отправляться. Я и предложил съездить. Мне все равно надо было в город… и она согласилась. Написала, что нужно…

- Рецепты?

- Рецептов не было.

Стало быть, препараты и вправду не столь серьезны.

- Значит, Ангелина спрашивала про лекарства?

- Да… и я ей рассказал. Про таблетницу…

- А она?

- Она? Она… поблагодарила. И сказала, что, возможно, я здесь не самый большой подонок…

Надо же, какое меткое определение.

Глава 28 Осенние листья

Глава 28 Осенние листья

«Невзирая на опасность, в нем таящуюся, яд змеиный меж тем обладает многими целебными свойствами, которые издревле известны людям. Вот уж сотни лет умелые лекари используют его для составления мазей и притираний, а некоторые рискуют и…»

«Книга о змеях»

Бекшееву вручили пакет с травяным сбором, а еще узелок с пирожками, причем последние – от Галины, категорически не желавшей отпускать столичного гостя голодным.

- Иди уже, - махнула на нее Валентина. – Балаболка… хотя… всё одно теперь родня, какая уж есть. Кто Антонину хоронить будет?

- Не знаю. Еще вскрытие предстоит. И сестра у неё есть.

- Сестра? Сколь знаю, любовь у них была взаимною, так что может и не сподобится-то… Вы, коль не сложно, дайте знать, когда тело станет не нужным. Я Галинку пошлю. Сделаем все по чести. Может, Тоня и не образец добродетели, но… все мы люди. И не мне её судить. А похоронить надо по-человечески.

Странно это.

Но… почему бы и нет.

- Если сестра, конечно, откажется… а если нет, то и не звоните. Потом уже, на кладбище навещу… и вот что… вы поспрашивайте. Или поищите. Духовная у неё была.

- Завещание?

- Можно и так, - кивнула Валентина. – Антонина как-то обмолвилась, что сестрица ждет и не дождется, как Антонина умрет. Что, мол, так и сказала, ты бездетная и все, стало быть, ей достанется и детям её. Сестры то есть. И Антонину это очень задело. Она тогда ответила, что смерть ничего не изменит. Что позаботилась она о том. Поищите… глядишь, чего и найдете. Если оно вам, конечно, нужно.

Нужно.

Очень даже нужно.

- Спасибо, - искренне ответил Бекшеев.

И Валентина поклонилась. А потом добавила:

- Не загоняй себя. Всех не спасешь, а коль сгинешь, то кому от этого легче будет?

И в ее словах была правда. Только… как остановиться? Не загонять? Отойти в сторону, сделав вид, что вот это-то тебя не касается. Совершенно.

И вон то – тоже. И вообще… не получится ведь. Бекшеев точно знал, что не получится.

Машина чуть остыла, и уже не казалось, что Бекшеев попал в печь.

- К Каблуковым в другой раз? – Зима смотрела обеспокоенно.

- В другой.

Вид у него не тот, чтобы для визита сгодился. Да и чувствует себя Бекшеев не настолько хорошо, чтобы спокойно выдержать разговор. А в том, что разговор этот потребует немалых сил, Бекшеев не сомневался.

- Я тут кое-что узнала… - Зима села рядом. А Фрол Яковлевич тронулся. Время клонилось к вечеру. Небо потемнело, пусть бы было еще не так и поздно. Но главное, отступила та удушающая тяжелая жара. Бекшеев сел, откинувшись на сиденье, и ноги вытянул, насколько получилось. Зима говорила. Тихо, в полголоса…

Бекшеев слушал.

- Думаешь, она собиралась убить Ангелину? – спросила Зима, закончив рассказ. И стало жаль, потому что Бекшееву нравилось вот так сидеть и слушать. И звук её голоса успокаивал. - Каблукова?

- Вряд ли, - из приоткрытого окна тянуло свежим воздухом. А когда автомобиль въехал под полог леса, то похолодало вовсе ощутимо. – Все же она не такой монстр…

- А какой? Травить дочь какой-то гадостью… - Зиму передернуло. – Увозить… зачем?

- Чтобы поместить в клинику для душевнобольных, - предположил Бекшеев. И предположение это далось ему довольно легко. – Смотри, она начала подсыпать лекарство здесь, и всем, как понимаю, рассказывать о душевной тоске и прочем… именно этим и объяснила отъезд. Заодно и убрала Ангелину от тех, кто мог, по мнению Каблуковой, дурно на неё повлиять. Ну или заподозрить неладное. Второе вернее.

- Людочку имеешь в виду?

- И Людочку тоже. Она, конечно, производит впечатление не самого серьезного человека, но с другой стороны она целитель. А целитель в местах здешних - фигура. И при желании Людочка, думаю, могла бы доставить неприятностей. А так… Ангелина сама перестала приходить. Потом уехала. Потом заболела и осталась где-то в санатории…

- В лечебнице, - поправила Зима.

- Уточнять не обязательно. Но да… есть такие… лечебницы, которые предпочитают именовать себя санаториями или домами отдыха… для людей особого склада.

- Вроде Каблуковой.

- Или тех, кому нельзя бросить тень на репутацию семьи. Видишь ли, наличие душевно больного человека в семье порой становится… серьезным обстоятельством… препятствующим заключению выгодного брака, - Бекшеев аккуратно подбирал слова. – Впрочем, для всех Ангелина была бы страдающей от меланхолии. Война, смерть мужа, подруги… весьма удобные обстоятельства, многое ими прикрыть можно.

Зима фыркнула.

- А там, в санатории не стали бы задавать вопросов?

- Стали бы, думаю. Поэтому Каблукова и повезла дочь не сразу в лечебницу, а сначала в санаторий, на отдых.

- Ничего себе отдых…

- Она бы поила Ангелину неделю или две. Жаловалась бы на состояние… потом перестала бы давать лекарство, чем скорее всего спровоцировала бы кризис. Я не специалист, но… проконсультировался.

Матушка пришла в ярость.

Матушка всегда приходила в ярость, когда вскрывался очередной случай злоупотребления. И пусть Ангелины нет, но остались бумаги, свидетельства, все то, что передал Захар. И матушка не успокоится, не поняв, как эта дрянь – она так и выразилась, добавив пару слов вовсе нецензурных – попала в частные руки.

- Так вот, часто, в случае длительного приема таких средств возникает зависимость. И отмена приема вызывает у пациента… протест. Вспышки ярости. Гнев. Галлюцинации. Бред…

- И все бы убедились, что Ангелина не в себе…

- Да, а поскольку случилось бы это не сразу, организм успел бы очиститься…

- И никто ничего не доказал бы.

- Именно. Ангелина осталась бы в специальном заведении, для её же блага. Там, где ни Людочка, ни кто-то из прежних знакомых до нее не добрался бы. Полагаю, пользуясь моментам, Каблуковы объявили бы её недееспособной. На всякий случай.

- И тогда никаких судов, наследств и прочих… неприятностей.

- Да и дети остались бы с любящей бабушкой.

- Бекшеев… - Зима заговорила не сразу. – Скажи, что есть способ её привлечь… хоть за что-нибудь… хоть как-нибудь… не знаю.

- Свидетельские показания имеются. Заключения…

- Но без Ангелины это теряет смысл?

- Матушка в ярости, - признался Бекшеев. – Она точно инициирует расследование. Такие вещи не должны попадать в частные руки. И того, кто продал лекарство, найдут.

- А Каблукова?

- Здесь сложнее… даже если тот, кто продал эту дрянь даст показания, а он будет отпираться до последнего, но… даже если даст и укажет на Каблуковых, то те с легкостью отмахнуться. Не покупали, не травили… или покупали, но думали, что это просто новое и дорогое успокоительное. Хотели, как лучше, а потому понятия не имеют, как так все получилось. Слово против слова.

- Значит, ничего…

- Значит, - спокойно ответил Бекшеев, - надо искать лучше… больше.

- Будем, - Зима скрестила руки на груди. – Просто… это в моей голове не укладывается. Травить собственного ребенка… сводить с ума, запирать… почему, Бекшеев?

Ответа не было.

На вокзал они успели.

Ярополк прибыл один.

- Софья просит прощения, но у нее не получится приехать. Но сказала, что вы сами разберетесь. Что расклад путаный. Что в этом клубке много змей и все-то до одной ядовитые. Что это значит, я понятия не имею, - сказал он, аккуратно пожимая руку Бекшееву.

В модном пальто из тонкой шерсти, в вельветовом дорожном костюме некромант смотрелся столь солидно, что даже Фрол Яковлевич растерялся. Он окинул Ярополка взглядом, от которого не укрылись ни это вот пальто, ни костюм, ни лаковые штиблеты, ни шляпа-котелок и тросточка в руках.

Чемодан и вовсе был удостоен особого внимания.

- С ней все в порядке? – спросила Зима.

- В полном. Она начала работу с менталистом… по собственному желанию, - поспешил заверить Ярополк. – Ей хочется разобраться с даром. И она боится этого… сеансы успокаивают.

Зиму отчетливо передернуло.

- Смелая она…

Ярополк чуть склонил голову, признавая правоту.

- Сказала, что нельзя бегать от себя. Что… если получится разобраться, то дар…

- Вернется?

- Или уснет. Она пока не знает, чего ей хочется больше. Но знает, что не хочется просыпаться среди ночи, потому что она видит больше, чем нужно… в мертвецкую?

- В гостиницу? – предложил Бекшеев. – Для начала?

- Лучше в мертвецкую. Мне нужно посмотреть на все самому. А потом можно и в гостиницу.

В мертвецкой пахло гарью. И запах будто бы стал резче, ярче. Он успел въесться в стены, в пол. Он заполнил все это небольшое помещение. Чернела сажа на стенах. Чернел и вонял стол, хорошо хоть останки Северцевой убрали.

- Здесь я вряд ли что-то смогу, - Ярополк огляделся, тронул сажу пальцем. Затем снял пальто, пиджак, оставшись в белоснежной рубашке и жилете старомодного кроя. – Но посмотрю, конечно.

- А крест тебя не пугает? – поинтересовалась Зима, указав на стену. Теперь этот крест был особенно отчетливо виден.

- Нисколько.

Тело Антонины Павловны лежало в ячейке.

Её не стали трогать, даже не раздевали, запихнув вместе с платьем и золотом. А вот помада побледнела, да и пудра свалялась, пошла россыпью мелких пятнышек, обнажая желтоватую и ноздреватую кожу.

- Хорошо, - некромант провел ладонью над грудью. – Вы… идите пока. Оставьте нас. Хотя… минутку. Почему у нее одежда мокрая?

- Одежда? – Бекшеев обернулся.

- Платье. И волосы тоже… немного. Это ведь не пожарные?

- Погоди, - Бекшеев приблизился, мысленно обругав себя за глупость. А ведь и вправду. Не мокрые, скорее влажноватые. И останься тело вне стазиса, эта влага бы испарилась без следа. Пара прядей слева… щека. И пудра не свалялась, на пудру попала вода, поэтому и пятна такие. На воротничке… на груди вот и животе особенно заметно большое. Будто в женщину плеснули… водой?

Кто?

И зачем?

- Наверняка, святая, - Ярополк мыл руки. – Что? Есть поверье, что если тело облить святой водой, то некромант не сможет призвать душу. Меня и самого время от времени омывают.

- Зачем?

- Чтобы изгнать тьму и разрушить проклятья, - пояснил он. – Понятия не имею, какие проклятья. Я никого не проклинаю. Это запрещено и уголовно наказуемо… но людям не объяснишь.

Крест.

Огонь. И святая вода…

Два тела.

Некромант, деловито склонившийся над покойницей. Ярополк словно забыл о том, что в мертвецкой есть кто-то еще. И Зима осторожно потянула за руку.

Действительно. Не стоит мешать.

Уже там, за дверью, Зима хлопнула себя по ноге, подзывая Девочку.

- Погоди, - спохватился Бекшеев. – Надо забрать украшения. Хотя бы подвеску. Покажем Янине… возможно, узнает.

Узнала.

Янина снова тоненько всхлипнула, вздохнула и призналась:

- Инги подвеска… точно её. Ей муж подарил. Дорогая… мама смотрела и сказала, что дорогая. А… откуда у вас она? Извините, как подумаю, так сразу плакать хочется… и холодно. Днем жара такая, что не продохнуть, а к вечеру и холодно. И как подумаешь, что осень уже… в этом году, наверное, не уеду. Осень ведь. И мама перестала ругаться. Представляете?

Она куталась в пуховую шаль с бахромой.

- Сказала, что если мне хочется, то я могу поехать. Учиться. Не на медсестру, но, например, на секретаря. Или стенографии ещё. Стенографистки ведь везде нужны… или вот учителем можно быть. С детьми работать. Очень уважаемая профессия… я еще не решила, кем, но уеду точно. Учиться. Это ведь хорошо, да?

Что ей было ответить?

- Очень, - Бекшеев заставил себя улыбнуться. – Думаю, из вас получится отличный библиотекарь… мне кажется, вы любите книги.

- Люблю, - Янина слегка зарделась. – А подвеска эта… понимаете, Инга думала её продать… потом, там, чтобы нам хватило денег на квартиру. У меня было кое-что, но Инга сказала, что этого мало… что нужно будет снимать квартиру или даже комнату. Работу искать. И учиться. Она тоже собиралась учиться. А теперь… у нее вот не вышло.

- Зато у вас выйдет. За нее и за себя. Постарайтесь уж.

- Спасибо… это вы маме что-то сказали?

- Нет. Думаю, она сама все поняла.

И испугалась за дочь. Она ведь не глупая женщина.

- Скажите, а вы знали Антонину Павловну? Из больницы?

- Которую убили?

- Откуда…

- Ой, да весь город об этом только и говорит. А правда, что у нее под кроватью три ящика с золотом? У нас только один и тот с куриными яйцами. Что? Так их хранить удобнее.

- Неправда.

- Вот и я думаю. Кто будет золото под кроватью хранить?

- Но вы её знали?

- Знала, - скривилась Янина. – Она приходила… такая гадостная-гадостная. Вот вроде и не скандалит, нервы не треплет, но все-то пересмотрит, перещупает. И то ей покажи, и это. И главное, ничего-то потом не купит. Или если купит, то на три копейки, а нервов вытреплет на рубль. Но она так-то больше к маме приходила.

- Зачем?

- Ну… у мамы… это… болячка. Женская. И мучится она. А баба Тоня травки составляла. Пить. И ноги парить. Ну и так чего-то…

- И вы знали, что она знахарством занимается?

На Бекшеева поглядели с жалостью.

- А то… кто ж не знал-то? Об этом все знали…

- И Инга?

- Ну да… она как-то ходила даже… раньше, когда Мишка тут был. Просила зелье, чтоб от пьянства его отвадить. Но чего-то там не вышло… а после уже и не знаю. Она, говорю же, не всегда рассказывала… но если что, то да… скорее к Антонине пошла бы, чем в больничку.

- Почему?

- Антонина никогда ни о чем не спрашивала. А Людочка… Людочка, она хорошая, но все норовит в душу забраться. Это не я, это Инга так… а ей и без того тошно было, со своей душой… и она обмолвилась, что после Людочки вообще в петлю охота. Как-то так… не понятно говорю?

- Понятно, - заверил Бекшеев.

Понятно и было.

Вот только что с этим, понятым, ему делать-то? И можно ли сделать хоть что-то?

Глава 29 Заклинатели

Глава 29 Заклинатели

«Средь всего многообразия змей след бояться не тех, что шипят и разевают пасти, но тех, что, укрываясь в травах и листьях, таятся и лежат неподвижно так, что не в силах человеческому взгляду найти их. Но стоит приблизиться, и стремительно, молнии уподобившись, бросаются они, дабы вонзить ядовитые зубы в плоть…»

Книга о змеях

Одинцову я дозвонилась с первого раза.

Повезло.

И на месте застать. И во времени удачном, таком, что у него поговорить вышло. Меня Одинцов слушал внимательно, я даже представила, как он сидит, вытянув ноги, прикрыв глаза да скинув маску холодного делового князя.

Нет, он холодный и деловой.

И князь.

Только и человек тоже, о чем постоянно забывает.

- Ниночка сбежала, - сказал Одинцов, когда замолчала я. – Представляешь?

- Как?

- Обыкновенно. Они должны были с Ольгой отправиться в салон. Примерки там и все такое… гардероб стоило бы обновить. И обувь. Обсудить, где будет венчание, где свадьба… банкет, приглашения, цветы… ты ж знаешь, как это утомительно.

Знаю.

Отчасти.

Мы поженились на границе, в маленьком городке, одном из многих, которым удалось пережить войну. И городок этот успел затянуть редкие раны, вставить стекла в окна или хотя бы заколотить пустые провалы досками.

В этом городке суетились люди.

Носились дети и стаи собак.

И работало отделение имперской канцелярии, в котором брак и зарегистрировали. Это была идея Одинцова. Я, кстати, на сразу поняла, почему вдруг ему так срочно захотелось жениться. Нет, мы про брак разговаривали, конечно.

Но как бы не всерьез, что ли? О том, что всенепременно поженимся когда-нибудь потом, когда закончится война.

А тут он взял меня за руку и привел в эту канцелярию, где бумаги, столы и седой однорукий мужик, царствующий над этими бумажными развалами.

Потом, конечно, была другая свадьба.

И устраивала её княгиня Одинцова, не готовая смириться с мыслью, что её единственный сын женился не только без её благословения, но и без её присутствия. И там да, там уже нашлось место цветам, приглашениям, нарядам и прочей шелухе. Меня к делу столь серьезному не допустили, но примерки и тренировки – никогда до того не думала, что нужно тренировать подход к алтарю – утомили несказанно.

- Она хотела погулять по городу. Сказала, что нужно подумать. Ольга и отпустила. Как не отпустить. Я же все-таки не надсмотрщик. А Ниночка потом не пришла. Ни на примерку, ни… в доме обнаружили записку.

- И что в ней?

- Спасибо за заботу. Больше в наших услугах не нуждаются. Она не позволит разлучить себя с любимым.

Дура.

Или…

О некоторых вещах не хочется думать. Но профессия обязывает.

- И что теперь?

- А ничего, - Одинцов все же был довольно практичен. – Если Каблуков не замешан в убийствах, то… я не могу прожить жизнь за Ниночку. Я заботился о них, как умел. Нужды они не знали. Дом и хозяйство в полном порядке. Приданое выделю, как обещал. Если понадобится помощь – помогу. Но вмешиваться – уже нет.

- А дело?

- Дело доводите до конца. Тут без вариантов. Если кто еще нужен…

- Обойдемся.

- После прошлой вашей командировки последствия до сих пор разгребают, - буркнул Одинцов.

- Можно подумать, мы по своей инициативе туда сунулись… как ты этого Филиппа не нашел?

- Да… - Одинцов явно смутился, и это ощущалось. – Я как-то и не искал… точнее… я заставил открыть дело. Начать расследование. Потом читал доклады… протоколы. Вскрытие и все такое. Да, я знал, что Надежда была беременна, но все сходилось на том, что это не имеет отношения к её смерти. А искать… раздувать и без того некрасивую историю? Плодить слухи, домыслы? Мама вообще полагала, что расследование вредит репутации. Что есть ведь еще Ниночка. И если все вокруг узнают, что её сестра забеременела до свадьбы, да еще не от жениха… в общем, это дурно скажется на Ниночке.

Сейчас, когда его слушаю, в этом есть смысл.

- Слушай… а как Ниночка отнеслась к смерти сестры?

- Переживала. Плакала все время. Я хотел её увезти, но… сама знаешь.

Уезжать Ниночка отказалась.

- Надо было настоять.

- Не думаю, что помогло бы.

- Кроме того… понимаешь, я ведь не сам расследование вел. Отдал приказ. Его исполнили.

А исполнить можно по-разному. Если все вокруг были уверены, что имел место тот самый несчастный случай, то никто не стал бы всерьез копать. Зачем? Исполнить придурь высокого начальства? Так не факт, что начальство потом за ретивость похвалит…

- Мы завтра к Каблуковым наведаемся, - сказала я. – Заодно с Ниночкой попробую поговорить… слушай, а кто Надежде покупал лекарства?

- Лекарства?

- Ей ведь прописали. Для поддержки сердца.

- Впервые слышу, - Одинцов искренне удивился. – Да, её нельзя было назвать полностью здоровой, но и больной она не была.

- Уверен?

- Во время её визита к нам, Ольга лично сопровождала Надежду в императорскую лечебницу. Хотя и до этого девочек ежегодно возили в губернский госпиталь. Я, может, не слишком понимаю в душевных терзаниях девиц, но за здоровьем их следил. В Петербурге консультировал Боткин…

Не знакома, но имя очень даже на слуху.

- Так вот, выходило, что кое-какие проблемы ей удалось перерасти, а то, что осталось, вполне неплохо корректировалось. Надежде сделали поддерживающий артефакт. Рекомендовали не перенапрягаться… и да, в случае беременности ей сразу надлежало обратиться к специалистам.

Надо же…

- То есть, лекарств не было?

Интересно.

Следовательно, в Петербурге Надежда была вполне себе здорова. А по возвращении в родные края приболела. Причем так, что пришлось ставить капельницы…

- И тебя это не смутило? – уточняю у Одинцова.

- Что именно?

- То, что она умерла от остановки сердца, которое не так давно сочли практически здоровым? Ни за что не поверю, что ты не обратил внимания.

Вздох.

И признание.

Вот даже видеть его не надо, чтобы представить мрачную физию.

- Обратил.

- И?

- Боткин заявил, что в своем заключении уверен. Однако и ухудшение столь резкое вполне объяснимо. Душевные переживания. Плохой сон. Возможно, чрезмерные нагрузки, которым Надежда подвергалась…

Ну да, переживаний у нее хватало.

Жених с одной стороны.

Ухажер и большая новая любовь с другой. Беременность с третьей, хотя она, судя по всему, желанная…

- Я и решил, что дело в экзаменах, потом сама эта ситуация… поездка в Италию, Каблуков…

- И беременность.

- Да, Боткин сказал, что она тоже могла сыграть свою роль. А яд гадюки усугубил все.

Летально.

- Что-то не так? – поинтересовался он. Все же Одинцов знал меня ничуть не хуже, чем я его.

- Не так… пока не уверена, но что-то вот не складывается… скажи… а у Надежды была таблетница? Нарядная, со змеями?

- Не помню, - Одинцов ответил не сразу. – Извини, но… я как-то на такую ерунду внимания не обращал. Если бы она сигары курила, я бы, конечно, заметил. А таблетница… это ж девочки… у них куча всякой ерунды. Заколочки там, брошечки, колечки… я им выделил денег, чтобы погуляли.

- Девочки. Погоди, Надежда приезжала не одна?

- Само собой. Я же не мог оставить Ниночку. Да и мама хотела познакомиться с ними. Она, как понимаю, надеялась заняться устройством их жизни, поэтому и хотела оценить… перспективы.

Почему-то я ощутила мстительную радость.

Не вышло.

Ни перспектив. Ни обустройства.

- Она, к слову, предлагала Ниночке остаться. Наняла бы ей гувернантку, учителей… но та отказалась.

- Но по магазинам…

- Ездили вместе. И по каким, извини, не скажу… все эти платья, ленты, ткани и прочая мишура мне…

Мало интересны.

Помню.

- Я могу спросить у Ольги. Она сопровождала девочек. Возможно, вспомнит.

- Спроси, пожалуйста. Пусть позвонит, если вспомнит. Мне нужно знать, покупали ли…

Потому что может оказаться, что эта самая таблетница куплена вовсе не в столице. Или даже не куплена, а перешла по наследству.

Подарена Каблуковым…

- …и если да, то кто покупал.

- Хорошо. Зима…

- Что?

- Ты опять накопаешь какого-то дерьма? – поинтересовался Одинцов обреченно.

- Что, жалеешь, что позвал?

- Нет, - ответил он, причем сразу. – Ничуть… дерьмо надо вычищать, а не хранить под ковриком. Как ни заправляй, все равно ж вонь останется.

И это верно.

Только… те мысли, которые в моей голове появились, и мне не нравятся.

Ярополк сменил облачение. Просторные штаны из парусины и безразмерная льняная рубаха больше подошли бы для курорта, нежели для этого городка.

Чашечка с кофе.

Девочка, что вытянулась у ног. И ощущение спокойствия и безмятежности. Вот как у него это получается, до сих пор понять не могу.

Спокойствие.

Безмятежность.

И хренов некромант.

- Доброго вечера, - сказал Ярополк, склонивши голову.

- Скорее уж ночи, - я подавила зевок. Время давно перевалило за полночь. За окном темень тёмная. Звезды горят во всю мочь и тянет осенним холодком.

- Доброй ночи, - согласился Ярополк. – Мы тебя ждали.

- Дождались.

Устроились они в номере Бекшеева, хотя собственный Ярополка находился рядом. Тихоня притащил пакет с сушками, баранками и прочей добычей.

Он же кофию добыл, уж не знаю где.

- Что Одинцов? – Бекшеев поднялся, уступая мне место.

- Погодь, стула принесу… тут у Петровны стульев целая комната. Я чинить взялся, так она и разрешила брать…

- И на кухню его пустила, - добавил Бекшеев. – Вот как у него это получается? Я с этой Петровной общался. Суровая женщина.

- Просто подход иметь нужно…

Тихоня притащил пару стульев, явно помнивших лучшие времена. Краска облезла, обивка выцвела и обзавелась затяжками, а в одном месте вовсе треснула. Но ножки имелись, а большего от них и не требовалось.

- Женщину убили, - сказал Ярополк, когда Бекшеев с Тихоней уселись. – Вчера… в принципе, со временем смерти ничего нового.

- Способ?

- Ударили. Причем сзади и чем-то тяжелым и заостренным. Кость проломили, повредили мозг. Умерла она довольно быстро. Я бы сказал, что она и понять-то не успела, что происходит.

- Значит, ничего?

- Есть некоторые ощущения… причем главное из них – радость.

Радость?

- Я бы даже сказал торжество… причем не радостное, скорее мстительное.

Радость и мстительное торжество.

Мы с Бекшеевым переглянулись.

- А попонятнее? – поинтересовался Тихоня, разломив баранку. – Чего она торжествовала?

- Скорее над кем… - Ярополк пил кофе. – Я, конечно, не специалист по живым… но это не радость от достигнутой цели. Там многое намешано… такие чувства вызывают скорее люди, чем вещи или явления.

Как ни странно, я поняла.

- Значит, она считала, что одержала победу? Над кем-то… над кем-то, кого не любила и очень сильно.

- Сестра? – предположила я. – Она не любила сестру.

- Да. Завтра будем искать нотариуса. Возможно, завещание что-то прояснит… тело сожгла не она?

- Не знаю, - покачал головой Ярополк. – Хотя… сажи на ней нет. Да и… если святая вода, то…

Не она.

Бекшеев прикрыл глаза.

- Крест на стене?

- Кровью нарисован, - некромант говорил спокойно. – Животной… там еще круг есть, в другом месте, тоже пустой. В смысле, без силы. Просто символ. Защитный и довольно старый. В деревнях его часто использовали. На домах рисовали. На коровниках или овинах.

А тут на мертвецкой.

Хотя вывод напрашивается сам собой.

- Кто-то хотел защититься от некроманта? – я произношу это вслух, хотя все-то и так понимают. – И этот кто-то суеверен… значит, не Людочка и не Захар?

- Захара и я бы вычеркнул, - поморщившись, согласился Бекшеев. – И не из-за суеверий… он любил Ангелину. И искренне рад нашему приезду. А теория с тем, что он убил Северцеву… несколько притянута. И бить по голове Антонину. Зачем?

- Ну… она обнаружила, - предположил Тихоня, - что он хочет спалить тело.

- Даже в этом случае ему проще остановить ей сердце. Инсульт. Инфаркт. И никаких внешних следов. Да и внутренние найти было бы сложно…

- Запаниковал?

- Не тот у него характер, чтобы паниковать, - возразила я. – И все это как-то… уж извини… совсем по-бабски выглядит. Кресты. Святая вода… вот он шел палить тело. Зачем святая вода? Он вообще не похож на человека, который будет таскать с собой бутылку святой воды… кстати, ты понял, чем тело облили?

- Понял, - Ярополк наблюдал за нами с интересом. – В основном… надо будет отдельную экспертизу провести, но это была смесь, причем весьма любопытная. Спирт и какой-то животный жир. И еще несколько компонентов, про которые я пока ничего не скажу. Подозреваю, изначально это была какая-то целебная мазь. На жиру. А вот спирт – дурного качества… причем, мне кажется, что сперва её полили жиром или мазью, , а потом сверху еще добавили спиртовой настойки.

- Зачем? – вот этого я не поняла.

Ладно, крест и святая вода. Когда некроманта ждешь, и не таким запасешься. Но вот остальное…

- Спирт и жир, как понимаю, не смешиваются? – уточнил Бекшеев.

- В норме – да. Есть способы… нужны или особые добавки, или сила, и то смесь выходит до крайности неустойчивая. Спирт легко загорается, но и сгорает очень быстро. А вот жиры горят дольше, но при этом сама температура их возгорания выше. То есть просто взять и поджечь масло или жир не выйдет. Он задымит, закипит, но не загорится. Поэтому и две фазы. В первую вспыхнул спирт и, возможно, какое-то еще топливо. Скажем, бумаги, ветошь… там определенно что-то было. Сейчас не скажу, но вполне вероятно, пропитанные спиртом бинты. И уже, когда огонь дал нужный жар, загорелся жир. Он и дал, что дым, что копоть… и горел долго. И тело, им обмазанное, тоже горело… прогорало. При наличии времени, возможно, прогорело бы до конца. Я читал о подобном, когда человек сгорал сам собой, но сталкиваться не приходилось. Хотя, конечно, очень странный способ.

И тут я с нашим некромантом согласилась. Странный и трудозатрадный.

- Почему было просто бензином не плеснуть? – Бекшеев задал вопрос вслух. – Бензин тоже горит…

- Не было под рукой? – предположил Ярополк.

- А спирт и жир были? – я призадумалась. – Хотя… многие настойки на спирту… и мази… тут очень змеиный жир популярен.

- Чистый? – Ярополк удивился. – Тогда змей понадобится…

- Не думаю, что чистый, - Бекшеев поглядел на Тихоню презадумчиво. – Если чистый брать, то змей в округе давно бы не осталось. А вот взять и смешать со свиным или бараньим, или еще каким, тогда да… хотя…

И замолчал.

И главное, молчать будет, пока мысль не додумает. А когда он её додумает, тоже не понятно. Но я не тороплю. И Ярополк молчит. И Тихоня.

- По сути, - Бекшеев заговорил минут через десять. – У нас два дела. Разных. И это мешается… не дает толком выводы сделать. Первое… Тихоня, завтра пройдись по окрестным аптекам, вряд ли их тут много. И узнай, кто покупал лекарства для Надежды. И у Людочки спроси, она их выписывала… и рецепты давать должна была.

Тихоня кивнул.

- Два? – уточнил Ярополк и пальцы поднял, словно опасаясь, что одних слов будет недостаточно.

- Два. Одно – эти несчастные женщины… беременные и, полагаю, желавшие избавиться от беременности… хотя проверить кое-что стоит. Два случая все же мало… тем более беременность Надежды в эту линию не вписывается, что и говорит, что дел на самом деле несколько… она хотела ребенка. И Филипп тоже…

Ну да, потому что беременность худо-бедно гарантировала неотвратимость будущего брака и в целом благотворно влияла на жизнь Филиппа…

- К ней потом… а вот Северцева, Тихарева… остальных надо будет проверить… Антонина опять же… здесь связи прямые и четкие. Кто-то понял, что едет некромант и испугался, что этот некромант может вытащить душу из тела. Понять, как Северцева умерла. И кто её убил. Вот и решил сжечь тело…

И как минимум у этого «кого-то» доступ к телу был.

Хотя…

Там охраны никакой. Стало быть, доступ к телу был у любого, кто пожелал бы этот доступ получить. Мы тоже хороши, надо было сразу Девочку приставить. Впрочем, задним умом все сильны.

- …но Антонина заметила. Возможно, она что-то подозревала. А возможно, когда пожар начался, сработала сигнализация. И она отправилась посмотреть, что происходит, - продолжил Бекшеев.

- И обнаружила кого-то, - подхватил Тихоня. – А этот кто-то испугался и шандарахнул Антонину по голове…

- Не сходится, - Ярополк взял на себя роль критика. – Её ударили сзади. Значит, она повернулась к этому вашему… преступнику спиной. Почему?

- Не сочла его опасным? – так и вправду думалось легче. Я даже представила, что вот… ночь, тишина. Больные спят… что Антонине вообще делать в госпитале ночью? Она дежурила? Или вернулась за какой-то своей надобностью? И тут заметила кого-то… кого знала.

Ну да.

Знала и, возможно, не любила…

- Не сочла, - согласился Бекшеев. – И еще это, как ты выразился, чувство торжества. Победы… возможно, она поняла, что происходит и…

- И была настолько жадна, чтобы потребовать плату за молчание? – идея была внезапной, но я вдруг поняла, что угадала.

Конечно.

Выдать… и что? Получить благодарный лист? В лучшем случае. А вот взять человека на поводок… если я правильно поняла характер Антонины, она бы не упустила подобный случай.

- Допустим, - Бекшеев одобрительно кивнул. – Очень даже похоже на правду… я переговорил с нашей хозяйкой. Так вот, та утверждает, что Антонина маниакально любила деньги, но еще больше любила власть над людьми…

А её знания – это и деньги, и власть… только тот, другой, тоже понимал, что от этой петли не так просто избавиться. Вот и дождался, когда Антонина повернется спиной, чтобы ударить.

Он вряд ли ожидал появления Антонины.

И ударил тем, что под руку подвернулось.

А потом?

Мертвецкая уже горит. Дым выползает. И дыма много. Находиться там наверняка неприятно… к слову, Антонину могли ведь убить не на лестнице? А где-нибудь в больничном коридоре. И вниз спихнуть, имитируя несчастный случай…

Только второй банки со спиртом у нашего убийцы не было. Как и жира. И возможности поджечь. Сигнализация уже вопила, надрываясь… а вот остатки святой воды имелись.

Сходится?

Вполне.

И Бекшеев, судя по тому, как шевелит он губами, что-то проговаривая, согласен. Если так… все упрощается?

- Хорошо, - Ярополк сорвал меня с мысли, которая появилась вдруг и показалась важной. И главное, что за она, я уловить не успела. – Значит, это одна часть… а вторая?

- Вторая – это Ангелина и Надежда. Точнее сперва Надежда, которую убили и теперь я в этом не сомневаюсь. Второе – Ангелина. Она вернулась именно потому, что на сеансах с менталистом выплыло что-то, что заставило её приехать сюда. С вопросами и остальным.

Бекшеев замолчал. И пальцем по подлокотнику стукнул, точно гвоздь забивая.

- Она торопилась, - это уже я, потому что сказанное звучит здраво. Да и… очевидно. Я ведь и сама к таким выводам пришла. – Почему она торопилась?

И сама же ответила.

- Потому что Каблукова сказала ей о помолвке Ниночки и Анатолия… ей нужно было успеть…

- Именно, - Бекшеев наклонил голову и потер глаза. Выглядел он усталым. И время позднее… пора расходиться. – И еще… отчасти, полагаю, виновата не сама Ангелина, а то, что ей пришлось пережить… сперва лекарство, которое подавляет волю. Лечение. Менталист. Все же вряд ли она была способна мыслить критически. И в какой-то момент эмоции взяли верх над разумом. Она просто не смогла удержаться.

А Захар не смог удержать.

Просто не понял, что именно сейчас нужно удержать. Запретить. Не позволить. Просто… не понял.

Такое ведь тоже бывает.

- Завтра едем к Каблуковым. Ярополк… ты можешь пообщаться с теми, кто в госпитале работает? Посмотреть. Вдруг на ком след увидишь?

Глава 30 Пеночка-теньковка

Глава 30 Пеночка-теньковка

«Змеи охотятся не только на жаб да лягушек, питаются они и мышами, чем показывают немалую свою полезность, а тако же имеют привычку разорять птичьи гнезда. Находя такое, змея забирается внутрь и пожирает, что яйца, что птенцов, не оставляя ничего-то…»

Книга о змеях

Бекшеев с трудом подавил зевок. Вот все-таки с режимом сна надо что-то делать, а то и глаза слипаются, и голова словно ватой набита. А главное – осознание, что от него, такого, толку чуть больше, чем ноль.

Выехали рано.

По холодку, как изволил выразиться Фрол Яковлевич.

Дорога.

Поля.

Лес, который кажется уже знакомым. Дом… отстроенный недавно, пусть и притворяющийся старым. Старым он был явно меньше и скромнее, а теперь дом возвышался в три этажа.

Но хоть без колонн обошлось.

И без лестницы.

Мария Федоровна гостей встречать не вышла, впрочем, как и Анатолий. А вот седовласый строгого вида дворецкий попросил обождать, пока доложится. И даже предложил мятной воды.

Отказываться Бекшеев не стал.

- Вот скажи, - Зима озиралась с интересом. – Зачем такой огромный дом? Их сколько? Анатолий и его матушка? А домина-то…

- Еще слуги.

- Ну да, без которых дом этот в порядке содержать не получится.

- На самом деле когда-то семьи были много больше, - Бекшеев пристроился на мягком диване. – Лет сто назад здесь жила бы и Каблукова, и её дети в количестве пяти-шести, если не больше. Еще, возможно, родители её мужа. Его двоюродные-троюродные тетки, которым не так повезло в жизни, но бросать родню нельзя. Возможно, собственные её родственницы. Незамужние племянники и племянницы, сироты, оставшиеся без попечения. Ну и гувернантки, гувернеры, домашние учителя, которым в такую даль ездить сложновато, поэтому весьма часто они оставались при учениках, на попечении хозяев. А там уже и слуги, что личные, что в целом за домом приглядывающие. Горничные, лакеи, кухарка и кухонные помощники. Добавь садовников, хотя для них и конюхов, и прочих черных слуг отдельно ставили дом.

- Сложно быть аристократом, - Зима сделала свой вывод. – Но это раньше. А теперь что?

- Привычки, пожалуй…

Бекшеев ощутил на себе взгляд. Такой вот донельзя внимательный слегка настороженный взгляд. обернулся.

Девочка стояла в тени коридора, почти слившаяся с нею.

- Доброго дня, - Бекшеев поклонился. – Ты, наверное, Зоя? Мы не были представлены, но если позволишь… Алексей Павлович. Бекшеев.

- Вы не урод, - девочка сделала шаг. – И на умирающего не похожи.

- Очень рад это слышать.

Кивок.

Она высока. Худа. Даже болезненно худа. На бледном лице выделяются темные глаза. Темные волосы зачесаны гладко, стянуты так, что кажется, еще немного и кожа на лице треснет.

- Хотите, я покажу вам сад? – чуть дрогнувшим голосом произнесла она. И в глаза посмотрела.

- Очень. Юная леди, - Бекшеев произнес это чуть громче. – Вы не окажете любезность? Не покажете ли мне сад. Ваша бабушка говорила, что он великолепен.

Кивок.

И значит, все правильно.

Зима ничего говорить не стала.

Сад начал дичать. Девочка молча шла.

Вдоль аллеи старых тополей. Мимо кустов самшита, стриженных неровными неаккуратными шарами. И стригли их давно, потому то тут, то там из зелени шаров выглядывали кривоватые веточки. Беседка почти скрылась под тяжестью девичьего винограда. Он, забравшись на крышу, стекал зелеными покрывалами. Внутри было сумрачно и пахло гнилью.

- Тут будет хорошо, - сказала Зоя. – Зануда сюда ходить не любит. Змей боится.

- А ты не боишься?

- Змей здесь нет. Я подкинула пару раз, чтобы попугать… не смотрите так. Он на меня постоянно жалуется. А бабушка наказывает. Бабушка меня не любит, как не любила маму.

Ответить было нечего.

- Она поет ему, что он наследник рода и все такое… он и верит. Дурак.

- Твой брат?

- А кто ещё? Мама его как-то осаживала, а теперь… меня отослать хотят. В школу для девочек. А я не хочу! Я хочу быть доктором! Как мама! И у меня способности! Все говорят! – на глазах Зои выступили слезы. – И Захар был не против! Даже он! Сказал, что способности надо развивать… а она… бабушка теперь говорит, что он мне никто! Что прав не имеет! И что она обо мне позаботится!

- Тише, - Зима обняла девочку, и та прижалась к ней всем телом, мелко дрожа. – Тише, моя хорошая… тише…

- Книги забрала… почти все… выкинула… сказала, что мне не нужны… и альбомы мои… я рисовала… сказала, что надо рисовать пейзажи и цветы. А я – анатомию!

Зима посмотрела на Бекшеева. И тот вздохнул.

Плохо.

Но…

Что они могут сделать? Забрать девочку? На каком основании? И главное… передать? Кому? Захару, который с точки зрения закона человек действительно посторонний? И плевать закону, что девочке будет лучше с ним.

- Я… - Бекшеев заставил себя говорить ровно. – Постараюсь донести до твоей бабушки, что не стоит мешать тебе… учиться.

- Не послушает, - Зоя отстранилась. – Извините. Она с утра опять…

И глаза вытерла.

- Мы с Занудой поругались. Он начал насмехаться. Говорил, что у меня уши оттопыренные. И что с такими ушами точно никто замуж не возьмет. А я не очень и хочу… только это же еще не повод.

- Не повод.

- Я ему сказала, что у него язык длинный. И вообще он картавый. И меня наказали! Бабушка заявила, что я не умею вести себя за столом… а потом, что из-за меня у нее мигрень. С нею и лежит. Только нет у нее никакой мигрени. Она морфий пьет и лежит. Ей тогда хорошо.

- А дядя твой где?

- Толька? Где-то там, - она махнула рукой на лес. – Зайцев стреляет. Или перепелок… он охотник. Ну как…

Зоя отступила и села на лавку.

- Он говорит, что охотник, но уходит из дому и шляется где-то… а потом возвращается. И порохом от него не пахнет. А пахнет женскими духами. Такими, дешевыми. Гадкими… и собаки у него нет. Кто охотится без собаки?

- Действительно.

- Вы мне поможете? – тон Зои сменился. – Захару меня не отдадут, тут думать нечего. А вот Милочка может оформить опеку, если бабушка позволит. Но она не захочет. Я как-то заикнулась, так она пригрозила меня в лечебницу закрыть. Что вроде как у меня истерика после смерти мамы…

Бекшеев почувствовал, как закипает.

- Поможем, - Зима положила руку на плечо и, наклонившись, шепнула. – Тот случай, когда я сама готова позвонить твоей матушке…

- Возможно, что и не придется.

Теперь Каблукову вряд ли получится призвать к ответственности за незаконное использование опасных препаратов. Свидетельства – это хорошо, но… Ангелина мертва. Внутреннее расследование так и останется внутренним…

Но вот слегка придавить.

Вынудить передать опеку над Зоей кому-то, кто не станет издеваться над девочкой, считая, что действует в её интересах… здесь есть варианты.

- Зоя, - Бекшеев заглянул в глаза девочке. – Мы постараемся сделать так, чтобы ты, если хочешь этого, отправилась учиться. На врача… медсестру… будет видно.

Кивок.

- Но нам тоже нужна будет твоя помощь.

- Маму убили, - понимающе кивнула Зоя. – И вы хотите доказать, что Толик виноват?

- Зоя! – нервный голос Каблуковой донесся со стороны дома.

- Скорее мне нужно понять, что с ней происходило, - Бекшеев старался говорить осторожно. Не хватало еще, чтобы девочка, желая помочь и угодить, что-то придумала. – Почему она решила вернуться так скоро? Почему не дождалась Захара? Не верила ему?

- Зоя…

- Пойду, - сказала Зима. – Скажу бедной старушке, что внучка её жива, здорова и проводит экскурсию… скажем, к дороге на усадьбу Пестряковых? По твоей просьбе?

Зоя посмотрела на Зиму с удивлением и радостью. И кивнула.

- Бабушка, - сказала она на диво нудным тоном, - говорит, что воспитанные девушки слушают старших. И делают то, что им говорят… а я хочу быть послушной девочкой.

В это Бекшеев почти поверил.

На мгновенье.

- Идемте… - она протянула руку. – И не думайте, врать не собираюсь. Понимаю, что если что, менталист вытащит.

- Вы на редкость благоразумная особа.

Интересно, Ангелина была такой же?

- Приходится. Я вообще сбежать подумывала, но…

- Это не самая лучшая идея.

- Именно. Все-таки одной опасно. И где деньги брать? И спрашивать станут… полиция рано или поздно задержит. Так что, придется иначе.

Из беседки Зоя вывела на тропинку. Узкая, она вилась, пробираясь меж огромных кустов. Те, поднимаясь слева и справа, кренились друг к другу, практически смыкаясь.

- Не бойтесь. Змей здесь нет. Только комары… и тут тесновато. Совсем разрослись, - Зоя попыталась сдвинуть ветку.

- Позвольте мне… - Бекшеев перехватил её. – Итак… значит, Анатолий ходит на охоту. И как давно?

- Сколько себя помню, - фыркнула Зоя совершенно по-взрослому. – На баб охотится, а туда же, за приличия… втирает мне про честь и достоинство. Лицемер. И не говорите, что это не так… лицемер и есть. Как в госпитале работать и людям помогать, так это неприлично и честь родовая страдает. А как девок по лесам гонять…

Она осеклась.

- Не волнуйся, - Бекшеев поспешил успокоить девочку. – Я бабушке не доложу. Но… помимо запаха духов и отсутствия собаки доказательства есть?

- Есть… я как-то… прошлась за ним. Интереса ради. Думала, вдруг увижу что-то полезное… такое, что мне поможет.

Девочка отвела взгляд. стало быть, понимала, что ищет нечто незаконное, а стало быть, годное для шантажа.

- И получилось? – Бекшеев сделал вид, что ничего-то не понял.

- Получилось… он в лесу, что лось. Меня еще отец ходил учить. Зануда отца не помнит, а я помню… и умею по лесу. Тихо так, что никто и не увидит. А Толик глупый. Думает, что он умнее прочих, на самом же деле дурак дураком…

Спорить Бекшеев не стал. И смысла нет. И в чем-то даже он согласен.

Тропинка меж тем выбралась из кустов, чтобы спуститься к реке.

- Домик там. Охотничий… заимка вроде бы. Была. Раньше. Я потом, когда он в город с бабкой отъехал, заглянула. Кровать новая. Медвежья шкура на полу. Холодильный ларь. В нем – вино. Ну и так-то… правда, чуть не попалась.

- Анатолий?

- Не-а… наша Зойка… тоже к дому пришла. Стучала, стучала… а потом еще в окна заглядывала. И чего, спрашивается? Понятно же, раз не открывают, то и нет никого… хотя странно, да… она ж старая. И толстая. И тоже дура болтливая… а Толик вон все говорит, что есть надо мало, что истинная леди должна быть тонкой и звонкой…

- Говорить – это одно, - возразил Бекшеев. – Иногда слова у людей… расходятся с действиями.

Но новость была, пожалуй, интересной.

- Я ж говорю, лицемеры… но потом он с другой целовался. В доме… да, я следила! А что остается?!

- Тише, - Бекшеев произнес это мягко. – Я не обвиняю тебя. Ты молодец.

- Да? – девочка посмотрела с удивлением.

- Не в том, что собиралась шантажировать дядю и бабушку. Но в конце концов, намерения даже с точки зрения закона не наказуемы, пока не превращаются в действие. Скорее о другом…

Ему удалось зацепиться.

Страх.

Смятение.

Гнев и обида.

И боль, спрятанная глубоко там, под другими чувствами.

- Многие на твоем месте смирились бы. Сказали бы себе, что бороться невозможно, что стоит принять все так, как есть, а ты ищешь способ. И насколько я узнал, твоя мама была такой же. Она что-то рассказывала тебе о своей жизни?

- Не мне. Папе… - Зоя смутилась.

И к чувствам добавилась глухая тоска. Она ведь по сути ребенок. И этот ребенок сперва потерял отца, потом маму…

- Она… не любила говорить о них. Она звонила, когда папа заболел. Не сначала… я… была маленькой, но помню. Он всегда болел, но я не понимала, что он болеет… когда ему становилось лучше, мы ходили гулять. В лес вот. И еще рыбу ловить. Я прекрасно умею ловить рыбу.

- Я вот – не очень…

- И хлеб жарили на костре. Костры я тоже умею раскладывать. А Зануда говорит, что девочке об этом говорить не стоит, что гордиться тут нечем. Он сам просто завидует. Потому что не умеет… когда он родился, папе становилось все хуже и хуже.

Через речушку протянулся старенький мост из пары бревен и досок, приколоченных сверху. Доски, как и бревна, потемнели, кое-где покрылись зеленой меховою шубой.

- Он и работать не мог… а маме приходилось. В госпитале местном. Еще кур держали. И козу. Свиней… козу я тоже умею доить. Мама приходила поздно. Она еще уколы там ставила и так помогала, людям. За деньги. Денег не хватало.

Это Зоя говорила спокойно и серьезным голосом взрослого человека.

- Она тогда и сказала отцу, что звонила. Просила о помощи, но…

- Не помогли?

- У них ведь есть деньги, - Зоя сжала кулаки. – Есть! И эти жемчуга бабушкины… броши, колечки… целые шкатулки! Она любит их раскладывать. Одну, другую… начинает рассказывать, что ей муж дарил, что сын… то и это… что это все будет моим, точнее не все, потому что большая часть отойдет жене Зануды… или вот Толика. Типа, семейные ценности. Но и у меня соберется шкатулка… а я смотрю и думаю, что… одно бы колечко продать и нам бы хватило. На многое хватило… в столицу поехать. В госпиталь императорский. Там бы отцу помогли, а они… почему они так?

- Не знаю, - Бекшеев подал руку, помогая девочке спуститься.

- Я знаю. Потому что они отца ненавидели. И маму… после смерти папы стало легче. Немного…

На больного наверняка уходило немало средств.

- И мы там же жили. Правда, козу мама продала… потом и кур. Ей платили неплохо. Я в школе училась. И Зануда тоже пошел. И мы просто жили. А она взяла и приехала.

- Кто?

- Бабушка… тогда я не знала, что она бабушка. Заявилась… такая вся из себя. Прекрасная…

Любопытно. По версии Каблуковой именно Ангелина вернулась домой, оставшись без мужа. А выходит…

- Мама её сперва впускать не хотела. И зря впустила…

Зря.

- Если бы не впустила, маму бы не убили… это они все… они, а не гадюка… подумаешь, гадюка… у них укус, хоть и ядовит, но редко смертелен. Я читала…

На той стороне речушки дорога была шире, да и вовсе выглядела так, что становилось ясно, что пользуются этим путем частенько.

- Ты знаешь, о чем они говорили?

- Не-а… ну так… немного. Она приезжала потом и потом… и снова… и знаю, что на работу к маме тоже приходила. Плакалась… ага, мама бросила престарелую матушку… она умеет притворяться так, что люди её жалеть начинают. И к Зануде сразу… с подарками. Мы не были нищими! Не были!

- В бедности нет ничего зазорного, - Бекшеев придержал ветку. – Тем более, что семья ваша оказалась в затруднительном положении не по своей вине.

- Это как?

- Твои родители не пили, не играли в карты, не вели тот образ жизни, который способствует возникновению долгов. Болезнь – это беда. И твоя матушка в сложившейся ситуации повела себя более чем достойно.

В отличие от бабушки.

Но… Бекшеев был далек от детей и педагогики. И сомневался, стоит ли озвучивать подобные мысли.

- Она могла бы бросить вашего отца. Взять тебя и брата, уехать… не пришлось бы столько работать.

- Мама никогда бы так не поступила! – возмутилась Зоя. – Это… это недопустимо.

- Для неё. И да… как бабушка объяснила свой приезд?

- Обычная чушь. Воссоединение семьи и все такое… ерунда, в общем. Правда… мама, когда с ней ругалась… она думала, что я в школе… а у меня урок отменили. Вот… и я домой пришла раньше. Так вот, она сказала, что… в общем, это из-за Толика… я точно не вспомню, - Зоя наморщила лоб. – Но вроде как… что-то… что он её разочаровал и теперь она вспомнила про нас с мамой. А! Еще сказала, что не будет торговать своими детьми… лучше бы отдала Зануду сразу.

Вздох.

И горечь.

- Но твоя мама все же согласилась приехать?

- Да… сказала, что мы будем жить лучше. Что… учителей наймут, школу хорошую бабушка оплатить. Ну и вообще…

А еще она, Ангелина, должно быть устала и сильно.

От болезни мужа.

Смерти его.

От работы бесконечной и бесконечной же ответственности. И желания дать детям лучшую жизнь. Потому и согласилась. Не ради себя. Ради них вот. Но об этом Бекшеев точно не скажет.

- Вот там, - Зоя указала на дорогу, к которой вывела тропа. – Там Пестряковы живут. Видите, близко… Ниночка гадостная, если хотите мое мнение.

- Хочу, - признался Бекшеев. – Почему?

- Потому что змея… ну, так ведь говорят?

- Говорят. Проводишь к усадьбе, раз мы тут?

- А вам не надо назад? С бабушкой говорить?

- Скорее мы хотели поговорить с тобой. И твоим братом, - Бекшеев прищурился. Лес расступился, сменяясь огромным пшеничным полем, и поднявшееся солнце било в глаза. – Боюсь… твоя бабушка…

- Соврет, - хмыкнула Зоя. – Тоже мне новость. Она врет постоянно. И главное, очень злится, когда кто-то её на вранье ловит. Зачем?

- Врет?

- Да… ну вот какой смысл?

- Знаешь, иногда в поступках людей нет особого смысла в принципе. Есть привычка. И желание казаться лучше, чем ты есть на самом деле… или просто какие-то цели, которые кажутся важными.

- Репутация рода…

- Тебе это кажется смешным?

- Да нет, - Зоя тоже щурилась от солнца. – Скорее непонятным. Вот врать – это для репутации рода нормально. А дать учиться или там поддержать, так нет, это нельзя.

- Здесь скорее дело не в репутации, а в том, как это понимает конкретный человек… скажи, почему ты назвала Ниночку змеей?

- Потому что она и есть змея… это из-за нее Толик с Надеждой ругаться начал.

- Мне казалось, что причина в разных жизненных целях.

- Вы иногда начинаете говорить, прям как бабушка… - Зоя бодро шагала. А вот Бекшеев не успевал.

- Погоди, - попросил он. – Не так быстро. Я быстро, к сожалению, ходить не могу.

- Да, бабушка назвала вас проклятым инвалидом, которому давно на погост пора… не подумайте, она не мне это сказала, а Толику.

А Зоя по привычке услышала. И донесла с детской непосредственностью. Или… дело не в непосредственности? А в том, что ей нужна помощь и она старается этой помощью заручиться, а заодно не допустить, чтобы Бекшеев начал бабушке симпатизировать.

И снова приходится делать вид, что он не понял намерений.

- Ниночка, - напомнил Бекшеев.

- Ах да… Ниночка… она сюда всегда бегала. Даже не так… когда мы приехали, Ниночка держалась так, будто она в доме хозяйка. И от бабушки ни на шаг не отходила. Вся прям такая заботливая… Мария Федоровна, вы не замерзли, может, шаль принести… Мария Федоровна, вам нельзя волноваться… Мария Федоровна, в саду ныне жарко… лимонад слишком холодный… кофе горячий, - это Зоя произнесла блеющим голосочком. – А бабушка и рада… искренне полагала, что Ниночка её любит и уважает. Доченькой называла… ага… только Толика подбила Надьке предложение сделать. Ниночку, когда узнала, прям перекосило всю…

- А почему так? Надежда твоей бабушке больше нравилась?

- Ничего подобного. Наоборот. Она её терпеть не могла. Надежда никогда не сюсюкалась. И мнение высказывало свое. А своего мнения в доме быть не может. Разве что у Толеньки и то, он давно уже думает так, как бабушке надо.

- Тогда почему?

- Потому что Надька старше. Как это… Только тоже Ниночку хотел, в жены. А бабушка заявила, что у них нет времени столько ждать.

- Почему?

- Не знаю. Только перед этим они с Толиком поругались. Точнее, она с ним. Даже слегла… он что-то такое сделал… правда, потом он упрекал её, что, мол, поспешила… что все оказалось не так и плохо и время есть. И вообще Надька его раздражает.

Что ж, в одном Зима оказалась права. Дети и вправду слышали больше, чем следовало.

- Скажи… - Бекшеев замолчал, раздумывая, стоит ли задавать вопрос. – А Ниночка могла знать, что у сестры появилась… привязанность…

- К Пилипке?

Зоя ничуть не удивилась.

- Что? Я его видела. Мама меня брала в ту школу. Думала отдать, но бабушка встала на дыбы, что это невозможно, что мы благородного рода… что должны учиться исключительно на дому, раз уж тут нет приличного заведения. И учителей наняла… мне хотела гувернантку, чтобы та языкам и этикету, а мама сказала, что только через её труп… так и получилось. Не смотрите так. Я не маленькая. Я многое понимаю.

- Не сомневаюсь. Значит, Ниночка была в курсе… отношений сестры.

- Ага… еще бы не в курсе… она видела, как они целовались. И об этом бабушке доложилась сразу.

Любопытная подробность.

Весьма.

И Мария Федоровна о такой малости упомянуть не удосужилась.

- Думала, наверное, что помолвку разорвут…

- А твоя бабушка не разорвала?

- Она почему-то сказала, что, может, так и лучше… хотя… чем лучше? Не понятно…

Вот и Бекшееву совершенно не понятно.

- О… - Зоя привстала на цыпочки. – Надо же… она здесь. А говорили, что в Петербурге…

- Где?

- Вон, - Зоя указала вперед. – У меня зрение хорошее… идет. В гости что ли?

Глава 31 Королевская кобра

Глава 31 Королевская кобра

«В народе бытует поверье, что яд молодых змей особенно силен, но наука давно развеяла это заблуждение. Как и утверждение, что, напротив, особо опасны змеи старые. Сейчас достоверно известно, что сила змеиного яда не зависит от возраста змеи, скорее уж от времени года и того, сколь давно змея яд изливала»

Книга о змеях.

Мария Федоровна смотрела на меня сверху вниз, всем видом выражая недоумение, мол, как это я вовсе оказалась в чудесном её доме и почему она вынуждена тратить время на беседу со мной. Вот только меня подобные взгляды давно уже не трогали.

- Доброго утречка, - сказала я и улыбнулась.

Улыбаться вежливо.

И приятно. Особенно, если твоя улыбка раздражает. А Марию Федоровну она раздражала. Впрочем, справедливости ради, не только улыбка, но и вся я, целиком.

- Не скажу, что рада визиту, - заявила она.

Льняной костюм. Нить жемчуга. Аккуратные серьги и уже знакомая мне брошь на лацкане жакета. Мария Федоровна выглядела изысканно и… пожалуй, у меня так никогда не получится. А ведь было время, когда я искренне полагала, что нужно вот еще немного…

Учебы.

Старания.

Желания, ведь если бы у меня было желание, я бы все смогла. А на деле… на деле каждая из нас такая, какая есть.

- Вы же сами приглашали в гости, - не удержалась я.

- Не все приглашения стоит принимать всерьез.

Очень по-светски.

- Никогда не понимала смысла всех этих игр. Есть в них что-то донельзя двуличное. Впрочем, куда мне…

- Именно, - сухо произнесла Каблукова. – И все-таки в чем цель вашего визита? И где моя внучка?

- Милая девочка… очень вежливая и воспитанная. Она решила показать Бекшееву дорогу к поместью Пестряковых.

Лицо Марии Федоровны окаменело.

- Надеюсь, вы не против?

- Я подам жалобу.

- На внучку?

- На вас… вы обманом выманили дитя из дому, утащили в лес… и ладно, от особы, подобной вам, не стоит ждать понимания.

Это точно. Особы, подобные мне, обычно на редкость непонимающими рождаются.

- Но князю следовало бы подумать о репутации девочки.

- Репутации? – ну и бред же в головах людей творится. – Вы думаете, что в обществе Бекшеева этой репутации что-то да угрожает?

- И эта ваша привычка называть его по фамилии… отвратительно!

Во мне для нее все было отвратительно.

Впрочем…

- Говорят, что Анатолий – не сын Каблукова, - сказала я, чуть отступив. Мне нужно было увидеть выражение её лица. Надо же… как закаменело.

Закостенело.

- Кто вам…

И ярость. И страх. А вот последнее явно говорит, что не все сплетни так уж далеки от истины.

- Кто…

- Ангелина ведь знала?

Отвечать на вопросы Каблуковой я не собиралась. Как и давать ей время оправиться.

- И угрожала рассказать? Именно поэтому и рискнула судиться? И ведь могла бы выиграть суд. Потребовать экспертизу крови. И та бы установила что? Что Ангелина – законный ребенок, а вот ваш обожаемый Толенька…

- Вы… ничего не докажете.

- Почему? То, что Ангелина мертва, ничего не меняет. У вашего супруга были родственники? Были. Вот можно сличить их кровь с кровью вашего сына. И с кровью детей Ангелины… интересно, что покажет?

- Замолчите!

- Замолчать-то я могу, но надо ли оно вам?

Взгляд Марии Федоровны был полон ненависти.

- У меня своя задача, - сказала я примиряюще. – Разобраться, кто убивает женщин. И имеет ли ваш сын к этому отношение.

- Нет.

- Или вы.

- Мне-то зачем?

- Понятия не имею. Но мотив убить Ангелину у вас имелся. Она ведь, сколь я поняла, была человеком довольно-таки принципиальным. И могла пойти до конца. Обратиться в суд. Потребовать экспертизу. И родственники вашего мужа…

- Дрянные жадные людишки.

- Вот-вот, тоже не упустили бы момента. Верно?

- Чего вы хотите?

- Правды.

- Я не убивала свою дочь!

- А выглядит так, будто пытались… пичкали её неким препаратом…

- Это домыслы.

- Подтвержденные медицинским заключением, - парировала я. – Причем, сколь знаю, даже не одним. Есть и результаты анализа крови, и…

- Ангелина нервничала! Я хотела помочь дочери. Успокоить…

- Или убить? Опоить. Увезти подальше. И подстроить самоубийство. Скажем, пошла в море и утопилась.

- Вы делаете из меня чудовище!

- Я? – я заглянула в глаза Марии Федоровны. – Нет. Это вы сами сделали из себя чудовище. Когда и почему – понятия не имею, но… не я заставляла вас травить свою дочь. Не я лишила её всего и выгнала из дома. Не я отвернулась, когда ей была нужна помощь…

С каждым моим словом Мария Федоровна бледнела все сильнее.

- Она могла просто… бросить своего никчемного муженька.

- Не могла. В отличие от вас, Ангелина была порядочным человеком… и да, последнее… вы всё ещё ненавидите меня, но это не я подбросила мужу чужого ребенка.

- Ему нужен был сын, - сказала Мария Федоровна очень и очень тихо. – Мой муж… он был… он был не самым лучшим человеком. Кстати, Зоя показывала вам сад?

- С удовольствием посмотрю его еще раз. Кстати, в доме пусто…

- Я распустила прислугу. Меня стала раздражать эта постоянная суета вокруг. Кроме того их вечная привычка подсматривать и подслушивать.

Эта привычка есть не только у прислуги, но я уже не стала заострять внимание Марии Федоровны на подобных нюансах.

- Я происходила из рода не слишком знатного и не особо богатого. Скажем так… откровенно нищего рода. Мой отец пытался строить карьеру, но был слишком слабым и ничтожным. Матушке бы родиться мужчиной… Ангелина пошла в неё. Поэтому мы не особо ладили.

Ну да, что уж тут. Давайте обвиним во всем ныне покойную, как полагаю, матушку Марии Федоровны. Надо же хоть кого-то обвинить.

- Именно благодаря матушке карьера отца хоть как-то двигалась. Но она умерла. И все рухнуло… отец тотчас впал в меланхолию. Запил… и плевать ему было на меня. О судьбе сестер матушка как-то сумела договориться. Они вышли замуж и уехали…

- И не спешили помогать?

- Каблукова сосватала мне Эмма. Он искал жену, я… я хотела сбежать от того кошмара, в котором оказалась. И да, я понимала, что наверняка все не так просто… видный состоятельный мужчина… даже тогда он казался мне куда более состоятельным, нежели мой отец. И не женат. Это может означать лишь одно… но я согласилась. Видит Бог, я вышла бы замуж за кого угодно…

- А работать? – предположила я.

- Идти в гувернантки? Или куда еще? Милочка, женщины моего положения не могут просто взять и пойти… как вы выразились, работать. Сейчас к этому относятся проще, но…

Ангелина ведь пошла.

И работала себе.

И плевала она на положение. Только говорить об этом смысла нет. Не поймет. Бывают, что люди просто не понимают. Как раз тот случай.

- Значит, вы вышли замуж за Каблукова…

- Да.

- И жизнь не сложилась?

- Не то, чтобы не сложилась… он был человеком своеобразным, - Мария Федоровна позволила себе толику неодобрения. – Несдержанным во всем. Алкоголь, карты… женщины… но в картах ему хотя бы везло. Да и, несмотря на кажущуюся бестолковость, на проверку он оказался довольно умен. От предков ему досталось это вот поместье, которое тогда выглядело куда как хуже. Но мой супруг сумел восстановить его. Он обзавелся связями… и полагаю, не все его дела были законны или получили бы в обществе одобрение, но…

Плевать хотел Каблуков на одобрение общества.

- К сожалению, его невоздержанность в… иного рода удовольствиях… привела к тому, что он утратил способность стать отцом. Это стало ясно не сразу. Ангелина и вправду его дочь. Но девочка. Он же придерживался взглядов, что наследовать состояние может лишь сын.

Мы медленно шли вдоль дорожки.

- Поэтому рождение Ангелины его… разочаровало. Хотя он не отказался от дочери.

Надо же, какой подвиг.

- Однако мне было сказано, что от меня ждут исполнения долга. И я не отказывалась. Я понимала, что это часть… нашей договоренности. В конце концов, я ведь получила свое…

- Что именно?

- Простите?

- Что вы получили?

- Достойное положение в обществе. Дом. Содержание…

Меня подмывало спросить, стоило ли оно того? Унижения, которое она испытывала ежедневно, потому что её супругу было плевать на неё. Невоздержанный… понимаю, что скрывается за этим нейтральным словом.

Он пил.

Играл.

И не отказывал себе в отношениях с другими женщинами, не удосуживаясь даже соблюдать приличия и скрывать эти связи от жены. Поднимал ли руку? Даже спрашивать не стану. Все равно соврут.

Да и не важно это.

- Я беременела… несколько раз. Я была здоровой женщиной…

- В отличие от него?

Выдох.

И щеки Марии Федоровны наливаются краснотой.

- Он не хотел… не хотел обращаться к целителям. Он был мужчиной. Темпераментным и активным, полагающим, что это уже говорит о том, что проблема во мне. Кроме того, какая-то из его девиц забеременела… и даже родила… правда, девочку.

- Как её звали?

- Девочку? Или ту девицу? Впрочем, понятия не имею. Её все равно не признали…

Но вот прав на наследство она не утратила, сколь знаю. Это раньше бастарды не могли наследовать, если отец не признавал их. Теперь же все стало слегка иначе.

- А все-таки…

- Послушайте. У него было столько девиц… он цеплял их, где только можно. Какие-то официантки или там… певички… актриски из числа бездарностей, которым нечего делать в театре. Просто симпатичные девки с сомнительной моралью. Он перепортил всех горничных в этом доме…

Интересно, согласия спрашивал? Или полагал себя стоящим выше таких мелочей.

- Любая более-менее симпатичная женщина становилась объектом его интереса… поэтому у меня не было подруг. Впрочем, с теми, кто имел положение в обществе, он проявлял осторожность.

Она позволила себе коснуться огромной розы.

- Вы не пытались как-то… повлиять?

- Повлиять? – удивилась Мария Федоровна. – Дорогая, не в силах женщины повлиять на мужчину. Тем паче, мне никогда не давали забыть, кто я. Бесприданница, взятая из жалости.

А вот это она помнит и спустя годы.

Обиды.

Снова старые обиды.

- В конечном итоге он заявил, что если я не способна выносить сына, он найдет ту, которая способна…

- И вы…

- Я… мне повезло… кое-что узнать… скажем так… темперамент моего мужа достался ему в наследство от его отца. И я нашла мужчину, который был по крови близок к Анатолию… не сама… мне… - она чуть замялась. – Рассказали… и помогли сделать так, чтобы беременность наступила.

- Ваш муж…

- О, мой муж угодил в больницу. Ввязался в пьяную драку, был ранен и весьма серьезно. После оказалось, что раны заживают плохо. Понадобилось ехать в столицу. Там-то и выяснилось, что он болен… дурной болезнью… подцепил от кого-то из своих… девиц. От меня он мог отмахиваться, а от целителя… тот и пояснил, что, пусть болезнь и удалось… остановить, но счастье отцовства мой супруг вряд ли познает. Это это было весьма серьезным ударом по его самолюбию.

Я думаю.

- И как он отнесся к вашей… беременности?

- Кричал, что я ему изменила. Я сказала, что он может проверить… что это чудо, не иначе… а если он будет орать и дальше, то все вокруг узнают и о его болезни, и о его проблемах с появлением наследника. Это несколько охладило его гнев. Каблуков был весьма самолюбив. А в его представлении мужчина, не способный дать наследника, - это и не мужчина даже.

- Анализ, как понимаю, он не делал.

- Предпочел поверить в Божий промысел. И даже церкви что-то там пожертвовал… говорю же, в иных случаях он вел себя… умно.

Ну да.

Куда уж умнее. Молчи, Зима, пока с тобой говорят.

- После… того… он несколько образумился.

Несколько – это не до конца?

- Занялся делами… он сделал неплохую карьеру… и Анатолия он любил.

- Не сомневаюсь.

- Сомневаетесь. Но Анатолий родился удивительно похожим на отца. Просто копия его. Если у мужа и были сомнения, то они исчезли.

Или он предпочел отказаться от сомнений во имя репутации.

Странная штука, эта репутация… сколько ради неё глупостей творят. И ведь верят, что во благо.

- Мы с супругом нашли общий язык. Он понял, что я не желаю вреда ни ему, ни семье. Что напротив, я сделаю все, чтобы возвысить род Каблуковых… конечно, с Ангелиной получилось неудачно, но муж не желал ей зла. Как и я. Просто… у нас свои взгляды. И видите, мы были правы.

- В чем?

- В том, что она осталась бы жива, если бы послушала нас с отцом. Вышла бы замуж за подходящего человека. Жила бы в браке с ним. Родила бы детей. А не это вот все…

- Она ведь вышла замуж и родила детей. И жила в браке, - я все-таки не удержалась. Понимаю, что бесполезно, что не поймет она, но и не могу вот так, молча, все оставить.

Язык мой…

- Боже, ну кого она там нашла… какого-то инвалида, который…

Который, вероятно, любил её.

А она любила его.

И если бы семья помогла, если бы не отвернулась, возможно, и он был бы жив, и Ангелина… только это все – сотрясание воздуха.

- Она ведь не забыла, - я говорю это тихо-тихо. – Ничего не забыла… ни того, что вы услали её из дому, когда родился такой нужный сын. Ни того, что случилось позже… ни вашего равнодушия, ни требовательности. Не забыла, как вы не приняли её мужа. Как фактически выставили из дома… как потом вернули…

Зачем, к слову?

- И каждый день наверняка давили, требуя… чего?

Молчание.

И ярость. Глухая. Застарелая. Гнев…

- А потом выяснилось, что все это… что ваши упреки в неблагодарности, что требования… что ваша приличность – это лишь маска. Лицемерие…

- Что вы можете понять!

- И что на самом деле Анатолий – не родной сын… кстати, откуда она это узнала?

- Понятия не имею.

- А ведь этого хватило бы, чтобы… она собиралась пойти в суд?

- Да.

- И поэтому вы решили её убить. Сначала отравить…

- Я не собиралась убивать эту идиотку! – рявкнула Мария Федоровна, окончательно выходя из себя. – Да, она страдала… все страдают! Жизнь такая! Думаете, мне было радостно выходить замуж за… или исполнять супружеский долг с человеком, который вечно пьян? Вонюч? Грязен? Который не скрывает, что купил тебя? Но я терпела… и от нее требовалась лишь малость…

- Отказаться от себя? От своих желаний?

- Какие там у нее могут быть желания… глупости одни. Это в конце концов её долг женщины…

- Суд, - подсказала я. – Чей был план травить…

- Никто не травил. Это… это временно…

- Откуда лекарство? Кстати, не знаю, говорил вам Бекшеев или нет, но расследование началось. Подобные препараты находятся на особом учете…

- Тот Ангелинин жених тоже пугал расследованием, - отмахнулась Мария Федоровна.

- У княгини Бекшеевой связей и возможностей несколько больше… - я выдержала взгляд в глаза. – Так что и расследование пойдет чуть иначе. И не сомневаюсь, она добьется, чтобы оно завершилось… успешно.

Вопрос – для кого. Но я уже усвоила, что порой людям достаточно и намеков.

- Это… старый знакомый… мужа… я иногда обращалась к нему… за помощью… он целитель, хотя и не того профиля, который… общий… - Мария Федоровна говорила весьма обтекаемо. – Я спросила, есть ли средство, которое… успокоит мою бестолковую дочь.

- Бестолковую?

- А разве нет? Чего бы она добилась? Скандала? Суда? Родственничков Каблукова, которые и так пытались обобрать несчастную вдову…

Сомневаюсь, что у них что-то да вышло.

- Но она и слушать не желала… она требовала невозможного.

- Отдать ей все?

- Выделить половину… ну вот что она бы с ней делала? Да и Анатолий никогда бы не согласился на такое. У него… сложный характер. И мне без того приходиться прикладывать немало усилий, чтобы удержать Толеньку от необдуманных поступков.

Вроде убийства?

- И зачем ей деньги? Выйти замуж за это рыжее чудовище? Отобрать у меня внуков?

Которые весьма долго были не слишком нужны.

- Она бы окончательно унизила, опозорила бы всю семью… а лекарство… оно успокоило. Очень хорошо успокоило. Ангелина стала сонной… и мы уехали. Я не собиралась её убивать. В конце концов, она моя дочь.

Надо же, вспомнила.

- Я нашла хорошую лечебницу… Ангелину приняли бы, но… нужно было время…

- Чтобы препарат вывелся из крови? И его не обнаружили бы в этой самой хорошей лечебнице? Вы собирались превратить вашу дочь в сумасшедшую. Не знаю, возможно, убийство было бы милосерднее.

- Я бы навещала её. О ней бы заботились. Там очень хорошие условия. Просторные палаты… целители отменные. И занятий много. Я была в этой клинике. Там вяжут и вышивают. Рисуют. Много гуляют. Там даже домашних животных разрешают держать. Я подумывала купить Ангелине кошечку. Или шпица… такого пушистенького щеночка. Они милые.

И отлично заменяют отобранную жизнь.

Почему люди… такие?

Иногда я окончательно перестаю понимать их. И теперь – тот самый случай. Ангелина… мы не были знакомы с ней. Но то, что я знаю… да будь у меня такая дочь, я бы гордилась ею.

Я бы…

Дочери у меня никогда не будет. Это данность. И с нею я смирилась, точнее как-то свыклась, как и со своим уродством. Но… просто не понимаю.

Сейчас уже я не понимаю.

Мария Федоровна ведь всерьез верит, что делала лучше… что Ангелине хорошо было бы в этом замечательном месте, где можно жить, вышивать и выгуливать шпица. И радоваться, если правильно таблетки подберут.

- Знаете, - я заставляю себя замолчать.

Потому что…

Потому что она, эта женщина, выглядящая совершенно нормальной, да и не безумная она, но… она куда отвратительнее сломанного менталистом мальчишки. И самого менталиста, который тоже сошел с ума и это вполне себе оправдание.

Она страшнее именно кажущейся своею нормальностью.

Убежденностью в своей правоте.

И в том, что общество в большинстве своем с ней согласится.

- Знаете… пусть с этим разбираются другие, - я выдыхаю снова, потому что разговор не окончен. – Скажите лучше, зачем она вернулась? Ангелина? Помириться?

- Нет… хотя она уже не говорила о суде… мы в целом вполне мирно обсудили все… и пришли к соглашению. Более того, мы его подписали. Ангелина получала долю в наследстве, точнее некую сумму, которая компенсировала эту долю. И деньги были выплачены, я за этим проследила…

- И где они сейчас?

- Лежат на счетах. Они отойдут детям по достижении ими совершеннолетия. В равных долях… - Мария Федоровна поморщилась. – Зое не говорите.

- Почему?

- Она и так отвратительно упряма, никакого сладу… а узнает про деньги.

- О Зое мы поговорим позже. Значит…

- Значит, что ни у меня, ни у Анатолия не было причин убивать Ангелину. Зачем? Да… Зоя должна была пойти в другое учебное заведение, но… это же мелочь.

Да.

Пожалуй.

- Тогда не понимаю.

- Честно говоря, я тоже… она приехала как-то вдруг… я, конечно, приглашала её на помолвку… это вопрос приличий. Мы должны были бы показать единство семьи. Этого от нас ждали. Но все же… Ангелина появилась на пороге дома, с детьми… и сказала, что этой помолвки нельзя допустить.

- Почему?

- Представляете, сказала, будто Ниночка убила свою сестру…

Глава 32 Ядовитые зубы

Глава 32 Ядовитые зубы

«Если грешник змею убьет, то ему спишется дюжина грехов. Если в один день самый превеликий грешник убьет дюжину змей, то отпущены ему будут все грехи, даже смертные»

«Список народных примет и суеверий»

- Доброго дня, - сказала Ниночка, поправляя шляпку. Сейчас, в легком льняном платье нежно-фисташкового оттенка она гляделась совершенно иначе, тонкой юной девочкой, которой и была. – Вы уже тут? Вас Одинцов прислал? Я не вернусь.

- Прислал, - Бекшеев поклонился. – Но не за тем, чтобы вас вернуть. Скорее уж разобраться кое в чем…

- Все еще думает, что Надю убили?

- Не только вашу сестру.

- Это был несчастный случай.

В руках Ниночка держала букет из полевых цветов.

- Красивые, - нейтрально произнес Бекшеев. Зоя за спиной фыркнула. – И платье у вас чудесное…

- Я его сама выбирала, - Ниночка ответила улыбкой.

- А то…

- Там матушка Толеньки. Ей хотелось, чтобы я выглядела солидно…

Ну да, солидность была.

А вот красоты – нет.

- Не думайте, я не глупая, все понимаю… но это такая мелочь! Она просто боится остаться одна. В её годах одиночество, наверное, страшно.

- Две гадюки, - произнесла за спиной Зоя.

- А ты как была злой обиженной девочкой, так и осталась…

- Я не…

- Спокойно, дамы, - Бекшеев встал между Ниночкой и Зоей. – Эта ссора никому не принесет пользы. Позволите проводить вас?

- Куда?

- Не знаю… а куда вы направляетесь?

- Я…

- Уверяю, у меня нет намерений помешать вашим планам. Но слышал, что здешние леса весьма опасны. В них змеи водятся.

- А вы от них защитите?

- Я все-таки маг…

- Разве? – Ниночка окинула Бекшеева взглядом. Надо же… а в ней ничего от той смущенной испуганной девочки, которая встретила их в доме Одинцова. И когда же она притворялась?

А главное, зачем?

- На змей моей силы хватит… тем более я надеялся с вами поговорить.

- Вы выглядите так, будто того и гляди помрете.

- Давление, идиотка, - буркнула Зоя. – А вам гулять по такой жаре противопоказано. Должны бы знать. А еще князь…

И головой покачала.

- Вечно она из себя самую умную строит.

Ниночка скорчила рожу. А потом сунула Зое букет цветов.

- На. Передай бабушке. Скажи, что я позже приду…

- Я тебе не прислуга!

- Ты – вздорная девчонка, которая забыла, где её место…

- Знаешь что…

- Знаю, что очень скоро ты перестанешь создавать проблемы…

- Ты… ты…

Зоя отшвырнула букет, развернулась и опрометью бросилась прочь прежде, чем Бекшеев успел сказать хоть слово. А Ниночка взяла его под руку.

- Не переживайте. Она скоро успокоится. У нее возраст такой. Сложный.

И улыбнулась преочаровательно.

- А вы хорошая актриса.

- Я?

- У Одинцова вы казались такой… бедной потерянной девочкой…

- В платье с чужого плеча? – Ниночка хихикнула. – Да… я такая и есть. Рядом с Марией Федоровной. Поэтому она меня и любит. Я ведь маленькая. Безопасная. Ни на что не претендующая…

- А есть на что?

- Есть… на Толеньку… точнее на её власть над Толенькой. И в целом… Надя вечно с ней спорила. Пыталась что-то доказать… а ей не надо доказывать. Мария Федоровна, даже зная, что не права, не отступит. Исключительно из принципа. Станет разыгрывать болезнь, страдать… Толенька маму любит.

А вот Ниночка – не очень.

- Считаете меня лицемерной?

- Я этого не говорил… - Бекшеев обернулся. – Думаю, нам стоит…

- Зоя постоянно бегает туда-сюда. Поверьте, этой дорогой она ходила не раз и не два. И по лесу в принципе. В лесу она порой целый день проводит. Совершенная дикарка. К тому же имеет дурную привычку за всеми следить.

Ниночка дернула плечиком.

- Вы её при всём желании не догоните. И не удивлюсь, если через пару минут Зоя окажется где-то рядом. Будет высматривать и вынюхивать.

- А змеи?

- Змей она точно не боится. Представляете, как-то мне подбросила. В корзинку с рукоделием. Ужа… еще пятнышки закрасила, будто я ужа от гадюки не отличу.

- Вы уверены, что это она?

- А кто? Мария Федоровна? Она вот змей боится до одури, как и Толенька… а Зоин братец только и способен, что ныть и глядеть с жалостью. Не могу дождаться, когда их отошлют. Я рожу Толеньке нормальных детей, а не этих… подкидышей.

Зацепиться за Ниночку получилось легко. Да и толчка по сути не требовалось. Наоборот, она сама готова была говорить. Словно её переполняла эта вот информация, желание похвастать собственными умом и прозорливостью.

- Идемте, здесь недалеко… а у Каблуковых нам не дадут поговорить нормально. Там Мария Федоровна станет опекать. Толенька придет… он очень ревнивый. Но вас, думаю, не станет… вы все же староваты для меня.

Глаза Ниночки горели.

И на щеках проступили пятна румянца.

- Конечно, в любом ином случае это бы не имело значения… все же вы состоятельны… к тому же титул. Титул порой многое значит, тем паче у вас не формальный… имя Бекшеевых в свете имеет немалый вес. Репутация у вашей конторы, правда, своеобразная… но это даже лучше… хорошо, когда тебя боятся. Так что да, не будь Толеньки, вы представляли бы интерес… кроме того и проживете недолго. Это тоже плюс.

Она очаровательно улыбнулась.

- Вы молчите.

- Слушаю. Значит, как жених я гожусь?

- Потенциальный… правда, не сочтите за обиду, но ваша привязанность к той женщине говорит об очень извращенном вкусе…

А ведь это ненормально.

Подобная откровенность, которая даже не хамство, а где-то за гранью его. И главное, Ниночка не лжет. Ни на мгновенье…

- …но в браке чего только не встречается. А я люблю Толеньку.

- Давно?

И рука у Ниночки горячая. А на лбу и висках капельки пота. День, конечно, жаркий, но не настолько.

- Всегда… с первого взгляда! Вы верите в любовь с первого взгляда?

- Боюсь, сталкиваться не приходилось.

- Вы занудны. И стары. Все старики на редкость занудны… наверное, это с возрастом появляется. Надеюсь, я такой никогда не стану. Я… я помню, как встретила его. Моя жизнь была ужасна.

- Сочувствую…

- Сперва мама болела, потом умерла… отец тоже болел все время. И деньги уходили на врачей… а толку-то? Поместье разоренное. Нам варят суп из крапивы. Ненавижу! – это она выкрикнула и тотчас успокоилась, изобразила улыбку. – Извините. Потом отец готовится умирать. Но появляется Одинцов… будто раньше приехать не мог. Он мог! Он сказал, что отец слишком гордый и не обратился. Идиот…

А ведь и сердце у Ниночки стучит быстро-быстро.

Слишком даже.

- Идём, - Бекшеев потянул её за собой, ускоряя шаг.

- Он гордый, а мы страдали… отец умер. Одинцов нас увез на юг. Там было неплохо… наконец, мы нормально ели. Жили в большом доме. О нас заботились. Нам покупали платья и туфли… вы не представляете, какое это счастье, когда у тебя свои туфли! По размеру! В которые не надо засовывать бумагу или привязывать к ноге. Это было чудесное время. И я надеялась, что мы останемся, но Надька стала тосковать… и мы вернулись. Признаюсь, я тогда очень на неё злилась. Поменять море на эту глушь? Правда, оказалось, что дом совсем иначе выглядит… а потом к нам заглянул Толенька…

Ниночка закрыла глаза и из груди её вырвался то ли вздох, то ли стон.

А дорога поднималась к дому. И дом этот выглядел куда проще Каблуковского. Нет, он был хорош, но вместе с тем обыкновенен, похож сразу на все помещичьи дома, несколько несуразен, лишен тонкости и изящества, но при том добротен.

- Его матушка… и Толенька… я увидела его и поняла, что мы предназначены друг для друга! Свыше! Понимаете… его матушка решила возобновить знакомство. И еще позаботиться о сиротах… думаю, она присматривалась. Может, хотела воспользоваться связями Одинцова, потому что раньше, когда нам была нужна помощь, Каблукова не слишком-то появлялась… вообще не появлялась.

- Возможно, она тоже была в отъезде.

- Да. Наверное. Это не важно… главное, что Толенька… он был как принц. Из сказки. А я принцесса… я ему сказала, что он должен жениться на мне. А он засмеялся и ответил, что мне надо вырасти… что я слишком мала. Какая ерунда… раньше женились и в восемь, и в девять лет!

- Раньше многое было иначе. Позволите? – Бекшеев перехватил руку Ниночки. – Вы что-то пили?

- Я?! Я не пью… мне не за чем. Меня любовь пьянит! Он стал приезжать… не каждый день, конечно. Так, из вежливости… а я поняла, что без него нет жизни! И сама начала ходить в гости… к Марии Федоровне… конечно, ведь все думали, что я маленькая девочка. Осталась без матери… не хватает любви, тянусь к женскому теплу… - Ниночка засмеялась и смех этот был слегка безумным. А вот сердце её колотилось в диком ритме. – Она меня воспитывала. Прививала манеры… правила… и держала при себе. И при Толеньке. Конечно… я знала, что они привыкнут ко мне. Что поймут, что никого-то лучше не найти… что она не допустит к Толеньке чужую женщину. Я же была своей.

- А они выбрали Надежду?

- Да! – этот крик исказил Ниночкино лицо ненавистью. – Да… Наденьку… Мария Федоровна её терпеть не могла, но выбрала… я же слишком молода для брака… общество не поймет… репутация рода… а подождать пару лет никак невозможно!

- Почему?

- Не знаю. Я открылась Анатолию… я плакала… умоляла подождать. Обещала, что никто и никогда не будет любить его хоть в половину столь же сильно, как я…

- А он?

- А он… он сказал, что времени не осталось.

- Почему?

- Не знаю… не знаю… - Ниночка замотала головой. – Голова болит…

- Что ты пила?

- Я не… не…

- Эй, - Бекшеев крикнул, надеясь, что в поместье есть еще люди. – Эй, кто-нибудь…

- Чай… чай пила… он меня любит! Полюбит… обязательно полюбит… он должен! Мы предназначены друг для друга… свыше.

- Держись, - Бекшеев подхватил хрупкое тело, не позволяя Ниночке упасть. – Давай, нужно дойти до поместья… шаг и еще раз… вот так… ты отравила Надю?

- Надьку? Нет… не травила… не хотела травить… чтоб заболела… чтоб увидели, что она слабая… что не родит детей… сильных… им нужны были дети… а я здоровая. Надька больная, а я…

Она споткнулась и стала заваливаться на бок.

- Помогите! – крик Бекшеева потревожил ворон и пару собак.

Что за…

Он опустил девушку на землю и прижал пальцы к шее, нащупывая нить пульса. И она была. Стучала, звенела под кожей. И сердце билось, но утомившись скакать, оно теперь запиналось, того и гляди грозя полностью утратить ритм.

Бекшеев вытащил медицинский артефакт и, прижав к Ниночкиной груди, активировал.

Поможет…

- Что тут… божечки! Что вы натворили! – к нему бежала пухлая женщина в светлом платье. – Ниночка, деточка…

- Машину! – рявкнул Бекшеев, оборвав крики. – Срочно! Её надо в больницу…

Ниночка раскрыла глаза.

Зрачки её расползались черными пятнами. И на губах проступила пена. Она мелка затряслась, захрипела, вскидывая руку.

- Машину! – крик Бекшеева заставил женщину сорваться на бег. Та, подхватив юбки, бросилась куда-то… сила артефакта уходила в Ниночку. И оставалось лишь надеяться, что этой силы хватит.

Что он успеет.

Все они успеют.

Бекшеев, сунув артефакт в вырез платья, поднялся и кое-как подхватил девушку на руки. Главное, не упасть тут. Нести недалеко.

Пара шагов.

Раз.

И два. И справится он. Не настолько бессильный. Донесет. И Ниночка… это явно не болезнь, это отравление… но кто и когда?

Зоя?

Нет. Она не приближалась. Разве что цветы передала. Можно ли отравить, передавая цветы? Повод… Неприязнь этих двоих друг к другу очевидна. Но это лишь неприязнь… ладно, то, что Зоя ребенок, это не аргумент… давно не аргумент… однако… могла ли?

Прикосновением?

Оно и секунды не длилось. Да и сложно сказать, касалась ли Зоя Ниночкиной руки. Чай пить… чай Ниночка пила бы не с Зоей. Сомнительно, чтобы она вообще приглашала Зою в гости. А отравили… когда отравили? И чем?

Машина остановилась в трех шагах.

- Давайте, кладите её… - за рулем была та же женщина. – Боже мой милосердный… что это делается… что…

Она причитала, но причитания не мешали женщине уложить Ниночку.

- Садитесь за руль, - велела она иным, строгим тоном. – Я не слишком хорошо вожу.

Бекшеев не лучше, но…

Надо успеть.

И Зима…

Проклятье! Как он не любил разделяться… но варианты? Нет вариантов.

- Я его люблю, - раздался в тишине голос Ниночки. – Я его всегда любила! А ты лгала… лгала-лгала… собиралась… он все равно будет мой! И только мой. Никому не отдам. Слышите? Никому!

Глава 33 Змеиный след

Глава 33 Змеиный след

«Траве – цветы, к земле – вода, к норе – змея. Ты, полевая, луговая змея, ползи поскорее отсюда, не трогай взрослых и детей. А если не послушаешься моих слов, земля тебя не отпустит, а солнце не нагреет»

Заговоры от сибирской ведьмы Аниции

Крик я услышала.

Далекий.

Такой протяжный, словно птичий. И кто другой, возможно, спутал бы. Или вовсе бы не услышал, как не услышала Мария Федоровна. Но я повернулась.

- Извините, - сказала женщине. – Там кричали…

А потом, не дожидаясь ответа, бросилась туда, на голос.

Страх подгонял.

Кричали в той стороне, куда ушли Бекшеев и Зоя. При Бекшееве револьвер, но он же ж непривычный… пока вспомнит про него.

Пока…

Тропа скользнула под ноги. И тело изменилось само, легко, почти без боли. В нос ударили запахи, выстраивая дорогу. След я взяла с легкостью.

Бекшеев…

Его туалетная вода повисла полупрозрачной нитью. А вот от Зои пахло потом и еще чем-то… неприятным… будто болезнью какой-то? Неуловимо. И я-человек этот запах пропустила.

Надо будет…

Спешить.

А с остальным можно и позже разобраться. И я спешила. Уже понимала, что не успеваю… река. Вода размывает запахи, наполняя их иными, волглыми, тяжелыми, что туман.

Они переползали, мешались друг с другом…

И все же дорога выходила к мостику. И вела на ту сторону… там я тоже уловила оба запаха – Бекшеева и Зои. Они плотно переплелись – не собьешься, не потеряешь. Правда, в какой-то момент запах Зои стал ярче. И я остановилась.

Свежее.

Гуще.

Значит… значит, она возвращалась.

Одна?

Почему? Бекшеев отпустил? Или что-то произошло… выстрелов не было. Но так бы он одного ребенка – а Бекшеев считает Зою ребенком – в жизни не отпустил бы… но… и если она возвращалась, то почему я её не встретила?

Я прошла выше, убеждаясь, что догадка верна. А потом заставила себя вернуться по следу. Медленно, чтобы не пропустить чего-то… момента, когда свежий запах исчезает. Ага. Она здесь… свернула? Именно. Чуть ближе к реке зеленой стеной вытянулись заросли крапивы и дудника, а чуть дальше начинается та же стена, но малинника. Продираться через такую – сомнительное удовольствие. А вот левее… здесь стена не такая плотная… даже совсем неплотная, зато вовсю разрослась мята. И характерный аромат её перебил запах Зои.

Но она свернула.

Вот обломанные стебли. Теперь, когда я присмотрелась, след становился очевиден. И мне… туда? Зоя шла одна… Бекшеев? Остался? Нет, следов волочения не вижу, да и не проходил он. Значит… значит, разберусь позже. Я ступила даже не на тропу – на тень её, проложенную человеком. А ведь ходили здесь не раз и не два, вон, мхи вытерты, и травы здесь растут пониже. Впрочем, тропа могла быть и звериною, хотя… не важно. Главное, что Зоя здесь шла. И в сторону. А потом вверх? К усадьбе Пестряковых? Зачем так, стороной? Хотя… она прошла недолго.

Стон.

И скрип.

И все-таки стон заставляет меня свернуть со следа. К реке… и с каждым шагом она ближе. Снова потянуло влажностью, сыростью. А потом я увидела её: женщина сидела, прислонившись к стволу березы, схватившись за голову, и подвывала.

Жалко так.

Меж пальцев её текла кровь. И красные струйки растекались по лицу, превращая его в уродливую дикарскую маску.

- Зиночка? – я и узнала её не сразу. – Зина? Что…

- П-помогите… - и Зиночка узнала меня не сразу. Подняла взгляд. ойкнула и поползла прочь, к воде, правда, утратив опору, завалилась на спину, перевернулась, нелепо взмахнув руками.

- Это я, - я заставила себя стать человеком. Ненадолго. – Зина, видишь? Это я. Зима.

В её глазах был ужас.

И все-таки.

- Что случилось?

- Н-не знаю… я… шла… а тут… Зоя… в слезах… я к ней… успокоить. Спрашиваю, что… а потом она вдруг закричала. И так больно! Больно!

Зиночка посмотрела на свои руки и закатила глаза.

- Стоять, - я легонько ударила её по щеке. – Где Зоя?

- К-кровь…

Зиночка заворожённо уставилась на свои руки.

- Кровь… это кровь… я умру.

- Не умрешь, - я заставила её наклониться. – Просто рассечение небольшое.

- Голова…

- Болит? Пройдет. Может, сотрясение…

Рваная рана была небольшой, но крови натекло изрядно.

- Зоя где?

- Не знаю! У меня кровь! Кровь у меня!

- Сиди, - рявкнула я и осмотрелась.

Зоя… она ударила Зиночку? Если так, то зачем… почему? Вряд ли… надо след.

След был.

И вёл он к реке.

- К-куда, - Зиночка попыталась вцепиться мне в руку. – Там… нельзя… там омут… Чёртов омут!

Речушка текла.

Тихо так.

Твою же ж…

- Потонешь! Нельзя…

Надо. Я высвободилась из цепких Зиночкиных рук и тряхнула её, пытаясь достучаться до разума.

- Иди… в усадьбу. За помощью. Слышишь? Давай! Бегом!

И в спину подтолкнула.

Зиночка же, отступив, развернулась и, держась обеими руками за голову, побежала к дороге.

- Помогите… - голос её потонул в шуме леса. – Кто-нибудь, помогите…

Я молча скинула ботинки. Раздеваться? Да… время только терять. И след меж зарослей виден, отчетливый такой… свежий.

Зоя…

Твою мать же ж…

Ноги ушли в воду и я едва не подскользнулась. И тело снова изменилось. Нелюдью в определенные моменты быть проще. Мы… более живучие.

Зоей здесь… да, пахло, пожалуй, хотя вода не любит запахи и этот настолько слабый, что, если не искать, то и не найдешь.

Дальше.

Стена рогоза оборвалась внезапно, и ноги мои ушли в зыбкое мягкое дно. И снова равновесие удалось удержать едва ли не чудом.

Правда, не надолго. Следующий шаг и нога моя провалилась в темную ямину, а следом и я сама, как была, нырнула под воду с головой. Та вдруг показавшаяся ледяною, хлынула в рот и в нос, и в уши тоже, заставляя давиться. Тело дернулось, спеша выбраться из ловушки. И я, пробив водяную пленку, вынырнула, чтобы вдохнуть воздуха.

Стало быть, Зоя там?

Чёртов омут. Ямина у берега? Случается. Реки коварны, даже такие, с виду невзрачные.

Я держалась на воде легко. Огляделась… слева и справа река раскинулась широким плесом, но там проглядывало дно, и ничего-то, хоть как-то похожего на тело, не было.

Течение здесь тоже не то, чтобы тело отнести.

И надо…

Нырять.

Ненавижу нырять.

И такие вот мутные зеленые речушки… вода стирает запахи, и даже измененная, я чувствую себя слабой, беззащитной.

Но девчонка…

Если она ещё жива.

Я нырнула еще раз, глотнув воздуха столько, сколько получилось. Разодрала тяжелую воду руками, толкая себя ниже, глубже. Муть летела в лицо. И ни хрена ж не видать… совсем ни хрена… но надо. Черная ямина разверзлась пастью, и выглядела она бездонной. Но я толкала себя ниже.

Глубже.

Руки шарили, пытаясь нащупать хоть что-то. И если Зоя здесь… яма не такая и большая. Не должна быть большой…

Кто на них напал?

И не сама ли Зоя… но ей зачем? Нападать на Зиночку, а потом топиться? Смысл.

Воздух заканчивался.

А вот яма… она и вправду бездонная? Больше, чем мне думалось.

Или…

Пальцы коснулись чего-то склизкого, что метнулось в сторону, спеша убраться. Рыба… чтоб её… надо наверх. Или нет… времени прошло. Пока я шла, бежала… пока… надо ниже.

Глубже.

Еще немного.

Потерпеть. И то, что в груди жжет, это тоже перетерпится. Раньше я ведь могла. И теперь сумею… Ангелина мертва, но эта девочка… долг мой никуда не делся. Поэтому еще взмах. Руки немеют. В голове шумит. И хочется раскрыть рот, расклеить губы, чтобы вдохнуть, пусть бы и воды.

Нельзя.

Твари живучи.

И это должно пойти на… пальцы ухватились за что-то… мокрое и жесткое. Не водоросли. Не рыба… они вцепились в это – ткань? – и дернули, вытягивая из мути черный ком. Больше всего это походило именно на черный ком…

Зоя?

Он развернулся… плохо видно. Но пальцы касаются уже кожи, путаются в волосах. Неподвижна, но…

Вверх. И уже я пытаюсь оттолкнуться от воды, потому как треклятая ямина так и не показала дна, вытаскивая одновременно и себя, и Зою. И перехватываю её, боясь лишь, что не хватит сил.

Что…

Я стала старше.

Старее.

Слабее.

Трусливей, если уж на то пошло. Я… слишком долго жила мирно. И поэтому сил не рассчитала. Ногу свела судорога. Но тут недалеко. Это только кажется, что мы глубоко под водой. Надо… подниматься. Стараться. Боль… перетерпеть. И жжение. И страх.

Я смогу.

Смогу!

Я не погибну так нелепо, потому что… Бекшеев расстроится. И Тихоня… и девочку эту надо спасти. Надо… я выплывала. Мне казалось, что я плыву быстро, стремительно даже. Но это еще одно заблуждение. В воде все иначе. И потому когда вода вдруг расступилась, пропуская тяжелое тело, я поняла, что просто не смогу. Есть предел.

Даже у меня.

Но чья-то рука схватила меня за шиворот и дернула. И Зою тоже. И нас потащило. И тащило, кажется, вечность, пока сизая пленка воды не посветлела вдруг. А потом и лопнула, выпуская нас на воздух. И я вдохнула его, горький и жаркий, раздирающий изнутри. Он обжег. И я зашлась в приступе кашля. Перед глазами стояла пелена, изо рта и носа текло.

И…

Зоя.

Я выдернула её.

Все-таки её.

- К берегу давай! – голос донесся словно издалека, но я кивнула. Пройдет.

К берегу.

Он попытался мне помочь, человек, от которого я меньше всего ждала помощи, и Зою подхватил, и сам потянул к этому самому берегу, казавшемуся теперь неимоверно далеким. Вот рогоз. Протоптанная полоса. Следы… мои следы.

Каблуков вышел первым и Зою выдернул, потащил куда-то дальше, за стену. А я выползала уже сама. Пару раз споткнулась. Упала. Изгваздалась в темной жиже.

Ничего.

Это ведь ерунда. Главное, живая…

Каблуков положил Зою на бок и пытался трясти.

- Надо… сначала воду убрать, - я опустилась на четвереньки. – Где… Зиночка…

- Зиночка?

Он поднял голову.

- Она была тут?

- Была. Я… отправила на помощь… звать.

- Значит, она кричала. Зиночка… - Каблуков отполз. – Вот…

- Погоди, - я села рядом с Зоей и перевернула тело на живот, попыталась затянуть на ноги. – Ей надо что-то твердое подложить… помоги.

Каблуков молча встал на одно колено.

- Давай… только придерживай. Осторожно… дави.

Я пальцами раскрыла рот Зои. Из него хлынула мутная тяжелая вода. Вот так. И еще раз.

- Все… кидай.

Она еще не дышала. И сердце… и сколько прошло времени.

- Что… - вид у Каблукова был растерянным. – Она… умерла?

И испуганным.

Умерла.

Но есть шанс вернуть. Есть, я знаю. Не знаю, получится ли. И сколько времени прошло? Я ни хрена не целитель. Но попытаюсь. И прижимаюсь губами к губам, проталкивая внутрь этого тощего тела воздух. И давлю руками на грудную клетку. Считаю про себя. Раз-два-три… получится… у меня должно получится… если та, что стоит за гранью, позволит. Она должна бы… она ведь не просто так…

Со мной…

Ну же, Зоя.

Открывай глаза!

И не знаю, что помогло, мои ли вялые трепыхания, эта молитва, которую и молитвой можно назвать лишь с натяжкой. Просьба… дар тот, за прошедший год ни разу себя не проявивший… Зоя под моими руками вдруг дернулась, а потом зашлась в приступе кашля.

- На бок! – я успела перевернуть её до того, как кашель превратился в рвоту. И Каблуков поспешно приподнял тело, сгреб растрепавшиеся волосы.

Девочку выворачивало.

Долго и муторно. Водой и съеденным, и желтой желчью, и потом просто насухо, сводило судорогой, раз за разом. И уже тогда Каблуков поднялся, и заодно поднял её.

- За шею обнимай. Тише, всё уже… сейчас поедем в больничку… к Людочке твоей. Поедем, да? – голос его дрожал. – Я донесу.

- Я могу, - я тоже поднялась. – Отнести.

Кабулков мотнул головой.

- Я… сам. Она лёгкая… тихо, уже закончилось… не позволю тебя обидеть. Никому не позволю.

Он огляделся и вынужден был признать.

- Идти… куда?

- Туда, - я пошла впереди, правда, прислушиваясь к тому, что происходит за спиной. Дышал Каблуков ровно, спокойно, да и мужик он вполне себе крепкий. Донесет.

Хотя…

Странно, конечно.

- Как ты там оказался?

Я решила, что совместное купание – вполне себе повод перейти на «ты».

- Услышал крик. Побежал… я там был, ниже по течению. Вдоль речки тропа идёт. Как раз увидел, как ты ныряешь. Подумал, что утопиться решила в Чертовом омуте… надоел твой хромоногий. Или бросил?

- Я ведь и в морду дать могу, - заметила я.

- Женщине следует быть кроткой и милой… не слышала?

- Слышала. Но жизнь такова, что кротких и милых хоронят первыми.

Каблуков хмыкнул.

Нет, он не стал меня меньше раздражать. И героический ореол нисколько не убавил обычной его спеси. Просто… как-то не сочеталось одно с другим в моей голове.

- Так чего полез-то?

Я обернулась.

Зоя сидела тихо, прижимаясь к Каблукову всем телом. И руки её тонкие обвивали его шею.

- Как-то подумалось… ты утопишься. Бекшеев расстроится. И Одинцов тоже расстроится… и будут, расстроенные, мне жизнь портить, причем с использованием, как понимаю, всех своих возможностей.

Врет.

- Слушай, а почему ты все время стараешься казаться сволочью? – поинтересовалась я.

Мы выбрались на дорогу.

- Может, потому что я и есть сволочь.

- Так себе аргумент… те сволочи, которые мне до этого встречались, как раз норовили прикинуться приличными людьми. Никто своим сволочизмом не гордился… а ты вот прям герой.

Штаны с дырой.

Он фыркнул.

- Что за Чёртов омут? – я решила сменить тему. Правды Каблуков все одно не расскажет. Но… как-то оно не стыковалось.

Вот не стыковалось и все.

И даже не нырок его, а вполне искреннее беспокойство за Зою. Вон сейчас держит её бережно, обнимает…

- Омут и есть. Река… Ильса… местные её Змеёвкой кличут. Так вот она лишь кажется такой… неглубокой. Меня в детстве к ней и близко не подпускали. Правда, тогда она была куда пошире. И имела обыкновение русло менять время от времени. А еще дно… такое… неровное. Вроде вот гладкое, видно, кажется, что можно пройти, что воды там по колено. Ну… по пояс самое большое. А чуть сойдешь в сторону и там ямина. И водовороты есть. И течения. Местные знают. А Чертов омут – он тут всегда был. Говорят, что он вообще дна не имеет. Что там водяной живет. Или сом… туда и сети ставили, и прочее, только ни хренища не вытащили. Просто вот… дыра. Там еще ниже если, то она словно под берег уходит, так вот вбок. И ширится. Берег тоже ненадежный. Пару лет назад, не здесь, дальше, обвалился, причем с рыбаками. Двое утонуло…

Он говорил и явно разговор этот казался ему безопасным, отсюда и желание продлить его, и многословие.

Но не мешаю.

Омут, значит.

Чёртов.

- На самом деле он как бы вдоль берега и тянется. Вот чуть от стороны если и дальше, дальше… где шире, где уже. Такой вот карман. Тихо, Зоюшка, почти пришли. Сейчас поедем… тебе придется, наверное, в госпитале побыть пару дней. Ты ж не против?

- Толенька? – Мария Федоровна выбежала навстречу. – Боже, Толенька… что вы с ним сделали?!

Её голос сорвался на визг.

- Ничего, мама. Успокойся, пожалуйста… Зоя упала в воду.

Анатолий посмотрел на меня. И я кивнула. Пожалуй… пока вполне себе годная версия. А там разберемся, как именно она упала.

- Боже… - Мария Федоровна заломила руки. – Опять эта девчонка… одни проблемы от нее… куда только…

- Хватит, - Анатолий произнес это жёстко. – Прикажи подать машину. Мы пока переоденемся. Зима, поможете? Кстати, вам бы тоже… мама?

- Я не думаю… - Мария Федоровна поджала губы. – Что стоит куда-то ехать… она вполне себе здоровой выглядит. Зоя…

Зоя вздрогнула.

- Я думаю, - Анатолий выдержал матушкин взгляд. – Зоя наглоталась воды. Чуть не утонула.

- Не утонула же…

- Вот пусть целители и скажут, что с ней все хорошо. Зима, идемте… не уверен, что одежда Ангелины вам подойдет…

- Её не осталось.

- Почему? – Анатолий обернулся.

- А зачем? – Мария Федоровна изобразила недоумение. – Ангелина всё равно мертва. И к чему хранить её одежду. Я отдала её слугам. Спрошу, может, у горничных найдется что-то подходящее.

- Спроси. Будь добра. Идемте. Поможете Зое переодеться?

Помогу.

Хотя не для этого он меня в дом зовет. Все же прислуга здесь имеется. От нас на белом мраморе пола остается цепочка мокрых и грязных следов. И на лестнице тоже.

- Сможешь стоять на ногах? – на втором этаже, у дверей комнаты, Анатолий ставит Зою на ноги. – Хотя… нет, лучше так.

Дверь он открывает.

И входит.

Осматривается и вздыхает:

- Мама… с ней порой сложно, но… ты вроде хотела поехать учиться?

Кивок.

И взгляд растерянный.

- Скажешь потом, куда. Я оплачу.

Он осторожно опускает Зою на кровать.

- Минут десяти хватит?

- Хватит, - отвечаю я.

- Вам… поищу что-нибудь… могу предложить свое, если не побрезгуете… хотя…

- Несите.

Странный у нас разговор. И ощущения от него тоже странные. И странность эту мы чувствуем вдвоем, потому Зоя и провожает Анатолия удивленным взглядом.

А потом сгибается и её снова выворачивает, уже желчью и остатками желудочного сока.

- Так, - я осматриваюсь.

Комната невелика.

Узкое окошко. Стол. Стул. Кровать. Шкаф. Он почти пуст, а те платья, которые висят, одинаково скучны и невыразительны. Но… плевать на выразительность.

Белье тоже простое.

Я переодеваю Зою быстро.

- Ты можешь сказать, что произошло? – я пытаюсь поймать её взгляд, но он плывет. И кажется, девочке того и гляди станет хуже.

И потому…

Белье. Платье… не буду я его натягивать и возиться с пуговицами. Просто заворачиваю Зою в покрывало и выхожу, чтобы столкнуться с Анатолием.

- Я вам одежду… что?

- Ей становится хуже.

Возможно, не вся вода вышла из легких. Или начинается их отек. Или ещё что-то.

- Времени нет. Ехать надо.

- Вы… в мокром.

- Переживу.

Мокрая? Плевать. Сейчас тепло, да и вообще… Анатолий кивает.

- Я за рулем.

- Господи… - Мария Федоровна внизу и смотрит с упреком. – Ну надо ли устраивать представление из девичьей глупости… Зоя, прекрати притворяться…

- А ты прекрати нести чушь! – голос Анатолия срывается. – Хватит, мама! С меня точно хватит!

- Толенька…

- Вернусь. И поговорим.

Это обещание звучит почти угрозой. Но… плевать. Пусть хоть поубивают друг друга. Главное, девочку довезти. И машина у Каблукова неплохая. И с места он не трогает – рвет да так, что меня почти опрокидывает на заднее сиденье. Но Зою я удерживаю.

И мы летим.

Главное – успеть…

Глава 34 Чешуя на ладонях

Глава 34 Чешуя на ладонях

«В народе бытует мнение, что змеи суть воплощение Врага рода человеческого, и суть их жизни состоит в причинении человеку всяческого вреда. И потому истребление змей есть дело богоугодное. Данное суеверие весьма опасно. В природе змеи не нападают на людей сами, ибо человек слишком велик для них. В то же время они изводят в больших количествах мышей и многих иных вредителей, которые…»

Книга о змеях

Ниночка дышала.

Слабо.

- Боже мой, Боже… - Софья Васильевна мяла в руках платочек. – Бедная моя девочка… бедные мои девочки…

Её лицо было бледно, едва ли не бледней Ниночкиного.

- Жить будет, - Захар смахнул пот со лба.

Руки у него подрагивали.

И выглядел он мало лучше Ниночки.

- Она… она поправится? – уточнила Софья Васильевна.

- Поправится. Со временем… должна бы. Могу я с вами… - Захар посмотрел на Бекшеева.

- Сам хотел побеседовать. Софья Васильевна, вы побудете здесь?

Побудет.

Если Бекшеев что-то понимал, то Софья Васильевна в ближайшее время из палаты не выйдет. И от кровати не отойдет ни на шаг.

Надо бы как-то Каблуковым позвонить, Зима волноваться будет…

- Что с ней? – спросил Бекшеев, прикрыв за собой дверь. – Её отравили, верно?

- Верно, - Захар вытащил из кармана портсигар, покрутил и обратно сунул. – Может, на улицу?

- А…

- Здесь травить некому. После пожара все разбежались. Слух пошел, что из столицы некромант приедет и всех проклянет… если он в ближайшее время не уберется, то госпиталь можно закрывать.

- Уберется, - пообещал Бекшеев.

На улице с одной стороны жарило солнце, с другой тянуло ветром, причем ветер как раз был холодным, пронизывающим до костей.

Захар вытащил портсигар.

И сигаретой затянуться успел, и даже рот открыл, собираясь сказать что-то наверняка важное и по делу, когда раздался рокот мотора. А в следующее мгновенье и машина показалась.

- Случилось что-то, - Захар бросил сигарету на землю и раздавил. – Всегда так… если дерьмо, то в двойном размере. Извините… надо бы Милочку найти, а то я выложился прилично.

Визг тормозов ударил по нервам. Машину повело, опасно накренило, но она устояла. А потом распахнулась дверь.

Твою ж мать.

И вправду, если дерьмо, то дважды.

Зато звонить нужды нет.

- А я говорил, - произнес Захар с прежней меланхоличностью в голосе. – Закон парных случаев. Любой медик знает… идемте. Помощь нужна будет. Вы хоть и не целитель, но поддержать сумеете… что с ней?

- Утонула, - Анатолий Каблуков был совершенно не похож на себя прежнего. – Она… утонула… она дышала ещё! А потом опять… спасите её. Пожалуйста…

Спасли.

И Бекшеев окончательно уверился в том, что целительство – это не для него. Честно говоря, он мало, что понимал. Его задача была – находиться рядом и силой делиться, которую сперва Захар тянул понемногу, а потом вдруг что-то произошло, что-то нехорошее, если Захар выругался и так, от души, и силу потянул всю, какая была.

В какой-то момент появилась Людочка.

И встала по другую сторону кушетки.

Потом… потом они открывали девочке рот. Переворачивали. Давили на грудь. Вливали силу. И снова переворачивали. На живот. Вдоль кушетки, поперек… тело потряхивало. Её вырвало и, кажется, не единожды. И сердце обрывалось. А потом снова запускалось.

Кажется, дважды.

Или трижды.

Или просто Бекшеев сбился со счета. А может, вообще ему это все примерещилось. Просто в какой-то момент он осознал себя стоящим, прислонившимся к стене. И стоял он с закрытыми глазами, а рядом, взяв его за руку, точно так же стояла Зима.

- Вот, - это стояние, длившееся вечность, прервал Каблуков, вложив в свободную руку кружку. Как, вложив, прижал, заставил взять и сам же поднял, помогая донести до губ. – Сказали, чтоб вы выпили. Вам надо. И до дна.

- Что…

- Чай. Сладкий. Просто чай. И шоколадка. Вы пейте, я подержу.

И взгляд почему-то отвел, будто он виноват…

В чем?

Бекшеев разберется. Позже.

- Спасибо, - сказал он и хлебнул этого обжигающего, сладкого и потому густого, как сироп, чая. Правильно, сахар – это то, что поможет восстановить силы. А Бекшеев пуст, как тогда, на Дальнем.

- И вам лучше сесть. Или лечь… я помогу. Тут мест много, в госпитале. Опирайтесь, - Каблуков и вправду попытался подставить плечо.

- Я сама, - очнулась Зима. – Спасибо. И не уходи далеко… надо будет поговорить.

- Надо. Пожалуй. Я… с Зоей посижу. А то очнется вдруг и испугается еще.

Возражать сил не было.

- Не очнется, - это уже Захар, который вошёл без стука. В руках он держал стакан в латунном подстаканнике. – Спать будет до утра, если не дольше… но тебе тоже отдохнуть стоит. На, выпей.

И стакан протянул Каблукову. А тот взял с усмешечкой и уточникл:

- Отрава?

- Да нет… хотя я бы не отказался тебя притравить. И матушку вашу…

До кушетки идти оказалось недалеко. Но сперва Бекшеев чай допил, заставил, даже когда этот чай отказался в горло лезть, все одно протолкал. А сладость приторную заел сладкою же шоколадкой. Так себе вариант, но за неимением другого – сойдёт.

Слабость накатывала. И головокружение появилось, но это мелочи.

- Девочка…

- Жива. И Людочка за ней присмотрит. Она не допустит, чтобы что-то произошло. По-моему, она всерьез считает её своей дочерью. Тем более…

Он опять осекся.

- Извините. Становлюсь безмерно говорлив. Это не мой… секрет. И к вашим делам отношения не имеет.

- Ничего страшного, - Людочка тоже вошла. Бледная и растрепанная, разом вдруг похудевшая, с запавшими глазами. – Это и не секрет. Своих детей у меня не будет.

- Почему? – вырвалось у Бекшеева раньше, чем он понял, насколько неуместно и неприлично это вот любопытство.

- Война – не лучшее место для женщины… - Людочка подошла и взяла за руку. – Позволите? Понимаю, что с Захаром было бы удобнее, но он опять выложился. Иначе не умеет.

- Можно подумать, ты умеешь… я тебе еще там говорил, что это вот вечное себя доведение до грани добром не закончится.

Теплая сила Людочки была подобна тонкому ручейку.

- Не стоит, - Бекшеев попытался высвободить руку. – Я не так уж и плох.

- Это просто диагностика… а вот насчет остального. Сердце в целом удовлетворительно, но вам бы образ жизни поменять. Чуть больше спокойствия… отдыха. Прогулок.

И Людочка хихикнула, явно сообразив, насколько нелепы эти рекомендации.

- И тебе тоже… - буркнул Захар и тоже засмеялся нервным судорожным смехом. – Извините. Это… нервное. Защитная реакция просто… или плакать, или смеяться… смеяться легче. Особенно над собой.

Каблуков, опустившийся на койку у стены, переводил взгляд с Людочки на Захара, с Захара на Бекшеева. На Зиму в мятой частью мокрой одежде.

- Там… на войне… осенью мокро и сыро. И весной. И летом тоже порою. Много простуд. Едва ли не больше, чем ранений. Лечиться… если не лечить, то любая простуда быстро превращается в пневмонию. А лечить-то особо нечем. К нам же все равно шли. Даже не с ранеными, а просто местные… женщины большей частью. И просили не за себя – за детей. Как им было отказать? – сказала Людочка тихо.

- Она и не отказывала. Потому и была почти все время на нуле… вот и сама приболела. И нет бы паузу взять… уперлась. Дура. Извини, - Захар смутился.

- Казалось, что ерунда… ну, слабый воспалительный… в любой момент справиться можно. А потом вдруг почки подключились. И не только они… и оказалось, что я не целитель, а так, обуза… нет, Захар меня поднял быстро. И тогда речи о том, что последствия будут, не шло… но они проявились.

- И еще то, что болела ты не раз, и не два.

- Слабое место.

Эти двое понимали друг друга куда лучше, чем готовы были признать.

- Потом… после войны… я подумала, что вот оно, время семью завести… даже почти… точнее заявление подали. Но я опять слегла, хотя не простывала и не перемерзала, не… и оказалось, что детей у меня не будет. Вот так… - Людочка развела руками. – Так что… да, Зоя для меня – как дочь. И я не позволю, чтобы её…

- Думаю, - подал голос Каблуков. – Этот вопрос можно решить.

И к нему повернулись все.

- Признаю, я… не самый хороший человек. Да и с матушкой предпочитаю не спорить. Нет у меня столько сил, чтобы ей противостоять. Но в данном случае, полагаю, разумно передать опеку над Зоей кому-то, кто её любит и понимает.

Это было… неожиданно.

- Многие матушкины представления о жизни устарели. А Зоя… я боюсь, что если все оставить, как есть, с ней случится то же, что с Ангелиной… это неправильно.

Очень неожиданно.

- И с чего вдруг такие… перемены? – поинтересовался Захар.

Вздох.

И взгляд в сторону.

- Какая разница. Если вы позволите Зое учиться… она очень способна! Невероятно! И пусть дара у неё нет, но… - Людмила буквально засияла. – Сейчас он не всегда нужен. А порой он во вред даже…

Это она не про Зою – про себя.

Не будь у неё дара, она бы не тратила его на других, раз за разом отказывая себе.

- Хорошо, - Каблуков кивнул. – Думаю… я составлю документы. Необходимые. И содержание…

- В этом нет нужды!

- Есть. Она все-таки моя племянница… я и так слишком… наворотил. Хватит…

- Мария Федоровна будет недовольна, - Бекшеев сглотнул вязкую и сладкую слюну.

- Это мягко сказано. Но… в конце концов, она сама говорила, что я старший в роду. Так что мне и решать.

- А её брат…

- Школу матушка выбрала действительно хорошую. А дальше… будет видно. Но, что бы вы там ни думали, я не собираюсь вредить им. Может, я и не образец добродетели… совсем не образец. И родственные чувства для меня – это так… что-то далекое… мы с Ангелиной и знакомы-то не были по сути. Ну как… её отослали, когда я был совсем маленьким. А вернулась она, когда я уже стал подростком. И общего языка найти не получилось. В доме все подчинялись мне. Она же не захотела. Ни мне, ни отцу… потом опять уехала. И мама отказалась говорить о ней. Все делали вид, будто её и нет. Я как-то и забыл… слабое оправдание, конечно. Хотя… чего мне оправдываться. Потом… потом матушка о ней вспомнила.

- Почему? – сил, чтобы использовать дар, не было. Да и не понадобился он. Анатолий вздохнул. Посмотрел почему-то на Людочку, и сказал:

- Потому что свои дети у меня вряд ли появятся…

Еще одна обычная история.

Если так-то, то почти все дела состоят из таких вот, обычных историй, в которых нет места глобальным замыслам, но лишь одна большая человеческая… глупость?

Неосмотрительность?

Гордыня? Жадность и всё сразу?

Старый род.

Долгожданный наследник. Надежда этого самого рода. И мамина радость с гордостью вкупе. Отец, который появлялся в жизни наследника лишь затем, чтобы убедиться, что Анатолий здоров и в целом соответствует ожиданиям.

Забота.

Свобода.

И чем дальше, тем больше свободы. Война разве что слегка нарушила привычное течение жизни, но не сказать, чтобы критично. А потом…

- Школа, в которой меня хоть как-то призывали к порядку, закрылась из-за войны. Дома матушка нанимала каких-то учителей, но они слишком боялись потерять место, поэтому учился я так себе… да и в целом, зачем? Потом, после, конечно, отец пригрозил, что если я не возьмусь за ум, он лишит меня наследства. И я даже в университет поступил… там мне понравилось. Не учеба, а свободная студенческая жизнь. При наличии содержания, она стала совсем… свободной.

Хмыкнул Захар.

А Людмила зарделась и взгляд отвела.

- Тогда… пожалуй… я обзавелся не то, чтобы привычками… скорее… предпочтениями. Меня почему-то тянуло на женщин… своеобразного характера. Таких, которые не просто доступны, а как бы… сложно выразить словами. Чем доступнее, тем лучше… это не могло не иметь последствий определенного толка. И я подхватил дурную болезнь. Не только я.

Каблуков отвернулся к окну.

- По молодости нашей и самоуверенности мы полагали, что этакая беда… она не коснется. Мы ведь родовитые. И богатые. Такие вот идиоты… а когда появились первые симптомы, то… нам бы признаться. Или обратиться к целителю. Хотя к целителю мы и обратились. К частному, которого мой приятель отыскал где-то на окраинах. А то ведь иные могут и родителям нажаловаться.

- Точно идиоты, - выразил общую мысль Захар. И Каблуков кивнул.

- Мы принимали какое-то зелье. И еще был амулет, силой заряженный. Болезнь, как нам казалось, отступила. Единственное, что в головах наступило некоторое прояснение. Я вернулся домой. Образование… матушка была весьма рада моему решению и договорилась об особых условиях учебы. Я же занялся семейными делами… - он провел ладонью по кушетке, разглаживая складки на одеяле. – И все было в целом неплохо… разве что тоскливо донельзя.

- А потом матушка решила вас женить?

- Не совсем… как бы… сказать… меня по-прежнему влекли женщины. Доступные. Те, которые… не видели дурного в случайных связях. Здесь, конечно, найти подобных сложнее… и тем интересней. Это своего рода охота… забава… и я ведь никого не принуждал. Не обманывал… просто…

Просто мораль, как выяснилась, существовала где-то там, по другую сторону восприятия. Но не Бекшееву судить.

- Так случилось, что… мои необдуманные связи вновь привели к… неприятным последствиям.

Каблуков продолжал разглаживать покрывало и в движениях его чудилось что-то донельзя нервическое.

- Я обратился к целителю… а матушка узнала. Понятия не имею, как, но узнала… впрочем, дело не в этом… дело в другом… оказалась, что та моя болезнь, первая самая, никуда не исчезла. Она была во мне, дремала, но вместе с тем подтачивала мое тело изнутри. А спровоцированная новой заразой, очнулась. В общем… лечение было довольно долгим. А в результате целитель сказал, что вряд ли я когда-либо стану отцом.

- И поэтому ты решил жениться?

- Это не моя идея… матушка… скажем так, её весьма обеспокоило услышанное.

Бекшеев представлял.

С характером Марии Федоровны, полагавшей сына идеалом, с её фанатичным стремлением блюсти приличия, и узнать такое…

- Почему вы выбрали Надежду?

- Мы были знакомы. Все же соседи. И матушка взялась покровительствовать девочкам. Она сочла, что это лучший вариант. Сирота. Милая домашняя девочка…

…которая и близко не представляла себе, что жизнь – это то еще дерьмо.

- Очаровать её было несложно. Я… решил, что с матушкой спорить не стоит. Во-первых, я её любил. Во-вторых… характер у неё своеобразный. И мой отказ привел бы к постоянным упрекам. Она бы стала изображать обиду. Потом болезнь. Я бы мучился угрызениями совести. Кроме того она была права. Неженатый мужчина моего возраста… мои деловые партнеры видят в этом возможность. Мне то и дело норовили подсунуть каких-то дальних родственниц, воспитанниц, а то и дочерей с племянницами. Но, как понимаете, я не мог… отвечать на подобное внимание. Все же… болезнь мою не удалось искоренить окончательно… а выплыви эта информация, всё бы осложнилось.

Несказанно.

Ибо девушки, у которых оставались бы родственники, не стали бы молчать. А потом и сами родственники… и в целом мог бы получиться скандал, уничтоживший столь тщательно оберегаемую репутацию Каблуковых.

- А Надежда? – не удержалась Зима. – Или Ниночка?

- Надежда… её удалось бы убедить, что… она сама подцепила бы эту заразу. Скажем, работая со своими детьми или взрослыми, в этой вон школе… или еще где-то.

Каблуков сложил руки и сгорбился.

- Я понимаю, что звучит довольно мерзко…

- Еще как, - Захар покосился на Людочку, которая была бледна. – Руку дай.

- Что?

- Руку. Или оглох еще?

- Нет. Не думаю, что вы скажете что-то новое… - Каблуков руку все-таки протянул. – Понимаете… мне это не нравилось. Но отказать маме…

- А она привезла Ангелину.

- Да… у неё имелся сын… мама не рассматривает женщин в качестве наследников.

И взгляд отвел. Но при этом продолжил.

- Знаете, я тогда впервые понял, что с матушкой не обязательно соглашаться. До этого мне проще было сделать то, что она говорит, а Ангелина… она не боялась высказывать свое мнение. И прямо перечить. И делала то, что считала нужным…

- Она знала? О болезни?

- Нет, конечно. Мама предупредила, что ей нельзя говорить. Что… Ангелина не поймет. Для неё честь семьи ничего не значит… и случится скандал. Правда, думаю, что дело не в чести семьи… точнее Ангелина понимала это по-своему. И да, молчать она не стала бы. Она бы рассказала Надежде… возможно, позвонила бы Одинцову.

А тот не стал бы терпеть.

Тот… и не станет.

Наверное.

Все же подобная болезнь – весьма веский повод разорвать помолвку. Для Одинцова. Но вот Ниночка… Ниночка с её ненормальной патологической влюбленностью… Бекшеев сильно сомневался, что на неё новость как-то повлияет.

- И ты снова не стал спорить, - Зима скрестила руки на груди. И взгляд её был мрачнее некуда.

- Не стал. Зачем мне? Надежда меня вполне устраивала… сначала. Она была милой провинциальной девушкой. Такой наивной, витающей в облаках…

- Морду бы тебе набить, - Захар глянул исподлобья. – Вторую руку… какой поганью тебя лечили? Хотя… дай угадаю, ртутью.

- Не знаю.

- Ею… и еще кое-какими отравами. Но ртуть – основа, к тому же измененная силой… и вправду внешние проявления сняла, заодно и тело твое отравило. Ты идиот.

- Это я уже давно осознал, - Каблуков не обиделся.

- Когда всё пошло не по плану?

- После поездки в Петербург. Там Надежда… она вдруг сказала, что и вправду не стоит торопиться со свадьбой. Что мы должны лучше узнать друг друга… что возможно, мы поспешили с любовью…

- И вы…

- Вздохнул с облегчением, честно говоря, - Анатолий убрал руки. – Тогда мне подумалось, что это и вправду неплохой вариант… понимаете, я не горел желанием жениться. Врать. Выдумывать что-то… то есть сперва я думал, что женитьба не изменит привычного образа жизни. Жена будет в поместье с матушкой. Я… продолжу заниматься своими делами. Но в поместье была Ангелина, которая постоянно спорила с матушкой… матушка злилась и требовала от меня повлиять на Ангелину. Ангелина только смотрела так, с насмешкой. Потом добавилась Надежда, характер которой становился все более жёстким. И я представил, как они трое выясняют отношения… к тому же Одинцов… до того он был где-то там, не показывая себя, и матушка искренне полагала, что ему нет дела до девочек. Что он исполнит долг и исчезнет.

- Вот это она зря, - Зима глядела на Каблукова, не скрывая презрения. – У Одинцова чувство долга забивает все остальные чувства.

- Это я тоже понял при знакомстве… почувствовал буквально. И представил, что со мной станет, если вдруг… - Анатолий махнул рукой. – Я решил, что если усилю нажим, если начну вести себя… слишком грубо… Надежда разорвет помолвку.

- Не проще было бы самому?

- Под каким предлогом? Она-то, в отличие от меня, вела себя безупречно. А разрывать помолвку и ставить девушку в неудобное положение… и кроме того, матушка…

Которая точно не одобрила и не простила бы.

- Я стал устраивать сцены. Требовать, чтобы Надежда отказалась от школы… я знал, сколь важно это для неё. Я стал насмехаться над её работами. Твердить, что у замужней женщины может быть один-единственный интерес. И матушка меня поддерживала. Она ведь и сама так думала. Я знал, что это очень не нравилось Ангелине, и она в свою очередь не молчала. Тем более она сблизилась с Надеждой. Потом я вовсе потребовал отказаться от поездки…

- А если бы… - тихо спросила Зима, - она и вправду отказалась бы?

- Ниночка рассказала мне, что Надежда любит другого. Этого… забавного школьного учителя.

- Забавного?

- Он стремиться выглядеть изысканно, но как по мне смешон… и трусоват. Всякий раз, стоило мне появиться, он исчезал. При том я встречал их пару раз в городе. А Ниночка вовсе заявила, что видела их… целующимися.

- И вы?

- Обрадовался. Несказанно… понимаете, я тогда понял, что свобода близка.

- Но помолвку не расторгли, - устало сказал Бекшеев. – Почему?

- Мне пришлось бы озвучить причину… и выдать Ниночку. Она… так меня любила… и сестру тоже любила. Ей было тяжело. И я не хотел причинять ей ещё большую боль. Кроме того и репутация Надежды пострадала бы… я собирался поговорить с ней. Откровенно. Сказать, что знаю о ней и этом учителе…

- Разыграть сцену?

- Нет, - Анатолий мотнул головой. – К этому времени я бесконечно устал от сцен. От театра… матушка каждый день устраивала представление. Ангелина почти не бывала дома. Зоя… с ней же все будет в порядке?

- Будет.

- Хорошо… она уходила с Ангелиной, потому что даже мне тяжело было слушать эти бесконечные нотации с наставлениями… я собирался просто поговорить. Сказать, что… в общем, что нам стоит разорвать помолвку. Что я готов взять вину на себя.

- Даже так?

- Если бы Надежда согласилась, я бы устроил… скажем, пьяный дебош в городе. Взял бы пару девиц… или что-то вроде… она бы выглядела пострадавшей стороной.

- А ты?

- А я бы пережил, - теперь взгляд Каблукова был спокоен. – Я… я выбирал время… место… Надежда избегала встреч со мной. Я же… я медлил. Все-таки я не меньший трус, чем этот её… ну да не важно. Когда я почти решился уже, случилась неприятность на фабрике. И мне пришлось уехать на несколько дней.

- То есть, вас в городе не было?

- Я вернулся как раз тогда, когда произошло несчастье…

- И промолчали.

- А кому и что я должен был говорить? Меня допрашивали, но… - Каблуков развел руками. – Но ни моя болезнь, ни… остальное… не имели отношения к делу. Потом выяснилось, что Надежда была беременна… и что это тоже как-то повлияло. И сердце у неё было слабым… в общем, все сложилось, как сложилось.

- Дальше, - потребовал Бекшеев.

Поесть бы.

Живот сводило от голода, что нормально после выброса силы. Но уйти означало разбить разговор. А потом, в другой раз, рискнет ли Анатолий открыться.

- Дальше… дальше я уехал. В Швейцарию… там хорошие врачи. Меня обнадежили, что болезнь моя поддается лечению… и даже вылечили.

- Вылечили, - подтвердил Захар. – Практически. Только…

- Только детей у меня все равно не будет, - завершил фразу Анатолий. – Матушка почему-то решила, что если болезнь отступила, то… и на остальное есть надежда.

- И выбрала вам новую невесту? Ниночку?

Глава 35 Змеелюды

Глава 35 Змеелюды

«Существует и такое поверье. Ежели взять шкуру черной змеи, сброшенную ею на Купальскую ночь, сказать слово заветное и бросить в молоко, то со шкуры той чешуя осыплется, раствориться в молоко. А кто его выпьет, у того во внутрях чешуя змеенышами обратиться. И вцепятся они в кишки и будут жить, расти, кровью питаясь. А человек станет чахнуть и бледнеть. Будет исторгать из себя рвоту кровавую. Ноги же и руки его иссохнут от яда змеиного, глаза почернеют…»

О народных приметах и суевериях

- Ниночка… - Анатолий подавил вздох. – Она… она влюблена в меня. Если это можно назвать любовью. Честно говоря, пугает. Серьезно, пугает… когда за каждым твоим движением следят с таким восторгом. Когда каждое слово ловят… это… знаете, поначалу это было забавно. И приятно, что уж тут. Я живой человек, и с самолюбием у меня всё в порядке.

В этом я ничуть не сомневаюсь.

В дверь осторожно постучали и она приоткрылась, пропуская Тихоню.

- Ничего не пропустил? – уточнил он. – Мне тут сказали, что у вас опять…

- Опять, - Бекшеев указал на стул. – Садись.

- Да нет, воздержусь, пожалуй. Пойду, по коридорам погуляю… посмотрю, что да как.

- Спасибо, - произнес Анатолий. – Я, конечно, понимаю, что всё давно вышло из-под контроля, но… исповедаться перед этим хамом не готов.

Кто бы говорил за хама.

- Значит, Ниночка…

- Ходила за мной следом. Что-то спрашивала… приносила альбомы, такие, девичьи, знаете, где надо стишки и комплименты. Я и писал. Мне ведь не сложно. Она была милым ребенком.

- Когда всё изменилось?

- Я надеялся, что она перерастёт это вот всё. В конце концов, ей предлагали Петербург… там хватило бы женихов. Скажу больше… пусть Пестряковы и не слишком состоятельны, но многие бы увидели, что Одинцов им благоволит. Не ошибусь, сказав, что он ответственный человек?

- Не ошибетесь, - подтвердила я.

Анатолий кивнул.

- И в этом увидели бы шанс… нет, никаких прямых договоренностей. Но в свете умеют всё повернуть так, что…

Я поняла.

Да. Любовь. И милый супруг, которого грешно не поддержать, потому что он заботится о Надежде там или Ниночке. А значит, можно слегка поспособствовать его карьере. Ничего-то такого, что нарушает писаные или неписаные законы. Просто… участие.

Странные они люди, аристократы. Даже Бекшеев.

- А она заявила, что умрёт, но не расстанется со мной. Даже таблеток наглоталась.

- Я не знала, - сказала Людочка.

- Ещё бы… Ниночка пришла умирать к нам. Матушка вызвала своего… знакомого.

- Того, который травил Ангелину?

- Без понятия…

- Вы не заметили, что с сестрой не так?

- Мы… старались не пересекаться. Она не любила меня. Я… она была чужой женщиной, которой я побаивался, честно… потом она почти всё время пропадала в клинике. Да и в нашем доме до определенного момента легко было игнорировать друг друга. Места хватает…

Я вспомнила огромный гулкий особняк.

- Ангелина если о чём-то и говорила, то с мамой. Потом они уехали… но это если наперёд рассказывать. А тогда Ниночку удалось спасти. И я поговорил с ней. Рассказал, что у меня есть долг перед родом. Что Каблуковым нужен наследник, а я не так здоров… рисковать и ждать нельзя… всё такое. Говорил, что она найдёт себе кого-то, кто её полюбит и оценит.

Надо же, тяжело менять мнение о человеке.

Сволочь?

И сволочь тоже. Всегда удивляло, как в ком-то, вроде Толеньки, могут уживаться столь разные черты. Но могут же.

И уживаются.

- Она спросила, люблю ли я Надежду.

- И вы?

- Сказал, что нет… что это чувство долга и ответственности. Что если бы Ниночка была постарше, я выбрал бы её.

Мы с Бекшеевым переглянулись.

- А Зиночка, - спросила я. – Какое отношение она имеет ко всему этому? Она ваша любовница?

- Зиночка? – Анатолий удивился. – Нет… не любовница… она мне помогала. Лечение требует постоянной поддержки. Уколы нужны, капельницы… лекарства доставляют из Швейцарии. Кроме того пилюли, свечи. Ну… там много всего.

- Половина – мусор будет, - проворчал Захар.

- Но…

- Вот точно говорю, мусор. Принесешь потом, что там тебе прописали. Часто так делают, чтоб сложилось ощущение, что лечат изо всех сил. А вот с Зиночкой – это да, рука у неё лёгкая. Пациенты хвалили…

- Как ты на неё вышел? – уточнила я. – Ты ж в эту больничку не заглядывал? И почему…

- Сперва матушка хотела медсестру выписать, но это вызвало бы вопросы. Ездить каждый день за десяток миль туда-обратно – тоже не вариант. Матушка и вспомнила про одну свою знакомую. А та уже присоветовала. Зиночка из местных, дороги знает. Язык за зубами держит. Ну и… ходила ко мне в домик.

Где её увидела Зоя и сделала свои выводы.

- Зоя… с ней же всё будет в порядке?

- Будет, - произнес Захар и посмотрел на Людочку. Та кивнула и подтвердила: - Будет… вовремя… но ей нельзя домой.

- Если что-то надо, я…

- Нет. Ничего не надо. Покой. И от вашей матушки подальше держать…

- Я позабочусь, чтобы она вас не беспокоила. Но… знаете, - Анатолий потёр шею. – Я даже рад…

- Что Зоя едва не утонула?

- Нет. Что всё это закончилось… понимаете, оно сначала вроде бы и не мешает. Ну… игра – не игра, так… матушка спокойна, а мне оно не мешает. А потом Надежда… и игра становится сложнее. И вранья больше. С каждым днём всё больше… Ангелина… её презрение, которое обидно. Ниночка. Потом смерть Надежды. Я считал себя виноватым, а мама… она шептала, что если так, то надо Ниночкой заняться, тем паче она сама будет рада, но не сразу, выждать, ибо не прилично столь юную и сразу после смерти невесты. А коль Ниночка не устраивает, то стоит найти какую сироту, но с сиротами не всё так просто, тем более, что на лишь бы какую она не согласится… и ощущение, что с каждым днём я всё сильнее запутывался. Поэтому… спасибо, пожалуй.

Кривая усмешка.

- Ещё один вопрос, - Бекшеев поднялся. – Ниночка знала о вашей болезни?

- Понятия не имею. Я ей не рассказывал точно, но… иногда мне кажется, что она настолько вошла в нашу с мамой жизнь, что… хотя свадьбы не будет.

Одинцов обрадуется?

Или не особо.

- В конце концов, если всё выплыло, то… смысла в этой свадьбе нет. Зачем портить жизнь девочке…

Бекшеев покачал головой и тихо произнес:

- Боюсь… поздно.

- Отказываться от свадьбы?

- Скорее уж опасаться… жизнь вы уже испортили.

- Оправдываться не стану.

Кто от него ждёт оправданий. Я посмотрела на Бекшеева, тот качнул головой: стало быть, есть что сказать, но не здесь…

- Но показания или что там вам ещё нужно, я дам…

Анатолий тоже поднялся.

- А вы куда собрались? – Захар махнул рукой. – Садитесь. Вы у нас тоже тут задержитесь… хочу кое-что глянуть… считайте, на медосмотр. Но карта ваша нужна будет. Есть кого послать?

- Боюсь, мама будет против…

Я прикрыла дверь. Конечно, не та преграда и будь у меня желания, я бы услышала каждое произнесенное слово. Желания не было.

- Что? – тихо спросила я Бекшеева.

- Это Ниночка травила сестру…

Надо же. И почему я не удивлена.

- Она её и убила, получается?

- Не думаю, что она хотела убить. Точнее оговорилась, что хотела лишь выдать её за больную. Зная одержимость Каблуковой наследником, старалась, чтобы помолвку расстроили. И ей кто-то помогал. Кто-то, кого она знала. Полагаю, Ниночка подменила препараты Надежды… и та стала чувствовать себя хуже. Возможно, она дала какие-то другие, но… пока она не придёт в себя, подробностей мы не узнаем.

- А змея?

- А вот змея… сомневаюсь, что это её рук дело. Тем более она знала о романе сестры, а этого уже хватило бы, чтобы разрушить свадьбу. Зачем убивать? Надежда и сама не стала бы цепляться за Каблукова… нет, здесь другое. Или совпадение, или другой человек.

И мы даже знаем, какой именно.

Оба.

Но…

- Эй, - окликнул Тихоня. – А про меня вы не забыли?

У ног его сидела Девочка, радостно скалясь.

- Я тут тоже кой-чего разузнал… Так… тебе бы переодеться, - он ткнул в меня пальцем.

Знаю.

Одежда успела подсохнуть, да и особых неудобств я не испытывала, благо, день снова выдался не по-осеннему жарким. Но вид у меня ещё тот.

- И тебе бы шеф… шеф, не обижайся, но ты выглядишь так, будто того и гляди в пациенты угодишь…

Мы переглянулись и Бекшеев задумчиво произнес:

- А это мысль…

- Ага, и я вам скажу, что ещё какая… я тут Захару шепнул, чтоб Ниночку с Зоей вместе положили? Что вроде как приглядывать за ними сподручней. – Тихоня прищурился. – А вас в соседней… ну, что поплохело вам после нынешних подвигов?

Бекшеев поморщился, поскольку представлений не любил. Но всё же кивнул.

Правильно.

- И сонное зелье вам пропишут… для хорошего сна. А пока…

Бекшеев вздохнул и, схватившись за грудь, закатил глаза. А заодно уж начал заваливаться на бок, издав при том тяжкий стон.

- Не переигрывай, - шепнула я, подхватив князя. И громче заорала: - Врача…

В палате было светло и чисто. Из приоткрытого окошка тянуло ветерком, и он шевелил выцветшие занавесочки. Бекшеев лежал в постели ровненько и руки на груди скрестил.

Захар хмурился.

И Милочка тоже. И я вновь отметила, до чего похожи они, не внешне, этим вот неодобрительным выражением лица. И сомнением.

И растерянностью.

- Хорошо… что от нас требуется?

- Сделать так, чтобы ночью вас тут не было, - ответил Бекшеев. – И Ярополка тоже.

- Его я уведу, - сказала я, опустившись на соседнюю кровать. Та заскрипела и слегка прогнулась. – Скажем, заявлю, что нужна эксгумация трупа…

- Сложно, - покачал головой Бекшеев. – Что-то более понятное надо и загадочное.

- Обряд? На кладбище? – Тихоня стоял, опираясь на подоконник.

- Обряд, - князь привстал и подавил зевок. – Скажем… допросить… кого там?

- Самусеву, - подсказал Тихоня. – Пелагею. Я как раз сегодня у них был.

Он скривился и тихо добавил:

- Потом… там всё… в общем, скажем, что специально ездил за крестильной свечой и родственной кровью… и что мне дали. Благословили обряд провести. А для него тело надо. Скоро полнолуние. Тело надо выкопать ночью…

Бред.

Но не меньший, чем святая вода и крест на стене.

Поверит? Должна бы.

Некроманты в глазах людей на кладбища только глубокой ночью и ходят.

- Только надо как-то…

- Я буду возмущаться, - произнесла Милочка устало. – Громко… потом… мы с Захаром поругаемся? И я убегу… в расстроенных чувствах.

- А я попрошу принести мне чаю. Скажу, что устал очень… но вы уверены?

- Нет, - ответил Бекшеев.

И я согласилась: мы не уверены. Ни я, ни он. Потому и затеваем эту игру.

Опасную.

И…

- Просто как-то вот… не укладывается в голове, - призналась Людмила.

Ну, это с непривычки.

- Скажите, - Бекшееву надоело лежать смирно. – А ваша бабушка… что вы знаете о ней? О её работе?

- Честно говоря, немного. Они с мамой постоянно ругались. Мы и жить вместе стали только после того, как бабушка заболела… надорвалась. Она была хорошим целителем. Идейным… а мама её идеи не разделяла. То есть разделяла, но не так радикально, что ли. Она… скажем так, она не была согласна с бабушкиным решением сделать здесь госпиталь, - Людмила огляделась. – Я не помню это место другим… к моему рождению всё было вот так… или почти так. Ремонт мы всё же делали.

Она неловко улыбнулась.

- Но… мама как-то упрекнула, что мы могли бы жить лучше… много лучше… что гостиница, в отличие от госпиталя, хотя бы доход приносила. Бабушка же считала, что человек способен обойтись малым. Что два платья – этого довольно. А третье – излишество, не говоря уже о праздничных нарядах. Или вот посуда… у нас в доме была самая простая, алюминиевая. Уже после бабушкиной смерти мама купила фарфоровый сервиз. И плакала… помню сидела и плакала. А я не очень понимала, почему. Извините, вряд ли это к делу относится…

Людмила неловко пожала плечами.

- Вы не подумайте. Дело не в скупости… наоборот. Бабушка… она жила, чтобы служить людям. Отдавала всю себя. Горела… и от нас с мамой требовала того же.

- Но прислугу держала?

- Вы про бабу Жору? Извините, я имени её не вспомню сейчас… а вот саму её – прекрасно… такая вот… некрасивая и злая женщина. Почему – даже не скажу. Она всегда была злой. Недовольной. И раздражалась… но просила за работу мало. Хотя и делала её из рук вон… а что до бабушки, то она полагала, что быт вытягивает силы, которые она может потратить с куда большей пользой… в общем, это был разумный компромисс. Кроме того баба Жора помогала ей на дому с некоторыми…

- Операциями?

- Да. И с ними тоже… я так думаю. Я ведь была не особо взрослой… и не всё видела, не всё замечала.

- А ваша бабушка принимала на дому?

- Знаете, странно вот так оглядываться назад, - произнесла Людмила с некоторым удивлением. – Кажется, что всё-то ты знаешь, что всё… помнишь? Что оно обычно и так… а оказывается, что не знаешь и не так уж и помнишь. И вообще сложно сказать, помнишь ли ты на самом деле или это придумал так прям сейчас. Хотя… кабинет у неё был. И помню, она выговаривала маме, чтобы та не смела соваться… а ещё они с мамой ругались.

Она наморщила лоб.

- Сейчас…

- Не торопись, - проворчал Захар. – Вечно она спешит, спешит…

- Да… мама обвинила бабушку в лицемерии… в том, что она берёт деньги с пациентов, а сама говорит, что целитель обязан даром делиться бесплатно. Ну, то есть не требовать больше, чем положит государство.

- А бабушка?

- Бабушка сказала, что жизнь не так проста… и что с одних не убудет, раз уж они не хотят идти официальным путём, а вот другим с того прибавится. Что эти деньги она отдает нуждающимся. И тут я верю. Она всегда и всё отдавала… кстати…

Людмила замерла, поражённая догадкой.

- Они ведь… нет, это просто… совпало или…

- Идём, - Захар поднялся, не позволив ей договорить. – Тебе тоже отдохнуть не мешает. Слушай… мне звонил старый приятель… есть место в одном госпитале. Ищут толкового целителя и непременно женщину… именно для работы по гинекологической части… хотят отдельное крыло открыть, которое будет специализироваться…

Он вывел Людмилу за дверь и в спину подтолкнул, а потом дверь прикрыл.

- Ты бы переоделась сходила, - заметил Бекшеев.

- Потом.

Успею. Вон, договорим и пойду переодеваться и подвиги совершать. Бекшеев всё понял правильно и посмотрел на Тихоню:

- И что выяснил?

- Выяснил… вот, шеф, скажи, почему люди такое дерьмо-то? Нет, я понимаю, что хорошие тоже… в общем, с Величкиной всё аккурат по протоколам. С Козулиной тоже просто. Пил. Бил. Хотя соседки утверждают, что и у Козулиной характер был такой… своеобразный. Что порой она и сама мужа доводила. Причем сперва она к нему придираться начинает, цепляться по любому поводу, он закипает… она даёт ему выпить, во успокоение, потом новый виток придирок. Он срывается…

Бред?

Хотя… люди существа в высшей степени странные. И потому верю.

- Потом мирятся и любовь играют… и так, что все вокруг слышат. И следующие пару недель он её на руках носит и пылинки сдувает. А потом по новой. Причем тогда, когда ребра сломали, то это не муж был. Это Козулина реально со стога свалилась неудачно. Сама выпила. Это мне подружка её задушевная поведала, как и то, что детей она не хотела. Почему – та не знает, но подруженька прямо заявляла, что никакие дети её семейное счастье не испортят.

Своеобразное такое счастье.

Очень на любителя.

- Муженёк после смерти запил надолго, а потом в монастырь ушёл, грехи замаливать…

- Ты не из-за неё злишься?

- Нет… после этих двух я к Самусевым поехал. Такой вот хутор… хороший, крепкий хутор. Забором обнесён высоченным. И чужим там не рады… но ничего, приняли. Знаешь, шеф, что интересно? А то, что на хуторе этом одни бабы. Разные, постарше и помоложе… есть совсем мелкие, что в рубашонках бегают. И вроде бы как все друг другу сестры… А из мужиков там – Самусев и сынок его.

Тишина в палате звонкая.

Тонкая.

- Бабы эти со мной не говорят… даже когда Самусев велел, а он там держится хозяином. Они все одно талдычат, знать не знаем, ведать не ведаем… Пелагея, стало быть, своевольничала, отошла от заветов… намеревалась уйти в большой мир. А потому Господь её наказал. В общем, это главная и я бы сказал, единственная версия…

Бекшеев тихо выругался.

- А сам что думаешь? – уточнила я.

- А что тут думать-то? Всё ж очевидно… куча брюхатых баб. Куча детей… а жена этого… Самусева… я, конечно, по бабам не великий спец, но с виду она уже та старуха. Короче, я чутка прижал эту парочку…

- Тихоня!

- Да живы они… оба живы… и не помял почти. Так, Девочка чутка за яйца прихватила… даже не отгрызла ничего…

Произнёс он это с немалым сожалением.

- В общем, старший ещё после войны сообразил, что баб много, а мужиков мало. Своя семья немалая, сыновья… у него пятеро было, а выжил один. Жёны же остались их, тоже с дитями. Ну и затеял типа общину, что вместе живут, землю обрабатывают… поначалу, может, оно и правильно было. Заодно и других брал к себе. А там и сынок его вернулся, один из пяти. На том старика и заклинило… сынок-то дерьмо, но соображающее, а у этого в башке одно, что род повымрет, что надобно его плодить и множить, божью волю исполняя. Главное, верит в это истово. На двоих и устроили… бабы там и пашут, и жнут, и хозяйство держат… а эти два, что цари… им верят, едва ли не молятся… и не только молятся. Он им заявил, что избранные они, во спасение всего человечества. И потому обязаны слушаться. Ну и долг исполнять, стало быть. Пелагея старику внучкою приходилась, от старшего сына. Вот и взял её в жены, мол, по древнему обычаю, как Ной или ещё кто из ветхого завету… впрочем, там они все жёнами значатся, причем то одного, то другого… как понимаю, хрен разберешь теперь, где и чьи дети. Главное, что старик девку и того. А та сперва терпела-терпела… потом и пригрозила, что, мол, дитё родит и с ним в полицию пойдет, если дед ей денег не даст на отбытие в город и прожитиё. Но оба клялись, что не убивали… что откупились. Что денег Пелагее выплатили… да и верю я. Старик на всю голову больной, но свою кровь не прольёт… проклинал ослушницу, клялся, что её Господь покарал другим в назидание. Что такова воля высшая и прочее. А вот сынок его, тот соображает, и потому тоже божился, но уже про другое, что ему скандал без нужды… что полиция и так трясла. Что Пелагея уехать обещалась. А не уехала. Почему?

- Потому что не успела плод вытравить, - сказала я. – Если деньги заплатили, то ребёнок стал не нужен.

Любила ли она его?

Вряд ли. Откуда там взяться любви. А вот ненависть, отвращение – это другое… и жаль мне нерожденного ребенка, как жаль и ту девочку. Да… но и понять её можно. Как-то вот я сильно понимающей становлюсь.

Старость, не иначе.

Глава 36 Змеиная правда

Глава 36 Змеиная правда

«В защиту змей следует сказать, что твари сии не ищут сближения с человеком, предпочитая избегать встреч ненужных и опасных. И нападают лишь, не имея способа сбежать»

Книга о змеях

Нотариус в городе оказался один.

Благообразный седой старик в столь же старом костюме, сшитом, кажется, еще до войны, и вероятно не до этой, явиться в госпиталь согласился.

И явился.

С помощником.

Помощник нёс массивный кожаный кофр, а заодно и пухлую папку с бумагами.

- Иди, Монечка, - голос у нотариуса был скрипуч. – Иди… хороший мальчик, но пока ещё слишком молод, чтобы доверять ему задушевные беседы.

Нотариус поправил очки в массивной роговой оправе. И взгляд его оказался молод и цепок.

- Вы не умираете, - произнёс он с лёгким укором.

- Нет. Извините… не сейчас.

- И дело не в духовной, которую надобно составить в срочном порядке… - покивал он, переводя взгляд на Зиму. – Хотя на вашем месте я бы и о духовной подумал… люди порой так небрежны, так бестолковы… вот был у моего брата… он у меня адвокатствует… тоже профессия хорошая, годная, людям полезная… так сказывал, что явилась к нему некая особа взрослых лет за помощью. Что жила оная особа с другою особой, который и при чинах, и при капитале. Серьезный, стало быть, человек. И жили они душа в душу целых десять лет. А после он взял и преставился скоропостижно. И выяснилось, что чины-то ладно, на них никто не претендует, а вот капиталы отходят детям от первой жены. И единственной… - Яков Соломонович неспешно извлек из кофра бумаги. – Ибо со своею дамою сердца господин брака заключать не стал. И ладно бы… я не моралист… я понимаю, что всякому человеку свои метания… но вот о духовной мог бы и позаботиться…

- Я уже составил завещание, - Бекшеев позволил себе улыбку.

И Яков Соломонович ответил на неё лёгким поклоном.

- Приятно видеть разумный подход к делу… всё ж все мы смертны… вас, полагаю, интересует последняя воля Антонины Павловны Завойрюк? И вы мне, понимая, что человек я подневольный, связанный обязательствами и вынужденный заботиться о репутации, за неимением иных жизненных забот, предоставите все необходимые бумаги, позволяющие сию духовную грамоту вам предъявить?

- Особый отдел…

- Ай, в этой жизни куда ни копнёшь, всюду особый отдел… но таки бумага нужна будет, если посмотреть хотите.

- Будет.

- От когда и будет, тогда и посмотрите, - Яков Соломонович принялся складывать папки обратно в кофр. – Уж простите старика, но…

- А если словами? – Бекшеев понял, что бодаться можно вечность. И да, если отправить Зиму, она составит бумагу, заверит её у полицмейстера, найдет судью, заставив выдать предписание… но сколько времени это займёт? – Бумагу мы справим, и копию затребуем…

Кивок.

- Но… полагаю… человек столь мудрый понимает, что далеко не всегда бумаги нужны. На суде – да, понадобятся… а пока нам и слов хватит. Кому она завещала имущество?

- Сиротскому приюту.

Это было, пожалуй, неожиданно.

Очень неожиданно.

- Вот и я был немало удивлен, - сказал Яков Соломонович.

- Всё имущество?

- Всё… и поверьте, список оного прилагается подробный. Да…

- И как давно она составила эту… грамоту?

- Да уж лет пять как…

- И не меняла?

- Знаете… не так давно она изволила позвонить. Записалась на приём. И указала, что желает завещание изменить… но подробностей не имею чести знать, ибо на приём она так и не попала. А потому не могу сказать, что именно она там изменить желала… хотя…

- Вы что-то знаете, - Зима смотрела на нотариуса сверху вниз.

- Не то, чтобы знаю… знание – категория определённая. Тут же скорее речь о слухах. А слухи – такая материя… неоднозначная.

- И что за слухи?

- Будто Антонина стала учить ремеслу внучатую племянницу… то есть внучку своей сестры.

- Той, которую ненавидела?

- Именно… сколь в этом правды – не могу знать. Они работали вместе… тут, к слову, и работали… и может, потому слухи и пошли-то… а может, увидела девушку и прониклась. Всё ж сама она была человеком одиноким… как знать…

Никак.

- Выздоравливайте, - это Яков Соломонович произнёс очень громко. – Господь с вами…

И вышел.

- Внучку, значит… - Зима отлипла от стены. – Тихоня сказал, что пытался поговорить с бабкой… только она прикинулась сумасшедшей. Села на землю, стала бормотать что-то себе под нос, бусы перебирая.

Внучку.

И внучатую племянницу.

То самое недостающее звено. Всё ведь сложилось. Или почти всё.

- А вот соседки сказали, что старуха вполне себе в здравом уме. И что говорит неплохо, особенно, когда ругаться начинает. И что характер у неё премерзостный… слушай, Бекшеев… вот… не хочу я тебя оставлять тут, одного. Но…

- Иди. Если она не решится, мы не докажем ничего…

- Зоя…

- Не факт, что девочка вспомнит хоть что-то… она в тяжёлом состоянии.

Как и Ниночка.

Еще одна оборванная нить, которая встала на место…

…почти.

- Иди, - повторил Бекшеев, подтянув тонкое одеяло. – Я и вправду посплю немного. Вымотался, как… а тебе переодеться надо. А то простынешь, заболеешь…

- Не дождешься.

Спать Бекшеев не собирался. Как-то само вышло. И главное, он понять не успел, как именно. Вот на мгновенье глаза закрыл, а когда открыл – за окном сумерки. И холодом тянет, таким, характерно-осенним. Лист на подоконнике.

И Зиночка у кровати.

- Я вам ужин принесла, - отчего-то она говорит шёпотом. И в серой вечерней зыби лицо её кажется маской, такой, белесой, с нарисованными наспех красными губами и маленькими угольками глаз.

- Я… заснул. Кажется.

Зиночка кивает и ставит на тумбочку у кровати поднос.

- Заснули… Захар велел не беспокоить, но как же ж… без ужина-то. Хороший, не думайте… из ресторации… я такой сперва думала взять, где обычно, но заказывать не заказывали. Да и вдруг обычный есть не станете?

Она подвинула стул и сама на него опустилась.

Из-под белой шапочки выбивались кудельки.

- Тут вот оленинка с можжевеловой ягодой… тушеная. Жареного-то вам неможно, а вот тушеное – хорошо. Кушайте…

Она зачерпнула ложку.

Поднесла и глянула так, с укоризною.

- Взрослый вроде бы человек, а туда же, упрямитесь. Вам надобно поправляться… а для этого – кушать. Хорошо кушать.

И Бекшеев, чувствуя себя предурацки, рот открыл. Потом сказал:

- Я сам.

- У вас сил нет…

- Маги быстрее поправляются, чем обычные люди. Расскажите о вашей бабушке, Зинаида…

- Зинаида… меня мама хотела Ангелиной назвать. Как Ангел… красивое имя. Благородное… а бабка против выступила. Потому что благородное… вот, возьмите тарелочку. Я буду говорить, а вы – кушать. Дайте присесть помогу… ваша-то невеста на кладбище ускакала. Непорядок это. Когда муж болеет, то рядом быть должна…

- Должна. Хотите, я на вас женюсь?

Зиночка хихикнула и чуть зарделась. А потом покачала головой и серьезно так ответила:

- Нехорошо девушек обманывать, княже… не женитесь. Я ж вижу… но кушайте, кушайте… ложечку за матушку… ваша жива?

- Жива, - Бекшеев с трудом сел. Кровать провисла и потому после сна всё тело было затекшим и чужим. Особенно рука. И Зиночка поняла это по-своему.

- Может, всё-таки я помогу?

- Не надо.

- Тогда погодите… я вот, столик… Захарка придумал. Для лежачих или тех, которые от как вы, ходить не ходят, а сидеть худо-бедно могут. И капризничают. Люди такие капризные…

- Утомляют?

Она не испытывала гнева. И раздражения. И в эхе её эмоций ощущалась лишь печаль да немного усталость.

- Если бы вы знали, князь, как…

- Вы говорить иначе стали. Правильней.

- Это верно…

Зиночка вытащила из-за соседней кровати доску на ножках-растопырках, которые споро закрепила сбоку.

- Вот так вот… кушайте. А говорить… я ведь училась. В школу ходила. Пока бабка не запретила… всю жизнь она нам поломала. Злая была. Меня с детства щипала. Я плачу, а она сидит и улыбается. И ей так радостно от того, что мне больно… вы кушайте. Не смотрите так, не буду я вас травить. Поздно уже… да и незачем.

Зиночка сняла шапочку и провела ладонью по кудряшкам.

- Наверное, из-за неё всё, из-за бабки… она маму извела… мама уснула вот и не проснётся. Теперь уже не проснётся. И плохо ей не будет… ушла в рай. Ангелом стала. Мученицей… болела она. Давно болела… а я всё надеялась, что сумею… помогу… она же уснула и вот… совсем. Теперь и смысла особо нет.

Тушёная оленина была мягкою.

И жевалась легко.

Зиночка сидела, чуть покачиваясь…

- Я мечтала, что однажды мы с нею уедем… далеко-далеко… в Петербург. В Петербурге целители лучше наших… может, помогли бы… или это я хотела думать. Людочка говорила, что у неё случай такой, не поддающийся лечению. Хотя пыталась. Она добрая-то, всем помочь норовит, только…

- Подпольные аборты делать отказывалась.

- Вовсе делать отказывалась. Когда пришла только, к ней подходили… спрашивали за интерес, шепотком так… нельзя ж это, вот прямо вслух говорить. Нельзя. Её бабка, та делала, не чинясь… и в храм ходила. И гром божий её не разразил… и мамку тоже не разразил. А Людочка упёрлась, хотя и в храм не ходит.

Эти две вещи категорически отказывались стыковаться в Зиночкиной голове.

- Если б кто пришёл сюда, в госпиталь, и прямо сказал бы, потребовал, тогда да, прав у неё отказать не было б… но никто ж не шёл.

- К тетке вашей шли? Которая сестра бабки.

- К ней… они друг друга ненавидели.

- Почему?

- Считали, что жизнь друг другу поломали… и обе. Бабка когда-то у Тоньки жениха увела… он красивый был такой. Видный. И из себя тоже весь… и старого, ещё того Каблукова, который до нынешнего, сын вроде… нагулянный. Каблуковы все по этому делу невоздержанные… но там-то папенька байстрюков не бросал, денег давал на дитё и потом еще, как вырос, на обзаведение, чтоб дом поставил, хозяйство. Вот бабка моя и решила, что слишком хорош жених для Тоньки… и увела. Чёрною волшбой увела. Хвасталась, что зелья купила такого, которое у мужиков разум отбивает. А потом еще сделала, чтоб застали их… ну и тогда-то после такого только жениться. Тонька-то ему от ворот поворот… и разошлись пути. Сестру не простила. Даже прокляла будто. Но тут не скажу, точно не знаю. Главное, что дед бабке тоже не простил. Не любил её. Верно, жить пытался, но не смог… пить начал, руку поднимать. Она думала, детей родит, он и приспокоится.

- Не успокоился?

- Нет. Он… уйти хотел. Только она уже с детьми и как … и год от года хуже, хуже… Каблуков старый умер. Новый родню не жаловал. Сделал вид, что вовсе их нет.

Зиночка потянула себя за тонкую прядку.

- Он рано умер, мой дед… я его и не помню… только и бабка… она успела его возненавидеть. Из детей выжил лишь мой отец. А он на деда уродился похожим…

- И потому она возненавидела и его?

- Да.

- И вашу матушку?

- Маму… она почему-то считала, что если сама несчастной была в браке, то и мама должна… отец её любил… я хочу думать, что любил. Но бабка постоянно зудела, говорила, говорила… ныла, жаловалась, причитала… и он срывался.

- Почему они не ушли?

- Куда? Тут дом. Тут хозяйство… и за что новый ставить? И бабку как оставишь одну? Что люди скажут?

Странный вопрос.

Донельзя.

И ответа у Бекшеева нет.

- Вы кушайте… компот свежий. У них ещё взвар был, но я подумала, что травы вы от меня брать побоитесь.

- Ты могла просто уехать… добраться до станции. Сесть на поезд.

- Я думала, - согласилась Зиночка. – Ещё раньше… но мама пока жива была… разве можно её оставить? И взять никак… а теперь вроде и не надо. Да и куда ехать?

Тихий вздох.

- Сестра вот есть. Но у неё муж против. И сама… приезжала когда, то… знаете, синяки проходят, а вот взгляд остается. Глаза. И выражение их… такое вот, обыкновенное для них… для всех, кто ждёт удара. Я посмотрела в эти глаза и поняла всё. Он такой же… как они, как остальные… их столько…

- Ты поэтому убивала?

- Я спасала, - Зиночка забрала тарелку и протянула стакан. – Говорят, что у вас дар такой, в человека заглядывать…

- Не совсем. Я не менталист. Так… небольшая эмпатия, это…

- Я читала книги. У Милочки в кабинете много книг. И Ангелина ещё приносила… её жаль. Она хорошая была.

- Но ты её убила.

- Не я… её – не я… но вы, князь пейте… пейте и… и пусть она заходит. Там, за дверью… у меня дара нет, но слышу я хорошо. Когда… важно слышать, как он идёт, как дышит… слышать, чтобы понять, надо ли тебе прятаться. Я помню… мы с мамой смеёмся. Бабка ушла… она работала у Людкиной бабки. И уходила. И отец уходил. И в большом доме мы втроем. Я, мама и сестра. Мы что-то делаем, и мама поёт. Тихо-тихо, чтоб никто не услышал… а потом скрипит калитка и мама замолкает. И мы тоже. Надо слушать… как он идёт. Сильно пьяный или нет. Злой или наоборот, веселый. И надо тоже веселиться, чтобы не разозлить… разозлить ведь легко. Поэтому важно слышать. Очень важно.

Беззвучно открылась дверь, и в палату вошла Зима. Зиночка обернулась, глянула на неё и кивнула.

- Вы садитесь… не надо меня бояться. Не вам… я… я не хотела трогать девочку…

- Анатолий – ваш брат?

- Да. Он неплохой… совсем неплохой… больной, но улыбается… и денег обещал. Маме… и сказал, что найдет целителей… нашёл даже. Привозил. А тот сказал, что помочь нельзя. Поздно уже… в Петербурге тоже поздно. И в Швейцарии… Толя туда ездил. Много рассказывал. Обещал и мне показать… но куда мне в Швейцарию-то? А целитель сказал, что он может лишь облегчить боль и дал лекарство. Хорошее. Мама кричать перестала. Ей было больно, и она кричала, кричала… а так выпьет и спит. И когда просыпается, знаете, не кричит, не катается от боли, а улыбается. Кушает вот… кушать стала хорошо. Я ей от Толи конфеты приносила. И всякое-разное… я не успела к нему заглянуть. Скажете, что я ему очень благодарна?

- Скажу, - пообещал Бекшеев.

- Спасибо… отец умер. Напился и упал в канаву. И утонул. Несчастный случай… - руки Зиночки дрогнули. – Нет… батюшка говорит, что если исповедоваться, то правду говорить надо… это мама его… я видела… она пошла за ним… он меня побил. И сестрицу мою… её крепко. Она спрятаться не смогла в тот раз. Заигралась и не услышала, как вернулся. Он так её побил, что она лежала, как мертвая… мама сказала с ней сидеть. А мне страшно было. Что она и вправду умрёт. Я и пошла… позвать… и увидела, как она… отца встретила… на дороге. А потом в канаву толкнула. Дожди шли и воды набралось много. Но никто не понял. Никто ничего не понял. А я не сказала. Никому. Я любила маму. И жить стало легче… еще бы старуха сдохла, но… она живучая. И успокоилась даже чуть. Война потом случилась… в войну вместе проще выжить. Мы в лес ходили. Грибы собирали. И ещё сныть сушили, крапиву. Если растереть и горячей водой залить, то можно пить… старуха про травы много знала. Показывала. Корни папоротника. Грибы, которые на деревьях растут. Война прошла… мы подросли. Как-то даже хорошо стало…

- Почему вы начали убивать? – тихо поинтересовался Бекшеев.

- Я спасала, - повторила Зиночка, раскачиваясь со стороны в сторону. – Спасала их… и это она виновата… Антонина… мы выросли. Сестра замуж вышла и уехала. Я училась. Я не хотела замуж… боялась… мама не торопила. Бабка только ворчала, что я порченая… ну да пускай. Я не слушала. А тут вернулась Антонина… и пришла ведь. Посмотреть пришла. Вся такая из себя… красивая. Она старше бабки, но та – старуха старухой. Антонина же в новом платье. В золоте. Смотрит и смеется… и на всю улицу так и сказала, что, мол, поперек горла встало тебе чужое счастье. И ушла… бабка после этого прям вся умом двинулась. Орать стала. Маму обвинять, меня… колотить пыталась, только я клюку забрала и саму поперек хребта перетянула. Тоже визгу было…

- Не помогло? – спросила Зима тихо.

- Как сказать… меня она трогать боялась. Но я ж работаю. Она мамку изводила. Нытьем. Придирками. Сядет и бубнит, бубнит, что мама криворукая, что ни на что не годная, сына не родила, дочки уродливые… Маме тогда ещё плохо становилось. Я уговаривала её пойти провериться, а она всё отнекивалась… и бабка туда же, что все болезни – от грехов. Что молиться надо. Каяться, тогда и болезни отступят. Сама-то здоровая… видно, от большой праведности, - эти слова Зиночка выплюнула. – Мама и слушала… молилась, постилась…

Чувствовала за собой вину.

Не каждому дано убивать, так, чтобы без душевных тягучих переживаний, без сомнений и совести, которая будет терзать день за днем, увеличивая груз вины.

И ту женщину…

Было жаль?

- Когда… мама просто упала… в церкви, я… я забрала её сюда. Силком. Заставила. Сказала, что если она не послушает, то я уйду из дому. Просто возьму… я бы не ушла! Никогда… но она согласилась. Только поздно было. У неё рак. Там, внутри… её жрал. Милочка сказала тогда, что не справится. Предложила в губернский госпиталь отвезти. Сама бы и повезла, но мама отказалась. И мне запретила. Сказала, что раз Господь положил, то таков её удел. Она… она будто обрадовалась даже. Почему?!

- Потому что решила, что её наказывают за убийство мужа, - сказала Зима. – С людьми… такое бывает.

- Но лекарства я её пить заставила… когда боли начались. Милочка… она сказала, что боли будут нарастать, что лекарства помогут как-то. Я и давала, - Зиночка закрыла лицо руками. – Почему она… почему не старуха… не Тонька… Тонька в госпиталь пришла. Сперва меня будто и не замечала. Тут освоилась скоренько. Одно-другое… к Милочке подход нашла… Милочка только рада была, что кто-то взялся порядок наводить. С завхозом нашим Тонька быстро задружилась. На двоих воровали… плевать. Главное, что она находила тех, кто к Милочке приходил, чтобы…

- Избавиться от ребёнка?

- Да. Милочка… она была против… а Тонька бралась. И плевать ей было, кто и что… лишь бы платили. И на срок тоже плевать. Она… на любом могла.

- Ты за ней следила?

- Бабка успокаивалась, когда я ей рассказывала, как Тонька в больничке полы моет, - Зиночка провела пальцами по лицу. – Я знаю, что у неё диплом был. Врача… она мне сама их показывала. Она… у неё возраст. И руки уже не те. Она меня позвала. Предложила… помощь… денег… сказала, что если в Петербург маму увезти, то… там лучшие целители, те, которые самого Императора лечат… что и маму сумеют. Что это просто Милочка дальше своего носа не видит… вот… а я… я могу помогать. И зарабатывать… многое она мне не доверяла… уколы там. Растирания. Припарки. Свечи катать восковые. Пилюли. К ней же не только за змеиной водой ходили…

- Что это вообще такое? – спросил Бекшеев.

- Змеиная вода? Это… средство. Там змеиный яд тоже имеется, но малость. В основном травы. Разные… яд… они убивают плод. Взрослому человеку много яду надо, а ребенку что, он махонький… он отравляется и тело тогда само его исторгает. Ведь бывает такое, что беременность перестает развиваться, что дитё внутри само умирает…

- То есть, женщины приходили к Антонине и она…

- Зависит от срока. Если небольшой, то сама бралась за чистку. Укол делала, потом операцию… пару часов давала полежать, смотрела, чтоб не было кровотечения или ещё каких проблем. Я после провожала домой… ну и там, если любопытный кто находился, говорила что-то, что мы гуляли или обсуждали чего по бабьим делам… все ж знали, что я в госпитале работаю. Верили…

- А если…

- Если срок большой, то плод сперва умертвить надо было. Она давала змеиную воду… потом через день или два начинались схватки… и если не начинались, тогда Антонина колола что-то ещё… ну и чистила уже так… говорила, что это самый безопасный способ…

- А ты…

- Я спасала их, - снова повторила Зиночка. – Спасала…

Глава 37 Чешуя и перья

Глава 37 Чешуя и перья

«Издревле люди испытывают к змеям отвращение небывалое, страх подспудный, по мнению многих происходящий от памяти души об утраченном рае и Змее…»

Народные легенды и суеверия

Безумие всегда разное.

Я начинаю привыкать к этому.

У нынешнего – печальные глаза. И взгляд несчастный. Волосы кудельками, высветленные до какой-то снежной белизны. У него опущенные уголки губ и пальцы, которыми оно губы трогает, будто пытаясь вернуть потерянную улыбку.

- Спасала… - повторила Зиночка. – Я их спасала.

- Женщин?

- Всех… они вместе уходили. С мамочкой… я видела… и как они плакали, те женщины… и что пить отраву не хотели. И что им плохо…

- Первая была Тихарева?

- Анна… да… она приходила к Тоньке три раза… и приносила деньги. Тонька взяла… договорилась, а Анна не пришла… и потом второй раз. А на третий Тонька сказала, что или она решается, или Тонька руки умывает. Что дальше уже ждать – совсем опасно. Тогда она и решилась. Пила и плакала… пила… говорила, говорила, как ей жаль, как любит она… что не может иначе. Тонька и попросила меня проводить. Приглядеть. Зелье это… от него голова кружится. Мы шли, а она мне говорила… говорила и говорила… и плакала… и что хотела этого ребенка, но никак ей с ним… и что лучше бы ей умереть… она бы тогда счастливой…

- И вы её убили.

- Да, - просто ответила Зиночка.

- Как?

- Дала по голове камнем. Мы через лес шли, я споткнулась. Какой-то камень на дороге. Я хотела отбросить, просто отбросить, чтоб другой не споткнулся. А потом в руку взяла и просто раз… и по голове. Как будто… как будто не я, а другой кто. Она упала. И умерла. Не сразу… посмотрела на меня и улыбнулась. И такая счастливая… на небеса с ребеночком… ушла… два ангела… невинноубиенные становятся ангелами.

Сколько же всего у неё в голове-то намешано?!

- А вы? – Бекшеев, выспавшись, был слегка всклочен, но выглядел куда бодрее, чем утром.

- А я… я ничего… я как-нибудь… отвечу… там, пред Господом и отвечу. Главное, что они на небеса ушли… на небесах им хорошо.

- Гадюка…

- Она сама приползла. Это знак был… знак, что всё правильно делаю.

- Дальше вы не камень использовали?

- Нет… это… это неприятно… и промахнуться можно. И больно. Я не хотела, чтоб им больно было. Они уже и так натерпелись. И зелье изготовила. Тонька ведь кое-чему учила меня. Да и не она одна… у меня наперстянка имелась. И ландышевы ягоды. И так кое-чего. Я свое зелье составила. После змеиной воды плохо становится… некоторых мутит, но надо перетерпеть… и слабость накатывает. И говорят многие… я ведь не всех… я ведь только тех, кто сам хотел уйти. Кто рассказывал, что думал о смерти… кому некуда было больше… некуда спастись. Только если на небеса.

- Как Инге? – Бекшеев говорил очень спокойно.

- Она хотела детей. Долго хотела… думала, муж образумится. А потом поняла, что нет, не образумится. И что не дадут ей жизни. Здесь – не дадут. Ни мать, ни муж… что на самом краю света отыщут. Да и куда убежишь-то с дитём. Она воду пила, давилась и плакала. Я видела, как она плакала. Тихо так, без всхлипов… я знаю… так плачут, когда внимание привлекать нельзя, потому что опасно. Слёзы их злят… и только тихие можно. Я не хотела ей помогать… не хотела… но она топиться собралась. А это грех. Великий. Нельзя на себя руки накладывать. А она бы наложила. Вот и пришлось. Теперь она вместе с ребеночком будет. На небесах. Ангелами божьими. Им не было больно… никогда не было больно. Просто засыпали. Я говорила, что надо вторую часть воды выпить. Предлагала посидеть, подышать… слабость перетерпеть. И выпить. Они пили. И засыпали. Насовсем. Я сидела рядышком… когда-то, когда он затихал… отец… мама приходила к нам. И ложилась. Обнимала и пела песенку. Шёпотом… и становилось хорошо. Я знала, что ей было больно, и что она плакала. И мне тоже было больно от этого, но и хорошо. Боль… боль надо просто перетерпеть. Немного. А потом станет легче… у Боженьки много ангелов. И еще больше прибудет…

Зиночка говорила это с полной убеждённостью в своих словах. С улыбкой. Радостной такой и детской… безумие очень любит улыбки. У него их множество. И за каждой – своя история.

Нынешняя – душевной боли.

Душу тоже можно ломать, как и кости. И зарастает она, затягивается, только следы никуда не исчезают. И старые кости ноют на перемену погоды, а эти… душевные переломы, они же почти как кости.

И тоже ноют.

Только не разглядеть ни их, ни боль эту.

- И Антонина догадалась о вашей… помощи? – Бекшеев чуть запнулся, но Зиночка и не заметила.

- Нет. Я же… не всем… не всегда… зачем помогать тем, кому помощь не нужна? Их же больше… некоторые к Тоньке бегали, если не каждый месяц, то через один и ничего-то в том дурного не видели. Их грех. Не мне решать. Тонька же только рада… основной её прибыток с таких дел. Да и они как раз и не доводили, чтоб срок большой. Знали… ну и чем раньше, тем оно дешевле и беспроблемней. А вот тех, кому моя помощь нужна, мало… они всё мучаются, сомневаются… то приходят, то уходят… и хорошо, если не возвращаются, - Зиночка посмотрела на свои руки. – Когда срок такой, то… опасно… Тонька в первый раз решила, что это она с отравой переборщила. Очень боялась, что к ней придут… Величкину вот муж забил. Так все думали… и думают… ну, что у него папаня богатый, заплатил, кому надобно, чтоб вину на змей перекинули… с остальными тоже…

- А змеи? Когда вы решили змей использовать?

- Тогда… с Анной ещё. Увидела и подумала, что вот оно… понимаете, змей у нас и вправду много. Я их для Тоньки и ловила. Она из них жир плавила, яд вымучивала. Змеи… змеи ведь неплохие так-то. Полезные даже. У нас под домом ужики живут, я им молочко выставляю, - даже голос Зиночкин звучал иначе, как-то по-детски что ли. – И гадюки-то… если знать, где искать, то легко найти можно.

Она сложила руки на коленях.

- И хорошо получалось. Они засыпали, а все думали, что змеи виноваты… и Тонька тоже.

- Погоди… а Козулина? Она же детей не хотела…

- Козулина? – Зиночка нахмурилась, а потом спохватилась, вспомнивши. – Нет, я её не трогала… она к Тоньке не приходила… может, сама чего… некоторые думают, что сами умные. Травок пьют. Или вон в бане парятся. С лавки прыгают… мало ли чего ещё. Надурила и умерла.

Возможно ли такое?

Вполне.

Всё же много догадок и мало фактов в этой истории. И Бекшеев понимает, соглашается.

- А Надежду за что ты убила?

- Надежду? – переспросила Зиночка. - Это не я… я не убивала… я… дала просто… сестре её… лекарство… составила… для сердца… она просила…

- И ты согласилась?

Поджатые губы. И кивок, будто Зиночка признала чью-то правоту. Вздох.

- Она… видела меня как-то… в лесу… когда… и поняла… и сказала, что выдаст… полиции… что я ей должна помочь. Я сказала, что не хочу убивать Надежду. А она… она сказала, что убивать не надо. Что надо просто, чтобы Надежда заболела… что тогда Каблукова, которая старая, не допустит женитьбы. Оно и правильно, кому больная невестка нужна? И я… я посмотрела карту. Она была в Милочкином кабинете… а ключ Тонька давно сделала. Все ключи… у Милочки-то дар, она диагнозы ставила лучше Тоньки. А та брала с умным видом, если кого перехватывала лечить… в общем, не важно.

Уже, пожалуй, и вправду не важно.

- Я и посмотрела… смешала травок, таких, чтоб сердце ускорялось, если вдруг поволнуется или ещё чего. Чтоб бледнела и слабость… Ниночка таблетки и заменила.

- Сама?

- Нет… она принесла такую коробочку. Со змейками. В ней пилюля, из тех, что Надежда пила. Благо, тоже такие, которые по заказу катали, вручную. Мы и скатали новые, дело-то нехитрое… Тонька меня ещё когда научила. Да и Милочка доверяла.

- И много катали?

Зиночка затрясла головой.

- Один раз только. Но потом попросила ещё, травами уже… злая была такая. Я ей говорила, что опасно… а она сказала, что просто любит, что Надежда Каблукова как раз не любит, что у неё другой на сердце, только молчит… и обмануть, значит, хочет… и что она просто за свое счастье борется. Что имеет право.

Подтвердит ли это Ниночка?

Сомневаюсь… а Зиночке стоит ли верить? Хотя… зачем ей врать-то? Она вон призналась в убийстве стольких женщин. И зачем ей отрицать ещё одно.

- Я ей говорила, что не надо ей за Толика идти, что больной он… не надо было, конечно. Тайна… но жаль стало. Молодая совсем… меня бабка моя пристроила… к ней Каблукова-старшая пришла. Шепталась чего-то… потом оказалось, что больной Толик и надо ему уколы делать. И капельнички ставить. Но так, чтоб никто-то не знал. Каблукова помнила, что бабка у Милочкиной бабки служила и так-то всё умела и помалкивала, вот и обратилась. А та меня подпихнула… потом выспрашивать стала, что да как. Кому бы другому не сказала, а ей вот… промолчи, она ж маме житья не даст, изводить станет придирками, обзывать ленивою… маме плохо, а эта… не верит, что плохо. Клюкою тычет, заставляет вставать, работать… тварь! – это Зиночка выкрикнула, сжав кулаки. И выдохнула. – А мама и ответить не может. Я работаю… если бросить, то жить как? Пришлось. И рассказывать пришлось. Она… обрадовалась, что Толик болен… а он ничего. Так-то просто жуть. В городе вовсе отворачивался, вид делал, будто знать меня не знает… и если говорил с кем, то сквозь зубы. А там, в домике, то и чаем напоил, с пирожными. Настоящими! Я таких вкусных в жизни не ела. И когда под капельницей лежал, то говорил… рассказывал, как оно в столице. И смешно так…

Зиночка печально улыбнулась.

- Вы его не ругайте, он не знал ничего… про то, что я делаю, не знал. Клянусь!

- А вы…

- Я старухе рассказала, ну про болезнь его. А она смеяться начала… что вот оно как получилось, что… а потом и выдала, что я Толику сестра, получается… единокровная… что у его папаши тоже с дитями не ладилось. И что дурную болезнь подцепил он. Сперва-то у Милочкиной бабки лечился…

О чем Каблукова не сказала.

А может, и сама не знала?

- …потом Каблукова уже приходила типа лечиться, родить хотела… тогда-то бабка Милочкина ей и рассказала, как оно всё есть на самом деле.

Стало быть, знала.

Надо же… такой, казалось, откровенный разговор. А оказалось, что казалось.

- Тогда она и свела её с моим папашей. Тот тоже же ж Каблуковской крови… ну, мой дед, он ведь, я ж говорила, старого Каблукова сын нагулянный… вот… и что, конечно, если разбираться сильно станут, то это не поможет, но вот так-то дитё с лица Каблуковским будет. Кровь у них сильная, не размывается…

- И вы рассказали Анатолию? – уточнил Бекшеев.

- Да. Не сразу… сразу… ну чего я к нему полезу? Где он, а где я… так, приходила… уколы делала. Капельнички… говорили о том, о сём… он привык ко мне. Рассказывал… про жизнь свою. Про матушку…

- Ангелину?

- С нею Толик не особо ладил. Она его не любила. А он… он одинокий очень… вот мы… не подумайте дурного. Просто сидели. Чаи пили. Его ж сразу оставлять неможно, от тех лекарств и слабость, и подурнеть может. Пару раз так и вовсе наизнанку выворачивало, лёжмя лежал. Так что пили… он приносил всегда к чаю шоколад там или пирожные. Булочки всякие. Книжки тоже читать давал… а потом однажды предложил замуж за него выйти. Я тогда чуть чаем не подавилась.

- Замуж?!

Удивилась не только я.

- И главное, я засмеялась, мол, весёлая шутка… а он глядит и серьезно так говорит… мол, знает, что я боюсь… ну, после отца моего… что он меня никогда-то не обидит. Детей у нас не будет, но я хоть правду знаю. И так-то ему со мной хорошо и притворяться нужды нету. Что на баб его теперь вовсе не тянет… из-за болячки… а он и выучиться поможет, на врача или на кого захочу, а если не захочу, то и не надо. Просто поможет в жизни устроиться. И я ж по глазам вижу, что всерьез он.

Мог ли Каблуков до такого додуматься?

Мог.

И вправду… дома Ниночка влюбленная по пятам ходит. Матушка давит на женитьбу и наследников желает, несмотря ни на что. С другой стороны Ниночка, которая тоже своего требовала… а тут тихая и милая Зинаида, перед которой нет нужды играть кого-то. Которая и выслушает, и ответит.

- Ну… пришлось сказать, как есть.

- А он?

- Сперва-то не поверил. Но не разозлился. Я думала, кричать станет… а он сказал, что бабка моя ошибается и быть такого не может… потом… на другой день принес пробирку и крови взял. И унёс. Стало быть, отправил куда-то, сравнивая…

И сравнил.

И результаты получил. Но снова промолчал… почему?

- Ну а в следующий раз сказал, что я ему и вправду сестра. И что надо было сразу сказать… и радостный такой был! Прямо ожил…

- А до того…

- Он за Ангелину переживал очень. Хоть и не было меж ними понимания, но вот… переживал.

Как-то плохо сочетаются переживания с тем Каблуковым, к которому я привыкла.

- Почему-то себя винил… хотя не он виноватый.

- И не ты?

- И не я, - Зиночка покачала головой. – Не надо, княже… чего я натворила, за то и отвечу, а вот ни Надежду, ни Ангелину я не убивала…

И стало быть, прав был Бекшеев.

Два у нас дела.

И одно раскрыло.

- А Зою? – впрочем, сам Бекшеев не собирался отступать. И по тому как Зиночка понурилась, я поняла: угадал. – И Антонину… про Антониру расскажи.

- Тонька… она догадываться стала… напрямую не говорила, нет, но вот так бывало скажет и смотрит на меня… или поинтересуется вскользь, типа, интересно, что думают люди, когда других изводят… и снова на меня смотрит. А я ничего. Будто не понимаю. Говорить пускай говорит себе, но… в полицию она не пошла бы. Не с чем. Да и тогда признаться ей бы надо, чем она сама промышляет.

А подпольные аборты незаконны.

И кроме них многое можно было бы притянуть. Зиночка молчать не стала бы. Вот и вышел крепкий союз змеи и черепахи.

- Когда привезли тело Северцевой, вы испугались?

- Когда про некроманта услышала… они же ж проклятые все! – и Зиночка осенила себя крестным знамением. – Он бы душу к себе призвал…

- И она рассказала бы, кто убил?

- Нет! Её душу на небо не пустили бы! Она бы проклятою стала! Нельзя так… не по-божески.

Да, безумие бывает разным.

И в чём-то оно даже логично…

- Я и решила… помолиться… крест нарисовать. Святой водой облить…

- И сжечь?

- Да… я… нашла мазь… она горит долго. А настойка на спирту, то и хорошо. Если одно с другим смешать, совсем ладно получится. Как раз так, чтоб долго… а когда тело порченое, тогда некромант не возьмется.

Самое странное, что переломанная эта логика сработала.

- Я ведь аккуратно… так, чтоб не попортить ничего… я ж понимаю… не хотела людям вредить. Только душу невинную на небеса…

- Антонина вас застала?

- Да, - Зиночка вытерла ладонями сухие щёки. – Застала… сказала, что… что теперь я буду должна ей деньги. Что… все-то, которые скопила… я копила для мамы, чтобы увезти… ещё сказала, что я дура, как и её сестрица… что… маме уже не помочь, а деньги… зачем таким дурам деньги?

- И вы её убили.

- Такая злость взяла… я шла за ней, я говорила… рассказывала… я думала, она поймёт. А она только посмотрела этак… с насмешкой… и сказала, что я ещё большая дура. И что нет Бога, что ничего там нет… что всё зря и никого-то я не спасла!

Опасно разрушать чужое безумие.

- И я… я схватила… там… кирпич. Я им дверь подпирала.

- В морге?

- Да… там страшно, когда закрытая. Я боюсь мертвецов… вот… и дала Тоньке по голове. Она и… всё…

- А водой зачем обливали?

Мелочь.

Но в безумии нет мелочей.

- Чтоб грехи отпустил Господь. Она же много дурного сделала… но невинноубиенная, если так-то…

Небесная коллизия.

- А если б некромант её душу потянул, тогда б и она тут осталась… нет, пусть на небеса идёт. Зою… Зою я не хотела… я… к Толику шла. К домику его охотничьему… ему капельницу надо было ставить. Нельзя пропускать. А тут Зоя… и в слезах. Я её остановила, спрашивать начала, а её прямо затрясло всю. И начала кричать… кричать… сказала, что всё-то про меня знает. Что всем расскажет, что… толкнула меня. Я упала и головой…

Она голову потрогала.

- Помню, что больно сделалось… очень… и ещё кровь. У мамы тоже кровь… когда он приходил. Много крови… из носа, из ушей… и хоть бы раз она ему сдачи дала… хоть бы раз… и снова злость накатила. От крови этой. От слабости своей! Прямо себя не помню… помню, как трясу её, а она и не дышит будто…

- И вы решили её утопить.

- Она не дышала… я думала, что убила… и если так-то… в воду… испугалась очень… а потом вот… вы пришли… Господь не допустил беды. И всё хорошо получилось, - Зиночка расправила подол платья. – Мама уснула совсем, а Зоя жива… вы скажете, что я не хотела её обижать? Её не хотела… что… это та, дурная, отцовская кровь проснулась…

И снова улыбнулась светло-светло.

- А теперь всё и закончится…

- Зинаида… - Бекшеев посмотрел на меня и впервые я видела его настолько растерянным. – Вы… ведь не травили себя?

- Самоубийство – грех.

Да, определённо, её безумие было весьма логичным.

- И пришли… почему пришли? Мы полагали, вы спрячетесь. Уйдёте…

…поэтому Тихоня с Ярополком наблюдали за станцией.

- Или попытаетесь добить Зою… Нину…

- Нину зачем?

Стало быть, Зиночка её не травила.

- А добить… - она кивнула, вроде как понимаете. – Знаете, была такая мысль, пойти и тихонько, подушкой придавить. Она же слабая была… да и после утопления, когда откачивают, часто случается… всякое. Но это неправильно! Там, в лесу… плохо я сделала. Очень плохо. Я не хочу становиться, как он! – Зиночка затрясла головой и белые кудряшки заскакали. – Не хочу… я не злая! Я не… я просто помогала…

- Тише, - я коснулась теплой руки Зиночки. – Тише…

Она часто заморгала и по пухлым щекам поползли слёзы.

- Им было плохо… тут… больно и страшно. А там, на небесах, хорошо… они ангелами стали… я им перышки цепляла, чтоб крыла сотворили. И они стали ангелами. Сейчас сидят там, наверху, и радуются. Верите?

И я, не моргнув глазом, ответила:

- Конечно, верю…

Мне ли спорить с чужим безумием.

Глава 38 Сердечные яды

Глава 38 Сердечные яды

«Взявши шкуру змеиную, разотрите её и смешайте с воском, добавьте волосы и кровь того, кого заговорить надобно и слепите из свечу. Дождитесь ночи безлунной и свечу зажегши, скажите заговор следующий: «По сырым лугам да по кочкам болотным ползла змея жаляща да на всякое дело сговорчивая. А ползла она до раба спящей (имя того, кто ворожбу затевает), до его сердца. А как доползла, так и в нутро его вползла и поселилась там возле сердца. Так гори огнем от яда змеи той у спящего раба (имя привораживаемого) по спящей рабе (имя того, к кому присушить надобно). Аминь». Тогда-то, как луна новая родится, так родится и любовь великая, устоять пред которой никто-то не сумеет»

Заговоры от сибирской ведьмы Аниции

- Что с ней будет? – Анатолий Каблуков выглядел более бледным, чем прежде.

- Суд… - ответил Бекшеев. От этой истории остался привкус болотной воды. – Хотя я буду настаивать на консультации психиатра, причем с допуском к ментальным практикам. Если выявят, что она неадекватна…

- Я оплачу адвокатов… может, знаете хороших? А то те, кто мне знаком, они больше по гражданским… по имущественным…

Он вцепился пальцами в волосы.

- Вы и вправду хотели на ней жениться? – поинтересовалась Зима.

- Да… понимаю, что глупость… но рядом с ней мне было спокойно. Не нужно притворяться. Играть в хорошего сына или заботливого жениха, в любовь… она видела меня таким, как есть. И карту мою читала, медицинскую. И не морщилась, не презирала… и мы смеялись. Разговаривали… просто разговаривали, а не искали двойной или там тройной смысл в словах… знаете… это глупо, но я впервые за жизнь, можно сказать, просто вот… был собой.

- А до того?

- До того… до того я был маминым доказательством её успешности в роли жены и матери. Хотя сейчас я сомневаюсь, любила ли она меня… или это любовь такая? В детстве… она была рядом, конечно, но как бы… она всегда говорила, что мне делать. Как делать. С кем играть и… друзья? Они и появиться-то не успевали. Всегда были не те, неправильные и недостойные… а потом я уже и сам не хотел друзей. Даже когда учился, то приятели… они вместе, а я словно бы над ними. Только в том, чтобы быть «над» мало хорошего, как теперь понимаю, - он криво усмехнулся. – Мне бы вас возненавидеть…

- За что? – удивился Бекшеев, причем искренне.

- Пока вы не появились, всё было если не хорошо, то хотя бы предсказуемо и по плану. А теперь вот… я оборачиваюсь и понимаю, что всю жизнь был один. Что меня и любила-то по-настоящему только Зиночка, хотя и причин любить вроде бы не было. А она… тихо так, ничего не требуя взамен.

- Остальные требовали?

- Само собой… мама всегда напоминала, что роды подорвали её здоровье, лишили молодости и красоты… что у меня есть долг перед родом, перед нею… Ангелина… возможно, если бы у меня хватило смелости с ней поговорить, всё сложилось бы иначе. Надежда… сперва была, если не любовь, то влюбленность, но потом она увидела меня другого.

- А Ниночка? Она ведь вас любит настолько, что… - Бекшеев осёкся. Не стоит пока говорить.

- Ниночка… любит… но меня ли? У неё в голове какой-то образ, в который она и влюблена. И я должен этому образу соответствовать. А если вдруг нет, то она впадает в тоску. Начинаются упрёки или молчание, побеги в поместье, послания на мятой бумаге, слезами залитые… наверное, я должен не ненавидеть вас, а поблагодарить. Этот брак стал бы ещё той ловушкой.

А возможно, и приговором.

Не для Анатолия… хотя…

- Так что, - продолжил Анатолий. – Пожалуй, я был вполне серьезен… но… Зина… она сказала, что это невозможно. Что на самом деле мы с ней брат и сестра, что она ничего такого не хочет, не претендует… на имущество… что и молчала бы, потому как я бы подумал, что она претендует. Я не поверил. Как возможно? Какая сестра и…

- И что вы сделали?

- Пошёл к маме. И задал вопрос. А она… она пришла в ярость. Представляете?

Бекшеев представлял. Наверное, весьма утомительно, когда скелеты в шкафах оживают и начинают проситься наружу.

- И тогда я понял, что Зина права. Иначе мама бы просто посмеялась. Или предложила бы провести проверку… это же довольно просто.

Для того, у кого есть деньги.

- Она велела мне выбросить из головы, уволить Зиночку… и мы поругались. Сильно… я потребовал не лезть в мои дела. Она слегла с мигренью. Как обычно, в общем-то, когда я поступал не так, как ей хотелось.

Каблуков вздохнул и хлопнул себя по карманам.

- У вас покурить не будет?

- Вам вредно, - сиплым голосом ответил Захар. – В вашем положении стоит отказаться от сигарет, выпивки и в целом излишеств.

- Откажусь… но завтра.

Захар молча протянул портсигар.

- Только не здесь… у нас больше убийц не осталось?

- Есть ещё одна… пара даже, - Зима вот тоже поняла, если не всё, то многое. – Но вреда не причинят… и Девочка присмотрит.

- Осень уже… - Толик затянулся и сказал: - А сигареты у тебя дерьмовые.

- Не нравится, не кури…

- Почему дерьмовые-то? Целители неплохо зарабатывают.

- Да… чтоб когда куришь, было не только совестно, но и отвратно, - признался Захар.

- И как? Помогает?

- Не особо. Да и привык я уже. Кстати, если интересно, то нынешняя твоя проблема не в болезни.

Вслух её так и не назвали.

Нет, если Бекшеев потребует, ему предоставят и медицинские карты Анатолия, и выписки… хотя есть ли здесь эти медицинские карты? Настоящие? Швейцария вот не обязана предоставлять документы, плевать ей на нужны Особого отдела и Бекшеева в частности. К целителям… тот, что помогал семейству Каблуковых, вряд ли стал бы записи делать, во всяком случае, сопряженные с именем. Так что лечился Анатолий анонимно, под псевдонимом какого-нибудь Петрова Ивана Сидоровича. Или Сидорова Петра Ивановича…

Да и смысл? Голое любопытство:

- А в чём? – поинтересовался Бекшеев.

- В опухоли…

- Опухоли? – Анатолий слегка побледнел. – У меня… рак?

- Начальная стадия. Думаю, и болезнь ослабила организм… мне другое не нравится… отклик от тебя уж больно специфичный. Тебя там, в твоей Швейцарии, чем тебя лечили?

- Понятия не имею. Я в этом слабо понимаю.

- Хорошо, - Захар воспринял ответ спокойно. – Переформулируем. Радиацией лечили?

- Радиацией? – Анатолий наморщил лоб. – Кажется… да, в том числе… в палате стоял эманатор[1], рекомендовали выпивать не менее шести стаканов эманированной воды в день. Матушке так понравилось, что она и себе приобрела. А мне помимо прочего присылают радоновую воду…

- И только?

- Ну… нет… там еще были специальные ванны… и подземелья, в которых дышали газом, насыщенным чем-то там радиоактивным… это входило в курс лечения[2]. А еще такая пластинка есть, её приобрели… матушке сказали, что она, как бы это выразиться… увеличивает мои шансы стать отцом. Её в штанах надо носить[3]

Захар выругался и так, витиевато.

- Не стоило? Матушка себе ещё пластины купила… для подушки. Сон улучшают. Оздоравливают…

- И как?

- Говорит, что стала чувствовать себя намного лучше…

- Последние исследования наглядно утверждают, что излучение вызывает опухоли[4]. Далеко не сразу, но всё же связь очевидна. А термин «лучевая болезнь» слышали?

- Нет.

- Впрочем, вам и не надо…

- Матушка…

- Ей бы обследоваться. А что касается вас, то здесь вопрос сложный. Болезнь. Лечение… то, первое, своеобразное… отравление ртутью. Затем рецидив болезни. И новое лечение… радиация…

- Я умру, - Анатолий затянулся. – А табак и ничего так…

- А то… все умрут. Но в вашем случае опухоль не такая и большая. Вон, в Петербурге возьмутся оперировать. Только пластинку свою выкиньте[5]. Но думаю, смерть в ближайшие годы вам не грозит.

- Хорошо… Зиночке нужна будет помощь. Да и… матушка… если со мной что-то случится, то она Зою не отдаст. Она и так попытается надавить, чтобы Зою вернуть.

И надо полагать не из большой любви.

И Анатолий подтвердил, продолжив:

- Просто это скандал. Ещё один… я вот сейчас думаю, почему Зиночка раньше не рассказала?

- О родстве?

Бекшеев поёжился. Дневной жар давно отступил, и теперь легкий ветер пронизывал до костей.

- Обо всём. Я бы увёз её… и матушку её… я предлагал, когда понял, что и вправду сестра, но было уже поздно. Зиночке не говорил, но матушкин знакомый… он сказал, что осталось уже недолго. Что переезд убьёт эту женщину. И я испугался, что Зиночка не простит… я дал ей денег, предлагал сиделку нанять, привезти… или хотя бы дом снять, чтоб старуха их не донимала. А она отказалась, только… благодарила. За заботу. Я никогда ни о ком не заботился, а вот…

Он стряхнул пепел на землю.

Потом криво усмехнулся.

- Матушка будет в ярости…

- Из-за чего?

- Из-за всего… из-за моего происхождения… точнее, из-за того, что вряд ли получится утаить его… возможно, начнутся суды… родственники отца… человека, который и был мне отцом по сути… воспользуются случаем.

- Разорят?

- Вряд ли. Я давно уже многое изменил. Организовал свою компанию, перевел имущество на неё… так было удобнее. Некоторые дела отца могли… обернуться проблемами. Вплоть до конфискации. Поэтому я и вывел имущество. А то, что осталось… пусть забирают. Хотя… есть ведь дети Ангелины и они прямые наследники. Но есть и её отказ… в общем, грамотным юристам на годы работы. Но скандала в любом случае не избежать. с Зоей опять же… с Зиночкой… я не откажусь от них. Мне другое интересно… Зачем Зиночке травить Нину?

- А она и не травила.

- Тогда…

- Скажите, Ниночка не приходила к вам? Скажем, утром…

- Нет, но… твою ж мать… - Анатолий закрыл глаза. – Вот неужели я настолько хреново жил, что теперь это вот всё?

- Не понимаю, о чём он, - поддержал беседу Захар, закуривая новую сигарету, - но поддерживаю. Жил ты хреново…

- Они с матушкой встречались на рассвете… на лугу каком-то… там, в Швейцарии… матушка записалась на курсы… продление молодости и красоты… всё равно мне там пришлось долго пробыть, а ей было скучно. Тоже ванны, грязи, обёртывания всякие… а ещё учили вставать на рассвете, точнее раньше, встречать солнце и умываться росой. И они с Ниночкой эту дурь продолжали здесь… когда Ниночка была. И… я не уверен. Я могу ошибаться…

И он хотел ошибаться.

Бекшеев видел страстное это желание. А еще понимание, что, несмотря на характер, Анатолий достаточно умён.

- Ниночка очнётся, - сказал он мягко. – Тогда всё станет ясно. Знаете, что меня удивляет?

- Что?

- Ваша матушка до сих пор не появилась.

Анатолий чуть нахмурился. Посмотрел на сигарету в руке. На луну кривобокую. И сказал:

- Я звонил домой… сказал, что задержусь. Что Зоя приболела и Ниночка тоже… и что я передам опеку над Зоей Людмиле. Так будет лучше для всех и в первую очередь для девочки. Хватит с неё потрясений.

- И как матушка это восприняла?

- Обыкновенно. Сказала ледяным тоном, что не стоит совершать поступков, о которых я затем пожалею. И что я должен немедленно вернуться для серьезного разговора.

Но сама с места не сдвинулась.

Что ж… может, оно и к лучшему.

Да и Тихоня приглядит, чтобы госпожа Каблукова не покинула поместья, если вдруг ей вздумается куда-нибудь уехать…

- Наверное, - сказал Анатолий, глядя на луну, - я и вправду нагрешил… если так оно.

Вопрос, считать ли грехом слабость.

И нежелание воевать с человеком, который тебя вроде бы любит и желает лишь добра. Воевать с такими людьми, которые желают тебе добра, сложнее всего.

- Мне… нужна будет ваша помощь, - Бекшеев подумал, не попросить ли сигаретку за компанию. – Пойму, если вы откажетесь… да и в целом… дело не самое приятное. Но… нам она не скажет всего.

- Ниночка? – Анатолий посмотрел на окурок в руке. – И вправду… дерьмо. Но я и без того в нём по уши. Так что… да и Наде я всё-таки должен. Хотя бы за её терпение. Проклятье… слушайте, а есть таблетки, чтоб не чувствовать себя сволочью?

- От совести, что ли? – уточнил Захар. – Боюсь, так далеко медицина не шагнула.

Ниночку получилось проведать ближе к полудню.

Бледная, она всё же улыбалась, играя жертву. И Анатолий, сидя рядом с кроватью, что-то ей читал. Ниночка слушала, но рассеянно, так, что с первого взгляда становилось ясно – вовсе ей не книга интересна.

Да и не нужна книга.

Ничего не нужно, кроме человека, который находится рядом.

Зима права. У безумия и вправду тысяча лиц. Это притворялось любовью.

- Здравствуйте, - сказал Бекшеев вежливо. И Анатолий с преогромным облегчением закрыл книгу. И тоже поздоровался. Он успел съездить домой.

И вернуться.

Переоделся вот. И передал, что матушка ждёт их для беседы в поместье. К ужину.

И что он соврал, как и просили.

Сказал, что Ниночка умирает, что он должен быть с ней… и эта ложь ему далась нелегко. Впрочем, сейчас, у постели Ниночки, он играл себя-прежнего, пряча за надменностью слабость обычного человека.

- Доброго вечера, - Ниночка говорила тихим голосочком и тотчас откинулась на подушки. – Мне сказали, что вы спасли мне жизнь… что я здесь благодаря вам… спасибо большое…

- Я сделал то, что сделал бы любой порядочный человек на моём месте.

Не оставляло ощущение, что Бекшеев попал в театр. Только не зрителем, а участником, как оно случается порой. В провинции любят домашние театры.

И представление.

Нынешнее включало бледность Ниночки. И томный взгляд её, направленный на Анатолия… только во взгляде этом помимо любви теперь читалась и жадность.

Злость?

Что ещё?

Сложно понять. Эмоций много и Ниночка не способна удержать их.

Бекшеев поставил стул.

- Кто вас отравил?

- Не знаю…

- Яд попал за часов пять-шесть до того, как начал действовать… стало быть, утром. На рассвете. С кем вы встречались на рассвете?

- Нина?! – возопил Анатолий гневно. – И ты…

- Толенька! – Ниночка всплеснула руками. – Толечка, как ты мог подумать… ты же знаешь, что я встречаюсь на рассвете с твоей матушкой… что мы проводим ритуал… ритуалы… сохранения молодости и красоты! Нет!

Точно театр.

И актеры далеко не профессиональны. Хотя у Ниночки талант имеется. И всё же рука, вскинутая ко лбу, явный перебор. Как и сама эта поза, с запрокинутой головой, выражающая глубокое страдание.

- Это не могла быть она! Не могла… мы ведь так близки… это какая-то ошибка… наверняка, ошибка…

- Мы разберемся, - мягко произнёс Бекшеев.

- Конечно… я уверена, что это какая-то ошибка…

Быстрый взгляд. Слушают ли.

Слушают. И смотрят.

- Расскажите, что вы делали.

- Мы… ничего особенного… мы встречали солнце. Приветствовали его… открывались свету и теплу. Принимали… потом Мария Федоровна разлила отвар…

- Она принесла его с собой?

- Принесла… она… она не могла! – это Ниночка произнесла вроде бы с уверенностью, но в то же время и будто спрашивая. – Зачем ей надо меня травить?

- Может, потому что вы убили Надежду?

- Я?! – возмущение.

И злость.

Такая… старая. Выдержанная. Она слишком сильна, и милое личико Ниночки корёжится, превращаясь в маску.

- Вы… вы ведь так любили, верно?

- Нина?

Отвисшая губа. Дрожание.

- Мне… мне дурно… позовите врача!

- И менталиста, - спокойно ответил Бекшеев. – Знаете, у меня ведь достаточно оснований вызвать менталиста.

Гневный взгляд.

- Нина… я уверен, что ты не желала сестре дурного. Ты… ты просто меня любила. Каждый имеет право на любовь, - Анатолий взял её за руку. – И это я виноват. Я видел в тебе лишь маленькую девочку… я не понимал…

- Не понимал, - она ухватилась за эту мысль. – Никто не понимал!

- Потому что ты особенная…

- Я тебя любила!

- И любишь.

- Люблю! – это Ниночка выкрикнула. – Я тебя люблю! Я никому не позволю помешать нам! Я… я не позволю… разлучить не позволю! Ты должен был выбрать меня!

Её легко получилось зацепить.

Любовь…

Разве она такая, любовь? Нет, это скорее безумие… еще одно. Или всё-таки Бекшеев слишком очерствел и не понимает ничего в любви?

Или он просто старый?

Ниночка ведь юна… но может ли возраст служить оправданием? Да и надо ли ему оправдывать? Его задача – выяснить, что произошло.

А дальше – пусть решает суд.

Если будет суд.

Доказать что-либо сложно… и здесь, сейчас Бекшеев лишь слегка подталкивает Ниночку. То ли остатки яда в её крови, то ли тайны утомили, то ли слишком много всего для одной девочки.

Девушки.

Но она мнётся. Сомневается.

- Должен… но я не могу выбрать ту, кто врёт мне, - Анатолий сделал вид, что встаёт. – Ниночка, я ведь говорил, что ценю честность…

- Нет!

Она хватает за руки.

- Не уходи! Ты не можешь меня бросить! Ты… ты должен… остаться должен!

- А ты должна сказать правду! – жёсткий тон.

Требовательный.

И усилить давление. Менталист… да, пригласить можно, но согласиться ли на это Одинцов? Впрочем, Ниночка меньше всего сейчас думает про менталиста и Одинцова.

- Я… я скажу… я бы не мешала… я бы приняла всё так, как есть… но она сама стала говорить, что поспешила… что не любит тебя… что ты требуешь слишком многого… что ей важна школа… та её школа… а потом вообще… начала с этим вот, с учителем… гулять… я нашла его письмо. Надька его не сожгла! Не ответила ему с гневом, чтобы отстал… не потребовала уволить! Она сохранила это письмо! Его признание в любви! И цветок! И потом ещё ходила… ходила с ним…

Её шёпот стал жарким.

- Я говорила… говорила… рассказывала Марии Федоровне… и что Надька встречалась… и что она беременна.

- Ты знала?

- Да.

- Откуда?

- Я… подслушала, как она говорит… с Ангелиной. Та была против. Говорила, что опасно, что у Надежды с сердцем не понятно, что… что беременность усугубляет… проблемы все усугубляет. Нагрузка большая. И нужно беречься. Ехать в Петербург… - Ниночка облизала губы. – А Мария Федоровна сказала, что надо свадьбу побыстрее устроить… что ребенок должен родиться в браке. Ей, понимаешь, всё равно было! Всё равно, чей это ребенок…

И Бекшеев, как ни странно, понимал.

И даже мог бы объяснить, почему так.

При бесплодии Анатолия…

При соблюдении внешних приличий…

При том, что девица, которую взяли в семью с такими обстоятельствами, будет благодарна по гроб жизни… в теории. Исключительно в той теории, которую нарисовала себе Мария Федоровна. Тем паче, что неугодного ребенка, как и саму девицу, можно отослать, если вдруг найдутся иные варианты…

Скажем, провести анализ крови…

И выставить себя обманутой стороной.

- И ты испугалась, что я соглашусь?

- Ты всегда делал то, что она говорила! – воскликнула Ниночка. – Её нельзя расстраивать… у неё здоровье слабое… маму надо слушать… мама хочет, как лучше.

Она оттолкнула руку и тут же схватила её, потянулась.

- Не уходи… не уходи, пожалуйста… я не думала, что она умрёт… я просто хотела, чтобы она заболела. Чтобы она…

- Когда вы подменили лекарства?

Ниночка обернулась, будто лишь сейчас вспомнив, что не одна в палате.

- Вы ведь их подменили, верно? Зиночку обнаружили…

- Она чудовище! Зиночка! Настоящее чудовище… она убивала женщин… понимаешь? Я испугалась, что она убьет и меня…

- И стали шантажировать?

- Я подумала, что если она поймет, что мы связаны, то не станет убивать… она… принесла травы… обещала, что Надьке станет хуже. Ей и становилась. Надька дура! Всегда дурой была! Не понимала… ничего не понимала…

Настроение Ниночки менялось так быстро, что Бекшеев с трудом успевал отследить эти перемены.

- И не любила тебя… и меня… никого… всё в своих мыслях. И все бегают, бегают… ах, Наденька болеет… ах, Наденька страдает… и надо всё бросить, уехать, чтобы она не страдала. А она притворялась! Дрянь!

Она сжала пальцы.

- Ты бы знал, какая это дрянь… вечно хотела быть в центре внимания! А меня никто не замечал! Никто! Даже ты!

- Что ты… я тебя сразу заметил.

- Но выбрал её! Это из-за тебя мне пришлось… из-за тебя… и не всегда успевала… ей становилось лучше. А Милка, тоже дура… ничего не подозревала…

- Гадюку вы ей подбросили?

- Гадюку? Нет… что вы… нет… гадюку я не подбрасывала. Я змей боюсь.

Ложь.

Не так давно Ниночка говорила совсем иное.

- Там много змей… просто Надька не увидела одну. Пришла рисовать и не увидела… а змея её цап! И всё! – Ниночка рассмеялась и тут же спохватилась. – Я нашла её уже когда было поздно…

Ложь.

Кислая такая…

- Неправда.

- Правда! Она… она умирала! Стало жарко… плохо… она прилегла. А там змея…

Или зелье? Не то ли, которое изготавливала Антонина? Зиночка ничего про это не упомянула, но… Нина могла обратиться к Антонине напрямую. Заплатить… сочинить… или не сочинять?

Антонина не стала бы задавать вопросы.

Но это лишь предположения. И менталист, возможно, заставит её сказать правду, но…

- Надька уже умирала… и я испугалась. Просто испугалась… ушла…

- А где был её медицинский артефакт? – Бекшеев выдержал полный ненависти взгляд. – Почему она не взяла его с собой?

- Мы… мы поссорились…

И вновь же об этом ни слова.

- Мы поссорились с ней… я обозвала её нехорошим словом. Сказала… сказала, что позвоню Одинцову, что расскажу ему правду… про Надьку, про её любовника… что он сотрёт их обоих… что они его опозорили! И отца опозорили! И меня тоже! И она убежала… рисовать…

Ну да, чем же ещё заняться девице в расстроенных чувствах?

- Я пошла за ней. Хотела извиниться.

Снова ложь.

- А она… она умерла. Я не виновата! Я ни в чём не виновата…

- Ангелина поняла? Про лекарства?

- Ангелина? – тоненьким голоском переспросила Ниночка. – Ангелина… она…

- Догадалась, - подсказал Бекшеев. – Как-то поняла, что ты заменяла таблетки… лекарства… и связано это было с таблетницей.

Ниночка поджала губы.

- Их ведь две? В Петербурге купила? В подарок сестре, верно? А потом вернулась и купила ещё одну. Одинцов выясняет, где именно. И думаю, выяснит. Это ведь не так просто, заменить таблетки, когда таблетницу постоянно носят с собой. Опять же, нужно видеть, как эти пилюли выглядят… их же по заказу делали, верно?

- Он… он врёт. Наговаривает… я действительно подарила Надежде таблетницу… со змеями… змеи – это ведь символ. Мудрости. И целительства… и я… я…

- Две, - повторил Бекшеев, усиливая нажим. – Их было две. И это умно. Наверное, никто не предполагал, что маленькая девочка может быть настолько умна.

Немного лести.

И даже восхищения.

И Ниночка отзывается на него.

- Редко кому удается придумать столь сложную схему и воплотить её. Сперва ты взяла… что там твоей сестре выписали? Витамины? Пару пилюль… нашла форму. И того, кто согласится помогать. Возможно, сперва ты думала, что сама справишься, но потом появилась Зиночка.

- Она меня заставила!

- Конечно. Вы меняли таблетницы, которые были похожи. Но в чём-то различались, так?

- Змеи… змеи на крышке были разными. Цвета… я хотела такие же, заказала бы, но не было… и ждать долго. Пришлось брать, что есть. Никто не замечал разницы. Даже Надька.

- А Ангелина заметила.

Потому что память её, изувеченная препаратами, пыталась восстановиться. И менталист помогал. И вытягивал из этой памяти всякие-разные мелочи.

Вот и вытянул.

- Заметила… стала задавать вопросы… ездила по аптекам… я и вправду покупала Надьке лекарства. Приезжала. Заказывала. Она сама просила… это не преступление! Не преступление, понимаете?

- Понимаем.

- Что ты сделала?

- Я… я… ничего… я просто… так получилось… просто получилось… она хотела посмотреть вещи Надежды… я… я сказала, что пожалуйста… я сказала, что это обижает… её предположения обижают. Но если ей надо, пусть смотрит. Альбомы там, прочая ерунда… мне нечего скрывать!

Она облизала губы.

- Что ты ей дала? – Анатолий задал вопрос и наклонился, отчего Ниночка вжалась в подушки. – Что ты ей…

- Таблетки… которые остались от Надьки… Зиночка их делала… высыпала в чай… все… что были высыпала… а она выпила.

Почему?

Неужели, так до конца и не верила… скорее всего… подозревала, конечно. Но одно дело подозревать, и совсем другое – встретиться с милой испуганной девочкой, которая уверяет, что любила сестру.

И начинаешь сомневаться, может, и вправду любила?

Может, домыслы твои – лишь домыслы.

Может, ошиблась ты? Или память, которая нестабильна? Воображение? Или просто душевная болезнь, которая гонит, заставляет метаться… выискивает врагов.

А может, утомленный постоянными сражениями разум, просто не понял, сколь опасно что-то пить в доме отравительницы? Не сопоставил одно с другим.

Анатолий высвободил руку.

- Толенька… всё, что я делала, я делала ради нас с тобой… ты же не уйдёшь?! Ты не имеешь права меня бросать, когда я столько всего сделала! Ради нас, ради… - Ниночка, позабыв о слабости, попыталась сесть. – Чтобы мы были счастливы! Ты только со мною счастлив будешь! Только со мной! Слышишь? Ты… ты не имеешь права…

Бекшеев вышел из палаты первым.

Кивнул полицейскому.

Зиме.

- Я позвоню Одинцову, - сказала она. – Надо… к Каблуковым ехать…

- Надо, - согласился Бекшеев. – Сейчас вот… подожду хозяина…

Анатолий аккуратно прикрыл за собой дверь, и следом в неё ударилось что-то тяжелое.

- Ты не смеешь…

Он покачал головой и зажал ладонями уши.

- …не смеешь вот так…

- Ей надо успокоиться, - Захар ждал в коридоре. – Сейчас сделаю укол… и это… определяйтесь. Если оставляете здесь, то кого-то приставьте, чтобы приглядывал. У нас тут не тюрьма, насильно я никого удерживать не стану…

- Она сумасшедшая? – спросил Анатолий, дрожащей рукой вытащив пачку сигарет.

Огляделся.

Вздохнул и убрал.

Пригладил волосы.

- Она ведь… сумасшедшая.

- Не знаю, - честно ответил Бекшеев. – Только… должен предупредить… доказать что-либо будет сложно.

- Она же призналась!

- И что? Это ничего не значит. Любой мало-мальски приличный адвокат быстро заставит отказаться от признания. Спишет всё на девичьи фантазии, живое воображение, а то и вовсе обвинит нас в том, что внушили бедной девочке чувство вины и ужасные вещи. Тем паче, что и смерть Надежды, и смерть Ангелины признаны несчастными случаями…

И не факт, что Одинцов согласится начать новое следствие.

Нет, проверку по итогам его проведёт. В том числе, что касается дознания…

- То есть… она вот просто… выйдет? Вернется? Домой? И будет жить?

А вот в этом Бекшеев сомневался.

Пусть он не был знаком с Одинцовым столь хорошо, как Зима, но и та покачала головой, сказав:

- Вряд ли…

[1] Эманатор состоял из металлического или стеклянного цилиндра емкостью 1–2 л. В цилиндр, наполненный водой, подвешивается свеча (стержень из чистых радиоактивных солей). Подобные приборы весьма активно выпускались для медицинских учреждений, санаториев и для домашнего использования. Существовали также ревигаторы – сосуды, стенки которых изнутри покрывали радиоактивной урановой рудой, которая и «заряжала» воду. Мода на всё, что связано с радиацией и лечебными её свойствами длилась долго, выпуск отдельных линий радиоактивной косметики прекратился лишь в 60-х гг 20 в.

[2] В нашем мире существует курорт, основанный Марией Кюри, в Яхимове, известном своими рудниками и шахтами. Там были открыты многие свойства радиации. И создана лечебница. Она действует по сей день, используя термальные воды с естественной радиацией.

[3] Речь идёт о приспособлении «Радиоэндокринатор», который врачи рекомендовали для усиления потенции и улучшения качества спермы. Представлял собой радиоактивную пластину, которую следовало носить в кармане брюк.

[4] В нашей реальности увлеченность радиацией пошла на спад после взрыва ядерных бомб. Тогда-то и началось серьёзное изучение влияния радиации на организм человека, в том числе заговорили и о лучевой болезни. Впрочем, отдельные радиоактивные продукты просуществовали до конца 60-х (а по некоторым данным, и того больше).

[5] В то время ещё не дошли до мысли о том, что радиоактивные отходы нужно утилизировать специальными методами.

Глава 39 Змеиное племя

Глава 39 Змеиное племя

Змея змею не кусает.

Народна поговорка

Машину вёл Каблуков. Сам сел за руль, сказав:

- Мама… с ней будет сложнее.

И я поверила.

Оно и вправду будет сложнее, поскольку госпожа Каблукова на свете живёт давно и врёт, как дышит. И наверняка придумала свою историю.

Скажем, про ошибочно купленные травы.

Или…

Не важно.

- Единственное, я так и не понял, убила ли Ниночка Надежду или… просто… получилось так? - Каблуков заговорил, выбравшись за город. Вчерашнее тепло сгинуло, будто его и не было. Небо затянулось свинцовой серостью. Да и ветер, пробиравшийся в приоткрытое окно, продувал насквозь.

С ответом Бекшеев не спешил, впрочем, как и я.

Да и что отвечать?

Что лекарства Ниночка заменяла? Что, возможно, изначально и вправду говорила себе, что это на время, что лишь затем, чтобы помолвку расторгнуть, что… но потом?

Кто в конечном счете виноват?

Мария Федоровна ли с её цинизмом?

Анатолий, который никак не решался поговорить?

Надежда, тоже медлившая? Она-то чего ждала? Не того ли, чтобы срок её беременности стал таков, чтобы и речи не могло идти о прерывании её? Кого она боялась? Анатолия? Марию Федоровну? Одинцова? А Ниночка, уверившись, что эта вот беременность окончательно привяжет любимого к Надежде, не выдержала?

Я почти уверена, что знаю, как это было.

Ссора.

И уход Надежды. Она и вправду отправилась рисовать. И паренек тот из селян видел, что она рисует. Это успокаивало. Возможно, позволяло разобраться с мыслями и сомнениями.

Потом…

Потом появилась Ниночка. Принесла чай в знак примирения. И они обе пили… почему нет? У самой Ниночки сердце здоровое. Ей бы не повредили те травы.

Не сильно.

Можно же и не пить так-то. Чуть пригубить за разговором.

Гадюка… откуда появилась? И не принесла ли её Ниночка?

Скажем, позаимствовала идею…

Перышко ведь было.

И артефакт исчез. Тот, который мог бы спасти. Надежда его забыла? Или кто-то просто вынул его из корзинки… кто-то, кто стоял и смотрел, как Надежда умирает?

А потом задержался, чтобы вплести в волосы пёрышко.

То белое пёрышко, которое я увидела на снимке.

И оно ведь не случайность. Оно говорит, что Ниночка шла убивать. И убила. И сделала так, что никто-то не догадался о её присутствии…

Но скажет ли Бекшеев?

- Боюсь, - князь вздохнул и посмотрел на меня виновато. – Это… сложно выяснить. Разве что найти хорошего менталиста, который проведёт глубокое сканирование. Но…

Таких мало.

Да и сам процесс болезненный, травматичный. И Одинцов не согласится. Да и… на каких основаниях*

- Знаете… я вот никого не убивал, но почему-то чувствую себя виноватым, - признался Каблуков. – Будто то, что я делал…

Или не делал?

- …и как я скажу маме, что…

Никак.

Мария Федоровна Каблукова ждала нас в гостиной.

Пустой дом.

И гулкая тишина.

Запах увядающих роз, блеклые лепестки которых засыпали и столик, и пол. Диванчик. И женщина в чёрном вдовьем наряде. Она полулежала и на первый взгляд казалась спящей.

- Мама? – Каблуков остановился. – Мама…

- Назад, - Бекшеев выставил трость. – Боюсь, мы несколько опоздали… позвоните в госпиталь, пусть пришлют машину.

Не за кем.

Женщина была мертва и довольно давно. Я чувствовала запах, слабый, едва уловимый, но всё же вполне себе ясный запах разлагающейся плоти.

- Змея, - Тихоня сидел в соседнем кресле, закинув ногу за ногу. – Большая…

Он поднял черное жирное тело, позволяя оценить и размер, и толщину. Змея шевелилась, и чешуя её тускло поблёскивала. Тихоня держал гадюку под головой, не позволяя её укусить.

- Если не нужна, то я её выпущу.

- Мама… она… откуда… - Анатолий побледнел и отшатнулся. Показалось даже, что он сбежит. И вправду змей боится. Но нет, заставил себя смотреть. Неотрывно. И на белой, покрытой каплями пота шее, вздулись синие вены.

Как бы удар не приключился.

Хватит с нас покойников.

- В корзинку сунула, с яблоками… вон, - Тихоня кивнул, указывая на плетеную корзинку, что стояла у диванчика. Та опрокинулась, и глянцевые нарядные яблоки покатились по полу. – Честно говоря, я сперва и не понял…

- Рассказывай.

Тихоня перехватил змею под брюхо и щелкнул её по голове.

- Тихо сиди… чего рассказывать. Вчера вон с вокзала сорвался, как сказали… сюда, значит. Фрол Яковлевич еще на подъезде высадил. Я и пешком пошёл, чтоб внимания не привлекать. Подхожу, а дом тёмный… такой вот, прям жуть пробрала. Веришь?

- Мама… - Каблуков обошёл Бекшеева. Каждый шаг давался с трудом, и взгляда от змеи он не отрывал, но шёл. – Мама, зачем… мама…

- Ни одного светлого пятнышка. И Девочка беспокоится вся…

- Где она?

- В сад выпустил. Чего ей тут маяться… ну мы и сунулись. Дверь открыл, а тут… свечи вон горят…

Свечи тоже были, чуть дальше, в старых канделябрах возвышались восковыми палками.

- И эта лежит… я к ней, а смотрю, что-то черное шевелится… ну и гадюку споймал. Глянул, что дамочка уже мертвая… хотел позвонить, а линия обрезана. Вот и решил, что подожду. Чего метаться. Всё одно явитесь.

- Где… слуги?

- Нет.

- А…

- Письмецо, - Тихоня ткнул пальцем в сторону стола. – Там… душевное.

- Вы…

- Читал. Надо ж было понять, чего твориться-то… а то вдруг она дом заминировала?

Звучало вполне искренне, хотя вряд ли на самом деле Тихоня подозревал покойную Каблукову в этаком.

Анатолий взял лист в руки.

- Я… раз уж вы тут… пойду змеюку выпущу. Чего ей маяться? – и гадюку погладил. – Всё одно из неё свидетель хреновый… да и там всё ясно изложено. А гадюка как раз и не виновата… тварь Господня…

Письмо Каблуков прочёл.

И молча опустился на пол.

Протянул лист Бекшееву и тихо спросил:

- Как я теперь?

- Справитесь… вам ещё вон о детях позаботиться надо…

Анатолий посмотрел на маменьку.

- Почему она…

Потому что у людей в головах столько всякой херни. И надумают себе сперва, насочиняют, а потом и сами мучаются, и других мучают.

Но письмо я взяла.

Ровные строки.

Почерк аккуратный, изысканный даже, с завитушками, но их не так много, чтобы читать стало неудобно. Слова…

Слова выверенные.

Интересно, сколько черновиков она извела? А ведь извела…

«Любезный мой сын и те, кто будут читать письмо, поскольку я уверена, что…»

Такие, как она, предсмертное письмецо на коленке не чёркают. Вон, собственной смертью озаботилась, чтоб красиво… змею несчастную и ту использовала, хотя готова поклясться, что не от её яда померла.

Это так, для антуражу и особо образованных, которые историю знают и про Клеопатру слышали. Хотя вот, честно, подражание какое-то очень уж местечковое.

«…всё, что я делала, я делала во благо рода и из желания защитить его. Однако ныне, когда усилия мои оказались…»

Корзина.

Яблоки.

Свечи эти. Поза картинная, и подушечка вышитая под головой, чтобы засыпать было удобно. Тем самым смертным сном, о котором Шекспир писал.

«…я слишком поздно осознала, сколь лжива натура Нины, сколь двулична она сама…»

Вот кто бы говорил.

«Когда Ангелина вернулась и потребовала разорвать помолвку, я увидела в том несомненный признак её душевной болезни. Пусть даже тот нелепый человек, назвавший себя женихом Ангелины, упрямо отрицал её наличие. А ещё ревность и желание сделать так, чтобы всё-то имущество досталось её детям».

Самое смешное, что так и выйдет, если я правильно поняла.

Детей у Анатолия не будет.

Да и сомневаюсь, что после всего он рискнёт связать себя узами брака. А вот от Ангелины остались и сын, и дочь… и хотелось бы верить, что на этот раз всё будет правильно.

«…она постоянно пребывала в нервозном состоянии, то ударяясь в слезы, то замыкаясь в себе, и производила впечатление крайне неуравновешенного человека. Её речь была сбивчивой и порою вовсе несвязной…»

Ну да, с чего бы это…

Нет, я знаю.

Лекарства, разрушающие разум. Их отмена, которая наносит едва ли не больший вред. Работа с менталистом… и как склеить вазу из осколков? Они старались. Просто… немного не хватило.

Терпения.

Удачи.

Времени.

Чего-то свыше?

«И смерть её показалась мне вполне закономерным итогом. Я подумала, что имел место мозговой удар…»

И выдохнула с облегчением, поскольку такая неприятная проблема решилась сама собой.

«Однако вопросы и беседы с господами из Особой службы не шли у меня из головы. Я снова и снова возвращалась мыслями к происходящему, всё яснее понимая, сколь ошибалась».

Анатолий тихо плакал.

Сидел, прислонившись спиной к дивану, обняв голову и покачивался. По щекам его ползли слёзы.

«Тем паче, что в последнее время я и сама начала ощущать себя нездоровой. Сердце моё то срывалось в бег, то замирало опасно. Появилась слабость и грудные боли. И я списывала всё на возраст, но всё же…»

Коробочка из-под конфет почти скрылась под диваном, и Бекшееву пришлось вытащить её.

«…я поняла, что в дни, когда Ниночки нет, я чувствую себя много лучше. Если ты помнишь, то именно Ниночка подавала мне вечерний чай. Всегда заваривала его сама, еще с тех пор…»

Конфеты?

Сомнительно.

Шоколад хороший. И добавки в него, даже порошковые, будут заметны. А вот чай – это больше похоже на правду.

«…кухарка, когда я спросила её, показала мне шкафчик, в котором Ниночка хранила травы. Там мята, душица и ромашка…»

Вряд ли Ниночка стала бы хранить отраву на кухне. Всё же девочка достаточно умна. Если не сама Каблукова, то любопытная прислуга могла бы наткнуться на запасы.

Нет.

Я бы на её месте приносила с собой. Понемногу. Чтобы чаю заварить.

«Тогда я заглянула в мой ревигатор и обнаружила белый осадок на дне. И уверилась, что эта лицемерная девчонка желает теперь и моей смерти. Я поняла, что обязана действовать»

Белый осадок?

А воду откуда брали? Сыпать что-то… из ревигатора мог пить и любимый Толенька, а вряд ли у Ниночки было желание стать вдовой до свадьбы.

«Я тоже сделала чай, использовав одно зелье, рецепт которого достался мне от матушки, благо, я следовала мудрым её советам и разбила чудесный сад»

Я повернулась к окну.

Цветы…

Цветы красивы.

А некоторые ещё и ядовиты. Цветы издревле помогали женщинам в решении неудобных вопросов.

«Теперь, когда её нет, я могу быть уверена, что жизни твоей и твоему благополучию ничего не угрожает»

Я посмотрела на Бекшеева.

Он – на Анатолия… и тот поднял голову:

- Вы… просили ей передать, что Нина умирает, чтобы… чтобы…

- Чтобы она не попыталась её добить, - мягко произнёс Бекшеев. – Ваша матушка показалась мне весьма целеустремленной… и кто знает, на что она решилась бы? И поверьте, меньше всего я ожидал вот этого вот…

Мертвая Каблукова загадочно улыбалась. А руки жгло письмо.

«Я уже знала, что смерть Нины будут расследовать с особым тщанием. И что скрыться у меня не выйдет. А потому приготовила порцию и для себя. Прости за гадюку, мне отчего-то захотелось, чтобы всё было именно так»

Говорю же, блажь аристократическая…

«Я отправила прочь прислугу, отослала и моего дорогого внука. Уверена, что ты позаботишься о его благополучии, ибо он – единственная надежда несчастного рода Каблуковых. И хочется верить, что все мои страдания, все мои усилия были не зря.

Знай, я ушла без боли и страданий. И ни о чём не жалею. Смерть моя снимет вину с тебя и рода, а также скроет все тайны…»

Это она, конечно, зря.

«Ибо я уповаю на порядочность Одинцова, а так же на то, что не пожелает он публичного скандала…»

Здесь, конечно, ближе к делу, но…

- Пойдём, что ли? – сказала я Бекшееву. – Как-то тут совсем тягостно… такой огромный дом, а пустой.

- Пустой, - согласился Анатолий, неловко поднимаясь. – Он всегда казался таким… пугающим. А теперь я и вовсе вряд ли смогу здесь остаться. Может, школу открыть… или далеко будет? От деревни? Госпиталь…

- Не спешите, - Бекшеев осторожно прикрыл дверь, словно боялся хлопком потревожить покой усопшей. И сделал глубокий вдох. – Такие решения не принимаются впопыхах…

- Ну да… мне нужен адвокат? Я… вроде бы ничего и не делал… точнее в том и проблема, что я ничего не делал… и не понять, как теперь это всё… оценят…

- Насколько я могу судить, со стороны закона лично к вам претензий не будет.

А с совестью пусть сам договаривается.

Откупается хоть школой, хоть госпиталем… чем там ещё.

- Наверное… наверное, лучше и вправду переехать… племянник в школу отправится, как планировалось. Зоя… с ней поговорим. И с Людмилой… хотя она меня не любит…

- Знаете, - перебила я поток мыслей. – Целители… они в принципе мало кого любят.

- Это странно, да…

- Не более, чем всё остальное…

Тихоня сидел на ступеньках и чесал Девочку за ухом, та скалилась и время от времени дергалась, пытаясь поймать стрекозу.

К нам Тихоня повернулся.

Кивнул.

И отвернулся, возвращаясь к Девочке, которая вытянулась на брюхе и теперь повизгивала, требуя, чтобы почесали по боку.

В саду… прохладно.

Уже.

И дождь того и гляди начнётся. Небо серое, обвислое. Воздух сырой, промозглый. Осень всё-таки решила показать себя. Но желтизны в листве нет. И сад выглядит нарядным. Стрекозы вон опять же. Суетятся… а мы идём. Просто гуляем… только осторожно надо.

Змеи в траве.

В высокой траве всегда стоит опасаться змей.

Но сейчас здесь пусто. И Тихоня, и Анатолий остались где-то там дожидаться местной полиции… и дело, конечно, ещё не окончено.

Предстоит вскрытие, но мы оба знаем, что ничего-то нового оно не обнаружит.

Допросы Зинаиды.

Людмилы.

Зои…

Анатолия… Ниночки…

Надо выяснить, что за отрава. И кто готовил змеиную воду… кто рассказал Ангелине о том, что Анатолий не родной сын Каблуковых… Людмила? Или Антонина? Это на самом деле не так и важно, но любое дело состоит из мелочей и эти мелочи придётся собирать.

Чтобы не осталось ничего-то лишнего.

Опасного.

- Одинцов не обрадуется, - сказала я, потому что тишина стала напрягать. – Свадьбы, конечно, не будет, но… по-моему, он предпочёл бы, чтобы была.

- Я сам ему позвоню, - Бекшеев хмур.

И я киваю.

Пускай.

Всё равно ведь припрётся. Одинцов. Я его знаю. На месте точно не усидит. И придётся… встретиться?

Разговаривать?

Утешать… не умею утешать. И успокаивать тоже. И что ему скажешь? Одна подопечная скорее всего убила другую? И собиралась избавиться от будущей свекрови? Тут я Марии Федоровне верю…

Или нет?

- Думаешь, Ниночка… травила Каблукову? Они как две змеи, которые сплелись вместе и, не сумев развязаться, убили друг друга. Попытались…

- Сложно сказать, - ответил Бекшеев и вытянул руку, а на ладонь опустилась стрекоза. - Она наверняка откажется… и от всего, что говорила раньше, тоже. Она умная девочка. И слабость пройдёт… и не удивлюсь, если любовь тоже.

Бекшеев шагает неспешно. И я рядом.

- А вот что касается Марии Федоровны… я тоже слышал про радиоактивную воду. Матушке предлагали… подобный способ лечения. И для неё, и для меня тоже… весьма, к слову, настаивали. Говорили, что очень оздоровит. Но она полагает, что это скорее во вред. Что не всякая мода полезна.

Стрекоза вяло перебирала крыльями, но не улетала. Она казалась поблёкшей, полустёртой, будто сбежавшей из чьей-то акварели.

Осень.

Очередной излом мира.

- Так что слабость Каблуковой вероятно происходила от отравления организма радиацией. И возраст опять же… и волнения немалые. Это не могло не сказываться на сердце. Хотя… думаю, что со временем Ниночка попыталась бы извести свекровь. Она долго терпела Каблукову… вообще долго терпела. А потом убила в первый раз и поняла, что можно убить и остаться безнаказанным. И снова убить…

И снова остаться.

- Так что, думаю, Ниночка постаралась бы ускорить кончину Марии Фёдоровны, но не теперь. Зачем ей? Наоборот. Сейчас смерть Каблуковой ей была не выгодна до крайности. Снова траур… Анатолий матушку любит, а потому свадьбу пришлось бы отложить.

А Ниночка с её маниакальной влюбленностью не могла допустить и мысли о том.

Пожалуй, прав Бекшеев…

- И вот с Зинаидой – понятно. Или тюрьма, или… лечебница для душевнобольных. С Марией Федоровной тоже… а с Ниночкой что будет?

И Бекшеев, вздохнув, ответил:

- Понятия не имею.

Эпилог

Эпилог

Одинцов приехал не один.

Он был худ и мрачен, и по виду ясно, что не спал. И собственный адъютант смотрел на Одинцова с тревогой и страхом. Правда, не понятно, боялся ли он Одинцова или же за него.

Впрочем, Бекшееву руку пожали и сказали:

- Спасибо.

- За что?

- За всё, выходит… хотя… честно… в следующий раз я трижды подумаю перед тем, как отправить вас куда бы то ни было.

С Одинцовым появилась и столичная полиция.

Начались опросы.

Допросы…

- Не наша вина, - отозвался Бекшеев.

- Не ваша. Скорее уж моя, - Одинцов поморщился. – Кажется, я снова и снова совершаю одну и ту же ошибку… мне кажется, что достаточно отдать распоряжения и вовремя всё проконтролировать. И если распоряжения выполнят, то всё будет хорошо.

Вот только живые люди не спешат выполнять распоряжения великого князя.

Да и в целом живут своей странной жизнью.

- Что будет дальше? – этот вопрос интересует не только Бекшеева.

- Сложно сказать… с одной стороны Зинаида действительно убивала… с другой – вот помимо её признания доказательств нет. И если начнётся процесс, он будет сложным, в том числе и для нас… это сейчас она готова говорить. А потом? Более-менее можно будет притянуть к убийству этой… санитарки-знахарки, да и то… вещественных улик нет.

Одинцов в госпиталь не заходил.

На лавочке устроился.

И Бешкеев рядом. И подумалось, что сидят они, как два старика.

Стариком Бекшеев себя и ощущал.

- С другой стороны сам процесс получится громким. Очень уж тема… скользкая. Неприятная… многое выплывет… и боюсь, что симпатии публики будут на стороне этой несчастной… а поскольку Каблуков явно намеревается защищать новообретённую сестру… не мне рассказывать, как всё представят хорошие адвокаты. А уж что из этой истории сочинят писаки и подумать страшно. Создадут новую глобальную трагедь… а не приведи Господь, кто-то решит, что выход-то разумный, воспоследует примеру…

- Что тогда?

- Думаю… достигнем с Каблуковым компромисса. Привезу специалистов. Обследуют…

И выдадут заключение о невменяемости.

Главное, вопрос-то и вправду неоднозначный. Понимала ли Зинаида, что совершает преступление? Несомненно. Она же явилась после покушения на Зою с признанием. И в остальных признавалась, стало быть, осознавала свои действия и их последствие.

Но…

То, что она убивала во благо… с её точки зрения – благо.

- Определим лечебницу с государственной лицензией на работу… с психиатром… со штатным менталистом. Возможно, что-то и получится… - Одинцов вдохнул. – Дождь будет… вот к вечеру – точно. Кости ломит.

- У тебя?

- А то… еще как… знаешь, я думал, вот война закончится и всё станет иначе. Люди будут жить в мире и согласии, в любви к ближнему… что война-то их изменила, заставила осознать, увидеть… понять… а на деле ни хрена она не изменила и не заставила. Они о ней, если так, уже и забыли. Особенно те, кто помоложе. А ещё десяток лет и вовсе…

Он махнул рукой.

- С Зинаидой ясно… Каблукова?

- Похороним… я обвинений выдвигать не стану. Нина тоже…

- А она?

Одинцов обернулся и взгляд его стал серьезен, как никогда.

- Интересуешься, будет ли суд над ней?

- Да.

Взгляд выдержать легко, если не чувствуешь за собой вины. Бекшеев вот не чувствовал.

- Сам понимаешь…

- Не будет.

- Не будет… она с точки зрения закона… или общественного мнения – жертва. Кстати, заявила, что ты на неё давил, что вообще влез ей в голову и внушил всякое… и что я обязан тебя арестовать.

Как Бекшеев и предполагал.

- Я не лгу… и любой менталист подтвердит.

- Да понимаю… а менталист… зачем? Вытащит из неё информацию, но… мы-то и так знаем с большего. Подробности же… что изменят? Да, в теории можно с показаниями менталиста и процесс устроить. Только… - Одинцов потер виски. – Это уже мне обойдётся дорого. Как же… одна воспитанница убила другую, родную сестру, от большой любви. Поверь, у меня достаточно врагов, чтобы эту историю вывернули наизнанку… дерьмо! Лучше б она вышла замуж за своего Толеньку…

- И отравила бы Марию Фёдоровну? А потом кого? Детей Ангелины, чтобы не делиться наследством? Самого Анатолия, когда разочаровалась бы в любви? – Зима подошла сзади. – Извини, что вмешиваюсь, но… я тут с Ольгой побеседовала. Так вот, девчонка – ещё та манипуляторша и истеричка. Нет у неё любви. К Анатолию – точно. К тому, который настоящий и живой. А есть фантазии. И любовь к ним. И желание быть особенной… это же так трагично и стоит сочувствия, неразделённая любовь… потом другие страдания. И третьи. Убивать же она научилась. Так что не ври себе, Одинцов, эта маленькая дрянь рано или поздно всё равно вляпалась бы… мы её просто остановили. Почти вовремя.

Почти.

Маленькое такое уточнение.

И Одинцов вздыхает, соглашаясь.

- В общем… я подумал… есть одно закрытое частное заведение для… тех, кто поведением своим доставляет семье проблемы.

- Она совершеннолетняя, - заметил Бекшеев. – И её нельзя удерживать силой…

- Если не оформить опекунство в виду недееспособности… дерьмо, но иного выхода не вижу. У девочки шок, истерика… ей нужно лечение. Так что пусть и лечится.

Одинцов поднялся и произнёс:

- Отпустить её не могу… убить тоже. Что остаётся?

Ничего.

И Бекшеев был, пожалуй, рад, что выбирать не ему.

- Знаете… в прошлый раз было легче. Кровавей. И страшнее. Но в то же время всё-таки легче… там понятно было всё от и… приговор однозначный или почти. А тут… пострадавшие есть, виновные же…

Он махнул рукой.

- И чувствуешь себя сволочью… хотя тут-то мне не привыкать. Осуждаешь?

- Не рискну, - признался Бекшеев. – Рад, что не мне принимать решение.

- Девчонка рано или поздно выйдет, - Зима опустилась на лавку, на освободившееся место. – Ты ж это понимаешь? Год, два… пять… сколько ты её продержишь? А она умная. И память хорошая. Так что, Одинцов, этот камень к тебе ещё вернётся.

- Если ко мне, то ладно… как-нибудь… не знаю, Зима… вот честно… там бы… раньше… свернул бы шею и все проблемы.

Это признание было сказано спокойно. И Бекшеев поверил, что свернул.

Что возможно, и сворачивал.

- А тут… ладно, как-нибудь разберемся. Свадьба-то когда? Надеюсь, пригласишь?

И ушёл, ответа не дожидаясь.

А дождь начался.

Первая капля упала на макушку. Вторая – за шиворот. А там небо и прорвало. Дождь тарабанил, по-осеннему мелкий и ледяной. И надо бы встать, уйти куда под крышу, а Бекшеев сидел.

- Свадьба… теперь как-то и не обязательно, наверное… перед кем приличия блюсти? – Зима вытянула ноги.

- Передумала?

- Я? Не дождёшься… но вот это всё… вечера, букеты… меню и разное… мне и позвать-то некого… Тихоню вот. Сапожник ещё не откажется, наверное… Одинцов… и высокое общество.

Бекшеев представил себе Тихоню и высокое общество и фыркнул.

- Не обязательно так с размахом, - сказал он. – Можно… к морю вот поехать.

- В Дальний?

- Можно и в Дальний. Скучаешь?

- Не особо. Осенью там тоска и охота повеситься… но да, высший свет туда не попрётся.

- Плохо ты высший свет знаешь… - разговор успокаивал. – Тем паче там санаторий работать начал…

- Вот, заодно и оздоровишься…

- Да я в целом здоров…

- Не спорю.

- И не спорь.

- И не спорю… белое платье не надену. Это будет смешно… и костюм тоже… а если по погоде, то там через пару месяцев только в шубе…

- Без проблем.

- Я не намекаю!

- Да я понял…

- Бекшеев…

- Что?

- Почему мне тебя треснуть хочется?

- Это любовь, наверное, - дождь смывал ощущение грязи, то, внутреннее, которое задержится ещё на пару дней, а потом как-нибудь да переживётся.

- Ну да… хотя… смотришь на Ниночку и страшно становится… от того, какой любовь бывает. Или вот Каблукову… с другой стороны, как по мне, они если и любили, то себя.

- Согласен.

- И ведь змеи действительно виноваты… только не те, которые гадюки… гадюки, как Тихоня заметил, просто твари Божьи. А здесь натуральные змеи… старуха, которая сестра Антонины. И сама Антонина… мать той же Северцевой… её же и привлечь не за что. Да ладно, привлечь, она ведь и не поймёт, начни её обвинять в смерти дочери… Каблукова. Ниночка… и Зинаида, если так-то тоже… добрая змея яда не теряет.

- Мудрости изрекаешь?

- Смысл пытаюсь найти. Хоть какой-нибудь. А он никак… и главное, это ж мы тут копнули, а… сколько таких городков? И змей в них… и что с ними делать?

- Спроси чего полегче… - Бекшеев поднялся и руку подал. – Пошли в гостиницу, а то промокнешь. Шубу я тебе пока не купил. Кстати, почему до сих пор не купил?

- Это ты у меня спрашиваешь?

Дождь впитывался в землю. А к вечеру и заморозки ударят, покроют листья и ветки, и стены, и окна ледяной коркой.

- И вещи собрать надо… слушай, а если через месяц какой? Свадьбу, - предложил Бекшеев. - Как раз ещё не совсем зима, там, на Дальнем… может, снег выпадет.

- Там и снег? Он, конечно, выпадает, но надеяться я бы не стала… Бекшеев, мне шуба не нужна!

- Понял я… в пол.

- Никакая!

- Соболиная?

- Я тебя сейчас тресну…

Дождь шелестел.

И дышать становилось легче. У осени есть свои преимущества хотя бы в том, что змей она загоняет в спячку…

Конец

Content

Змеиная вода

Глава 1 Уж

Глава 2 Змеиный танец

Глава 3 Гадючий камень

Глава 4 Змеиный след

Глава 5 Полоз

Глава 6 Гюрза

Глава 7 Капли яда

Глава 8 Выползок

Глава 9 Питон

Глава 10 Амбисфена

Глава 11 Целебные яды

Глава 12 Змеелов

Глава 13 Тропы

Глава 14 Гады и гадины

Глава 15 Змеевы дети

Глава 16 Гиелион

Глава 17 Ехидна

Глава 18 Аспид

Глава 19 Змеиные клады

Глава 20 Чешуя

Глава 21 Гарафена

Глава 22 Гадючья нора

Глава 23 Ведьма

Глава 24 Медянка

Глава 25 Полуденница

Глава 26 Маисовый полоз

Глава 27 Безногая ящерица

Глава 28 Осенние листья

Глава 29 Заклинатели

Глава 30 Пеночка-теньковка

Глава 31 Королевская кобра

Глава 32 Ядовитые зубы

Глава 33 Змеиный след

Глава 34 Чешуя на ладонях

Глава 35 Змеелюды

Глава 36 Змеиная правда

Глава 37 Чешуя и перья

Глава 38 Сердечные яды

Глава 39 Змеиное племя

Эпилог