Ирина Клирос

Тайна старинной миниатюры

Выражаю благодарность научному сотруднику Cектора рисунков Отдела западноевропейского изобразительного искусства Государственного Эрмитажа Елизавете Абрамовой за консультативную помощь при написании этой книги.

Ирина Кайрос

© Кайрос И., 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Костя Круглов спешил домой. Он обещал маме и сестре Маше вернуться пораньше и помочь убрать в квартире, но заигрался с ребятами в футбол на школьном дворе. Время пролетело незаметно.

Срезая путь через пустырь, Костя убаюкивал совесть следующими соображениями: «Конечно, нарушать данное обещание нехорошо, но… Эх, если бы не этот пенальти!.. Как красиво его провел Гришка Соколов! Он просто ас – второй Марадона! И что? Я должен был уйти с поля в самый напряженный момент? Да кто бы меня понял тогда?! Сочли бы слабаком, и никогда бы больше не взяли в игру».

Так утешал себя Круглов, пока добирался до дома. Но не успел он протянуть руку к домофону, как дверь резко распахнулась и из подъезда стремительно выскочил человек лет сорока в спортивной куртке с натянутым на голову капюшоном, закрывающим лицо. Казалось, спортсмен и не заметил, как отпихнул мальчика в сторону, и в одно мгновение оказался за углом дома.

– Совсем не смотрит, куда бежит, – пробубнил себе под нос Костя.

«Носится как угорелый, а силища прям как у Кости Цзю. Ишь, как саданул меня по плечу, там сейчас, наверное, синяк размером с дыню будет! – пронеслось в голове у Круглова. – От таких ретивых "старичков" детей защищать надо! А то только и слышишь: "Уважайте старших, уважайте старших!" А они вон какие агрессивные!»

Продолжая бубнить в адрес чересчур резвого спортсмена и ничего не замечая вокруг, мальчик добрался наконец до своей лестничной площадки, и тут его глазам предстало страшное зрелище: на полу лежал их сосед – Петр Ильич, он был ранен, а на его груди расползалось кровавое пятно. Рядом валялся окровавленный нож! Костя с опаской наклонился к соседу:

– Петр Ильич! Что случилось? – дрожащим голосом спросил мальчик.

К удивлению Кости, Петр Ильич очень тихо, преодолевая боль, заговорил. Чтобы расслышать слова раненого, мальчик вынужден был наклониться и приблизить к старику свое ухо.

– Костя, отнеси ко мне в музей эту вещь, – трясущейся рукой Петр Ильич сунул мальчику какой-то маленький сверток. – Только постарайся… Чтобы ее сразу же нашли… У меня на столе… Обещай…

– Да, да, – снова закивал головой, как китайский болванчик, перепуганный Костя. – Я отнесу ее, сегодня же.

– Сегодня пятница… не успеешь… в понедельник иди… с утра, нельзя откладывать…

– Да, да, – снова закивал головой Костя, с ужасом наблюдая за разрастающимся красным пятном на груди соседа. – Обещаю!

После этих слов Петр Ильич потерял сознание, а Костя вскочил как ужаленный и бросился к своей двери. Отчаянно нажимая кнопку звонка своей квартиры, он орал во весь голос:

– Маша, скорей, вызывай скорую! Петр Ильич умирает!

Дальше все как во сне: приехала бригада скорой помощи, увезли Петра Ильича. Врач сказал, что пострадавший жив, но надежды на его выздоровление почти нет. Приехала, конечно, полиция. Они что-то спрашивали Костю в присутствии его мамы, он им что-то отвечал. А что – он плохо помнил. В голове у мальчика была одна мысль: нужно молчать про сверток! Поэтому на вопрос о том, говорил ли что-нибудь сосед, Костя невинно вытаращил на следователя глаза и отрицательно покачал головой: «Нет».

И только когда все разошлись, он прошел в ванную комнату, вытащил из кармана спортивной куртки таинственный сверток и развернул его. Внутри была небольшая коробочка из красной кожи с тиснением.

– Что это у тебя? – вопрос, прозвучавший над самым ухом, заставил Костю подпрыгнуть от неожиданности. Так и есть, сестра Маша выглядывает из-за плеча.

– А чего это ты без стука заходишь? – угрюмо пробормотал Костя.

– А ты за собой дверь забыл закрыть, я и зашла узнать, как дела, ты сам не свой последние два часа, – Маша, как всегда, не испытывала чувства вины. – Нет бы «спасибо» сестре за заботу сказать! Хотя я от тебя благодарности и не жду. Скорее медведи в зоопарке станцуют «Лебединое озеро»… Ладно, проехали, братец. Повторяю вопрос: что это за коробочка и откуда ты ее взял?

– Там, где взял – уже нет! – буркнул в ответ Костя. – И давай кыш отсюда! Я тебя не звал!

– Так, так, так… – задумчиво пропела Маша. В следующее мгновение она молниеносным движением выхватила у него коробочку и, не дожидаясь его реакции, тут же ее открыла.

– Ух ты! – удивилась сестра. – Сразу видно – старинная работа, – добавила она, видом знатока разглядывая содержимое.

Заглянув сестре через плечо, Костя был разочарован. Все что угодно рассчитывал он увидеть, только не маленький портретик девушки в старинном платье. Неужели из-за этой безделицы так волновался Петр Ильич?

– Смотри, да здесь наряды есть для этой красавицы, – продолжая аккуратно копаться в коробочке, сказала Маша. – Вот, гляди! Берешь эту прозрачную пластинку, на которой нарисован костюм мушкетера, накладываешь сверху на изображение – и вот перед тобой уже девушка в мужском костюме! Здо2рово! У меня в детстве была книжка-игрушка похожая. Я из нее вырезала куколку, а потом наряды для нее. На них были специальные «лапки», которые нужно было загибать, чтоб наряд держался на куколке. Но эта игрушка намного интереснее – отдашь мне?

– Не могу! – Костя с мрачным видом попробовал отнять коробочку. Но Маша была начеку и быстро отпрыгнула в сторону. – Отдай, я тебе сказал!

– И не подумаю! А почему ты не можешь эту безделушку мне подарить? А ну, давай выкладывай все на чистоту, иначе я покажу эту вещицу маме. Пусть она разбирается с тобой!

– Только не надо сюда еще и маму приплетать! – разозлился Костя.

Тяжело вздохнув, он рассказал Машке всю правду.

1615 год

Густав Даниэльсон с улыбкой наблюдал за дочкой брата, жизнерадостно лепечущей что-то непонятное в своей колыбельке. Юноша вздохнул украдкой.

Маленькая Лиззи вполне могла бы быть его дочерью. Но его родители и родители Одетт распорядились иначе. Для них он оставался прежним мальчишкой Густи – вечно перепачканным в красках подмастерьем мэтра Рено. Его возраст был против него. Девушка в пятнадцать лет – уже невеста, а вот жених должен быть постарше. Поэтому мужем красавицы Одетт стал его старший брат Эдгар. В свои восемнадцать он уже работал на равных с отцом в мастерской.

На их свадьбе Густав сидел, опустив глаза, так как не мог спокойно смотреть на бледное лицо Одетт. В голове была только одна мысль: «Значит, не судьба». Нужно было жить дальше, и Густи, превозмогая силы, жил.

Между братьями не было вражды. Густав смиренно принял родительский вердикт, хоть и страдал в глубине души. Все же это его родной брат достался Одетт, а не какой-нибудь пришлый толстосум.

Густав так и не пошел по стопам отца и брата, не стал заниматься ювелирным делом, как они, а серьезно увлекся живописью. Он был очень благодарен отцу за то, что тот с пониманием отнесся к его увлечению. Сначала Густав работал подмастерьем у мэтра Рено, растирал ему краски, наносил грунт, изготавливал подрамники и натягивал на них холст. Не так-то и просто сделать хороший подрамник, здесь надо знать некоторые хитрости – дерево должно быть качественным и сухим. А то потом картину так перекосит, что ого-го! Со временем мэтр Рено стал доверять ему более творческую работу – подрисовки на картинах. Для Густава это было гораздо проще, чем сделать хороший подрамник!

Мэтр Рено всегда пользовался книгой, которой он дорожил как величайшим сокровищем. Это было редкое издание сборника гравюр, фонов и архитектурных шаблонов Ганса Вредемана де Вриса «Художественная перспектива». Нельзя и сосчитать, сколько шедевров украсили фоны, срисованные с этой книги. Благодаря этим чудесным задникам, изображающим живописные руины или фантастические пейзажи, которые Густав старательно копировал на заказанные клиентами полотна, картины художника пользовались большим спросом.

Незаметно пролетели пять лет учения. За это время он во многом преуспел. В последнее время старик частенько поручал Густаву заканчивать портреты вместо него.

У старого живописца не было детей. Жена давно умерла, вот так и получилось, что юный подмастерье заменил ему семью.

После смерти мастера Густав с изумлением узнал, что стал его наследником. Хотя, по правде говоря, особым богатством там и не пахло. Какое-то время ученик продолжал дело старика Рено – писал на заказ портреты купцов и купчих, местных дворян. Но Руан – это не Париж, тут особо не развернешься. Да и желания такого у молодого мастера не было. К этому времени он четко осознал две вещи. Во-первых, он все еще любит Одетт. Нет, не правильно. Он еще сильнее, чем прежде, любит Одетт. И, во-вторых, он больше не хочет писать портреты.

Его привлекла миниатюра. У мэтра была старинная Библия, украшенная чудесными миниатюрами. Они просто околдовали юного Густава. Возможно, тут сказалось еще и его происхождение из семьи ювелира. Помогая отцу, он привык работать с мелкими предметами, придавая им законченность формы и совершенство в деталях.

Он стал мечтать о том, как будет рисовать маленькие миниатюрные портреты. Путешественники будут брать их с собой в дорогу, воины – на войну, и тогда любимый образ всегда будет с тобой. Ведь это же прекрасно!

Решив попробовать свои силы в этой области, он заострил на один волосок кунью кисточку и нарисовал на крошечном куске пергамента портрет Одетт. Получилось грубовато – все-таки не хватало умения рисовать малые формы. И это при том, что сначала он по заказу брата сделал ее большой живописный портрет, который удался на славу. А с миниатюрой у него ничего не вышло. С пергамента Одетт смотрела тусклым застывшим взглядом!

Густав снова приступил к работе. На этот раз он решил работать на медной пластине. Он тщательно проработал руки, прическу, детали одежды. Маленький рот с лукаво приподнятыми уголками губ. Особенно долго он работал над глазами девушки, пытаясь придать им то пленительное выражение, которое не раз замечал у Одетт. Ее взгляд до сих пор сохранял озорные искорки. Да и вообще она мало изменилась за это время, несмотря на рождение ребенка. Выглядела такой же юной девушкой, какой была до замужества. А может, это Густав ее такой видел?

Он очень старался «оживить» миниатюру, но чуда не произошло. Хотя этот опыт был более удачен, чем эскиз на пергаменте. Главное, ему почти удался взгляд. Вот именно: почти. Для Густава этого было мало. Он мечтал о большем!

И тут он вспомнил разговор с мэтром Рено. Увидев однажды, с каким интересом разглядывает юный подмастерье рисунки в Библии, учитель затеял разговор о миниатюрах. Заодно рассказал ему историю из своего детства о соседском мальчишке – Исааке Оливере. Он был младше Рено, года четыре ему было, но мальчишки сдружились, как часто бывает среди соседей.

Однако из-за того, что Исаак и его семья были гугенотами[1], им пришлось покинуть Францию и уехать в Англию, чтоб не опасаться гонений из-за своей веры. В новой стране Исааку повезло, он попал в ученики к известному миниатюристу Николасу Хиллиарду. Мэтр Рено рассказывал, что Николас рисовал даже особ королевской крови! Сейчас Исаак и сам стал знаменитостью, ему заказывают свои миниатюрные портреты многие знатные люди Лондона.

Густав удивился осведомленности старого живописца. Где Руан, а где Лондон с королевским двором. Да и откуда бы мэтру Рено все это знать? Видимо, придумал, чтоб придать себе вес, мол, вон какие друзья именитые у него есть.

В той давней беседе мэтр Рено как будто прочел мысли своего ученика Густава и тут же рассказал еще о том, что Исаак заезжал в Руан по дороге в Венецию. Мэтр Рено и сам удивился этому. Оливер тогда объяснил свой приезд тем, что хотел повидать родные места и своего старого друга детства. Встреча Исаака Оливера очень обрадовала, он даже адрес свой оставил и пригласил Рено в гости.

Густав, слушая эту историю, про себя усмехнулся, не очень-то он поверил в искренность этого предложения. И дураку понятно, что вряд ли Рено отправится в Англию, так что, скорее всего, адрес Исаак оставил из вежливости. Но сейчас все это может пригодиться самому Густаву!

Юноша уселся за стол и на листе бумаги написал:

Дорогой друг Исаак!

Прими подателя сего в свои ученики. Густав Даниэльсон в течение многих лет был моим подмастерьем и зарекомендовал себя с наилучшей стороны. Он хотел бы стать миниатюристом, а в этом я ему мало чем могу помочь. Прошу, не откажи в просьбе в память о нашей старой дружбе.

Рено

Закрывая письмо печатью мэтра Рено, Густав не испытывал ни малейшего чувства вины. Вряд ли Исаак догадается, что это почерк не его друга, да и видел ли он его почерк вообще? Молодой человек был уверен, что мэтр Рено с удовольствием бы и сам написал это рекомендательное письмо.

На следующий день Густав сложил в котомку свои нехитрые пожитки, а также две бесценные книги, доставшиеся ему от мэтра Рено, и пошел в порт. Еще он взял с собой маленький миниатюрный портрет своей возлюбленной Одетт, пусть тот и не был очень удачным. Специально для такого случая он заказал маленькую красную сафьяновую коробочку с тиснением. На обороте коробочки он нарисовал два сердца, а также написал свое имя и большие латинские буквы О и Л – первые буквы имени и девичьей фамилии Одетт Лефевр. Вот так налегке молодой художник покинул родной город. В Англию его гнала безнадежная любовь и мечта стать знаменитым миниатюристом!

Наши дни

На следующий день Костя вместе с сестрой, отделаться от которой было не проще, чем от рыбы-прилипалы, отправились в больницу проведать соседа. Они прихватили с собой яблоки, которые так любил Петр Ильич, а также пару пакетиков апельсинового сока.

Но повидаться со стариком не получилось, у них даже передачу не взяли. Петр Ильич находился в коме, и надежды на его выздоровление было мало.

Опечаленные этой новостью, ребята вышли на улицу. Погода была прекрасная, и они решили немного прогуляться. Выпив апельсиновый сок из пакетиков, они взяли по яблоку и с хрустом надкусили сочные зеленые бока.

– Интересно, кто же все-таки напал на Петра Ильича? – вслух высказал давно мучавшую его мысль Костя.

Маша бросила на него косой взгляд и продолжила сосредоточенно грызть фрукт.

– Я тут вспомнил, как столкнулся у подъезда с одним подозрительным типом, как раз перед тем, как обнаружил на лестничной площадке Петра Ильича. Настоящий бандюган: капюшон надвинут на башку так, что лица не разглядишь, силища немереная. Я еще тогда подумал, что для такого убить – что стакан воды выпить. По виду ровесник нашей мамы, ну, может, немного постарше.

– А вот я тут случайно услышала, как полицейские говорили о том, что на нашего соседа напал местный хулиган из соседнего дома. Они его уже даже поймали, а думали, что будет «висяк», ну, они так называют дела, которые невозможно раскрыть, а все оказалось проще пареной репы. По их версии, этот хулиган пришел в ломбард по соседству сдавать часы Петра Ильича. Помнишь, у него были старомодные часы-луковица, ну, такие, что на цепочке к поясу крепят и носят в кармане? Мерзавец так спешил, что цепочку оборвал!

– Ух ты, как оперативно наша полиция работает! – восхитился Костя. – А этот хулиган уже сознался?

– Не-а! Полицейские говорили, что он «горбатого лепит», ну, сказки сочиняет, – пояснила Маша. – Врет, мол, что портфель старика на помойке нашел, там еще были какие-то бумаги, кошелек пустой с мелкими монетами и вот эти часы. Деньги он потратил – мороженое себе купил самое дешевое, в стаканчике. Портфель с бумагами нашли у него дома, а часы он пошел в ломбард сдавать. Там его полиция и схватила!

Какое-то время ребята шли молча. Костя переваривал полученную информацию. Что-то в этой истории не клеилось.

– Слушай, Маша! – не выдержал он. – А что, если этот хулиган говорит правду? Ну, представь себе, чего бы он поперся именно в наш подъезд? Ну, вот нужны ему деньги, так он мог их просто у прохожего отнять на улице, а в соседнем подъезде чего ему околачиваться? Его там многие заметили бы и сразу же опознали. В любую минуту ведь в подъезд могли войти. День на дворе, люди туда-сюда снуют. Да и на что он мог здесь рассчитывать? Так рисковать и ради чего? Это же не дом, где олигархи живут! Представь: вышел он из своего дома и тут же зашел в соседский, затаился в подъезде, как паук, и стал ждать жертву. А тут Петр Ильич в своем поношенном пальтишке и c потрепанным старомодным портфелем. Вот уж «богатый» улов!

Маша засмеялась, представив эту картину. А Костик продолжил:

– И потом, чего бы ему тогда перстень с руки у Петра Ильича не снять, раз уж он на такое злодейство ради добычи пошел, перстень-то золотой! Я его видел на руке Петра Ильича вчера. Да и карманы бы все вор вывернул в поисках банковской карты. К тому же и сверток с миниатюрой он бы тогда обязательно нашел и с собой унес! Нет, мне что-то не верится в его виновность.

– Да, теперь, когда ты все это по полочкам разложил, я и сама усомнилась, – поддержала его Маша. – Но тогда кто, если не этот хулиган?

– Бандюган, который на меня налетел! – уверенно произнес Костик. – Надо в полицию пойти и все рассказать!

– Все? – удивилась Маша.

– Ну… почти все. Про сверток со старинной картинкой – ни слова! Я Петру Ильичу обещал.

Остаток дороги они прошли молча. Каждый думал о своем. Дома мама встретила их расспросами о здоровье Петра Ильича. Услышав не слишком обнадеживающие новости, она расстроилась.

– Господи, что же это творится такое на белом свете! – причитала женщина. – Вот как же я вас теперь буду одних оставлять-то? Чего хорошего ждать, если среди белого дня ни за что ни про что на бедных стариков нападают!

– Мама, – решила прояснить ситуацию Маша, – преступник часы сорвал с цепочки у Петра Ильича, хотел их продать!

– Да не мог он их сорвать! – отмахнулась от ее слов мать. – Цепочка на днях у него порвалась. Петр Ильич собирался ее в ремонт с часами отнести. Я его встретила накануне нападения, так он сетовал, что часы положил в свой портфель, а в ремонт забыл их отдать. Собирался на следующий день зайти, и вот оно как получилось!

Маша и Костик заговорщически переглянулись. Вот и получили они еще одно доказательство невиновности местного хулигана, вернее, подтверждение правдивости той истории, которую он рассказывал полицейским. Ведь часы он с цепочки не срывал, из кармана не вытаскивал, они действительно лежали в портфеле!

Лондон, 1615 год, ноябрь

Густав пробирался по узким улочкам Лондона в надежде встретить человека, который помог бы ему найти нужный дом. Плащ намок от проливного дождя и уже не защищал от холода. А еще туман! Казалось, облака со всего света вдруг разом сомкнулись над Лондоном, стремясь скрыть этот жуткий город от глаз путешественников.

Вообще, об этом тумане можно было бы поэму написать. Он поднимался от реки Темзы, пересекавшей Лондон, впитывал в себя смрад улиц, заваленных гниющими кучами мусора, смешивался с грязными клубами дыма из печных труб, а затем поднимался ввысь до самых облаков, надежной завесой укрывая город.

И что воображают о себе эти англичане? Густав на прекрасном нормандском наречии спрашивает у них дорогу, а они только плечами пожимают и что-то болтают на своем непонятном языке. Ну как же не повезло людям с языком! Прямо каша какая-то, а не язык. Хотя это, конечно, личное дело англичан. А от бумаги с адресом они вообще шарахаются.

Конечно, он не был настолько наивен, чтоб начать поиски прямо от того постоялого двора, где остановилась почтовая карета. Поскольку Густав прибыл в город засветло, то решил не терять время и деньги. Ему хотелось уже сегодня добраться до Исаака Оливера – друга мэтра Рено. Увидев пару крепких молодцев с портшезом[2], он сразу же оплатил их услуги, чтобы не слоняться по незнакомому городу, не владея к тому же английским языком.

А носильщики и рады стараться. Сделали вид, что все поняли, усадили его, были любезны, все повторяли «мсье» да «мсье», а оказалось, что это было единственное французское слово, которое они знали. Носильщики, даром что мускулистые здоровяки, еле тащились. Только один раз они хорошенько припустили, когда в соседнем переулке раздался истошный вопль, явно взывающий о помощи. Вот тут они помчались прямо в противоположном направлении, как арабские скакуны. Густав, движимый человеколюбием, рвался на помощь несчастному, но куда там! У него в ушах только ветер свистел.

А вскоре мо́лодцы остановились, высадили его из портшеза, махнули руками в сторону ближайшего особняка и вмиг испарились в непроглядном лондонском тумане. Густав, ободренный их уверенным тоном, двинулся к указанному особняку. А дом оказался не тот. Вот он и бродит с тех пор по рытвинам и ухабам лондонских улиц, натыкаясь время от времени на мусорные кучи.

Ох, ну и что делать в этой ситуации? А скоро совсем стемнеет. В лабиринте этих узких извилистых улочек смеркается еще быстрее. Верхние этажи домов нависают над нижними, закрывая последние проблески дневного света. Что делать, что делать? Густав в отчаянии озирался по сторонам. Неожиданно он увидел вывеску трактира. Что ж, тоже неплохо. Можно будет обсохнуть и согреться. Да и перекусить. При мысли о еде в животе сразу же заурчало. Он быстрым шагом двинулся в сторону гостеприимных огней.

Разомлев у камина от тепла, сытной пищи и нескольких кружек бодрящего напитка, Густав сам не заметил, как задремал. Очнулся он от энергичного тычка. Открыв глаза, художник сфокусировал сонный взгляд на недовольном лице трактирщика. Тот знаками показывал, что таверна закрывается. Густав совсем приуныл. За окном царила темнота и хлестал дождь. «И как люди могут жить в таком городе?» – в очередной раз поразился юный художник. Потянувшись, он встал и решил напоследок попытать удачу:

– Мсье, не подскажите, как мне найти этот дом? – с этими словами он протянул трактирщику бумагу с адресом.

Тот раздраженно выдавил из себя тираду и показал на дверь. Густав двинулся было к выходу, но потом снова повернулся к трактирщику.

– Исаак Оливер… художник… – юноша вытащил миниатюру с изображением Одетт. – Исаак Оливер, он рисует вот такие миниатюры. Где живет этот человек? Вот адрес…

Трактирщик приостановился и, кажется, на этот раз что-то понял. Взяв из рук Густава бумагу с адресом, он попробовал ее прочесть. Взяв кусочек угля, трактирщик нарисовал на обороте бумаги план, обозначив крестиком место, где стоял дом Исаака Оливера. Получалось не так и далеко. И идти надо почти не сворачивая. Приободрившись, Густав отправился в путь.

Вот, кажется, и нужный дом. Выглядит неплохо. Большое строение, сразу видно, что хозяин не привык гроши считать. Густав решительно постучал в дверь. И не один раз. Наконец из-за двери раздался окрик. Конечно же, на непонятном ему английском, но, судя по тону, по-французски это бы звучало так: «И кого это черти так поздно принесли?»

– Мне нужен Исаак Оливер. Я приехал из Руана, от мэтра Рено, художника! – громко заорал по-французски Густав. Он понял, что за дверью такого богатого дома стоит, скорее всего, слуга, который вряд ли его поймет. А вот Исаак, который знает французский, обязательно поймет, значит нужно сказать так, чтобы тот мог услышать. Его догадка оказалась верной.

Наверху распахнулось окно, и оттуда высунулась голова в ночном колпаке.

– Эй, кто это там упоминает Руан и Жака Рено?

– Это я, Густав Даниэльсон, его ученик! У меня для вас письмо от него! – в ответ воцарилось молчание, а потом недовольный голос произнес:

– Ладно, заходи! – после этих слов Исаак Оливер дал какое-то распоряжение слуге.

Густава провели в богато убранную комнату: комод, шкаф, стол из резного черного дерева, удобные кресла – ничего общего с простотой дома мэтра Рено. А ведь тот был не последним в Руане живописцем. Вот что значит писать портреты королевских особ. Это тебе не вывеску для трактира «Золотой гусь» рисовать!

Хозяин дома встретил его в теплом халате.

– Ну что ж, давай письмо, – пророкотал Исаак на хорошем французском.

Сев в кресло и придвинув поближе свечу, он внимательно прочел рекомендательное письмо несколько раз. Некоторое время Исаак Оливер сидел молча и недовольно хмурил брови.

– И как поживает старина Рено? – спросил Оливер. Было видно, что он еще не принял решения, поэтому просто оттягивает время.

Густав мог бы соврать, придумать какуюнибудь историю, но он слишком устал, поэтому ответил просто:

– Мэтр Рено умер. Это письмо он написал перед смертью, – произнеся эти слова, Густав осознал, что сейчас может снова оказаться на улице. Старый друг мертв, значит, не может быть и никаких обязательств. Но, видно, фортуна решила немного побаловать юного художника.

– Что ж, все мы не вечны! – вздохнул Исаак и потер в раздумье лоб. – Я пока еще не решил, что мне с тобой делать. У меня есть сыновья. Они мои главные помощники и ученики, поэтому я не нуждаюсь в подмастерьях. Но и прогнать тебя не могу в память о старом друге… Поживи у меня какое-то время, поработай рядом со мной. Я же попробую поговорить с Хиллиардом, у которого я обучался в свое время. Может, он сможет тебя взять? Это все, что я могу сделать для тебя сейчас. Ну, и пока ты живешь у меня, я предоставлю в твое распоряжение каморку рядом с чердаком. Там, может, и не слишком уютно, зато сухо и тепло. Слуга проводит тебя туда. Завтрак у нас в семь утра. Опоздаешь – никто ждать не будет, останешься голодным!

Никогда еще Густав не чувствовал себя таким счастливым!

Наши дни

Костя выскочил из подъезда в самом приподнятом настроении. Сегодня у него не должно было быть первого урока, поэтому он решил зайти в полицию и рассказать там все, что ему удалось узнать.

На скамейке перед домом, радуясь погожему майскому утру, сидели пенсионерки. Костя поздоровался и уже собрался пройти мимо, как они возбужденно зашептались, кивая в след прошедшей мимо немолодой женщине.

– Вон-вон, смотри, Ивановна, это и есть мать убийцы!

– Идет мимо и здоровается как ни в чем не бывало! И как ей не стыдно на люди выходить!

– Эй, Тихоновна, вы ж почти соседи с Ильичом были, не знаешь, как все случилось-то?

Толстая старуха с тяжелым лицом, украшенным большой бородавкой, гордо расправила плечи. Перед тем как начать рассказ, она громко и торжественно откашлялась.

– Страшные времена настали, бабоньки, – приступила к рассказу Таисия Тихоновна, соседка Костика с верхнего этажа. – Этот ворюга отмычкой квартиру Петра Ильича открыл да и все драгоценности, что были у соседа, аккурат в сумку и сложил. Петр Ильич-то в музее работал, видать, много всякого антиквариату оттуда понатаскал, вот бандиты его и вычислили.

Она приосанилась, чувствуя внимание соседок, и, не замечая, как Костик слушает ее с шокированным взглядом, продолжила свой рассказ:

– Это на чем я остановилась? А!.. Слушайте, что дальше было. Этот ворюга в вещах роется, а тут и сам Петр Ильич явился. И завязалась у них борьба. Петр Ильич-то, конечно, здоровый как шкаф, да против пистолета разве устоишь? Этот окаянный выстрелил в него пару раз и выскочил из комнаты. Но далеко не ушел. Петр Ильич ему здорово наподдать успел, вот негодяй на лестнице и свалился. Лежит, весь в крови, а тут и Костик, мой сосед, домой из школы возвращается, он сразу же ко мне кинулся и говорит: «Баба Тая, там человек лежит, весь в крови, мне страшно».

Тут старуха наконец заметила Костика, вытаращившего от изумления глаза, смутилась и залепетала:

– А, Костик, здравствуй, дорогой! Что это ты не в школе, беги, пока не опоздал, а то маме твоей расскажу, как ты бездельничаешь. Ох, эти сорванцы, вечно надо за ними приглядывать!

– И не говори, Таисия, я тут каждый день Бога благодарю, что мои внучата живут с родителями на другом конце города. Такие неслухи выросли, прямо страсть! – вторила ей соседка-пенсионерка.

Костя уже прошел мимо болтушек, но не выдержал и обернулся:

– А врать нехорошо, Таисия Тихоновна! Вас там и близко не было, вы домой вернулись уже после того, как Петра Ильича увезли! Вы же к врачу ходили, как вчера моей маме рассказывали. И преступник ранил Петра Ильича не из пистолета, а ножом. Да и никакого бандита рядом не было, – Костик перевел дух. – И зачем вы Петра Ильича-то оболгали? Он же честный человек, ничего из своего музея не крал. Я у него дома часто бывал, так там и мебели никакой почти нет: кровать, скрипучие стулья вокруг круглого стола да кресло старое у окна. И книги повсюду. И питался он просто: утром овсянка, вечером кефир с хлебом. А вы из него прямо короля преступного мира сделали.

Неодобрительно посмотрев в сторону Таисии Тихоновны, он поспешил вслед за матерью хулигана.

– Здравствуйте! Давайте я помогу вам сумки до дома донести, они же тяжелые, – предложил он, чтоб завязать разговор.

– Спасибо, мальчик, но я уже почти дома, разве только на этаж поднять, у меня последний, тяжело очень наверх идти.

Костик подхватил сумки и вошел в подъезд. Женщина молчала, вот Костя и решил сам вывести ее на диалог.

– А почему вам дети не помогают сумки носить? Я вот маме часто помогаю!

– Да мой Толик мне тоже помогал, пока его полиция не забрала, – вздохнула женщина. – Он вообще очень добрый парень, в институте третий курс заканчивает, вот сейчас экзамены должен сдавать в июне, так он даже учебники с собой в камеру взял, готовится к сдаче, говорит, что не виновен, что полицейские разберутся и выпустят его… – женщина горько заплакала.

Костик понял, что сейчас они поднимутся на нужный этаж, женщина его поблагодарит и закроет перед ним дверь, и он так ничего и не узнает. Поэтому сразу ринулся в атаку:

– Так это вашего сына подозревают? Говорят, что он преступник и ему нужны были деньги…

– «Говорят»… Мало ли что говорят! Да не мог Толик никого убить! – в сердцах воскликнула женщина. – Он уколы нашей кошке делать не мог, весь трясся и плакал от сочувствия. Вечно всякую живность во дворе подкармливал. Да и деньги у него были. Он как раз стипендию получил, подарок мне купил на день рождения, а оставшиеся – в шкафчик положил, в вазочку – на хозяйство. Я их там и нашла после того, как новость страшную узнала. Мы с Толиком старались, чтобы дома наличные были. На картах деньги не держали, – уточнила женщина и продолжила: – Да и какой он преступник? Да, было такое, что с одним другом своим поссорился из-за ерунды какой-то и даже подрался. Ну да с кем это не бывает у парней? А деньги… Мы хоть и живем небогато, но я никогда от сына деньги не прячу. Они всегда лежат у нас в одном месте. Сильно мечтал он о каком-то крутом смартфоне. Я ему и сказала, что он знает, где у нас деньги лежат – бери, только вот тогда может на хлеб или лекарства не хватить.

– Но зачем же он в ломбард с часами пошел? – тихо спросил Костя.

– Да ведь он ни о чем плохом не ду-мал, – всхлипнула женщина. – Деньги ему нужны были на хороший смартфон. Вот он копеечки и стал откладывать со своей стипендии. В каникулы собирался поработать… Тут увидел на помойке портфель, а там эти часы. Вот и подумал, что кто-то выбросил ненужное старье, а часы решил сдать в ломбард, хоть какую-то денежку получить…

Они остановились у квартиры. Женщина вытерла слезы и погладила Костика по голове.

– Вижу, хороший ты мальчик. Спасибо тебе! Не верю я, что это мой Толик сделал. Ну, прощай.

Костя попрощался с мамой Толика и в тяжелых раздумьях отправился в участок. С большим трудом ему удалось проникнуть в кабинет следователя Филькина Андрея Владимировича и рассказать то, чему он был свидетелем и что ему удалось узнать.

– Понимаете, Андрей Владимирович, если у Толика не было сильной потребности в деньгах, то зачем ему на старика нападать? И часы он не срывал с цепочки, они лежали в портфеле, как он вам и говорил. А эту вещь Толик увидел на помойке. Похоже, что настоящий преступник выкинул портфель Петра Ильича на помойку, чтобы избавиться от улики. И потом, кто же тот человек в черном капюшоне, который выбежал из подъезда, сбив меня, сразу же после того, как было совершено преступление? Я ведь, когда подошел к дому, никого не видел, кроме этого бугая. Никакого Толика и близко не было!

Следователь надул щеки и с шумом выдохнул воздух.

– Так, парень, вот что я тебе скажу: не лезь ты в эту историю и позволь-ка профессионалам заниматься своим делом! Не тебе рассуждать о действиях преступников. Наши специалисты знают, на какие хитрости те идут, чтобы заполучить желаемое. Не взял денег дома? Эка невидаль, просто мать не хотел расстраивать, да и кушать-то хочется. Сам говоришь, что мамаша его предупредила: деньги в вазочке – на продукты и лекарства. Вот он и «сэкономил», – следователь противно захихикал.

Выйдя из участка, Костя понял, что только он один и может помочь несчастному Толику и его матери. Полиция убеждена в виновности парня, а вот ему, Косте, разум подсказывает, что тот не виновен. Значит, надо искать тому доказательства.

Лондон, 1615 год, ноябрь

Рано утром, спустившись к завтраку, Густав услышал разговор Исаака Оливера и его жены Сары за дверью столовой. Они говорили по-французски, чтобы слуги не смогли понять их важную беседу, зато Густав их прекрасно понимал.

– Зачем нам этот парень нужен? – женский голос был неприятно визглив. – Только лишний нахлебник в доме. Ты же не собираешься его обучать своему ремеслу? Забыл, что у тебя есть сыновья? Пусть наш младший сын еще и мал, но знаю, что из него получится прекрасный художник. Мне кажется, он пойдет по пути моего отца – знаменитого Герертса. Кстати, твой старший сын Питер, хоть у него и нет таких блистательных предков, тоже проявляет способности к миниатюре. Зачем же нам этот француз? Не кажется тебе, что он может стать конкурентом твоим детям?

– Замолчи, Сара! Или я уже не хозяин в доме и не могу сам принимать решения? – раздраженно прервал причитания жены Исаак.

– Не говори потом, что я тебя не предупреждала! – злобно выкрикнула Сара. – Не ной потом, когда этот молодец обскачет твоих детей, перехватив самые выгодные заказы! Вон он какой прыткий! Не успел приехать, а уже определился на постой к самому мэтру Оливеру.

– Да угомонись же ты, женщина! – примирительно пробормотал Исаак. – Я предупредил юношу, что не смогу стать ему учителем, да и приют ему даю лишь на несколько дней. Поговорю с Николасом, тот хоть и совсем старик, но попытка не пытка. Спрошу у него насчет юноши и этим развяжу себе руки. Пойми, у меня есть долг перед старым мэтром Рено. Когда-то его родители помогли моим уехать из Руана, дали денег взаймы. Рено об этом и не знал, а я не стал ему говорить, когда был проездом в его городе. Жадность одолела, что ли… В общем, не вернул я ему этот долг. Но на всякий случай оставил свой адрес, подумал, если он все-таки узнает про эти деньги, то напишет. Теперь этот грех меня душит и не дает покоя.

– Да ведь старик уже умер! Нет старика – нет долга! – продолжала злиться женщина.

Но Оливер ничего ей не ответил.

«И правильно сделал, – подумал Густав. – Мы сами перед Богом отвечаем за свои поступки, и здесь нет места всяким отговоркам и обвинениям тех, кто нас заставил свернуть на кривую дорожку. А советчики сами за себя будут отвечать!» С этими мыслями он толкнул дверь и оказался в столовой лицом к лицу с Оливером и его женой. Через минуту туда вошел юноша того же возраста, что и Густав. Бледный юноша был похож как две капли воды на свою мать. После молитвы все молча принялись за трапезу.

Только неделю и прожил Густав у Исаака Оливера. Все эти дни хозяин вел себя по отношению к юному художнику довольно приветливо. После завтрака даже отвел в свою мастерскую и разрешил наблюдать за своей работой. Здесь также работал его старший сын Питер, а младший остался дома с матерью. В мастерской были два довольно больших окна, поэтому комната казалась достаточно светлой.

– Хорошее освещение очень важно в нашей работе, – пояснил мэтр Оливер. – Когда готовишь миниатюру, нужно очень много света, иначе ты не сможешь сделать ее качественно, найти нужные краски и тона, сделать особо тонкие линии…

С изумлением Густав наблюдал, как Оливер установил над столом большое выпуклое и толстое стекло. Заглянув украдкой за плечо мастера, юноша увидел, как стекло сделало начатую картинку больше и выразительнее. Теперь был виден каждый штрих, который наносил мастер.

– Это увеличительная линза, – пояснил Исаак, заметив удивление юноши. – Ею пользуются все миниатюристы. Возможно, твой отец-ювелир также пользуется ей в своей работе. Даже если у тебя очень хорошее зрение, без этой штуки ты не сможешь создать шедевр. Благодаря увеличению изображения ты можешь контролировать свои действия, штрихи, наносимые тобой, станут более тонкими и летящими, – Исаак помолчал, а потом добавил, сделав над собой усилие: – Ты можешь понаблюдать за моей работой и работой Питера. Думаю, это будет для тебя полезно. Хиллиард приедет дня через четыре, вот тогда я к нему и наведаюсь, замолвлю о тебе словечко.

После этих слов все погрузились в работу. Густав, увидев мельком неприязненный взгляд Питера, понял, что тот заодно с мачехой. И оказался прав. Каждый раз, когда он подходил к Питеру, чтобы понаблюдать за его работой над миниатюрой, тот незаметно делал все, чтобы не дать возможности чужестранцу перехватить секреты его мастерства.

Но Густаву уже и этого было достаточно. Наблюдая за работой Исаака и Питера, он начал понимать сложность этого процесса. Должно присутствовать внутреннее чутье к тому, что ты делаешь: где нужен пунктир, а где достаточно положить несколько цветных точек, где заштриховать. Тогда в рисунке появляется объем, и в нем потихоньку начинает просыпаться жизнь. Это сродни чуду!

Когда Густав оставался один, он рассматривал работы Оливера, которые тот еще не успел передать заказчику, искал в законченности образов секрет мастерства художника. А еще от нечего делать он придумал себе развлечение: стал рисовать на крошечных слюдяных пластинках наряды для своей возлюбленной Одетт, миниатюрное изображение которой он взял с собой в дорогу. Юный художник придумывал целые истории для нее.

Сначала он сочинил историю о том, что, не перенеся с ним разлуки, девушка ушла в монастырь и приняла постриг. Печальная история, которая очень соответствовала его настроению. Он нарисовал на слюде черное монашеское покрывало-вейл и наложил пластину на свою миниатюру. Одетт в этом одеянии была похожа на серую мышку. Потом юный художник решил придать картинке некоторый оптимизм и пририсовал к этому безрадостному костюму ярко-красные серьги. Снова наложил – и вуаля! Теперь перед ним снова была Одетт. Вроде и монахиня, но какая жизнерадостная!

Но долго пребывать в меланхолии Густав не мог, поэтому придумал новую историю: будто он приехал в монастырь и похитил Одетт. А она совсем и не противилась. Надела по такому случаю костюм мушкетера – в нем было легче от погони спасаться! Ну, а потом они приехали в Париж и попали на придворный бал. Тут понадобился новый костюм: яркий, с красивыми перьями в волосах. В нем Одетт должна была стать королевой этого бала. Так и оказалось. Сам Людовик XIII пригласил Одетт на танец и сказал, что лучшей партнерши он и не встречал. То-то все знатные дамы завидовали его Одетт! Потом были еще костюмы и еще истории. Так и развлекал себя Густав на чужбине, ожидая решения от Николаса Хиллиарда.

Оливер сдержал слово и поговорил с Николасом. И тот, к удивлению Исаака и самого Густава, согласился взять юношу в свои ученики! Уже через неделю молодой француз переехал в дом самого Николаса Хиллиарда.

Наши дни

После уроков Костя вместе с Машей отправились в музей, где работал Петр Ильич. Мальчик не забыл обещание вернуть миниатюру, которое дал старику. Но не знал, как осуществить эту затею, поэтому договорился с сестрой о помощи, справедливо решив, что одна голова хорошо, а две лучше. Накануне вечером юные сыщики сфотографировали на смартфон и саму миниатюру, и наряды на слюдяных пластинках, и коробочку, и миниатюру с наложенными на нее пластинами.

По дороге мальчик рассказал сестре последние новости, не забыв упомянуть и разговор сплетниц на лавочке, и встречу с мамой Толика, и свой визит в полицию. Маша недоумевала по поводу решения следователя.

– Ужасно! Они уже все для себя решили и даже капли сомнения у них нет!

– Вот видишь, я же тебе говорил, что нужно самим попробовать преступника найти. Жалко мне маму Толика, да и его самого. Мне кажется, он неплохой парень!

Маша встревожилась. Она не отличалась особой храбростью, поэтому перспектива заняться поиском убийцы, который не боится пустить в дело нож, ее не сильно вдохновляла.

– Может, все-таки доверимся профессионалам? Давай на Петровку[3] сходим или письмо онлайн напишем, – осторожно предложила она брату.

– Удивляюсь я твоей наивности! – возмутился Костя. – К профессионалам мы уже обращались. На Петровку нас и подавно не пустят. Письмо будут долго рассматривать.

– Ну да, – расстроилась Маша. – Похоже, что ты прав…

– Вот и музей, – прервал ее Костя. – Помни, нам нужно, чтоб никто не заметил, как мы положим на его стол эту коробочку. Попробуем порасспрашивать сотрудников музея о самой миниатюре. Думаю, ее что-то связывает с преступлением!

Ребята вошли через служебный вход. Подошли к охраннику, который спокойно пропустил детей, так как хорошо знал Костю, часто приходившему к Петру Ильичу. Костя с Машей прошли по знакомому коридору к кабинету, где работал Петр Ильич и еще два научных сотрудника отдела миниатюры.

В помещении было три стола, за двумя у экранов компьютеров сидели две женщины: одна совсем молоденькая, а вторая гораздо старше, скорее ровесница их мамы. Перед ними лежали какие-то мелкие предметы, и они, рассматривая их под лупой и измеряя, что-то тут же вносили в программу.

Костя помнил, что стол Петра Ильича находится сразу слева от входа в комнату. Удача была практически на их стороне – оставалось только незаметно положить миниатюру!

– А, Костя, здравствуй! – не отрываясь от компьютера и посмотрев из-под очков на мальчика с сестрой, поприветствовала его одна из сотрудниц. – Ты не один?

– Здравствуйте, Ольга! Да, я пришел со своей сестрой. Пожалуйста, познакомьтесь – Мария.

Пока Костя это говорил, Ольга хоть и слушала его, но все ее внимание было приковано к экрану и лежащему на столе предмету искусства, поэтому юный сыщик незаметно вытащил коробочку из кармана и аккуратно засунул в ворох бумаг.

Теперь и вторая сотрудница прекратила работу и выжидающе смотрела на ребят.

– Мы пришли сказать, что с Петром Ильичом случилось несчастье: на него в подъезде напал грабитель и тяжело ранил, сейчас он находится в реанимации, – сказала Маша.

Это сообщение вызвало целую бурю эмоций. Женщины даже всплакнули о своем коллеге.

– Господи, какой кошмар! Такой хороший человек и такой прекрасный специалист!

В это время Костя случайно задел рукавом бумаги на столе Петра Ильича, они упали на пол, увлекая за собой и принесенную ребятами коробочку.

– Ой, простите, сейчас соберем, – Костя и Маша кинулись поднимать бумаги. – А это что за коробочка? – Маша очень хорошо сыграла изумление. – Смотрите, тут какие-то картинки красивые и еще стеклышки.

– Да ведь это та самая миниатюра, которую мы в пятницу искали и не смогли найти! – удивилась женщина постарше. Костя вспомнил, что ее зовут Татьяна Евгеньевна. – С ней Петр Ильич работал последнее время. А мы уж и волноваться стали. Хотя у нас никогда ничего не пропадает! Пойду порадую нашу директрису, а заодно и опечалю ее вашей новостью, – с этими словами Татьяна Евгеньевна вышла.

– Ребята, это старинная миниатюра, видите, здесь написан 1615 год, – пояснила Ольга.

Косте эта сотрудница очень нравилась. Она не задавалась и разрешала называть себя по имени. А еще любила поговорить на всякие научные темы. Прямо Петр Ильич в юбке! Вот и сейчас она снова принялась за любимое дело – начала рассказывать ребятам о миниатюре.

– Так вот, эта миниатюра очень редкая, на ней не только год стоит, но и написана фамилия автора на коробочке. Вот смотрите, здесь указано, – она внимательно присмотрелась к миниатюре, – Густав Даниэльсон. Миниатюры редко подписывали. Именно поэтому для исследователей каждое новое имя – находка! Конечно, до наших дней дошли многие подписанные работы мастеров миниатюры, поэтому мы знаем Николаса Хиллиарда, Исаака Оливера из английской школы, из итальянской школы – Розальбу Каррьеру, из французской – Жана Оноре Фрагонара, Жан-Батиста Изабе… Но это все великие мастера, а ведь было огромное количество малоизвестных, имена которых канули в лету.

Ольга прямо упивалась своими знаниями и не заметила, как заскучали дети. Их совсем не увлек перечень незнакомых имен.

– А этот Густав Даниэльсон – известный мастер? – спросила Маша.

– Да вовсе нет! О нем никто и не слышал. В этом-то и прелесть этой миниатюрызагадки. Написано маслом на медной пластине, довольно грубовато, сразу видно, что писал не гений. Профессионал тут не ошибется.

Вот взять, к примеру, Розальбу Каррьеру, художницу начала XVIII века. У нее сама техника способствовала утонченности созданных образов. У Розальбы слоновая кость еще не такая тонкая, однако художница умела мастерски использовать достоинства этого материала. Ее предшественники – знаменитые англичане Хиллиард и Оливер – тоже мастерски работали в жанре миниатюры, опередив ее на целый век. Они предпочитали бумагу или пергамент и акварельные краски.

Я их работы вам показать не смогу, их нет в нашем музее, но покажу просто удивительные работы нашего земляка Василия Зуева. Вот, смотрите!

Девушка взяла со стола небольшую картинку в чудесной оправе, которую она изучала до прихода юных сыщиков.

– У этого художника была необыкновенная судьба. Одну из его работ увидел на выставке сам император Николай II и поразился его мастерству. Он сразу же распорядился разыскать Зуева, хотел сделать ему заказ. Вы же знаете, что миниатюрными портретами членов царской семьи в дорогих оправах награждали, как орденами? Ну, а Николай II сначала не хотел продолжать эту традицию. Он запрещал делать миниатюры царской семьи, считал, что невозможно добиться портретного сходства на пластинке размером с ноготь. А тут на выставке увидел миниатюрный портрет императрицы Марии Федоровны работы Зуева и изменил свое мнение!

Василий же в это время ехал в эшелоне на войну с Японией. Его сняли с поезда по приказу царя уже в Сибири.

Он стал очень известным миниатюристом, работал в основном для Дома Романовых, был знако́м со знаменитыми Фаберже. Накануне революционных событий ему заказали несколько работ наследники Нобеля – да, да, того самого основателя премии. Ну, а тут революция, хаос… Зуев уехал в деревню, к родственникам, помогал сестре, учил рисованию ее детей. Какими-то путями на него вышли родственники Нобеля, напомнили о заказе. Художник был счастлив, что снова сможет рисовать. Как вы думаете, где он взял слоновую кость? – Оля задорно посмотрела на притихших сыщиков.

Ребята переглянулись. На ум ничего не приходило. Нет, в самом деле, ну не из Африки же он ее достал? Маша все же сделала попытку ответить на вопрос:

– Наверное, он откопал мамонта, их же до сих пор находят у нас…

Ольга удивилась такому неожиданному ответу и покачала головой.

– Все намного проще. Уезжая из Петербурга, Василий прихватил несколько бильярдных шаров. А они были сделаны… из слоновой кости. Вот он эти шары распиливал и писал на них миниатюры. Потом отсылал в Финляндию[4] родственникам Нобеля, а они оттуда присылали ему деньги. Он радовался, что не только занят любимым делом, но и тому, что может помочь сестре. И все-таки нашлись завистники – донесли о его «связях с буржуями». Зуева арестовали вместе с родственниками, давшими ему приют. Все имущество конфисковали. Он умер прямо накануне Великой Отечественной войны в полной нищете.

А теперь смотрите: видите разницу между миниатюрой девушки на медной пластине и людьми на пластине из слоновой кости?

Костя и Маша стали внимательно рассматривать картинки. Это были потрясающие работы! На крошечном квадратике размером с ластик были изображены три человека: муж с женой и ребенок. Их лица были четко прописаны и казались живыми. На богато украшенном платье дамы можно было рассмотреть мельчайшие детали, кружева на одежде ребенка были выписаны так тщательно, что к ним хотелось прикоснуться, а в аккуратно расчесанной бороде и усах мужчины можно было пересчитать каждый волосок!

Ольга с интересом наблюдала за детьми:

– Ну, теперь видите, где настоящий мастер, а где ремесленник? Чувствуете разницу?

Ребятам стало обидно за девушку на миниатюре, переданной Петром Ильичом.

– Вы же сами говорите, что это 1615 год, а Зуев свою работу написал три века спустя!

– Да не в этом дело, – рассердилась Ольга, – я же вам тучу имен назвала и рассказала о них. Вот почитайте в Интернете что-нибудь о миниатюристах прошлых веков. Увидите, что Хиллиард или Оливер писали роскошные миниатюры. Просто произведения искусства. А они были современниками Даниэльсона. Вот тогда и поговорим!

Юные сыщики, уставшие от длинной, хотя и интересной лекции, побрели к выходу, но перед самой дверью Костик обернулся и угрюмо спросил:

– В чем же тогда уникальность этой миниатюры, если автор дилетант? В стеклянных пластинках с нарисованными платьями?

– Такие работы со слюдяными пластинками тоже не особая редкость. Для нас эта миниатюра ценна в первую очередь тем, что она к нам поступила из Кунсткамеры, коллекцию которой начал собирать сам Петр I. Из своей заграничной поездки царь привез много интересных безделушек, ставших со временем экспонатами разных музеев. Среди них была и эта миниатюра.

– Значит, все-таки эта миниатюра может представлять интерес, ну, скажем, для грабителей? – с волнением спросил Костя. – Сколько она может стоить?

Ольга не удивилась этому вопросу, скорее он ее позабавил.

– Ох уж эта меркантильная молодежь, – фыркнула девушка, сама едва перешагнувшая рубеж в 20 лет. – Для вас все в деньгах измеряется! А эта вещь бесценна! Во всем мире миниатюр с накладными пластинами насчитывается около пятидесяти! И вообще, это музейный экспонат, он на продажу не выставляется, – Оля нахмурила брови. – Мы, конечно, при выдаче на выставки в другие музеи ставим страховую оценку, так что могу назвать приблизительно. Но вообще, если брать работы этого периода… Думаю, на зарубежном аукционе эта миниатюра могла бы быть продана за 5 000 долларов, а то и больше. Но реальная цена подобных работ может быть как выше, так и ниже, это же рынок!

Когда Маша и Костя поблагодарили сотрудницу и вышли из кабинета, они шумно выдохнули и зашептались.

– Фух… Сразу же Петра Ильича вспомнил. Спросишь на свою голову что-нибудь, а в ответ целая тирада. Может так, а может эдак, – передразнил он юную музейщицу.

– Да брось! – остановила его Маша. – Мы узнали главное: эта миниатюра имеет реально большую цену, значит, именно из-за нее кто-то мог совершить покушение на Петра Ильича!

Лондон, 1617 год, август

Густав сидел за рабочим столом и заканчивал миниатюру на отполированном кусочке дерева. Он очень гордился собой. Еще бы! Это было его первое задание, которое он должен выполнить самостоятельно, без участия Хиллиарда. Заказчица была незнатного рода, жена крупного торговца зерном. Она захотела украсить веер миниатюрой с портретом своего долгожданного наследника. Малышу было всего два месяца от роду. И что тут особенного изобразишь? Но видит Бог, он постарался придать некоторую индивидуальность чертам ребенка. Ему даже удалось показать нежную бархатистость кожи младенца.

Внезапно стол накрыла тень. Густав поднял глаза и увидел своего учителя. Тот улыбался.

– Молодец, парень! В этой миниатюре ты превзошел себя! Такой работой можно по праву гордиться. Сомневаюсь, что сам мог бы сделать лучше.

Густав смутился. Он не привык к похвалам. Мэтр Рено был на них скуповат, отец и брат, с которыми ему пришлось работать в ювелирной мастерской, подвергали его изделия вечной критике. Густав бросил на учителя преисполненный благодарности взгляд.

– Вы очень добры, мастер Хиллиард. Возможно, эта миниатюра и удалась, но, думаю, дерево не слишком хороший материал для миниатюры.

Николас, тяжело опираясь на трость, подошел к креслу у окна и сел. Его глаза, зоркие и не утратившие живого блеска несмотря на возраст, внимательно смотрели на ученика.

– А ведь ты прав! Материал много значит, так же как и техника исполнения. Я предпочитаю писать акварельными красками на пергаменте, наклеенном на кусочки игральных карт. Акварель придает прозрачность и легкость, особую одухотворенность изображению. Вот ты показал мне свою первую работу – миниатюру на меди, написанную маслом. Именно выбор материала и техники помешали тебе выполнить задуманное. Хотя, верю, тебе удалось передать портретное сходство. Густав, мне нравится в тебе необычайная жажда знаний, которая и привела тебя сюда. Я вспомнил себя в молодые годы, поэтому и согласился взять тебя в ученики. Помню те времена, когда уехал во Францию, чтобы посмотреть мир и поучиться кое-чему. Я там многое узнал, увлекся карандашными рисунками, изучал искусство школы Фонтенбло[5]. Свел дружбу с поэтом Пьером де Ронсаром. Слышал о таком?

Густав отрицательно покачал головой. Рядом с Николасом он чувствовал себя карликом в гостях у великана. В духовном плане, конечно. Разговоры со старым миниатюристом стали для него школой жизни. Он жадно впитывал его рассказы, не только те, которые касались искусства миниатюры. Каким-то шестым чувством Густав понял, что настоящий художник должен знать многое, только тогда его работы будут достойны восхищения.

– Да, Пьер был не только поэтом. Его даже называли иногда принцем среди поэтов. Это был необыкновенно образованный человек, знаток античности, поклонник искусств, любитель архитектуры. Я встретил его, когда он был уже не молод. Знаю, что в юности Ронсар был блестящим фехтовальщиком и танцором, человеком весьма светским. И это при том, что он полностью оглох в 16 лет после перенесенной болезни! Его стихи читала перед казнью сама Мария Стюарт. Блестящая красавица и умница, можешь мне поверить, я в молодости писал ее портрет, так что имел возможность лично общаться с этой изумительной женщиной.

Николас замолчал и уставился в окно. Густав увидел его отрешенное лицо и понял, что мысли мастера сейчас очень далеки отсюда. Затянувшееся молчание прервал сам Хиллиард. Не отводя глаз от окна, он вернулся к разговору:

– Жаль, что тогда мне не хватило мастерства передать в своей работе все достоинства этой несчастной королевы. Я смог изобразить только внешнюю красоту, но этого было мало для того, чтобы потомки могли увидеть тот огонь, который сжигал ее изнутри. Что поделать, мне тогда было всего восемнадцать. Молодость, конечно, имеет свои преимущества, но не в плане мастерства. Это качество приходит уже в зрелые годы.

– Я знаю, что вы писали также миниатюрный портрет Елизаветы[6], – не удержался Густав и тут же забросал старого мастера вопросами. – Какая она? Такая же красивая и образованная, как Мария? Безжалостная? Почему она подписала приказ о казни Марии? Неужели Мария представляла для нее опасность?

Николас продолжал задумчиво смотреть в окно. На его лице читалось какое-то смущение, как будто он впервые столкнулся с такими вопросами и теперь пытался ответить на них прежде всего самому себе.

– Ну и задачку ты мне задал, парень. Никогда не задумывался об этом. Просто создавал портреты. Две сильные и умные женщины. И каждая мечтала быть на престоле Англии. Одна из них должна была умереть. Сомневаюсь, что если бы победила Мария, то она пощадила бы Елизавету. Мария была умницей и красавицей, но она не меньше Елизаветы мечтала о власти. И готова была на все ради нее! Боялась ли ее Елизавета? Возможно. Мария была мастерица устраивать заговоры. И вовсе не была ангелом. И у нее была просто магическая власть над мужчинами. Поговаривали, что она приложила руку к убийству своего мужа лорда Дарнли, отца нынешнего короля. А сейчас Англией и Шотландией правит сын Марии – Яков, которого Елизавета еще при своей жизни назначила наследником. Вот такие у нас королевские игры!

Внезапно Хиллиард засмеялся. Густав с изумлением посмотрел на него. Старик вытер слезы, выступившие у него на глазах от смеха, и сказал:

– А ведь знаешь, я должен быть благодарен доброй Бесс[7]. Я никогда не был богат, за миниатюры платят не так много, да и деньгами распоряжаться я не умел. За долги даже в тюрьме сидел. А Елизавета всегда была щедра ко мне. Мир праху ее! Хорошая была женщина. Впрочем, оставим эти воспоминания. Я ведь не просто так прервал твою работу. Предлагаю отпраздновать одно событие.

Густав отложил инструменты и уставился на мастера. Тот многозначительно улыбался.

– Сегодня наш добрый король Яков I даровал мне монополию на производство миниатюр и гравюр! Так что забудем о бедности! По такому случаю приглашаю в паб. Я богат! Я обеспечил будущее своим детям, ведь после моей смерти эта монополия перейдет в наследство моему старшему сыну! Это ли не удача?

Наши дни

Костя и Маша сидели за столом и пытались составить план действий. Оказалось, что это не такое уж и легкое занятие. Желание раскрыть дело у ребят было, но они не знали, с чего начать.

– Послушай, – сказала Маша, – я, кажется, поняла, что надо сделать. Нам, в первую очередь, нужно найти «человека в капюшоне». Предлагаю поспрашивать пенсионерок на лавках у нашего дома: вдруг кто-нибудь его видел? Нужно узнать, в какую он сторону побежал, и пойти по его следам. А еще можем попробовать посмотреть запись камеры видеонаблюдения в магазине у соседнего дома. Если он там проходил, то мы его увидим.

– Ха! Легко сказать! А как мы до них доберемся? – охладил пыл своей сестры Костя. – Это полиция может потребовать, и ей все записи камер предоставят, а кто мы такие? ДЕТИ! И как ты это себе представляешь, «пойти по его следам»? Знаешь, сколько тут таких спортсменов в округе бегает? Какие такие особые приметы я могу назвать? Черный капю… – услышав скрип двери, Костя быстро уткнулся в книгу.

В комнату заглянула мама, увидела детей, мирно сидящих за столом с тетрадками и ручками, и, решив, что они заняты уроками, тихо удалилась.

– Вот с этого и начнем! – вернулась к разговору Маша. – Давай запишем для начала его приметы. Начинай!

Костя закрыл глаза и попробовал восстановить перед глазами образ «спортсмена в капюшоне»:

– Понимаешь, это произошло так быстро, что я и заметить-то толком ничего не успел, – сказал юный сыщик, не открывая глаз. – Он был очень высокий, его голова чуть-чуть не доставала до дверного косяка. И крупный такой, мне даже показалось, что он почти целиком занял дверной проем. Мускулистый, крепкий такой. Костюм спортивный, дорогой. Там эмблема – крокодильчик, я в магазине спорттоваров видел тенниски с такой эмблемой – так они стоили дороже, чем обычные, раза в два.

– Так, понятно, фирма «Лакоста». Фирма не дешевая, хотя «Армани» подороже будет, – резюмировала Маша. – Цвет черный, как я поняла?

– Да… Погоди, куртка не чисто черная, она вроде как в клетку крупную такую была, знаешь, клетки расчерчены зелеными и красными линиями, а сами внутри черные, поэтому я и сказал – черная куртка. А вот капюшон весь черный, никаких клеток, и брючины на резинке снизу – тоже черные. Кроссовки тоже черные кожаные, на них еще буква «N» латинская.

– «Нью Бэланс» – марка спортивной обуви, сейчас очень популярная. Я себе тоже такие хочу, – прокомментировала Маша. – Только замшевые и розового цвета. Сейчас такие в тренде.

– Угу! – хмыкнул Костя. – Жаль, что дядька за модой не гоняется. Мы б его в розовых замшевых кроссовках сразу бы отследили. Он бы в них от нас далеко не убежал!

– Дурачок! – разозлилась Маша. – Лучше напрягись и вспомни еще что-нибудь.

– Ну, не знаю, – задумался Костя. – Лицо-то было капюшоном закрыто. Но знаешь, я на него снизу вверх когда посмотрел, то увидел сизый бритый подбородок и свежий след от пореза бритвой.

– Это уже кое-что! – обрадовалась Маша. – Сизый подбородок – значит, наверняка темноволосый. И бороды и усов нет! Порез уже зажил, если, конечно, у него нет привычки неосторожно бриться. Уже есть о чем поспрашивать. Пошли, сейчас время подходящее, вечера теплые, темнеет поздно, наверняка когонибудь встретим, кто нам что-то подскажет.

Они тихо вышли из комнаты и, стараясь не шуметь, захлопнули за собой входную дверь. Мама, занятая на кухне готовкой, ничего не заметила.

На лавочках никого не было. Но Машку это не смутило.

– Пойдем сначала в магазин.

– А что мы скажем охраннику? – спросил Костя.

– Я что-нибудь по дороге придумаю, – уверенно сказала сестра.

В магазине дети подошли к охраннику – пожилому дядьке, изнывающему от скуки. Несмотря на час пик, покупателей было мало.

– Скажите, пожалуйста, – хнычущим голосом завела Маша, – у вас ведь есть камера наблюдения внешняя? Нельзя ли посмотреть записи за пятницу, часиков с четырех дня? У меня школьный рюкзак какой-то хулиган вырвал тут недалеко. В полицию заявлять мы не стали, там же только учебники и тетрадки были. Ума не приложу для чего ему мой рюкзак понадобился. Но родители не верят, говорят, что я сама его потеряла. Пожалуйста, помогите!

Охранник нахмурился, но Маша не утихала. Из ее глаз потекли слезы. Костя даже удивился такому таланту. «Ну, прям вылитая Пересильд, – мелькнуло у него в голове, – плачет по моей сестре театр».

Охранник не устоял. Слезы Машки растопили его сердце.

– Ладно, пойдемте. У меня у самого внуки есть. Я вот тоже иногда к ним несправедлив бываю.

Охранник пригласил их в маленькую комнатушку и начал возиться у монитора. Наконец он нашел то, что нужно, и подозвал поближе ребят:

– Идите и смотрите!

Костя и Маша уставились в монитор.

«Только бы этот "спортсмен в капюшоне" побежал в сторону магазина, тогда его можно будет увидеть на мониторе», – молился про себя Костя, и вдруг увидел крепкую фигуру, в один миг промелькнувшую на экране!

– Вот, смотри! – не удержался он и толкнул локтем Машу. Да она и сама заметила человека, которого так хорошо описал Костя.

А вот охранник удивился. И было чему: у человека на мониторе вовсе не было в руках рюкзака.

– Это и есть тот хулиган, который забрал у вас рюкзак? – решился уточнить охранник.

– Не уверена, – промямлила Маша. До нее дошло, что версия кражи школьного рюкзака прилично одетым гражданином средних лет вряд ли покажется охраннику убедительной. – Просто костюм похож. Но этот человек постарше будет, чем тот, кто у меня рюкзак стащил!

– Еще бы! – заявил охранник. – Это бизнесмен. Я его знаю. Он живет тут неподалеку. Бегом занимается. Обычно по утрам, но иногда и в такое время. Он сюда изредка заходит за продуктами, видать, один живет. Бегает ровно час, по нему можно время сверять. Вот смотрите, – охранник перемотал пленку.

Теперь бизнесмен бежал уже в обратном направлении. На мониторе высвечивалось время 17:05. С момента его первого появления на экране прошел ровно час. И по времени сходилось все точно. По «112» Маша позвонила в 16:10, значит, Костя с ним столкнулся в 16:05, через минуту «спортсмен в капюшоне» уже высветился на мониторе камеры наблюдения магазина, а ее брат наткнулся на Петра Ильича.

Поблагодарив охранника, ребята покинули магазин. Маша не забыла придать лицу скорбное выражение, так как «хулиган» не были обнаружены.

– Наверное, в другом направлении убежали, – печально вздохнув, сказала она доброму охраннику. – Поищу свидетелей там, чтоб родителей убедить…

Когда они подошли к своему подъезду, то увидели на скамейке соседку Таисию Тихоновну. Она сидела одна, без своих товарок, поэтому страшно скучала.

Девочка подмигнула брату и, усевшись на лавочку, сделала вид, что завязывает шнурок.

– Да вовсе он и не в нашем доме живет! – сказала она брату, как бы продолжая разговор.

– Да я его своими глазами видел! Такой высокий, бегает по утрам в красивом спортивном костюме с капюшоном, – тут же поддержал сестру Костя.

– Это вы о ком? Не о Николае ли Павловиче Корнилове? У него еще спортивный костюм такой красивый, куртка в клетку цветную? – не удержалась Таисия Тихоновна.

– Вы его знаете? – вежливо спросила Маша.

– Конечно, он две квартиры купил в нашем подъезде, теперь один целый этаж занимает, живет как раз под квартирой Петра Ильича – на втором этаже. Он уже и ремонт сделал, и мебель новую купил. Хороший он человек, всегда сумки поможет донести, поздоровается. Шума от него нет никакого.

– А, понятно теперь, – улыбнулась Маша. – Ну, до свидания, мы пошли, нам еще уроки делать надо. Это же последняя учебная неделя, не хотелось бы двойки схватить!

1617 год, 30 сентября

Густав продирался сквозь толпу по узким и извилистым лондонским улочкам. Под ногами чавкала грязь. Нестерпимо воняло гниющими отходами, сваленными в кучи. Из одной такой кучи вдруг выскочило сразу несколько крыс, бросившихся прямо под ноги миниатюристу. Густав равнодушно отпихнул одну из них грязным башмаком и продолжил путь.

Вот наконец и дом Исаака Оливера – друга детства мэтра Рено. За прошедшие два года Густав не часто виделся с Исааком, хотя и чувствовал симпатию с его стороны. Вряд ли его молодая жена Сара одобряла их дружбу. Да и старший сын Питер не изменил к нему своего отношения. В редкие встречи он недовольно хмурился, бросая на француза косые взгляды.

На стук ему открыл старый слуга и проводил в гостиную. Исаак сидел у камина, кутаясь в наброшенный на халат плед. Он страшно похудел с их последней встречи, был мертвенно бледен, а на его щеках горел нездоровый румянец. Вытащив из кармана платок, Исаак отер со лба обильный пот.

– Вы больны, сэр? – на хорошем английском обратился к нему Густав. За эти годы, проведенные в Лондоне, он успел хорошо освоить язык.

– Я умираю, мой друг! – Исаак поднял руку, останавливая Густава, собравшегося возразить. – Не надо лжи… Ты же и сам все видишь. Я позвал тебя, чтобы проститься. Не знаю, сколько еще Всевышний отпустил мне часов или дней, но знаю, что мои родные не допустят нашей новой встречи. Сейчас самый удобный момент, их нет дома.

Старик перевел дыхание и продолжил:

– На моей совести лежит грех. Я дал обещание отцу с матерью на их смертном одре вернуть долг старине Рено. Но не выполнил его. Бес попутал! Поэтому хочу вернуть этот долг тебе.

Он опять остановил вскочившего на ноги Густава, зна́ком попросив сесть в кресло рядом с собой.

– Молчи, не отказывайся. Этим ты успокоишь мою душу. Ты наследник Рено, значит, имеешь полное право получить эти деньги.

У меня есть вот этот перстень. Он довольно дорогой – возьми на память обо мне. Если наступят трудные времена, ты всегда сможешь его продать. И вот еще один подарок, – Исаак протянул ему картину, завернутую в ткань.

Густав развернул материю и увидел полотно, на котором были изображены два человека, играющие в шахматы. Оба показались Густаву очень знакомыми. Он внимательно пригляделся. Да, конечно! Два выдающихся драматурга, Бен Джонсон и Уильям Шекспир! Последний умер весной прошлого года. Хиллиард тогда очень опечалился. Шекспир писал пьесы, да еще какие! Николас считал его гением. Герои Шекспира были живыми при всей условности и надуманности многих сцен. А персонажи Джонсона были выкрашены в один цвет: если злодеи – так ужаснейшие, если положительные герои – так просто очаровательны. Для Хиллиарда было очевидно, кто из этих двоих все-таки главный драматург эпохи.

Густаву даже довелось познакомиться с самим Шекспиром. Это произошло случайно, в таверне у Тома Шола. Помнится, тогда он испытал некоторое разочарование. За столом было весело. Шекспир много говорил, но в его речах не было ничего выдающегося, ничего такого, что наводило бы на мысль о гениальности автора «Макбета» или «Гамлета».

Тут его воспоминания прервал старый миниатюрист:

– Я подписал эту картину своим именем, что делаю редко. Обычно ведь я монограмму ставлю, а тут полная подпись: Исаак Оливер. Написал я ее давно, еще в 1603 году по заказу Бена Джонсона. Ему хотелось видеть, как они сидят рядом – два гения. А я придумал игру в шахматы. Смотри, кажущееся преимущество на стороне Джонсона. Но в руках Шекспира слон, сейчас он возьмет им ферзя и поставит мат белому королю. Понимаешь? Я показал, что Шекспир победит, и на этой картине он будет побеждать всегда – сегодня, завтра, вечно!

Джонсон ужасно разозлился из-за этой картины, не заплатил мне тогда за работу, устроил скандал, потом присылал ко мне своих слуг, хотел выкупить картину, видно, чтобы уничтожить, но я разгадал его злой умысел, спрятал полотно у себя. Слышал, как недавно он сказал, что Шекспир – гений и принадлежит не только нашей эпохе, а всей человеческой истории. Возможно, он был искренен, хотя я бы не доверял словам артистов и художников на похоронах коллег. Представляю, сколько «дифирамбов» я бы услышал в свою честь.

– Ходят слухи, что Шекспир не сам писал свои пьесы, – перевел разговор в безопасное русло Густав. – Называют имена Роджера Мэннерса, пятого графа Рэтленда,[8] и его жены.

Исаак закашлялся, потом кисло усмехнулся.

– Я как-то писал портрет одного из придворных, а у него сидели приятели, среди них был и граф Рэтленд. Давно это было, где-то за год до его смерти. И вот тогда-то я и услышал любопытную историю, думаю, она и лежит в основе этих слухов. Рэтленд ведь был внешне очень похож на Шекспира. К тому же он был страстный театрал. Они не могли не встретиться. Назовем это судьбой. Бывал Шекспир и в литературном салоне жены графа Рэтленда – Елизаветы. Она часто приглашала туда поэтов, драматургов. Вот тебе и связь.

– Что же вы тогда услышали от Рэтленда? – заинтересовался Густав.

– Много интересного. Как говорил один из героев Шескпира, «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам»[9]. Вот и тут так: Рэтленд и Шекспир были очень похожи, первый был младше поэта лет на десять, но это не очень ощущалось, они казались ровесниками. Студенческое прозвище Рэтленда было… Угадай, какое?

– Откуда мне знать? – засмеялся Густав. – Может быть, Билли? Или Уилли?

– Ты недалек от истины, мальчик мой! Его звали Шекспир[10]! Такое совпадение собственного студенческого прозвища и имени известного поэта, стало причиной их сближения. Рэтленд давал Шекспиру книги из своей библиотеки, рассказывал разные истории, становясь почти соавтором. Ну, например, рассказал ему историю о своих студенческих друзьях в Падуе – Розенкранце и Гильденстерне. Да-да, именно так зовут и друзей из пьесы о Гамлете. Точно так же история с Рэтлендом, когда он ездил в Данию на крестины наследника датского короля, стала частью пьесы Шекспира. Говорят, что после этой поездки Рэтленда в Данию, Шекспир внес изменения в свою пьесу. Вот и все, что я тогда слышал. Не было даже намека, что Мэннерс что-то писал под именем Шекспира!

– Почему же тогда Шекспир ничего не написал после смерти Рэтленда? Не странно ли, что такой же перерыв он сделал и тогда, когда Рэтленд сидел в Тауэре после участия в заговоре Эссекса?

– Не знаю, мой мальчик, да и никто уже не узнает. Шекспир писал некоторые пьесы совместно с другими литераторами, об этом знают все. Назову имя одного из его соавторов – Джон Флетчер[11]. Такое ведь часто практикуется. Конечно же, Рэтленд не мог бы в открытую назвать себя соавтором, ему бы этого не позволила дворянская гордость.

Наши дни

Рано утром Костя с Машей вышли из дома. Костя был хмур, так как ему тяжело давались ранние подъемы.

– И когда уже каникулы начнутся? – ворчал он. – Тут же никаких сил не хватит. Эти учителя, как пиявки, всю энергию высосали.

Внезапно он услышал за спиной какой-то странный писк, за которым последовал быстрый топот. Оглянувшись, он успел заметить, как за его сестрой захлопывается дверь в подъезд. «Ну сестра, ну спринтер! Даешь рекорды!» – от удивления Костя открыл рот, да так и не успел его закрыть. Дело в том, что совсем рядом он увидел того самого спортсмена в клетчатой куртке. На сей раз тот откинул капюшон, и глаза мальчика остановились на крупном, грубоватом лице. «Да, теперь понятно, почему Маша так быстро исчезла! – пронеслось в голове Кости. – Пора и мне прятаться!»

Костя вспомнил любимые боевики, в которых герои эффектно отпрыгивали, нет, скорее отлетали, в сторону укрытия. И такое укрытие было совсем рядом – большой куст шиповника. Костя решил повторить подвиг супергероев, недаром по физкультуре у него стабильная пятерка стояла. Мальчик сделал шаг в сторону, чтоб сгруппироваться для прыжка, но в последнюю минуту споткнулся о бордюр и свалился, как мешок с тряпьем, в палисадник, причем голова его уткнулась прямо в колючки шиповника.

– Мальчик, с тобой все в порядке? – Костя зажмурил глаза, почувствовав, что над ним склоняется тот самый человек в черном капюшоне. – Я тут извиниться хотел, что толкнул тебя, когда выходил на пробежку. Ты уж прости, я не хотел, просто очень спешил. Эй, парень, ты чего глаза-то зажмурил? У тебя что, обморок? Лежи, лежи, сейчас скорую вызову.

Костя увидел, как мужчина достал смартфон и уже стал набирать три заветные цифры службы спасения.

«Не хватало еще бригады скорой помощи сюда!» – пронеслось в голове мальчика.

– Ой, не надо скорую вызывать, мне лучше уже, – жалобно проблеял Костя.

– О! – обрадовался спортсмен. – Вот и хорошо. А сейчас тебе еще лучше станет. У меня в сумке есть кое-что для тебя, чтоб вину загладить! Давай помогу подняться!

Мужчина наклонился и протянул Косте руку. В следующую секунду входная дверь распахнулась, из нее как фурия вылетела Маша со словами: «Руки прочь от моего брата!» Девочка огрела соседа портфелем по голове. Тот от неожиданности даже присел на землю.

– Вот так приветствие… – удивился мужчина. – Боюсь спросить: ты со всеми так здороваешься? Я только хотел помочь ему встать.

– Так я здороваюсь только с грубиянами, – резко ответила Маша.

– Согласен, не совсем хорошо получилось в пятницу днем, я в спешке не заметил, как сильно его толкнул. Но теперь готов искупить свою вину.

Спортсмен достал из пакета новенький смартфон в коробке.

– Мы же соседи, как я понимаю, а значит, должны жить дружно!

У Кости аж дыхание перехватило от восторга. Новый смартфон! И это тогда, когда собственный дешевенький, подаренный мамой почти два года назад, приказал долго жить. Мама пообещала подарить новый на день рождения. Но этого события еще месяц нужно ждать! А тут такая радость.

Резво выпрыгнув из палисадника, Костя широко улыбнулся соседу.

– Да я на вас зла не держу! А вы правда мне смартфон хотите подарить? – в его голосе сквозила такое ликование, что Маша сурово сдвинула брови и бросила в сторону брата предостерегающий взгляд. Но Костю это не остановило.

Сосед снова пришел в хорошее расположение духа.

– Зовите меня Николай или Николай Павлович, как вам удобно будет, – сказал он юным сыщикам, те в ответ тоже представились.

Ребята могли опоздать в школу, о чем громогласно сообщила Маша, после чего, околдованный новым соседом, Костя наконец-то сдвинулся с места.

– Еще раз спасибо за смартфон! – срывающимся от радости голосом поблагодарил соседа мальчик.

Маша, не удержавшись, бросила завистливый взгляд на новенькую вещицу.

– Да, телефон хороший. Но не думаю, что мы можем принимать от чужих людей такие подарки, он ведь безумно дорогой.

– Ну, не дороже денег, как говорят мудрые люди, – усмехнулся Николай Павлович. – К тому же для меня это не дорого. У меня фирма, которая занимается продажей ноутбуков и прочей техники, так что приходите с мамой в нашу сеть магазинов – сделаю вам хорошую скидку. Я ваш сосед как-никак и твой, Костя, должник!

– А куда это вы так спешили в тот злополучный день? – подозрительно спросила Маша. – Или вы убегали от кого-то?

– Да! – сделал страшные глаза Николай. – От жуткого скандала!

Заметив, что дети вытаращили от изумления глаза, он решил пояснить:

– Как раз когда я закрывал дверь в квартиру, этажом выше распахнулась дверь, и я услышал визгливый женский голос: «Я не позволю тебе сбивать с толку этого юного шалопая! Я пойду в полицию и все расскажу!» В ответ раздался угрожающий мужской голос, с сильным иностранным акцентом: «Кто поверит тебе?» А потом всхлип такой душераздирающий… Я понял, что это семейная ссора со слезами и рыданиями, и поспешил скрыться. Как говорится: «Милые бранятся – только тешатся».

Ребята переглянулись. Дядя Коля оказался совсем не опасным, а очень даже добрым и внимательным соседом. Они уже поняли, что он услышал разговор Петра Ильича с преступником. Они-то знали, что женский визгливый голос принадлежал старому сотруднику музея. Ну, не повезло старику с голосом. Получается, что Петр Ильич знал этого человека? А всхлип? Вряд ли Петр Ильич заплакал, значит… У ребят похолодело в сердце. Они поняли, что Николай застал сам момент преступления! Но, приняв это за семейную ссору, поспешил скрыться. Ведь как раз после того, как он выбежал из подъезда, спустя пару минут туда зашел Костя и увидел раненого Петра Ильича!

– А что-нибудь еще вы слышали? – взволнованно спросил юный сыщик.

– Ну, даже не знаю, важно ли это. Когда я вышел из квартиры и спустился на первый пролет, то вспомнил, что забыл телефон. Я вернулся. Когда таелефон нашелся и я уже собирался выйти из дома, услышал, как кто-то промчался мимо моей двери наверх, а затем на верхнем этаже громко хлопнула дверь. Вот и все!

По дороге в школу ребята обсуждали новую загадку. На последнем, четвертом этаже над Петром Ильичом жила одинокая Таисия Тихоновна, которая в это время была у врача. Тогда кто же прятался в ее квартире?

– Знаю! – вдруг воскликнула Маша. – У Таисии Тихоновны есть племянник! Иногда он бывает у нее, так как живет где-то в пригороде. Слышала, как она об этом нашей маме рассказывала. Он учится недалеко от нашей школы в строительном колледже, вот и навещает свою тетушку частенько в середине дня. Думаю, как раз.

Костя остановился. В голове у него зародилась идея, которой он поспешил поделиться с сестрой:

– Маш, а ведь, похоже, племянник Таисии Тихоновны подслушивал разговор Петра Ильича с убийцей… Значит, нам надо с ним пообщаться. Давай после школы в его колледж зайдем – может, удастся с ним переброситься парой слов?

– А как мы его там отыщем? Мы же его фамилию точно не знаем!

– Зато я знаю, что за женщина Таисия Тихоновна! Мне кажется, в колледже ее должны были за этот год хорошо запомнить. Зная характер нашей соседки, она там раз сто уже побывала – навещала родного племяша и интересовалась его успехами. Вот к бабке не ходи!

Маша засмеялась и согласилась с братом.

1618 год

Густав сидел у окна в ожидании заказчика. В окно проникали бледные и слабые лучи осеннего солнца. Вот уже год как ушел из жизни Исаак Оливер. Его картину Густав бережно хранил в своей каморке. За этот год он еще больше сблизился с Николасом Хиллиардом и с грустью наблюдал признаки угасания на его благородном лице. Благодаря юному ученику Хиллиард в последний год расширил свою практику. И если раньше он писал только портреты королевской семьи и дворян, то теперь среди заказчиков появились и представители буржуазии. Их портреты, правда, писал в основном Густав.

Глубоко задумавшись, Густав чуть не пропустил стук в дверь. Новый заказчик настаивал на конфиденциальности, поэтому Николас Хиллиард отпустил слуг. Старый художник чувствовал себя сегодня неважно. Он предупредил Густава, что не будет спускаться вниз, поэтому юный подмастерье должен был сам заняться таинственными гостями. Бегом, почти скатившись по лестнице, Густав примчался к двери. Извиняясь за задержку, он пропустил внутрь даму, скрытую за густой вуалью, и ее юного пажа. Юноше было лет четырнадцать, и он был хорошенький, словно херувим.

– Господин Хиллиард обещал, что наш визит останется тайной, – надменно произнесла дама под вуалью в то время, как мальчишка с любопытством озирался вокруг. – Деньги вы получите не столько за работу, сколько за свое молчание.

– Госпожа, могу вас заверить, что я не из болтливых. Тем более, недолог час, когда я вернусь на родину, во Францию.

– Что ж, это замечательная новость, – дама стала благосклоннее к Густаву. – Сегодня вы проведете сеанс в моем присутствии. Если же понадобится еще один визит, хотя я и не вижу в этом нужды, Генри сможет навестить вас уже без меня. Но помните, вы не должны выпытывать у него моего имени. Оно должно остаться в тайне!

Она прошла и села на кресло в глубине комнаты.

– А теперь не будем терять времени: я хочу, чтобы вы написали не совсем обычный портрет Генри. Собственно говоря, я желала бы, чтобы на моей миниатюре была часть лица моего пажа, например, глаза. А еще лучше один глаз. И все. Фон может быть любой. Это уж ваша забота – сделать миниатюру интересной.

Густав не удивился этому заказу. Он знал, что при дворе некоторые заказывают подобные миниатюры, на которых просят изобразить детали лиц своих протеже: губы, или глаза, или руки… По такого рода мелочам угадать их владельца невозможно. «Теперь понятно, откуда такая таинственность!» – подумал Густав, но вслух ничего не сказал, а только поклонился в знак согласия.

Работу он закончил довольно быстро. Хватило двух сеансов. Он с удовольствием бы написал большой портрет юного пажа: такого внешнего совершенства в человеке до сих пор он еще не встречал. Но и помимо этого в лице Генри было что-то привлекательное, какая-то нотка авантюризма, сверкавшая лукавой искоркой в фиалковых бездонных глазах. И потрясающая незаметная или легкая полуулыбка, которая сразу же вызывала у всех симпатию!

Во второй свой визит паж все-таки разоткровенничался:

– Леди Арабелла очень добра ко мне, любит, как сына, – глядя на оторопевшего Густава, смеялся Генри. – Рассказывает всем, что я ее дальний родственник.

– А на самом деле? – не смог сдержать любопытства художник.

– А на самом деле я сын ее горничной итальянки и грума ирландца. Вот такая гремучая смесь. Папаша был очень сентиментальным, любил поэзию, рассказы Джеффри Чосера[12], ну и, конечно же, как все ирландцы, был ужасным патриотом, на чем и погорел. Эти ирландцы все время за что-то борются! Мать была весьма расчетливой женщиной. Но и эмоциональной. Впрочем как и все женщины. Позволила чувству взять верх над собой. Вскоре после моего рождения ее убили вместе с отцом. Я чудом уцелел. Арабелла Холл, – он снова лукаво рассмеялся, – вот я и выдал случайно свою покровительницу, – взяла меня на воспитание, а когда подрос, сделала пажом. Говорит всем, что я ее дальний родственник.

Густав удивился. Он знал, что леди Арабелла очень благородная дама. Поговаривали, что в нее влюблен Томас Уэнтуорт[13], граф Страффорд, один из лидеров оппозиции. Но граф был женат, поэтому сочетаться узами брака с леди Арабеллой не мог. Правда, ходили слухи, что его супруга часто болеет, а значит, у леди Арабеллы все же есть шанс стать графиней Страффорд. А еще поговаривали, что Томас Уэнтуорт в чести у будущего короля Англии Карла I. А это значит, что у графини Страффорд в будущем будет весьма и весьма завидное положение. Неужели она рискует все это потерять из-за простого слуги. Как же так?

Но паж не дал ему времени поразмыслить об этом, пригласив в соседний трактир. В этот вечер Густав смог убедиться, что, несмотря на молодость, Генри силен и ловок, а также храбр до безумия.

Они собирались уже распрощаться, когда из-за угла на них выскочили двое громил. Густав, хотя и приготовился дать отпор, немного струхнул. А вот Генри повел себя совершенно неожиданно. Он не стал ждать нападения, а выхватив шпагу и зажав в другой руке кинжал, с воинственным криком бросился в атаку. Злодеи позорно бежали. А мальчишка повернулся к побледневшему Густаву и, озорно сверкнув глазами, сказал: «Оборона – не для меня». Спокойно засунул шпагу в ножны и, откланявшись, скрылся в лондонском тумане. Тогда Густав думал, что навсегда…

Наши дни

Строительный техникум располагался в весьма неказистом здании, которое нуждалось в серьезном ремонте. Юные сыщики подумали, что не помешало бы администрации устроить для своих учеников практику прямо здесь, по месту учебы. А то получалось, как в поговорке – «сапожник без сапог».

Поднявшись по трем каменным ступенькам, ребята открыли скрипучую дверь и вошли в плохо освещенное помещение. Стены его были покрыты облупившейся краской неопределенного цвета. В глубине виднелась лестница, ведущая на второй этаж, перед ней расходились в разные стороны, как рукава черного пальто, два коридора.

– Пошли, поищем кого-нибудь сначала на первом этаже, – предложил Костя.

Стоило им двинуться вперед, как их остановил мощный окрик откуда-то справа. В страхе оглянувшись, они увидели в самом темном углу старого деда, восседавшего на табуретке за канцелярским столом. Его лицо в очках освещал желтый свет электрической лампы, ярко горевшей на столе.

– И куда ж это вы лыжи навострили? – густым басом спросил дед. – Или не видите, что у нас тут охрана?

Ребята закрутили головами, пытаясь определить, где спрятались охранники.

– Чего это вы башками своими мотаете из стороны в сторону? – поразился дед. – Глухонемые, что ли?

– Дедушка, а где охрана-то сидит? – заискивающе спросил Костя. – Нам, наверное, к ним надо сначала подойти.

– Считайте, что уже подошли! – приосанился дед. – Какое у вас дело? Кто вам нужен? Хотя я и так всех насквозь вижу! Вот она, например: спит и видит себя маляром-штукатуром. Меня не обманешь! Поступать собираетесь сюда, ребятки? Пришли узнать насчет экзаменов?

– Да нет, – возмутился Костя. – Я собираюсь следователем стать, а не штукатуром.

– А я о тебе и не говорю! – вывернулся дед. – Несурьезный ты, сразу видно. Я о соседке твоей говорю. Понятно? Ну, так как?

Маша сориентировалась очень быстро: она поняла, что нельзя разубеждать деда, если они хотят получить какую-нибудь информацию.

– И как же вы догадались? – она округлила в притворном удивлении глаза. – Вам бы в полиции работать.

Услышав хвалебный отзыв, дед выпятил грудь колесом и подбоченился. Маша, оценив успех своих дифирамбов, продолжила:

– А мы тут студента одного ищем. Мы живем по соседству с его тетей – Таисией Тихоновной. Она нам и порекомендовала с ним пообщаться по поводу поступления. Алексеем зовут.

– О-о-о! – трепетно воскликнул дед. – Как же не знать-то. Этой даме батальоном командовать надо, а не на пенсии сидеть! А племянник ее – Лешка Воробьев. Меня посреди ночи разбуди – вспомню. Он как раз сейчас в первой аудитории зачет сдает, по коридору налево. Не знаю, чем он вам поможет. Редкий шалопай и бездельник. Это только тетка может быть о нем такого высокого мнения. А по-моему, это тот случай, когда руки из… ушей выросли! Да-да! За что ни возьмется… Э-э, идите от греха подальше, не доведи Господи, до тетки мои слова дойдут!

Получив такой «лестный» отзыв о возможном свидетеле, ребята отправились на его поиски.

На вопрос, как им найти Воробьева Алексея, девочка, уткнувшаяся в тетрадку, вздохнула, подняла глаза и показала пальцем в толпу у двери.

– Вон, белобрысый стоит у двери. Только что из аудитории вышел.

Алексей стоял среди сокурсников с видом победителя и гордо вещал, как он блестяще ответил на все вопросы, озадачив экзаменаторов глубиной своих познаний.

– В общем, ставят они мне «отлично», а сами говорят: «Алексей, твой ответ тянет на Нобелевскую премию!» Ну, это они так сказали, в виде похвалы, конечно…

Эта речь была прервана появлением из аудитории одной из экзаменаторш, хмуро посмотревшей на Воробьева:

– Пусть заходит следующий, а вы все учтите: если кто-нибудь еще будет также плохо подготовлен, как Воробьев, то пусть не ждет снисхождения. Мы учли, что Воробьев всю неделю ухаживал за парализованной теткой, но надеемся, что последующие недели с ней будет сидеть кто-то из его родных, иначе ему придется осваивать новую профессию – сиделки. У нас здесь не богадельня!

Красный как рак Воробьев, воспользовавшись суматохой, вызванной заявлением преподавательницы, незаметно покинул ряды своих друзей и стал медленно продвигаться к выходу. Тут его и настигли Костя с Машей.

– Это когда ж успело парализовать Таисию Тихоновну? – поинтересовался Костя. – Мы утром столкнулись с ней во дворе, она вполне себе здоровая, шла из магазина, тащила увесистый мешок с картошкой. Сегодня утром на картофель скидка была большая, а Таисия Тихоновна такое ни за что не пропустит!

– Вот, после мешка-то ей и поплохело, – забормотал Воробьев, медленно направляясь к выходу. – Тут и молодой сляжет. Тяжести такие таскать!

– Ах вот оно как! Тогда придется к ней зайти, спросить, не надо ли чего, – с простодушным видом сказала Маша. – А ты с нами пойдешь, порадуешь тетушку успехами на ниве знаний!

– Да какие тут успехи? И вам незачем идти! – перешел в наступление Воробьев. – Можно подумать, сами никогда не врали.

– Может и врали, только не о здоровье своих близких! – выкрикнула Маша.

Тут дверь в первой аудитории снова открылась, и оттуда выглянула экзаменаторша. Воробьев сгорбился и даже немного присел, прячась за Машину спину.

– Это что тут за дискуссии? Почему в колледже посторонние? Покиньте помещение! У нас экзамены. Василий Лукич! Вспомните о своих обязанностях, наконец! – обратилась экзаменаторша к охраннику.

Дед подпрыгнул на стуле, грозно сверкнул глазами и рыкнул, словно лев, на ребят. Тут они поняли, что деда держат охранником благодаря этому грозному басу. Ну, если уж оружия нет, то сгодится и такой голос. Костя потянул Воробьева за рукав ветровки, и троица, скрипнув на прощанье дверью, покинула колледж.

– Чего вам от меня надо? Кто вы вообще такие? – распетушился на улице Алексей.

– Мы соседи твоей тетушки по подъезду. Расследуем дело о нападении на Петра Ильича. А от тебя нам нужен рассказ о том, что ты слышал или видел, когда напали на бедного старика! – грозно сдвинул брови Костя. – Мы знаем, что ты подслушивал происходящее в подъезде за приоткрытой дверью, в квартире твоей тетушки! И если ты начнешь юлить, то мы сделаем две вещи, – тут юный сыщик начал медленно загибать пальцы на левой руке. – Сообщим в колледж, что твоя тетка здорова, как лошадь, а потом заглянем на огонек к Таисии Тихоновне с рассказом о твоих «успехах» на ниве знаний.

– Да что за напасть-то такая! – расстроился Воробьев. – Всем от меня что-то надо.

– Кому это «всем»? – сразу же насторожилась Маша. – Давай колись!

– На днях подвалил ко мне какой-то иностранец с предложением заработать. Я тут у тетки денег просил, хотел электросамокат купить, а она уперлась: вот сдашь на пятерки экзамены, тогда дам денег. Это же нереально! Мне хоть бы на трояки сдать, чтоб перейти на третий курс, а она требует пятерок… Ну, я вообще загрустил, сел на лавку, а тут этот мужик. Он как раз из подъезда вышел. Вот он подсел ко мне и начал аккуратно интересоваться, не знаю ли я Петра Ильича и не хочу ли я заработать?

– Так, давай ближе к делу, – перебил его Костя. – Источник твоих заработков нас не интересует. Нас ин…

– Вот и я о том же. В смысле, о том, что вас интересует, – уточнил Алексей. – Этот мужик говорил с сильным акцентом, похоже, что иностранец.

Маша и Костя переглянулись, вспомнив рассказ дяди Коли, а Алексей продолжил:

– И одет он был с иголочки. Плащ такой светлый, туфли красивые. И брюки классные, темно-синие, в тонкую светлую полоску. В общем, крутой такой мужик. Ну, я и спросил, чего делать-то надо. А когда он объяснил, то я отказался. Дело-то стремное, электросамокат не так уж и много стоит, если задуматься. Тогда он в ответ пообещал деньжат на планшет подбросить. Тут я не выдержал и согласился, – Воробьев бросил косой взгляд на ребят и шмыгнул виновато носом. – Я же не знал, что этим кончится.

Ребята в недоумении уставились на Алексея:

– Ты можешь поконкретнее нам рассказать, что иностранец тебе предлагал?

Оказалось, тот попросил Воробьева украсть для него из музея миниатюру. И даже картинку с этой миниатюрой показал. Для этого иностранец разработал целый план. Воробьев, пользуясь дружеским расположением Петра Ильича, должен был напроситься к нему в музей. А потом отвлечь внимание старика и незаметно стащить миниатюру. Вот такая история.

– Все оказалось проще некуда, – рассказывал Воробьев. – Петр Ильич был один в комнате. Его коллеги ушли на выставку. Вот он и старался для меня. Радовался, что я интерес проявляю. А об этой миниатюре, что заинтересовала иностранца, его и просить не пришлось. Сам вытащил. Ну, я эту коробочку втихаря в карман и засунул.

– Вот гад! – скривился Костя. – Из-за тебя один честный человек сейчас в коме лежит, а другой в СИЗО кукует.

– Не делай быстрых выводов! – возмутился Алексей. – Я коробочку-то иностранцу не отдал! Домой пришел, стала меня совесть мучить. И на следующий день, когда я должен был после колледжа у теткиного дома с иностранцем встретиться, я пошел к Петру Ильичу, во всем ему признался и вернул эту злополучную миниатюру. Когда я выходил из подъезда, то лоб в лоб встретился с иностранцем! Ну, и дал сразу деру обратно наверх – в теткину квартиру. Он, видимо, вмиг все понял и за мной пошел. А тут Петр Ильич как раз выходил из своей квартиры, наверное, хотел в музей пойти, чтобы вернуть миниатюру, но увидел иностранца и очень удивился. Петр Ильич тогда воскликнул: «Бартон?! Как ты здесь оказался?.. Впрочем это уже не важно. Зайди, пожалуйста, нам нужно серьезно поговорить, но не на лестнице!»

Но иностранец заходить отказался. Они стали препираться, а потом я услышал, как хлопнула дверь и понял, что они всетаки вошли к Петру Ильичу. Тогда я закрыл квартиру тетки и по-тихому стал спускаться, чтобы подслушать. Но не успел, этажом ниже кто-то открыл дверь, я испугался и снова помчался наверх и окончательно заперся в квартире моей тети Таи. А потом спустя время услышал крик, что Петра Ильича убили. Тогда я вообще затаился. Когда тетка пришла, я притворился спящим. Ну, а она мне чего только не понарассказывала. Вы ведь ее знаете!

– Так, идем в полицию, ты должен все рассказать следователю! – решительно произнес Костя.

– Зачем? – испугался Алексей. – Я ведь почти ничего не знаю.

– Это ты-то ничего не знаешь? Вон сколько нам рассказал! – возмутилась Маша. – Из-за тебя Толик сейчас под следствием, сидит в СИЗО. Нам его надо спасать в первую очередь. А уж о поиске настоящего преступника я вообще молчу!

– Ты не трусь! – ободрил Воробьева Костя. – Мы ничего не скажем о краже миниатюры. Скажем, что этот иностранец пытался тебя уговорить, но ты ничего не украл для него, а на лестнице, когда он снова к тебе пришел, он встретил Петра Ильича и, они начали препираться, а ты убежал к себе домой. Мы ведь успели незаметно вернуть миниатюру в музей, об этом нас попросил Петр Ильич.

– Тебя, дурака, жалел, – вклинилась Маша. – А ты не хочешь помочь найти настоящего преступника!

– Да я-то что? Я готов! – забормотал Алексей. – Надо так надо.

Когда следователь Филькин услышал рассказанную ребятами историю, то страшно огорчился.

– Ну, ребята, глубоко вы копаете! Все так хорошо сходилось. И преступник пойман, и дело раскрыто! Теперь, благодаря добытой вами информации, надо все заново начинать. Главное, что ничего не известно. Еще и иностранец этот! А ты не придумал его, случайно? – Филькин с надеждой вперил суровый взгляд в Алексея. Тот даже съежился на стуле. Но в дело вмешался Костя:

– Разговор с этим иностранцем слышал и наш сосед снизу. Я вам, кстати, о нем говорил, а вы меня слушать не захотели!

– Ладно-ладно, – пробурчал следователь. – И его я тоже допрошу. А пока – брысь из кабинета! Дайте, наконец, профессионалам делом заняться. Путаются тут, понимаешь, под ногами всякие! Идите-идите! Выпустим мы вашего Толика. Ишь, защитники нашлись! И не воображайте о себе слишком много, Шерлок Холмс и мисс Марпл! Мы тут тоже не зеваем. Вон сколько всего нарыли по связям Петра Ильича. Поищем вашего иностранца.

Алексей внимательно перечитал свои показания, которые он дал в письменном виде, и подписал документ.

– Пойдемте, – сказал следователь Филькин, забирая показания Алексея, – мне к начальнику еще надо зайти, доложить о новых фактах.

Когда ребята вышли из кабинета и дошли до проходной, Костя неожиданно вспомнил о забытом в кабинете рюкзаке.

– Идите, я вас догоню.

Но догонять ему никого не пришлось. Воробьев, выскочив из отделения полиции как ошпаренный, стрелой умчался прочь, а Маша уселась на лавочку в сквере напротив.

Когда через некоторое время к ней присоединился Костя, вид у него был загадочный и радостный одновременно.

– Идем домой! Появилась новая информация! – таинственно прошипел он ей на ухо. – Нужно обсудить открывшиеся факты.

1619 год, январь-май

Густав приготовился к отъезду домой. Его багаж не стал более увесистым со времени прибытия в Англию. Все те же две бесценные книги, полученные в наследство от мэтра Рено, и кое-какая одежда. Правда, прибавились еще две книги, подаренные Николасом Хиллиардом и картина, написанная Исааком Оливером. И немного деньжат, полученных за редкие заказы. Конечно же, время для путешествия было не слишком подходящим, но не он его выбирал.

В последних числах декабря Николас подхватил простуду. Сначала думали, что он выкарабкается, но недуг оказался сильнее старого мастера. К пятому января Николас уже не узнавал никого из близких. Ночью, очень тихо, как будто не хотел никого побеспокоить, он ушел из жизни. Похоронили его седьмого января.

На кладбище было безлюдно, а морозный ледяной ветер пробирал буквально до костей. У вдовы Николаса, Элис, слезы замерзли на щеках и в ярких лучах январского солнца сверкали подобно бриллиантам. Лоуренс – сын покойного – был спокоен и сдержан в проявлении эмоций. «Впрочем, как и в своем творчестве», – ехидно подумал Густав. Он ничего не мог с собой поделать. Все христианские истины о любви к ближнему забывались, стоило ему только подумать о сыновьях Исаака Оливера и Николаса Хиллиарда. Что Питер, что Лоуренс были только бледными и посредственными копиистами своих знаменитых отцов, но именно они являлись их законными наследниками.

По его мнению, они ничего не переняли от своих родителей в плане творчества. Им просто не дано было постигнуть ту глубину, которой всегда отличались работы их отцов. Густава выводило из себя пренебрежительное отношение этих «сынков» к своим родителям. И тут ничего нельзя было поделать. Им достались не только имя, но и заказы. А ему – воспоминания и полученные знания.

В Лондоне его больше ничего не задерживало. Густав принял решение уехать в Голландию и воспользоваться адресами и рекомендательными письмами, которые ему передал Исаак Оливер перед своей смертью. Предстояла долгая и трудная дорога домой, он собирался заехать в Руан, чтобы продать мастерскую мэтра Рено, встретиться с родителями. А вот уже в Голландии на деньги, которые удастся выручить с этой продажи, можно будет открыть мастерскую по изготовлению миниатюр.

Зимний Ла-Манш был неспокоен. Небольшой корабль так трясло и мотало на волнах, что Густав только удивлялся, как их судно еще не развалилось на части. Сильный шторм и ужасная морская болезнь вымотали юношу настолько, что его уже не волновала собственная жизнь. Густав смирился с мыслью о смерти и молил Бога только о том, чтобы она пришла как можно скорее. Но судьба оказалась к нему благосклонна, и пришел час, когда художник снова ступил на твердую землю.

В Руане его ждала печальная новость о смерти брата. Но была и хорошая новость – теперь Одетт была свободна. Встретившись с ней взглядом, Густав подумал, что с переездом в Голландию придется повременить, он по-прежнему любил Одетт. Да и к тому же родители настаивали на том, чтобы он занялся делами в ювелирной мастерской. Отец стал слишком стар, чтобы работать в одиночку. Густав продал мастерскую Рено и сохранил деньги до лучших времен. А сам принялся за знакомое с детства ювелирное мастерство. Однако ему удавалось и рисовать миниатюры на заказ. Хоть и не часто.

Свою первую миниатюру вместе с накладками разных костюмов, написанную с портрета Одетт, Густав подарил ее маленькой дочке и своей племяннице – Элизабет. Девочка обрадовалась: не так много подарков видела она в своей жизни. Семья Густава не отличалась сентиментальностью и, как многие гугеноты, придерживалась строгости в воспитании детей.

Работая в мастерской отца, Густав начал понемногу экспериментировать с техникой миниатюры. Подобно Оливеру и Хиллиарду, он рисовал на бумаге и на пергаменте, но это его уже не устраивало. Густав хотел придумать что-то новое в технике, что сделало бы его миниатюры не менее интересными, чем работы его английских учителей. Ему хотелось создавать миниатюры, которые бы не боялись ни времени, ни огня, ни сырости, ни жары…

Вот тут и пригодился второй подарок Хиллиарда: книга некоего Бернара Палисси. Вспоминая свое пребывание во Франции, Хиллиард однажды рассказал Густаву о знакомстве с талантливым мастером-керамистом. Бернар Палисси был простым гончаром, который благодаря собственной любознательности и трудолюбию стал ученым, художником, химиком, изобретателем, основателем геологии и палеонтологии, и даже агрономом.

Хиллиард восхищался его «крапчатой» глазурью, сочетающей разные цвета. Палисси покрывал такой глазурью свою «сельскую» посуду, украшенную изображениями насекомых, рыб, змей, животных, растений. Создавая ее, мастер поставил перед собой, казалось бы, невыполнимую задачу – ведь глазурь разных цветов плавится при разных температурах. Но ему это удалось. Палисси получил «мраморную» глазурь, с прожилками разных цветов, благодаря которой рыбы и змеи на его посуде были как живые.

Палисси покровительствовала королева Екатерина Медичи, для которой он украшал дворец. Это и помогло ему уцелеть в Варфоломеевскую ночь[14], ведь он был гугенотом. И все-таки позднее его как гугенота посадили в Бастилию, где он и умер. Говорят, что перед смертью к нему приходил Генрих III, обещал покровительство, если он перейдет в католицизм, но Палисси отказался.

Николас, заметив интерес молодого подмастерья к его рассказу о выдающемся керамисте, подарил Густаву трактат «О гончарном искусстве, его пользе, об эмалях и огне». И вот теперь Густав с упоением изучал книгу, проводя в мастерской своего отца собственные опыты, пытаясь разгадать секрет эмалей, унесенный Палисси в могилу. Ведь называя состав окисей металлов и солей в своих эмалях, тот никогда не указывал их пропорций, а без этого повторить эмали Палисси оказалось невозможно. Но Густав был уверен в своем успехе. Он хотел делать эмалевые миниатюры на металлических пластинках!

Поэтому не теряя надежды, он продолжал работать над составом эмалей и одновременно экспериментировать с рисунком.

В чем-то Густаву везло, но в целом его работам было далеко до совершенства, так же, как и его эмалям.

Как бы то ни было, но в трудах праведных незаметно закончилась зима и пришла весна: с ярким цветением, щедрым солнцем и шальным теплым ветром, разносящим повсюду упоительные ароматы моря, цветов, горьких и пряных трав…

Однажды в мастерскую Густава заглянула дочь Одетт – Лиззи. В маленьких ручках она бережно сжимала подаренную им коробочку с миниатюрой.

– Густи, – так Лиззи называла своего дядю, – ты нарисовал много разных платьиц для моей Одетт, но там нет самого главного платья. Одетт плачет!

Густав, расслышав только имя Одетт и то, что она чем-то расстроена, подпрыгнул на своей табуретке.

– Лиззи, малышка, где мама, почему она плачет? – разволновался он. – Пойдем к ней!

Лиззи смешно сморщила носик. Склонив голову набок, как птичка, она с любопытством смотрела на перепуганного Густава.

– Нет, Густи, никуда не надо идти. Одетт здесь, – с этими словами Лиззи вытащила миниатюру из коробочки. – Видишь, она плачет. Одетт завтра выходит замуж, а у нее нет свадебного платья! Пожалуйста, придумай для нее самое красивое платье.

Густав с облегчением выдохнул воздух. В голове у него пронеслась мысль: хорошо, что не его Одетт замуж выходит, а только куколка Лиззи.

– Успокой Одетт, скажи, что я сделаю для нее самое прекрасное свадебное платье, какое только может быть на свете! А на одном из рукавов будет нарисован герб ее семьи.

Семья Густава относилась к цеху ювелиров и поэтому у них был свой герб, своя печать и даже свои святые покровители.

– Это будет такой же красивый герб, как у мадам Гранже на ее карете? – поинтересовалась Лиззи, вспомнив владелицу замка, заказывавшую недавно портрет своего сына.

– Гораздо лучше! – засмеялся Густав. – На пятиугольном щите красного цвета кольцо, в центре которого чеканный кубок – вот такой, – он показал на законченную работу, которая ждала заказчика.

– Красивый герб. Только, наверное, очень большой. Он не поместится на свадебном платье.

– Ну, – понарошку нахмурил брови художник, – если делать его такого же размера, как на вывеске у нашего пекаря Верне, то не поместится. Но мы постараемся нарисовать такой герб, чтобы он поместился на рукаве свадебного платья.

Слова о свадьбе Одетт его взволновали. Густав, который до этого сдерживал свои чувства и старался вообще не смотреть в сторону Одетт, стал все чаще приходить в уютный садик, где часто заставал Одетт одну или с малышкой Лиззи. Одетт обычно возилась в огороде, или стирала белье в деревянном корыте, или что-то шила, сидя на старой колченогой скамейке. Густав сам не замечал, как старался найти какуюто незамысловатую работу по хозяйству, чтобы иметь предлог находиться с ней рядом.

Однажды он принес Одетт ведро с водой, и их руки случайно соприкоснулись. Густаву показалось, что у него в жилах закипела кровь, он посмотрел в глаза Одетт и не смог отвести взгляда…

Мать с отцом, не один день с тревогой наблюдавшие за поведением сына, радостно вздохнули. Со дня смерти брата прошло полгода. Согласно традициям, надо подождать еще полгода, тогда и можно будет сыграть их с Одетт свадьбу.

Наши дни

– Итак, что мы имеем? – поинтересовалась Маша. – Давай выкладывай! Я же знаю, что ты не случайно оставил в кабинете следователя рюкзак. Зачем-то тебе понадобилось туда вернуться. Вопрос: зачем?

– Я хотел сфотографировать все, что нарыли оперативники, все страницы дела. Нам ведь любая мелочь может пригодиться в расследовании.

– И что же? Тебе удалось что-то сфотографировать? – спросила Маша.

– Нет. Кабинет был закрыт, а мой рюкзак передали дежурному. Честно говоря, я уже смирился было с тем, что новой информации не получу, как вдруг услышал знакомый голос Филькина. Я спрятался возле крыльца. И вовремя – из отделения вышел наш следователь. Он быстро рассказывал о положении дел начальнику, который куда-то спешил и поэтому слушал его на ходу.

Костя сделал театральную паузу, дожидаясь заслуженного, по его мнению, одобрения своей хитрости. Но Маша оказалась скупа на похвалы, и юный сыщик продолжил:

– Конечно же, никаких тайн они не обсуждали, поэтому и разговаривали, не таясь. Я услышал все, что нам может пригодиться. Родители нашего Кузина Петра Ильича давно умерли, братьев и сестер нет, друзья – коллеги по работе, мы их уже видели. И один близкий друг еще со времен учебы в университете – Иванишин Владимир Кузьмич, сейчас он преподает историю средних веков в том же универе. Вот и вся информация. А, еще Филькин доложил начальнику о зарубежной командировке Петра Ильича. Оказывается, он ездил в Лондон с докладом на международный семинар по европейскому искусству XVI–XVII веков!

– А вот это уже интересно! – воскликнула Маша. – На этом самом семинаре он мог познакомиться с преступником. Как бы нам узнать список выступавших? Может, из музея кто-то ездил вместе с Петром Ильичом и сможет нам рассказать? Думаю, нам стоит снова наведаться туда, вроде бы как узнать новости о состоянии здоровья Петра Ильича.

– Согласен! Нужно узнать программу семинара и ее участников, обычно эта информация рассылается в виде информационных писем в организации. Помнишь, мама участвовала в таком семинаре, только по экономике? И он проходил в Сочи. Хорошо же мы тогда отдохнули!

– Да, нам тогда повезло, – мечтательно произнес Костя. – Накупались всласть! В этом году ничего такого не светит, кроме дачи. Но насчет музея ты права. Пойдем-ка сейчас, мы еще успеем до конца рабочего дня!

Когда они прошли в комнату сотрудников, то застали только Ольгу, которая как раз выключила компьютер. Услышав, что ребята пришли узнать о здоровье Петра Ильича, она печально покачала головой:

– Никаких новостей, ребята. Он по-прежнему без сознания, – вздохнула девушка. – К нему никого не пускают, поэтому ничего больше сказать не могу.

– Да, грустная история, – Костя уселся на стул, всем своим видом показывая, что настроен на задушевную беседу. Ольга решила, что дети не понимают намеков, и тогда уже в открытую сообщила, что ее рабочий день закончен. Тут уж Маша поняла, что нужно спасать положение.

– Ольга, простите, у нас есть просьба небольшая, – она приняла умильно-просящий вид. – Мы в школе должны сдать реферат, если хотим получить хорошую оценку по истории. Реферат посвящен европейскому искусству, вернее разным семинарам и конференциям по этому вопросу. Петр Ильич еще до этой страшной истории обещал нам дать программу семинара, на котором он выступал в Лондоне, но не успел. Оля, мы очень надеемся, что вы сможете нам помочь… – четыре пары детских глаз с надеждой уставились на молодую женщину.

– Ох, какие сейчас странные темы для рефератов дают, – удивилась Ольга. – Но я и вправду могу вам помочь, ребята. У Петра Ильича на столе я видела распечатанную программу. Там еще его заметки какие-то были…

Заполучив вожделенную программу, ребята не сразу покинули музей. Косте пришла в голову замечательная мысль узнать у Ольги, не говорил ли Петр Ильич о каком-нибудь иностранном докладчике, которого он неожиданно встретил накануне нападения. Оказалось, что Костя своим вопросом попал в яблочко!

– Представляете, как удивился Петр Ильич, когда увидел этого человека! – поведала Ольга. – Месяц назад они встретились на конференции, тогда и речи не было, что тот собирается в Россию, и вдруг снова встреча, но уже около нашего музея. Бывают же совпадения! Этот англичанин посетил наш музей, а когда вышел из него, то столкнулся с Петром Ильичом. Тот как раз с обеда возвращался.

– А имя его он не называл? – еле скрывая нетерпение, спросил Костя. – Или хотя бы гостиницу, в которой тот остановился?

– Нет, просто сказал, что встретил коллегу – англичанина, с которым познакомился на международной конференции. Они договорились пообщаться после работы, Петр Ильич пригласил его к себе в гости, дал адрес. Вот и все. А на следующий день я спросила, как встреча прошла, а он ответил, что не хочет и вспоминать об этом. Ну, а тут Зинаида Борисовна, наша зам по науке, его к себе вызвала, так все и забылось.

1619, сентябрь

Осень в Нормандии – самое прекрасное время года. На смену летнему зною приходит умеренное тепло, пронизанное благоуханным дыханием Атлантики. И – хочешь ты этого или нет – вместе с этим приходит и упоительное ощущение счастья. Счастья от того, что ты живешь в самом прекрасном месте на свете.

Густав не был исключением из этого числа счастливцев. Приближался день его свадьбы с Одетт. Оставалось подождать всего пару месяцев – до ноября.

Густав часто задерживался в мастерской, работая с эмалями. Иногда он использовал их для недорогих украшений, которые стали благодаря ему очень популярными. Но сам мастер не был доволен результатом.

В этот вечер Густав закончил работу пораньше и заглянул в местный трактир «Золотой гусь». С его владельцем они вместе росли. Сейчас Гийом заматерел, отрастил не только тощую козлиную бородку, но и весьма плотненький живот. А ведь был всего на три года старше миниатюриста.

После смерти отца на содержании Гийома оказалась не только жена и сын, но и мать с младшей сестрой. Но жаловаться на жизнь ему не приходилось. Трактир приносил неплохой доход. А еще при трактире был постоялый двор, что давало дополнительную выручку.

Сегодня трактир был полон. Гийом, завидев старого друга, указал кивком головы на свободное местечко. Там уже сидел какой-то приезжий господин лет сорока на вид. Он с жадностью поедал тушеное мясо из глиняной миски, запивая его местным напитком.

Густав, пристроившись рядом, вежливо поздоровался с незнакомцем и сделал заказ. Поймав взгляд незнакомца, устремленный на его перепачканные краской руки, Густав решил, что ему неприятно такое соседство и уже начал подыскивать взглядом другое место, как вдруг незнакомец обратился к нему с вопросом:

– Прошу прощения, вы живописец?

– Да. Живописец, ювелир и миниатюрист. Знаете, что это такое? – с некоторым вызовом спросил Густав.

В ответ незнакомец громко расхохотался. Густав на мгновенье застыл в недоумении, но именно тогда, когда он уже собирался встать и уйти, незнакомец протянул ему руку и представился:

– Жан Тутен к вашим услугам! Ювелир, живописец, миниатюрист. Теперь не обижаетесь?

Густав только рассмеялся в ответ:

– Да, получилось, как в поговорке: «Рыбак рыбака видит издалека»! Из каких мест будете и что делаете в нашей глуши?

Тутен прожевал последний кусок мяса, крякнул от удовольствия и вытер мокрые губы.

– Случайно оказался. Ездил по семейным делам, остановился переночевать. Завтра с утра снова в путь. Сначала в Париж, потом домой, в Блуа.

Для Густава название столицы Франции прозвучало волшебной музыкой. Наверное, Хиллиарду удалось передать ему не только познания в миниатюре, но и любовь к этому городу. И теперь Густаву казалось, что именно в Париже живут самые талантливые художники, скульпторы, артисты, поэты – в общем, все лучшее сосредоточено именно там. На него нахлынули воспоминания, и он рассказал новому знакомому о своей учебе в Англии, о своих учителях – Хиллиарде и Оливере. Оказалось, что Тутен слышал о них.

– Значит, вы пишете миниатюры на пергаменте и бумаге, как и ваши учителя? – поинтересовался Жан.

– Пока да. Но я хочу пойти дальше. Хочу делать миниатюрные эмалевые портреты. Вы слышали о Палисси и его эмалях?

Тутен задумчиво посмотрел на юношу, взъерошил пятерней волосы и ответил:

– Не только слышал, но и видел его работы. Они прекрасны. А его глазури – что-то неописуемое. Благодаря им все эти ящерицы и змеи на блюдах кажутся живыми. Невероятная красота! Удивительный талант. Гений! Такие, как он, рождаются раз в сто лет, а то и реже. Но скажу без ложной скромности, что и я достиг уже неплохих успехов в своем деле. И занимаюсь я именно эмалевыми миниатюрами.

Густав даже приоткрыл рот от изумления. Жан Тутен вытащил из кармана небольшие карманные часы-луковицу, покрытые эмалью. Густав осторожно взял прелестную вещицу и стал внимательно изучать работу мастера. На белой эмали корпуса была изображена жанровая сценка. Никогда еще он не видел такой красоты! А ведь именно к этому он стремился, вот уже почти год проводя все свое свободное время в мастерской отца. И ведь он тоже кое-чего добился! Но, глядя на эту работу, понял, как же он еще далек от настоящего успеха!

То ли вдохновившись красотой вечера, то ли проникнувшись искренней симпатией к юноше, Жан Тутен предложил Густаву прогуляться до его мастерской, чтобы посмотреть на работы начинающего эмалериста.

По дороге он рассказал, что еще молодым, в 26 лет, приехал в Блуа из Шатодана в поисках лучшей доли. Уже в Блуа он придумал свою технику живописи по эмали.

Когда они уже были в мастерской, Густав попросил Тутена показать ему еще раз свои часы. Он не мог оторвать глаз от их прекрасного эмалевого корпуса.

– И все же, в чем секрет этого сияния и глубины вашей эмали?

– Ты наблюдателен! – благодушно ответил Тутен. – Хотел бы я, чтобы мой сын вырос таким же увлеченным своим делом! Что ж, буду щедрым сегодня и открою тебе мой секрет: в конце работы я наношу еще один слой эмали – прозрачный. Именно он после обжига и полировки придает рисунку мерцающую глубину. Дерзай, юноша! Возможно, именно ты изобретешь новые эмали, еще более совершенные, чем видел до этого мир!

Густав просидел, беседуя в мастерской с Тутеном до глубокой ночи. Потом пошел провожать его до постоялого двора. Жан оказался человеком открытым и щедрым. Когда они прощались у трактира «Золотой гусь», Жан Тутен глубоко вдохнул в себя ароматный ночной воздух и сказал:

– Вот что я тебе еще скажу, парень. На свете много прекрасных мест, где воздух пахнет медом и морем, где шелковистые травы манят к себе, где ты знаешь каждого соседа, а они знают историю твоей семьи до седьмого колена… Все это хорошо, такая патриархальность нравов врачует душу, но, к сожалению, не способствует развитию творческого начала. Я понял, что только в Париже смогу ощутить себя настоящим творцом. Там сосредоточены деньги и власть – а это и есть настоящий двигатель искусства. Приезжай в Блуа, пока я не перебрался в Париж, я помогу тебе встать на ноги. Я не требую от тебя сиюминутного принятия решения. Но подумай над моим предложением…

Наши дни

Пчела жужжала прямо у Кости над ухом, да так назойливо, что не хотела улетать, даже когда Костя накрылся одеялом с головой. Потом жужжание приобрело какой-то прерывистый характер, как будто пчела подавала ему сигналы SOS. Костя сладко зевнул: «Интересно, откуда у нас дома взялась пчела? Еще не лето на дворе…»

На соседней кровати зашевелилась Маша. Обычно ее и пушками не разбудишь. Мама, когда рано уходит на работу, заводит им с Костей сразу два будильника с ультрагромкими сигналами. Но этот назойливый звук нисколько не напоминал гром от звона будильников. Тогда что это?

Открыв глаза, Маша посмотрела на будильники. Так, еще полчаса до подъема. Звук меж тем не утихал, и тут до нее дошло, что кто-то трезвонит в их дверь. Вот это да! Кто может звонить в такую рань? Может, это мама вернулась, а ключи дома забыла, вот и названивает?

Растолкав Костю, Маша побежала к двери. Перед тем как ее открыть, посмотрела в глазок и обомлела от удивления. Там стояла соседка-болтушка Таисия Тихоновна. Загремев замками, девочка открыла дверь и впустила нежданную гостью. Тут и Костя появился, растирая кулаками заспанные глаза.

Таисия Тихоновна без предварительных объяснений прошла прямиком в зал, упала в кресло и разразилась слезами.

– Помогите моему Алешеньке, ребята! Такая беда с ним случилась, не знаю, что и делать. Сегодня ко мне наведались следователь с полицейскими из нашего участка, хорошо, что Алексея не застали. Они хотят «повесить» на него нападение на Петра Ильича! Оказывается, еще вчера вечером они за ним в пригород ездили, но Леша к друзьям ушел за конспектами, у них и переночевал, вот полицейские его и не застали. А сегодня утром они ко мне пришли, хорошо еще, что Алеша с ними разминулся. Смотрю, а он весь трясется от страха, не знает, где и спрятаться. Я его в квартире заперла, сказала, чтоб никому не открывал. А он уже к вам меня надоумил пойти, сказал, что вы уже много чего по этому делу знаете, может, и ему сможете помочь.

– Да с чего это они к нему привязались? – удивился Костя. – Он же вчера днем следователю все объяснил, и вопросов к нему не было.

– Как следователь сегодня мне сказал «открылись новые обстоятельства». Дело в орудии преступления – в ноже… Его, оказывается, Алешенька у Кольки Бубликова выменял на свою электронную книгу, я ему ее на Новый год подарила. Читать-то мой племянник не очень любит, а ножиком можно ведь перед друзьями похвастаться. Хотел таким крутым среди сверстников казаться. Вот и показался! Теперь за ним вся полиция города бегает, как за уголовником. Нож этот выпал у Алексея, когда он по лестнице вверх бежал от какого-то иностранца как раз в день нападения на Петра Ильича. Ну, а следователь в иностранца не верит, говорит, что Алешенька его придумал, что он сам угрожал ножом Петру Ильичу, требуя денег на электросамокат, а когда тот отказал, испугался и ударил его ножом, чтобы тот не проболтался! Ох, как же я теперь жалею, что сама ему денег на этот электросамокат не дала!

– А как они узнали про то, что это нож Кольки Бубликова? – поразился Костя.

– Да этот дурак свое имя на ручке вырезал! – фыркнула Таисия Тихоновна. – Следователь сначала среди уголовников искал обладателя этой звучной фамилии, ну а потом нашли его через детскую комнату полиции. Колька уже был там пару раз! А он им все про «сделку века» с моим племянником и выдал!

Костя переглянулся с Машей. Позиция следователя поменять местами подозреваемых понятна. Хотя есть ведь еще свидетельство соседа-спортсмена Николая о разговоре с иностранцем. Но и тут имеется подводный камень: Николай ничего не видел, а только слышал ссору, которая, как он думает, была семейной… Нет, главного свидетеля из него не сделать! А если все это отбросить, то остается Воробьев со своим ножом и признанием, что в тот день был у тетки и виделся с Петром Ильичом. Правда, по какому поводу виделся, ребята вчера следователю не рассказали, они же договорились не упоминать про миниатюру, поэтому сообщили, что Алексей возвращался из колледжа, поднялся к тетке и, уже закрывая дверь, услышал странный разговор Петра Ильича с иностранцем, который, судя по всему, вышел из его квартиры. И вот чем это закончилось!

– Ох, ребята, я же знаю, что вы свое тайное расследование ведете, от меня ведь ничего не скроется, – пенсионерка с надеждой посмотрела на ребят. – Вы бы помогли этого иностранца найти, тогда уж от моего Алешеньки все бы отстали.

– Таисия Тихоновна, идите домой, а мы с Костей подумаем, как Алексею помочь! – сказала Маша.

Благодарность соседки не знала границ.

– Вы уж только помогите, а я вам такой «Наполеон» испеку, что вы пальчики оближите! Вкуснее, чем я, его никто не делает, я ж в лучшей кондитерской города работала, у меня даже награды есть. Только и вы постарайтесь, ребятки! – с этими словами Таисия Тихоновна удалилась.

Собираясь в школу, ребята обменивались впечатлениями. Вчера они уже изучили внимательно программу конференции и нашли возможного кандидата в преступники, благодаря заметкам Петра Ильича. Тот напротив фамилии некоего Томаса Бартона сделал следующую пометку: «Завтра в 19–00 увижу свою "малышку" в крупном формате». В этот день Томас Бартон рассказывал о собственной коллекции миниатюр. Очевидно, его рассказ заинтересовал Петра Ильича, потому что выше надписи о «малышке» стояла пометка: «Великолепная коллекция!!!» А вот про «малышку» чуть ниже и другой ручкой – зеленого цвета.

– Слушай, Маша, я перед сном подумал кое о чем и понял одну вещь, – произнес Костя. – Смотри, выступление Петра Ильича идет сразу же после выступления Бартона, и оно посвящено той миниатюре, которую мы вернули в музей. В программе конференции написано: «Миниатюра девушки с накладными костюмами, работа Густава Даниэльсона, 1615 год». И запись Петра Ильича о том, что он увидит «малышку», стоит как раз напротив. Мне кажется, Бартона что-то настолько заинтересовало в выступлении Петра Ильича, что он пригласил его к себе – показать коллекцию. Возможно, у него была такая же миниатюра, только побольше…

– Портрет! Скорее всего, у него был портрет этой девушки. Вот Петра Ильича и разобрало! – догадалась Маша.

– Допустим. Ну и что дальше-то? – уныло спросил Костя. – Мы ничего не сможем понять, пока не найдем самого Бартона.

– Значит, надо постараться достать информацию о нем. Об участниках конференций обычно дают небольшие справки. Нужно поискать в Интернете.

– Да и друга Петра Ильича надо бы посетить, профессора Иванишина Владимира Кузьмича, – добавил Костя. – Мы про него как-то забыли, а ведь Петр Ильич мог ему что-то существенное рассказать.

– Слушай, тут на обороте программы Петр Ильич написал телефонный номер рядом с фамилией «Иванишин». Наверное хотел с кем-то поделиться. Попробуем позвонить по этому номеру и договориться о встрече? – предложила Маша. – Мы даже перед школой успеем с ним встретиться, если он не на краю света живет. Сегодня же отменили физкультуру, значит, первого урока нет.

Владимир Кузьмич, к счастью для ребят, уже проснулся. Он как раз собирался на работу, но готов был перед началом лекций уделить время соседям своего близкого друга. Как оказалось, из полиции ему никто еще не звонил, поэтому он не был в курсе нападения на Петра Ильича. Услышав, что его друг в больнице, он захотел узнать подробности. Жил Владимир Кузьмич в шаговой доступности от их школы, поэтому, быстро позавтракав, ребята поспешили к его дому.

– Итак, дети, что же случилось с моим другом? Он был какой-то нервный в последнее время. Неужели инфаркт или инсульт? – Иванишин с ходу начал забрасывать ребят вопросами.

Костя подумал, что это, очевидно, особенность всех педагогов. Привыкнув в школе или институте задавать вопросы, они и в жизни остановиться не могут. Пока Костя предавался подобным размышлениям, Маша просветила Владимира Кузьмича насчет трагического происшествия с Петром Ильичом и сообщила адрес больницы.

– Спасибо вам, ребята! Сегодня же зайду к нему. – Сообщил Владимир Кузьмич. – Страшная история, конечно.

– Может быть, Петр Ильич что-нибудь рассказывал вам необычное после своей поездки в Англию? – вклинился в разговор Костя. – Просто когда я его нашел, последними его словами были «миниатюра» и «мистер Бартон», – Костя приврал немного, решив, что так он скорее получит информацию, если Владимир Кузьмич что-то знает. И не ошибся! В глазах Иванишина сначала появилось легкое недоумение, а потом взгляд преподавателя прояснился.

– Это он, наверное, переживал, что не сможет встретиться с коллекционером из Англии – Томасом Бартоном, который приехал в наш город по туристической визе. Они с Петром познакомились во время лондонской конференции. И вот что любопытно: Бартон оказался потомком девушки, изображенной на старинной миниатюре, о которой рассказывал мой друг. Еще в Англии, Бартон приглашал Петра к себе в гости и показывал портрет, на котором она была изображена в свадебном платье с гербами на рукавах. Так иногда делали в те далекие времена. С одной стороны на платье невесты был изображен герб ее семьи, а с другой – герб мужа. Петр мне сказал, что портрет был гораздо интереснее, чем миниатюра, но его что-то смутило в нем, говорил, что должен что-то проверить, но вот что, я так и не понял…

– А где мы можем увидеть господина Бартона? – затаив дыхание, чтоб не спугнуть удачу, спросила Маша. – Он ведь тоже не знает о несчастье с Петром Ильичом, надо бы и ему сообщить эту грустную новость.

– Петр говорил, что Томас остановился в гостинице «Ибис», четыре звезды, тут неподалеку. Он был удивлен, что Бартон выбрал такой недорогой отель, ведь этот англичанин – очень состоятельный человек! Да к тому же и знатный. Он английский пэр из очень старинного рода, – Владимир Кузьмич внимательно посмотрел на ребят: – Вот еще что интересно: британский знакомый нашего Петра Ильича является лордом и совсем скоро должен стать членом Палаты лордов, во всяком случае, так он сказал при первой встрече Петру Ильичу.

1641 год

Густав сидел у окна мастерской за работой. Браслет, украшенный эмалевой змейкой, был почти готов, значит, скоро он сможет получить от заказчика остаток суммы за работу. Полируя серебро, он в мыслях устремился в прошлое, вспоминая знаменитых художников, с которыми ему довелось встретиться. Теперь, когда его молодость была позади, можно было подвести некоторый итог своей жизни.

Как же быстро пробежало время! Казалось, еще вчера он был счастливым женихом и стоял перед алтарем с самой прекрасной невестой на свете – со своей ненаглядной Одетт. И какими же нелегкими были прошедшие годы!

Через год после свадьбы умер отец, а через месяц тихо ушла во сне его мать. А еще через полгода умер их с Одетт первенец – Николя. Тогда ему казалось, что вот сейчас, ну, через месяц-другой, эта черная полоса закончится, ведь она не может длиться вечно… Как же молод и наивен он был! Последующие годы стали гонкой на выживание. Мастерская приносила не очень большой доход. Дети – их с Одетт дети – приходили в этот мир и спешно покидали его, словно страшились того, с чем им придется здесь столкнуться. Выжил только один ребенок – малышка Кэтрин. И, конечно, с ними неразлучно была Элизабет – дочь его брата Эдгара.

Одетт, измученная родами и несчастьями, свалившимися на их семью, потеряла былую красоту. Но только не для Густава. Он видел ее такой же прекрасной, как в юности.

Любовь к Одетт и их семье пересилили даже желание стать именитым художником и уехать во Францию к Жану Тутену. Их любовь с Одетт выдержала все испытания. До сих пор, встречаясь глазами, они испытывали те нежные чувства, которые зародились в их сердцах в юные годы. Это и было настоящим счастьем. Его ни с чем не спутаешь!

Размышления Густава прервал внезапно появившийся в дверном проеме силуэт, окутанный черным плащом, в надвинутой на лоб шляпе с перьями. Густав сощурил глаза, присматриваясь к незнакомцу.

– Здравствуйте! С кем имею честь беседовать? – Густав продолжал напряженно всматриваться. Он и сам потом не мог понять, отчего возникла тревога в его сердце при виде этого человека.

– Так-так-так, старых друзей уже не узнаем! – голос из темноты показался странно знакомым. Эта неповторимая интонация, эта скрытая насмешка, подобная легкой улыбке, порхающей на лукавых устах.

– Генри! – ахнул Густав. – Какими судьбами?

В ответ раздался тихий и такой же чарующий, как и двадцать лет назад, смех. Это был тот самый паж леди Арабеллы, глаза которого он изображал на миниатюре для именитой дамы.

– Какими судьбами? Да такими, которые неисповедимы!

Генри приблизился к окну, возле которого работал Густав, и тот смог рассмотреть его. Да, время было благосклонно к этому повесе. А ведь он был всего года на три младше Густава. Но выглядел так, словно ему было лет двадцать, в то время как на лице Густава отразились все прожитые годы. Да, видно, жизнь была милостива к Генри! Протеже леди Арабеллы окинул небрежным взглядом мастерскую.

– Давай выйдем из этого каземата, а то у меня появляются неприятные мысли, будто я снова в тюрьме.

– Ты сидел в тюрьме? Не думал, что это может случиться с тобой, – удивился Густав. И не удержавшись, добавил: – Хотя это вполне возможно для тех, кто признает только нападение, а не оборону.

– О, вижу, ты помнишь былые времена! – благодушно ухмыльнулся Генри. – Что ж, не буду отрицать, этот девиз не всегда приносил мне удачу, но без него жизнь была бы скучна.

Они вышли во двор и расположились в саду под цветущей вишней. Густав окинул своего собеседника пытливым взглядом. Да, все, как он и думал. Генри был по-прежнему молод и свеж.

– И все же, какими судьбами в наш Богом забытый край? – снова поинтересовался Густав.

Генри бросил на него лукавый взгляд своих бездонных фиалковых глаз. И Густав снова поразился, насколько же щедро одарила природа красотой этого авантюриста. Его обаянию невозможно было противостоять. Словно прочтя мысли старого знакомого, Генри усмехнулся своей бесшабашной улыбкой и начал рассказ.

Перед ошеломленным Густавом замелькали страницы чужой, яркой и стремительной, как комета, жизни.

Через три года после отъезда Густава из Англии умерла жена Страффорда. И, как все и предполагали, он вскоре женился на леди Арабелле Холл – покровительнице Генри. Она добилась того, что Генри, которого она везде представляла, как своего дальнего родственника, стал у Страффорда любимцем.

– После того, как лорд Страффорд занял место главного советника короля и на него посыпались монаршие благодеяния, как из рога изобилия, – продолжил свой рассказ Генри, – я вдруг почувствовал, что все это плохо закончится. Так и случилось, хотя и не сразу. Вскоре умерла моя покровительница – герцогиня Арабелла. Перед ее смертью лорд дал обещание во что бы то ни стало позаботиться обо мне.

Лицо Генри словно подернулось печалью, и с грустью он продолжил свой рассказ:

– Став Лордом-лейтенантом Ирландии, Страффорд начал изымать земли у католической церкви в пользу государственной казны. И, помня о своем обещании перед Арабеллой, он предоставил мне весьма лакомый кусочек земли за особые заслуги перед короной. Но фортуна – дама капризная. Вскоре лорд был отозван из Ирландии, а парламент тут же начал борьбу со Страффордом. Закончилось все его казнью. А мы, его сподвижники, оказались в опале и, конечно, под арестом. Земли, подаренные мне Страффордом, были отобраны как незаконно присвоенные. Но что земли, речь шла уже о моей жизни!

Как оказалось, Страффорд перед смертью обратился к королю с просьбой освободить всех его сподвижников, и король пошел ему навстречу. И Генри получил свободу.

– Король Карл сейчас переживает не лучшие времена. Казнь Страффорда ничего не решила. Назревает революция, и что она принесет стране – никто не знает. Поэтому я, в поисках лучшей доли, решил поехать во Францию в надежде преуспеть здесь, при дворе Людовика XIII. А по дороге заехал к тебе, Густав, чтобы отдохнуть и собраться с силами. Побуду здесь денька два-три. И самое главное – у меня есть деньги, так что я не буду тебе в тягость, – сообщил в конце беседы Генри.

В этот миг распахнулась дверь дома, и на пороге появилась Лиззи. Ее фигурка, освещенная солнцем, на фоне темного проема двери, казалась особенно изящной. В ярких полуденных лучах пламенели рыжие кудри. Подул легкий весенний ветер, осыпав девушку, как дождем, лепестками вишни. Она немного смутилась, увидев незнакомца, но ее глаза лучились весельем.

Лиззи сделала изящный реверанс:

– Мама приглашает вас к столу. Надеемся, что обед вам понравится, – слегка раскрасневшись, молвила девушка.

Густав перевел взгляд на Генри и увидел в его глазах восторженный блеск…

Наши дни

Костя сидел за учебниками, но мысли его витали где-то далеко. С трудом вникнув, наконец, в содержание прочитанного параграфа, он раздраженно отодвинул учебник.

– Уф! Как же тяжело даются эти последние деньки перед каникулами.

Маша, которая тоскливо сражалась с домашним заданием, подняла на него глаза.

– И не говори. Голова совершенно отказывается работать!

– А вот у меня как раз работает, только по нашему делу! – Костя оглянулся на дверь, опасаясь прихода мамы, и решил из осторожности перейти на шепот.

– Мне не дает покоя одна мысль. Смотри: я подхожу к дому и у подъезда сталкиваюсь с нашим соседом-спортсменом снизу. Он нам рассказал, что стал невольным свидетелем семейного скандала, в который не хотел ввязываться. Из его слов, подтвержденных рассказом Алексея, получается, что это все-таки был спор между преступником и жертвой. Но когда я поднялся по лестнице, то никого не встретил. И наверх тоже никто не поднимался. Алеша Воробьев это подтверждает, он же за дверью в тетушкиной квартире стоял, подслушивал. Тогда возникает вопрос: куда исчез преступник?

– Может быть, он спрятался в квартире у Петра Ильича? – предположила Маша. – А когда ты домой забежал, то он тут же вниз и спустился. Знаешь, что мне еще покоя не дает? – тоже шепотом продолжила она. – Подумай, вот этот самый англичанин Томас Бартон, богатый и знатный человек, специально приезжает в Россию, и, мне кажется, с одной целью: выкрасть миниатюру. Причем, обрати внимание: он подкупает Воробьева, чтоб самому руки не пачкать. И это можно хоть как-то объяснить, таких вот сумасшедших коллекционеров полно, об этом много чего написано в разных книгах. Но вот то, что дальше произошло, не вписывается ни в какие рамки: узнав, что миниатюру он не получит, Бартон с ножом набрасывается на Петра Ильича. Это, конечно, мое предположение. Мне сложно поверить, что какая-то миниатюра может стать причиной нападения. В общем и целом, нам нужно найти Бартона!

– Ты права, если это он, нам нужны улики, чтобы припереть этого гада к стенке! – Костя взъерошил волосы и уныло опустил голову. Внезапно у него снова загорелись глаза. – Идея! А давай поищем в квартире Петра Ильича следы пребывания преступника, может, тут нам повезет? Правда, делать это надо будет осторожно и лучше завтра. И еще надо поспрашивать у жильцов нашего дома, вдруг кто-нибудь видел этого Бартона? Описание нам Воробьев дал. Конечно, если найдем свидетеля, это будет не бог весть какая улика, но все же это доказательство, что иностранец был рядом с домом во время убийства. Просто так этот Бартон тогда от нас не отмахнется. Придется ему все объяснить! А вот свидетелей на улице мы и сегодня поискать сможем.

– Ну, что? Трубим сбор! Идем опрашивать местных пенсионерок? – воодушевилась Маша.

Костя засмеялся в ответ:

– Вижу, сестра, ты входишь во вкус! Давай заканчивай уроки и пойдем на улицу.

На улице пригревало весеннее солнце и было многолюдно. Костя, охватив одним взглядом пространство, уверенно направился к совсем молодой мамочке с коляской.

– Это Юля из соседнего подъезда, – тихо объяснил он сестре. – Я, когда домой возвращался, видел ее недалеко от дома.

– Здравствуйте! – засюсюкала Маша. – Какая милая малышка! Можно я ее покатаю в колясочке?

– Ой, не надо, разбу2дите, – испугалась Юля. – Спит и ладно. Я в таком случае всегда говорю: «Не буди лихо, пока тихо». Другие детишки спят и дома, и на улице, а моя Даша что ночью плачет, что днем. Вот на улице только успокаивается, да и то ненадолго. От малейшего шума просыпается.

– Ах, вот оно как… – поддержала Маша разговор.

– Да, нелегко, – продолжила мама малышки. – Вот не так давно гуляла с ней после обеда. Она только-только заснула, а тут на меня какой-то иностранец налетел. Он мчался, не разбирая дороги, да еще и оглядывался назад все время, как будто за ним кто-то гнался. Ну, я негромко так высказала ему все, что о нем думаю, так Даша все равно услышала и проснулась и, конечно, начала громко плакать.

– Какой растяпа! А с чего вы взяли, что это был иностранец? – решил уточнить Костя.

– Да тут ошибиться было невозможно, – хмыкнула Юля. – Одет не понашему, плащ такой роскошный, светлый, кашне яркое, кепка дорогая, брюки в полоску тонкую. Вот только портфель в руках сжимал какой-то весь потрепанный, совсем он не вязался с его одеждой. Ну, а когда налетел на нас с Дашей, то начал извиняться громко по-английски. Дочка когда зарыдала, он как припустит! Аж пятки засверкали. Пугливый оказался гражданин, – Юля вошла в раж и, забыв о тишине, затрубила на всю детскую площадку: – Вот мой муж спит, как убитый. Его никакие крики не беспокоят. Орет ребенок – ничего страшного. Поорет и перестанет! А у малышки зубки режутся. Ее успокоить надо. Вот и приходится мне одной крутиться и днем и ночью. Устала я… Поэтому, ребята, не шумите тут! Идите, куда шли! – строгим тоном высказалась женщина и на всякий случай откатила от них коляску подальше.

Ребята переглянулись, сдерживая смех.

– Вот и не пришлось особо ничего придумывать. Сама все нам рассказала, и, судя по одежде, очень похоже, что это был наш иностранец – Томас Бартон. Думаю, в руках у него был портфель Петра Ильича. Он обыскал его, миниатюры там не нашел и выкинул вещь на помойку, где ее и заметил Толик. – обрадовался Костя. – Но ты, Машенция, рисковала, называя этот маленький сверток в кружевах «малышкой». Мог бы и малышом оказаться. А мамочки очень трепетно к своим чадам относятся. Тогда бы вообще никакого разговора не сложилось.

– Ну ты даешь, братец! Элементарных вещей не знаешь! Малышка-то во все розовое одета. Для мальчиков обычно выбирают голубой цвет. Вот так-то! – Маша с победным видом подбоченилась. Костя, дурачась, ткнул ее в бок, чтоб не задавалась.

– Так, одно дело сделали, еще одного свидетеля нашли. Теперь неплохо бы найти мотив этого странного преступления, – подвел итог парень.

– Мотив? А разве мало того, что рассказал Лешка Воробьев? – удивилась Маша. – Страстный коллекционер, думаю, Бартон хотел заполучить миниатюру любым способом.

Костя в ответ покачал головой:

– Понимаешь, меня многое смущает в рассказе Алексея. Не то чтобы я ему не верю. Некоторые вещи он вряд ли придумал, но ты подумай сама: этот иностранец, как нам сказали, человек богатый. У него дома прекрасная коллекция миниатюр. Есть и большой портрет этой девушки, что изображена и на нашей миниатюре. Зачем ему понадобилось идти на преступление ради какой-то миниатюры, которой у него нет в коллекции? Музейщица Оля нам сказала, что такие миниатюры часто встречаются на антикварном рынке. Так зачем ему было рисковать? Думаю, тут что-то другое.

– А давай с профессором Иванишиным встретимся еще раз! Может, он нам поможет разобраться, – предложила Маша.

Костя рукой взъерошил волосы на голове. Он так всегда делал, когда не мог сразу же принять решение.

– Понимаешь, не можем мы ему все выложить про Лешку, воровство миниатюры и про то, как мы ее назад в музей подсунули. Он нас не поймет. А без этого смешно просить его о помощи.

– Тогда давай сядем на лавочку и хорошенько подумаем сами над всей этой историей, – предложила Маша.

Они нашли место на детской площадке и принялись снова и снова обсуждать все детали. Вокруг с визгом носились дети. На соседней лавочке молодые и не очень мамочки громко обсуждали свои дела.

Было тепло, как летом. Пахло молодой листвой. Золотистые головки одуванчиков покрыли все вокруг праздничным ковром. В такой прекрасный день не хотелось думать о страшном преступлении, но ребята не могли забыть несчастного Петра Ильича и незадачливого шалопая Лешку Воробьева.

Маша и Костя понимали: чтобы Лешу не упекли в кутузку, они должны найти убийцу. Иначе жизнь Алексея пойдет под откос. А ведь именно этого хотел избежать Петр Ильич. Неужели все было напрасно?

– Давай еще раз внимательно рассмотрим миниатюру, – предложила Маша. – Может, мы что-то проглядели.

Костя охотно вытащил новенький подаренный смартфон, куда уже успел перебросить все снимки со старого телефона. Сначала они внимательно, во всех подробностях, рассмотрели саму миниатюру, увеличивая на экране изображение, потом стали пролистывать фотографии с накладками-коcтюмами.

– Вот, смотри! – Маша ткнула пальцем в экран. – Это свадебное платье. На нем изображены два герба. Нам Владимир Кузьмич рассказывал, что Томас Бартон очень знатный господин. А еще он говорил, что Петр Ильич видел у Бартона дома парадный портрет этой девушки в свадебном платье с гербами и что-то его в этом портрете смутило. Вопрос: что именно? Может дело в этих гербах?

– Как версия – сойдет, – задумчиво сказал Костя. – Давай попробуем у Иванишина узнать что-нибудь об этом. Можно прямо сейчас к нему домой зайти. У нас же адрес есть.

Но Иванишина дома не оказалось. Ребята вышли во двор и уселись на лавочке рядом с его подъездом, решив дождаться профессора. И действительно, через полчаса они увидели Владимира Кузьмича, спешившего домой. У него был радостный вид, что придало ребятам некоторую уверенность в успехе.

– А, юные соседи Петра Ильича! – воскликнул Иванишин при виде начинающих сыщиков. – Хотите узнать новости? Что ж, у меня есть чем вас порадовать. Петр Ильич вышел из комы! Правда, пока еще не может говорить, слаб, да и память к нему не возвратилась. Врачи говорят, должно пройти время. Конечно, может и худший прогноз сбыться, пока нет полной гарантии его выздоровления, но будем рассчитывать на лучшее!

– Ура! – завопили радостно дети. – Как здорово, что мы к вам сегодня пришли!

– Ну, раз у нас праздник, то давайте его отметим вместе! – Владимир Кузьмич выразительно приподнял в руке пакет с продуктами. – Есть сыр и колбасы в нарезке, прекрасный хлеб из пекарни, а также изумительный торт. Приглашаю к себе на чашечку какао, друзья!

Когда сытые и довольные ребята вышли из-за стола, они наконец-то решились озадачить профессора своим вопросом о гербах.

– Так-так-так! – запыхтел Владимир Кузьмич. – Интересно-интересно! Но так с ходу ничего не скажу. Здесь, конечно, есть к чему придраться…

– А почему их два? – заинтересовался Костя.

– Так платье свадебное, – объяснил Иванишин. – В те давние времена так часто делали: нашивали герб невесты и герб жениха. С гербом невесты более-менее понятно. Это герб цеха ювелиров. Видите, на красном фоне кольцо, а в центре кубок? Эти предметы говорят о принадлежности к профессии ювелиров. В Средние века люди объединялись по профессиям в цеха. Это очень много значило в жизни общества тех лет.

– Ха! А у булочников тоже был свой герб? – засмеялся Костя.

– Да. Очень часто изображали крендель. Его можно увидеть и сейчас на вывесках – это отголоски Средневековья. А в те времена такие вывески были у каждого цеха. У оружейников на гербах обычно помещали скрещенные мечи, у рыбаков – рыбу. Понимаете, ребята, с первым гербом мне все понятно, а вот второй меня озадачил. С ним, думаю, придется повозиться. Поищу сегодня вечером по справочникам. Меня в нем коечто смущает. Видите, сверху расположен шутовской колпак. Это очень странно. Обычно там располагался рыцарский шлем.

– А может, это герб цеха… шутов? – спросила Маша.

– Э-э, нет, Машенька. Шуты – это был штучный товар. Некоторые из них были умнейшими людьми. Хороший шут был на вес золота! Слава о некоторых дошла и до наших дней. Например, шуты царя Петра I – Вимени и Лакоста. Вимени – это прозвище. Он любил часто повторять «вы меня», только смягчал, как многие иностранцы буквы, вот и получалось «вимени». Поговаривали, что он был знатного рода и очень образован. Петр любил с ним беседовать, так же, как и с португальцем Лакостой, знавшим несколько языков. С ним Петр особенно любил вести религиозные споры. Такие вот дела. В общем, шутовского цеха не существовало.

– Владимир Кузьмич, – попросил его Костя, – а не могли бы вы проверить про этот шутовской герб информацию? Может быть, что-то найдете? Нам это нужно…

– Вижу, ребята, непростой у вас интерес. Никак в сыщики метите? – Костя слегка замялся при таких словах, он совсем не хотел раскрывать свои намерения. Но профессор не стал дожидаться ответа: – Ладно-ладно, посмотрю. Но прошу вас, пожалуйста, будьте осторожны. Завтра утром жду вас перед занятиями у моего подъезда.

1642 год, начало октября – 1649

Вот и отзвенели свадебные колокола. Элизабет, дочь Одетт от первого брака, стала мадам Бартон. Конечно же, ей давно было пора выходить замуж. Да и против жениха особо сказать было нечего. У Генри были деньги – ему оставила небольшое наследство Арабелла. Да и на службе у Страффорда он кое-что приобрел.

Год назад, заехав к Густаву по дороге в Париж на несколько дней, он задержался на два месяца. Сначала ссылался на простуду, которую подхватил, переплывая на легком суденышке через Ла-Манш, потом на то, что летом в Париже делать нечего…

Но Густав сразу же разгадал все его увертки. Он и сам был когда-то безумно и безнадежно влюблен, поэтому отцу семейства даже не надо было видеть влюбленные взгляды, которыми обменивались Генри и Лиззи, чтобы раскусить истинную причину задержки этого красавчика в их сельской глуши. Густав напрямую сказал старому знакомому о том, что не нужно сбивать с пути Лиззи, и посоветовал Генри скорее отправляться в Париж.

Так и сложилось, что в начале июля тот все-таки покинул Руан. Перед этим он ухитрился наедине побеседовать с Лиззи и так запудрил ей мозг, что она больше ни на кого и смотреть не хотела. Сказала, что будет ждать возвращения Генри, а если он не вернется через год, то уйдет в монастырь.

Потянулись тоскливые дни, Элизабет с каждым днем становилась все более хрупкой. Черты лица у нее утончились, а лицо стало нежным, как у ангелов на церковных фресках.

Одетт, каждый раз укладывая спать малышку Кэтрин, которой уже исполнилось четыре годика, тихо плакала у кроватки перед тем, как прийти в спальню к Густаву. Она думала, что он ничего не слышит и ни о чем не догадывается. Глупышка! Ему не нужны были уши, чтобы слышать, он ощущал сердцем страдания Одетт по поводу положения ее старшей дочери. Но унять душевную боль жены и Лиззи он не мог.

Однажды в солнечный осенний день Густав и Одетт прибирались перед домом, как вдруг на пороге появилась Лиззи и завертела головой, как маленькая встревоженная птичка. Она почувствовала приближение любимого раньше, чем он появился на пороге их дома.

Огромные глаза девушки вспыхнули от счастья, когда на повороте дороги возник всадник. Одним взглядом окинув семью Густава перед маленьким домиком, он вздыбил коня, а потом легко и изящно спрыгнул вниз. Еще не разглядев толком его лица, Густав понял, что это Генри. Только тот мог спешиться с лошади так грациозно, как будто всю жизнь провел в седле. В следующий миг Элизабет уже была в объятиях этого человека.

Одетт судорожно вздохнула, тихо промолвив: «Слава Богу». И Густав вдруг почувствовал, как тревога, снедавшая его все эти месяцы, понемногу отпустила сердце. Что ж, пусть это будет Генри. В конце концов, не совсем плохая партия. Главное, что Одетт и Элизабет наконец перестанут плакать и страдать по вечерам!

Через месяц отпраздновали свадьбу. Все друзья и соседи Густава были людьми ремесленного сословия, перед ними не стоило особо важничать. Но Генри остался верен себе, успев очаровать половину Руана. Он накрыл столы на весь квартал. После такого вся округа считала его превосходным человеком, который нисколько не кичится своим «знатным» происхождением. Откуда пошел слух о знатности жениха – догадаться было не трудно. Но Густав никого не собирался разубеждать, чтобы не выглядеть дураком. Вряд ли этот безобидный обман будет когда-нибудь раскрыт. Но даже если однажды правда станет известна, то лучше уж будет притвориться одураченным вместе со всеми, нежели сейчас объявить миру, что зять – лгун, каких свет не видывал.

Невеста была сказочно хороша. Она попросила сшить себе такое же свадебное платье, как на слюдяной накладке для миниатюры Одетт. Бедняжка считала это верхом роскоши! Она даже герб на рукав попросила нашить. Ее глаза светились от счастья.

Из-за этого платья у Густава произошла стычка с Генри накануне дня свадьбы. Будущий зять захотел, чтобы на втором рукаве был нашит его герб.

– Мне нравится идея с гербами. Думаю, это как раз наш случай!

– И какой же герб ты предлагаешь нашить? – засмеялся Густав. – Расческу для волос как символ профессии матери-служанки и уздечку с седлом как эмблему отца-грума?

Генри весь вспыхнул, а его глаза выражали ужасное негодование.

– Напрасно ты смеешься надо мной! У меня отобрали земли, подаренные мне Страффордом, но я продолжаю считать себя их владельцем. Поверь мне, наступит день, когда я вернусь туда настоящим хозяином!

– Это незаконно, – возмутился Густав. – Ты никогда не был законным владельцем этих земель!

– Да брось! Никого это сейчас не интересует, особенно здесь, в Руане, – вкрадчиво проговорил Генри после минутного молчания. – Поговорят и забудут. Ты же не захочешь расстраивать Элизабет нашей ссорой из-за такого пустяка? Или захочешь? – в его тоне появилась легкая угроза, и тут Густав сдался. Он совсем не любил ссор.

Вот так на свадебном платье Лиззи появился второй герб: голубой щит венчал шлем, в центре виднелась фигурка единорога, внизу – три листка клевера и какой-то девиз на латыни… Увидев невесту на свадьбе во всем этом великолепии, Генри попросил Густава написать ее портрет «для парадной залы его дворца». Он заразил этой идеей и Лиззи, а перед ее просьбами Густав устоять не смог.

После свадьбы Лиззи подарила миниатюру с накладками маленькой сестренке и та заметила, что на свадебном платье «куколки Лиззи» только один герб, и попросила отца дорисовать второй. И тогда Густав придумал маленькую месть. Он нарисовал на гербе вместо шлема шутовской колпак. Он объяснил Кэтрин, что так гораздо интереснее, и малышка согласилась. Она была в таком возрасте, когда подобные мелочи не кажутся слишком важными.

Однажды Кэт показала Лиззи новое свадебное платье своей куколки и объяснила, что ее герб гораздо красивее, чем герб на свадебном платье самой Лиззи. Сестра только посмеялась в ответ, посчитав это хорошей шуткой.

Вскоре зять убедил Густава перебраться в Голландию. Ситуация во Франции становилась невыносимой для гугенотов. Генри, воспитанный леди Арабеллой, был, как и Густав, протестантом. Как он объяснил Даниэльсону, во Франции он задержался только из-за Элизабет. В Англии сейчас тоже неспокойно. Уже давно бурлила Шотландия, недовольная религиозными реформами Карла I, начался бунт в Ирландии. В довершении всего, Карл порвал связи с парламентом, что означало начало гражданской войны. И хотя по первому времени у Карла было несколько незначительных побед, прогноз Генри насчет его успеха был малоутешителен.

– Поверь мне, Густав, это начало конца короля Карла, – убеждал он своего тестя. – Его власть уже давно агонизирует. Люди не замечают знаков, которые посылает им судьба. Вот и ты сейчас упираешься. Но ты только представь, что будет, если в Англии победит народ? Правильно! Французский король ужесточит свое правление, чтобы собственному народу неповадно было. Но кого это коснется особенно жестко? Конечно, гугенотов!

Вот так и получилось, что Густав перебрался в Голландию. К счастью, у него еще сохранились адреса и рекомендации, данные ему мэтром Оливье. Так что потихоньку жизнь семьи Даниэльсон стала налаживаться.

Густав очень удачно продал кольцо Оливера и его картину с Шекспиром. Это позволило ему быстро освоиться на новом месте. Надо отдать должное и Генри. Жадным он не был, поэтому помог семье жены деньгами. К тому же, обладая редким характером, благодаря которому он умел очаровывать людей, Генри смог привлечь много заказчиков. Постепенно Густав оброс новыми связями и стал весьма прилично зарабатывать. Через несколько лет он и думать забыл о Руане. Кэтрин росла здоровой девочкой, да и Одетт на новом месте расцвела – больше ему ничего и не нужно было для счастья.

Прогнозы Генри оправдались. Карл проиграл войну со своим народом. Он предстал перед судом, был объявлен тираном и изменником. Его приговорили к смертной казни. Свою смерть Карл принял достойно, как настоящий король.

К этому времени у Лиззи было уже два сына.

Наши дни

Утро для Костика и Маши началось неудачно. За завтраком мать увидела у сына новенький смартфон и потребовала объяснений.

– Ты не должен принимать от незнакомых людей такие дорогие подарки! – строго сказала она Косте, который, насупившись, сидел за столом. – А ты, Маша, должна была остановить брата! Сегодня же верните смартфон владельцу.

– Владелец – я, – буркнул Костя. – К тому же смотри, тут уже царапина на корпусе. Зачем теперь этот смартфон нашему соседу? Что он с поцарапанным телефоном будет делать? Его же теперь не продашь.

– Костя, ну какой же ты неряха! – возмутилась мать. – Ну что за руки у мальчишки? Все ломает, к чему ни прикоснется. Я сама поговорю вечером с соседом, предложу компенсировать деньгами, – продолжая ворчать, мама ушла на работу.

Маша, дождавшись, когда захлопнется дверь в квартиру, внесла в этот разговор свою лепту:

– Не, ну ты даешь! Не успел получить телефон и уже его изуродовал. Мама права, ты не умеешь беречь вещи. Тебе надо было жить в каменном веке, там бы ты ничего не смог испортить…

– Ха-ха! – презрительно бросил в ответ Костя. – И ты тоже попалась! Да я сам специально корпус слегка поцарапал. Иначе мама не отстанет, заставит телефон вернуть. А так есть шанс, что ей это не удастся!

– Да, только теперь мама хочет вернуть ему деньги, а не телефон! Ну ты и жук! – только и смогла выговорить Маша. – Ладно, решай сам.

– И решу! А пока предлагаю не терять времени, нам ведь еще с Иванишиным нужно встретиться. Пойдем сейчас в квартиру Петра Ильича! Я точно помню, что наш сосед давал маме запасной ключ для собственного спокойствия. Все-таки возраст! Думаю, ключ мама в этом ящичке держит.

Маша насупилась:

– Послушай, Костя, квартира же опечатана? Как мы туда проникнем? И вообще, там же ничего нельзя трогать.

Костя взлохматил рыжий чуб.

– Маш, во-первых, там уже побывали эксперты, все засыпали своим порошком, снимая отпечатки пальцев. Во-вторых, мы и не будем ничего трогать, только осмотрим прихожую и коридор. А на ноги наденем бахилы – вот, смотри, я их заранее раздобыл.

– Но дверь же опечатана, – неуверенно сказала Маша. – Что с этим делать?

– С этим мы справимся в два счета. Итак, посмотрим все вокруг, польем цветы заодно и уйдем, – Костя взял Машу за руку и потащил к двери.

Ребята осторожно проникли в квартиру соседа. Они были предельно внимательны, ведь именно здесь мог что-то оставить скрывавшийся преступник! Дома у Петра Ильича было тщательно прибрано. Сказывалась любовь старого холостяка к порядку. Пыль еще не успела покрыть серым слоем предметы, так что чистота казалась стерильной. Тихо и размеренно тикали часы на стене.

Ребята огляделись по сторонам.

– Слушай, преступник вряд ли прошел вглубь комнаты, – сказала Маша. – Скорее всего, стоял у входной двери и прислушивался, а когда понял, что может уйти, то тут же выскочил из квартиры. У него всего-то и было что минут пять. Смотри: когда ты домой ввалился, мы с тобой кинулись звонить в полицию, а потом осторожно выглядывали из квартиры, ожидая, когда полиция приедет. Вот и Лешка говорит, что, когда услышал твой крик, то в квартире теткиной затаился, стоял под дверью и прислушивался. А высунулся, когда полиция приехала, да и то из квартиры не решался выйти. Когда те с опросом жильцов стали обходить, то он даже дверь не открыл. Так что Бартон мог покинуть квартиру Петра Ильича только за те несколько минут, пока мы звонили в полицию!

– Железная логика! Тогда смотрим тщательно у двери. Думаю, фонарик тут будет не лишним, – с этими словами Костя вытащил смартфон и включил фонарик.

Ребята склонились над полом и принялись осматривать его сантиметр за сантиметром.

– Вот, смотри, – возбужденно зашептал Костя. – Видишь, какие-то нитки за подставку для обуви зацепились? Тут небольшой кусочек древесины откололся, видно, за шершавую поверхность брючина и зацепилась. Намотались, так сказать, ниточки на задоринку, – щегольнул своими знаниями Костик. Уж больно ему хотелось уязвить сестру.

– На что намотались? – как он и ожидал, изумилась Маша.

– На задоринку! – деловито ответил Костя. – У столяров называется вот такая вот шершавая поверхность на обработанном дереве «задоринкой». Отсюда и выражение «без сучка, без задоринки»! Неужели никогда не слышала? – притворно удивился Костя.

– Ну, выражение такое слышала, но никогда не задумывалась, о чем это, – призналась Маша.

– А следовало бы! – сурово отчитал ее Костя. – Настоящий сыщик должен знать такие вещи! При осмотре места происшествия нужно всегда искать вот такие «задоринки»! – важно поучал он сестру.

– Ладно-ладно! – фыркнула Маша. – Твоя взяла. Улика действительно интересная. Нитки от дорогих брюк, двухцветные. Очень похоже на шерсть. У Петра Ильича таких отродясь не было. У него джинсы китайские, да дешевый черный костюм из шерсти отечественного производства столетней давности. Друзья к нему не приходят, он и с профессором Иванишиным у того дома встречался, либо в музее.

– Вот-вот, – радовался Костя, фотографируя возможную улику. – Теперь, если у нашего иностранца брюки с такими нитками окажутся, то это может стать доказательством его причастности к преступлению! Только трогать, а тем более забирать улику, мы отсюда не будем, иначе это уже не улика будет! Готово! – Костя закончил фотографировать. – Теперь бежим к профессору Иванишину! По дороге я позвоню следователю Филькину, скажу, что мы зашли цветы полить к Петру Ильичу и обнаружили рядом с дверью возможную улику.

Ребята бежали всю дорогу, но едва не опоздали. Костя, конечно, успел и следователю позвонить, от которого получил небольшой нагоняй и предупреждение. Однако потом поблагодарил, пообещав сегодня же подъехать и проверить возможную улику.

Владимир Кузьмич недовольно нахмурился, когда юные сыщики подбежали к нему.

– Друзья мои! Я уже уходить собрался. Неприлично заставлять себя ждать. Особенно человека немолодого. Запомните: «Точность – вежливость королей!» Вам повезло, что с момента назначенной встречи прошло пять минут. Еще минута – и вы бы меня не увидели, – брюзжал Иванишин. Но тут, заметив огорченные лица Маши и Кости, старик сменил гнев на милость.

– Ладно, на первый раз прощается. А вот насчет герба я мало что могу добавить. Как я уже и говорил: шутовской колпак на гербе – нонсенс! Его нет ни на одном из существующих гербов. А вот если бы не этот колпак, а привычный для таких гербов шлем вверху – это был бы герб Бартонов. Это довольно известный в Великобритании род. До XVII века считалось, что их род является ирландским, а вот после XVII – английскими. Но как я уже сказал: шутовской колпак меняет все! И… это уже не герб Бартонов! Скорее всего, мы столкнулись с шуткой художника. За основу он взял реальный герб, но приделал к нему колпак шута, намекая на фальшивый герб! А теперь, дорогие мои, позвольте откланяться. Дела, дела, дела! Прощайте! – с этими словами профессор покинул ребят.

1698 год, ноябрь

Кэтрин, младшая дочь Одетт и Густава, убрала с могилы пожухлые листья, поставила цветы в каменную вазу, наполненную дождевой водой, и с трудом разогнула спину. Да, возраст дает о себе знать. Она присела на лавку и с любовью посмотрела на могилу родителей. Мраморное надгробье сделал ее муж-скульптор Якоб. Постарался на славу. Кого-кого, а родителей жены он уважал. Кэтрин в последний раз перед тем, как покинуть кладбище, окинула взглядом могилу: прекрасный мраморный ангел склонился над каменной чашей – ангел с лицом, как у Кэтрин.

Свой образ она встречала во всех работах мужа. Быть музой – удел многих жен художников. Но здесь, на кладбище, эта работа Якоба ее особенно умиляла, ведь получалось, что и после смерти горячо любимых родителей она всегда будет рядом с ними.

Особого повода горевать не было – родители прожили долгую жизнь. Выдали замуж дочерей, успели понянчиться с детьми Лиззи перед ее отъездом в Англию и вырастить внуков от Кэтрин. Родители умерли почти в один день. Сначала лихорадка унесла в могилу мать, а на следующий день утром Кэтрин нашла отца уже похолодевшим у смертного одра матери. Он умер, сжимая в ладони ее руку.

Неожиданно Кэтрин ощутила чужое присутствие за спиной. Она повернулась и увидела пожилого мужчину, одетого в роскошные одежды. Несмотря на возраст, он выглядел очень интересным кавалером. В его чертах Кэтрин уловила что-то знакомое. Мужчина словно прочел ее мысли, так как неожиданно расхохотался. Не как старик, а как молодой повеса:

– Узнаю малышку Кэт! Ты всегда смешно морщила нос, когда что-то хотела вспомнить. Рад, что с годами эта милая привычка не улетучилась. Надеюсь, теперь ты меня узнала? Я – Генри, муж Лиззи! Вот, проездом в Голландии, решил заглянуть к родственникам, узнать, как дела, помочь материально в случае чего… Твоя сестра передает тебе письмо, так что я еще и гонцом подрабатываю, – пошутил Генри.

– Ох, сколько же лет прошло, – засмущалась Кэт. – Я, наверное, и Элизабет сейчас бы не узнала. Какая она теперь?

– По-прежнему хороша собой! Хотя давно уже бабушка, – лукаво усмехнулся Генри. – В любом обществе чувствует себя естественно и ведет так достойно, словно родилась в семье короля. Ну, а насколько она прекрасна, ты можешь узнать, посмотрев в зеркало! Вы удивительно похожи друг на друга, как близнецы, даже разница в возрасте почти неощутима.

Кэтрин засмущалась еще больше под пристальным взглядом фиалковых глаз зятя, не утративших даже в старости своего глубокого цвета.

Конечно, Кэтрин пригласила Генри в дом. Было видно, что дорога далась ему нелегко. «Сколько же ему лет? – промелькнуло в голове Кэтрин. – Наверное, уже за девяносто?» Она заметила с легкой завистью, что хотя он двигался довольно медленно, но не терял при этом природного изящества. Генри шел, опираясь на резную трость, что придавало ему определенную элегантность. По дороге он рассказывал смешные истории из жизни двора короля Карла II, Кэтрин искренне смеялась, и постепенно неловкость отступила. А уж дома она окончательно пришла в себя и только диву давалась, как могла смущаться в обществе такого обаятельного человека.

Давая указания кухарке, Кэтрин неожиданно вспомнила, как началось восхождение Генри к этим вершинам придворной жизни. Ей тогда было лет десять. Приехав из Руана, их семья поселилась в Гааге. Собственно говоря, этот город выбрал Генри. Он рассчитывал закрепиться при дворе принца Вильгельма II Оранского. Там же находился и сын Карла I – Карл II.

Не прошло и полугода с момента их приезда, как Генри уже завоевал расположение принца Карла II, любившего остроумных и веселых людей. Да и сам Вильгельм благоволил к нему как к интересному собеседнику и прекрасному охотнику. Для семьи Даниэльсон наступили прекрасные времена. Отец даже получил заказ на миниатюру самого Вильгельма. После этого посыпались заказы от знатных гаагских семей.

Вскоре в жизни принца Карла II наступил тяжелый период.

Шотландцы в пику англичанам провозгласили Карла II своим королем, и он тут же отправился со своим небольшим двором в Эдинбург. Кромвель этого допустить не мог. Проиграв его армии несколько сражений, Карл II вынужден был бежать вместе с уцелевшей кучкой сподвижников.

Вернувшись в Голландию, Генри, не растерявший оптимизма, смеясь рассказывал, как непризнанный Англией шотландский король скрывался от преследователей на дереве, в то время как солдаты армии Кромвеля перевернули все в доме несчастного крестьянина, давшего им приют.

Скрываясь от преследователей, Карл II перебрался в Кёльн, где его неплохо приняли. Генри отправился вместе с ним. Устроившись в этом городе, Генри забрал туда свою жену Лиззи. Детей они оставили в Гааге, у Густава и Одетт, поскольку жизнь семьи Даниэльсон в это время была очень стабильной. Перипетии в королевских домах их никак не коснулись.

Позднее Генри с женой перебрался вместе с двором Карла II в Брюгге. Густав и Одетт их там даже навещали раза два. Первый раз тогда, когда привезли им детей. А второй, когда услышали о том, что Англия ждет своего короля! Это значило, что Генри уедет в Англию и заберет Элизабет с детьми. Та встреча стала прощанием – больше родители не виделись со старшей дочерью. Густав и Одетт в ту поездку взяли Кэтрин с собой. Она была рада встрече с сестрой. Для себя Кэтрин отметила на редкость цветущий вид старшей сестры и порадовалась ее семейному счастью.

Карл II, наконец-то, вернулся в Англию. Его встретили цветами и улыбками. Новоявленный король даже пошутил на эту тему, сказав своим придворным, что он и сам удивляется, почему так долго не возвращался, ведь его здесь, оказывается, очень ждали. Да, вот такие превратности судьбы: прошло десять лет, и изгнанный сын казненного короля стал самым желанным человеком на престоле Соединенного Королевства.

В своем письме Элизабет подробно написала об этом. Рассказывала о Лондоне, о королевской резиденции, о приемах и балах. Вообще, ее письма в первый год были очень подробными и частыми, потом переписка сошла на нет. Изредка сестра радовала родителей краткими записками, в которых бегло писала о новостях: все здоровы, сын Чарльз впервые поехал на охоту, сын Уильям делает первые успехи в латыни…

Генри удалось добиться своего: он все-таки получил подаренные ему еще лордом Страффордом ирландские земли. И сразу же прислал письмо тестю в Гаагу, скрепленное печатью с гербом. Кэтрин заметила усмешку отца и спросила с удивлением: «Что-то не так?» Вот тогда она и услышала историю о гербах на свадебном платье сестры и о маленькой «мести» отца, изобразившего совсем другой герб на слюдяной пластинке для миниатюры. Услышанная история взволновала ее. Неужели Генри самозванец? Не может быть! Он – само благородство.

Вскоре в жизни Кэтрин произошли изменения. Она встретила Якоба, и они поженились. У них родились дети. Незаметно пролетело несколько лет. Европу сотрясали войны. Связь с Элизабет оборвалась. И вдруг – приезд Генри. Что бы это значило?

Вернувшись в гостиную, Кэтрин присоединилась к своему мужу Якобу и Генри. Вслед за ней вошла служанка. Вместе они стали накрывать на стол.

– Ты уж нас извини, зять, мы тут по-простому живем, – сказала Кэтрин. – У нас мало слуг, да и доход не тот.

– Ну что ты! Какие могут быть между родственниками условности? – успокоил ее Генри. – Скажу по секрету – я и сам не терплю этого этикета. Мне нравится ваш уютный дом, я здесь вспомнил свою молодость!

В голове у Кэтрин пронеслась ехидная мысль, что молодость Генри прошла совсем в другом месте. Ведь, по словам отца, зять был не намного его младше. Вслух же она только сказала, как ей приятно, что гостю у них комфортно. Когда Якоб покинул их, чтобы встретиться с заказчиком, Генри завел разговор о миниатюре, которую когда-то ей подарила Лиззи. Кэтрин даже не удивилась, она как будто ждала этого разговора.

– Ты знаешь, с возрастом Элизабет стала сентиментальной, она хотела бы вернуть эту миниатюру. В конце концов, она принадлежит ей, напоминая о детстве.

– Густав, хоть Лиззи и имеет сильное сходство с матерью, но на миниатюре изображена именно наша родительница – Одетт, – прервала его Кэтрин.

– Да, конечно, я понимаю, – ничуть не смутился Генри. – Это семейная реликвия. Тебе досталось от родителей все, что у них было. Элизабет хотела бы получить только эту миниатюру. Ее можно понять. Согласна со мной?

– Видишь ли, Генри, если вы с Элизабет претендуете на часть наследства, то можете смело получить свою половину, Якоб не будет возражать, – поджала губы Кэтрин. – После смерти родителей мы поднимали этот вопрос, но вы тогда ни на что не претендовали.

– Мы и сейчас не претендуем на деньги и дом. Речь идет только о миниатюре…

– Генри, к сожалению, у меня ее нет! – не дожидаясь продолжения фразы, отрезала Кэтрин. – Год назад, может чуть больше, у нас в гостях побывал удивительный человек: сам царь московитов, из страны, где вечные снега. Он неплохо говорил на голландском языке. Ходили слухи, что он работал на верфи в Саардаме. Строил корабль. Я этому, честно говоря, не поверила. Хоть и варвар[15], но все же царь! Ну, так вот, он тут по городам разным разъезжал, добрался и до Гааги. По домам простых людей ходил, смотрел, как они живут. Зашел и в мастерскую Якоба. Даже купил одну из его работ. Заплатил весьма щедро. А когда уходил, то остановился рядом с моей внучкой – Маргарет. Она как раз играла с миниатюрой Густава. Платья ей меняла. Царь Петр заинтересовался. Взял посмотреть. Сказал, что никогда такого не видел, что хочет устроить у себя в столице музей всяких диковинок, Кунсткамеру, и не прочь эту миниатюру купить. А Маргарет и говорит ему: «Если хорошо заплатишь, то я ее тебе продам! Я уже взрослая, могу и без этой игрушки обойтись. А от тебя деньги получу и куплю новые игрушки!» Наш гость расхохотался, а затем и все, кто с ним были. Он вытащил из кармана пригоршню золота и говорит так серьезно, как со взрослой: «Этого хватит?» А Маргарет важно так ему в ответ: «Думаю, что да!» Спокойно и неторопливо уложила пластинки и миниатюру в коробочку и передала царю.

– Это правда? – помолчав, спросил Генри.

– Что именно? – переспросил Якоб, вошедший в это время в комнату.

– Я о визите русского царя и о продаже ему миниатюры Густава? – небрежно бросил Генри. – Странно это как-то.

– Да, Генри! Мы тут тоже сначала не поверили, чтобы царь и вот так запросто в гости к обычному человеку зашел! А уж как одет-то он был, и словами не передать, как самый обычный матрос. Его свита выглядела лучше. Но моя-то внучка каким коммерсантом оказалась! Не поверишь, денег он ей за миниатюру отвалил больше, чем за мою скульптуру нимфы. Да я не в обиде. А царь-то ну нас расспрашивать. Все ему интересно, кто нарисовал миниатюру, когда. Он-де и сам готов этому мастеру свой маленький портретик заказать, так ему все понравилось. Ну, мы ему про отца Кэтрин рассказали, что умер мастер вот уже как несколько лет. А он в ответ: «Ну, ничего, я у себя в России тоже производство таких вот миниатюр налажу. Тогда уж из Европы к нам приезжать станут, любоваться работами наших умельцев!» Так-то!

Кэтрин, внимательно следившая за Генри, в какой-то момент увидела, как по лицу зятя скользнуло разочарование. У гостя опустились плечи и поникла голова. Возраст вдруг ясно отразился на его лице, стало понятно, что это очень старый человек. Через секунду он снова надел маску веселого собеседника. Но Кэтрин поняла главное: потеря миниатюры его очень расстроила.

Наши дни

Гостиницу «Ибис» ребята нашли легко. Занятия в школе закончились рано, что и говорить – последние контрольные перед долгожданными каникулами! Зайдя в холл отеля, Костя и Маша остановились у стойки регистрации.

– Добрый день! Мы бы хотели поговорить с господином Бартоном, – смело начал разговор Костя. – Не подскажете, в каком номере он остановился?

– Здравствуйте, ребята! Могу я узнать, зачем он вам? – строго спросила важная дама за стойкой. – Мы не пропускаем к нашим клиентам всех подряд!

– Мы по поводу его друга, Петра Ильича, – Костя принял печальный вид, – с ним случилось несчастье, он попал в больницу…

– А, наверное, вы пришли сказать, что Петр Ильич не сможет проводить его в аэропорт? Что ж, господин Бартон сейчас спустится, и вы сможете ему это сказать лично.

Маша и Костя переглянулись. Значит, Бартон уезжает! Хотя, им повезло, что он не удрал сразу же, после нападения на Петра Ильича.

Вскоре возле стойки регистрации остановился немолодой господин с чемоданом. Он возвращал ключи, а администратор ему что-то говорила на английском, показывая на ребят. «Похоже, это и есть мистер Бартон», – пронеслось в головах у обоих. Не сговариваясь, они направились в сторону предполагаемого преступника.

– Э-э, добрый день! – с сильным акцентом сказал Бартон, опережая ребят. – Я уже услышал от администратора о той печальной новости, которую вы мне принесли. Я очень сочувствую Петру, но решительно не могу задерживаться более в вашей стране. Меня ждут дела, я хотел улететь два дня назад, но билетов не было. С трудом удалось поменять на сегодня. Я очень спешу, так что извините, «гайз», но я не могу уделить вам ни минуты времени. Меня ждет такси! – и мужчина показал в сторону улицы, где за большими окнами в пол действительно виднелась машина такси.

Бартон сделал шаг в сторону двери, но Костя преградил ему дорогу.

– Думаю, мистер Бартон, вам придется задержаться, чтобы объяснить в полиции причины нападения на своего друга, – Костя даже побледнел от волнения, ведь не каждый день ему приходится обвинять в преступлении.

– Что это вы тут сочиняете такое? – разгневался Томас Бартон. – Немедленно пропустите меня, или я позову охрану отеля, и они вышвырнут вас вон, как зарвавшихся щенков!

Внезапно к отелю подъехала полицейская машина, из которой быстро вышли сотрудники полиции, среди которых был следователь Андрей Филькин. Все они спешно направились к отелю.

– Вижу, нас опередила парочка юных сыщиков! Ребята, ну-ка отойдите в сторонку. Мистер Бартон, – грозно произнес внезапно появившийся в дверях следователь Филькин. – Вы задержаны по подозрению в нападении на Петра Ильича Кузина! Вам придется проследовать с нами в участок для дачи показаний.

Следователь вытащил из кармана удостоверение и показал его англичанину. Затем Филькин представил своего напарника, в свою очередь предъявившего удостоверение, все эти слова дублировал на английский переводчик, специально приглашенный для задержания иностранного гражданина.

Бартон рухнул в кресло у входа и вытер платком вспотевший лоб.

– А у вас тут брючина внизу немного порвалась, – вмешалась в разговор Маша. – В комнате у Петра Ильича, есть очень схожие по цвету с вашими брюками нитки, – Маша показала ему фотографии в смартфоне. – Думаю, вы случайно зацепились за подставку для обуви у двери, не заметив этого. Сейчас эта улика уже приобщена к делу. Уверена, экспертам будет не сложно определить, с чьих брюк эти нитки. Правда, Андрей Владимирович?

Следователь снисходительно посмотрел на ребят.

– А еще вас видела одна женщина с нашего двора, она гуляла с ребенком, когда вы мимо нее в день нападения пробежали.

– И Алексей Воробьев, ну, парень, которого вы уговаривали украсть миниатюру, тоже встретил вас в тот злосчастный день. Он слышал, как вы препирались с Петром Ильичом в подъезде, – поддержала брата Маша.

– Теперь вы видите, улик и свидетельских показаний против вас немало, – подвел итог следователь. – Так, может быть, вы согласитесь сотрудничать со следствием?

Томас Бартон побледнел и весь сжался в кресле, как будто из него выпустили воздух.

– Oh, my God! Я не хотел… все произошло случайно… – иностранец вытащил из кармана пальто таблетку и сунул ее под язык. – Я пришел на встречу с этим мальчишкой… сидел на скамейке, но его все не было. Тут я увидел, как Алексей выходит из подъезда. Когда он меня заметил, то почему-то убежал в подъезд. Я пошел следом за ним. На первом этаже было слишком темно, я стал подниматься выше. Но парня и след простыл. Тогда я услышал шаги наверху и пошел вверх по лестнице. Тут я увидел, что на лестничной площадке между вторым и третьим этажом что-то блестит. Это был нож с костяной ручкой, который я имел неосторожность поднять. В эту минуту из двери своей квартиры вышел Петр… Он меня увидел и стал настаивать, чтоб я к нему зашел. Петр распахнул дверь, но я сомневался, стоит ли это делать. Зачем мне было к нему заходить? Это уже ничего не решило бы. Все рушилось, весь мой план оказался ни на что не годным. Тогда он стал кричать, что не позволит сбивать с толку Алексея. Петр сделал шаг ко мне навстречу, но споткнулся и упал прямо на меня, вернее… на нож, который я держал в руке. Все случилось так быстро, что я ничего не успел понять.

Внизу хлопнула дверь, кто-то стал подниматься по лестнице. Петр упал на ступеньки и страшно так захрипел. Я испугался и скрылся в его квартире. Что еще я мог сделать? Если бы меня застали на месте преступления – это был бы конец моей карьере, моей жизни. Но я же был невиновен! Я наблюдал за происходящим на лестничной площадке в узкую щелку. Как только ты, мальчик, зашел в свою квартиру, я тут же бросился вниз. Я бросил нож, схватив портфель Петра с собой. Я надеялся, что найду в нем миниатюру, но там ничего не было. Дальше все как в тумане, я даже не помню, как добрался до отеля. Хотел сразу же улететь домой, но не получилось. Теперь вы видите, что я не виновен, это трагическая случайность!

– Вашу «невиновность», мистер Бартон, будет рассматривать следствие, – твердо произнес Костя и продолжил: – Из-за вас мог попасть в тюрьму Алексей, ведь нож принадлежал ему.

Потом заговорил следователь Андрей Филькин:

– Мистер Бартон, прошу вас проехать с нами в отделение полиции, где я запишу все ваши слова под протокол. На данный момент вас обвиняют по двум статьям Уголовного кодекса: неумышленное причинение тяжкого вреда здоровью и оставление пострадавшего в опасности. Более того, следствие будет проверять неумышленность вашего деяния.

Бартон сжал ладонями лицо и закачался из стороны в сторону. Раздались горькие рыдания. Женщина за стойкой регистрации с сочувствием смотрела на него.

– Послушайте, а зачем вам была нужна эта миниатюра? – тихо спросила Маша. – Там ведь даже не герб вашего рода на платье невесты нарисован, а так, шутка художника.

Бартон дернулся так, как будто его ошпарили кипятком.

– Вы и это знаете! – с отчаянием произнес он. – В этом-то все и дело. Мне и миниатюра была не нужна. Я бы ее все равно тайно вернул. Я хотел только уничтожить эту проклятую слюдяную накладку со свадебным платьем!

– Но зачем? – в один голос спросили Костя и Маша.

– Из-за этого шутовского герба! – устало сказал Томас Бартон. – На свадебном платье невесты Элизабет Даниэльсон было нашито два герба: нашей семьи и герб ее семьи – цеха ювелиров. Однако ее отчим не признавал нашего права на земли Бартонов. Вот он и отыгрался таким способом – пририсовал миниатюре шутовской герб. Об этом знали многие в нашем роду, знали и то, что миниатюру продали русскому царю – Петру I. – Бартон скрипнул зубами. – Ох уж эта миниатюра! Я понимал, что на ней изображена не Элизабет, а Одетт. Но они похожи, как две капли воды. По сути, эта миниатюра была бомбой замедленного действия, она таила угрозу для нашей семьи. Мы всегда хотели вернуть ее, но как? Я выучил русский язык, стал известным коллекционером миниатюр, ездил на разные семинары и научные конференции. Я был уверен, что рано или поздно эта вещица всплывет. И вот это случилось…

После этих слов на Томаса Бартона надели наручники и повели к полицейской машине, чтобы увезти в участок. Костя и Маша молча смотрели на уходящего англичанина. Они понимали, что Бартону грозит суровое наказание.

– Ну что, Машь, – прервал гнетущую тишину Костя. – Дело раскрыто! Настоящий преступник пойман! Айда по домам? Попьем чаю с мамиными пирожками!

– Пирожки от нас никуда не денутся! Лучше давай пешком до дома пройдемся и купим по мороженому. Это дело оказалось не из легких, нужно все «переварить», – предложила Маша. – И вот еще что! Давай пообещаем друг другу, что никогда не будем бояться правды, как бы нам тяжело не было. Бартон всю жизнь боялся, и вот чем это все закончилось…

Юные сыщики весело шагали по улице, ели сливочное мороженое под весенними лучами теплого солнца и беседовали. Конечно, говорили они о своем расследовании, о Петре Ильиче, о миниатюре, которая стала причиной многих бед.

А впереди Костю и Машу ждут новые, еще более опасные, но не менее интересные расследования.

Примечания

1

Гугеноты – представители протестантского течения в христианской религии.

2

Портшез (от фр. porter – носить и chaise – стул) – небольшие носилки в форме стула (прим. авт.).

3

Именно на этой старинной улице столицы находится здание Государственного Управления Внутренних Дел Москвы.

4

В декабре 1917 года Финляндия официально переста-ла быть частью Российской империи.

5

Школа Фонтенбло – условное название группы мастеров (живописцев, скульпторов, архитекторов, ювелиров), работавших во дворце Фонтенбло.

6

Елизавета I – королева Англии и Ирландии в 1558–1603 гг.

7

Именно так прозвали в народе королеву Англии Елизавету I. Связано это с тем, что во время ее правления были приняты первые законы о социальной помощи – «Акт о помощи бедным» и «Закон о бедных».

8

Мэннерс Роджер, граф Рэтленд (1576–1612) – английский аристократ, дипломат, меценат, военный деятель.

9

Цитата из трагедии Шекспира «Гамлет», д. 1, сц. 5, слова Гамлета. Перевод Н. Полевого.

10

Shake – «шейк» – в переводе с английского означает «трясти», spear – «спир», или «спиэ», означает «копье». Если соединить эти два слова, то получится фамилия известного писателя Шекспира, только в упрощенной форме.

11

Джон Флетчер (1579–1625) – английский драматург.

12

Джеффри Чосер (ок. 1340/1345–1400) – средневековый английский поэт, «отец английской поэзии».

13

Томас Уэнтуорт, первый граф Страффорд – государственный деятель Англии. Сторонник английского короля Карла I.

14

Варфоломе́евская ночь – массовое убийство гугенотов во Франции, устроенное католиками в ночь на 24 августа 1572 года.

15

Одним из первых русских царей, приехавших за границу с визитом, был Петр I (1672–1725), организовавший, с целью установления экономических, культурных и научных связей с Европой, Великое посольство. Сам он поехал под именем Петра Алексеевича Михайлова. Побывав в Европе, Петр I дал возможность европейцам познакомиться с Россией, которая долго время считалась страной варваров.

Content

Ирина Клирос
Тайна старинной миниатюры

1615 год

Наши дни

Лондон, 1615 год, ноябрь

Наши дни

Лондон, 1615 год, ноябрь

Наши дни

Лондон, 1617 год, август

Наши дни

1617 год, 30 сентября

Наши дни

1618 год

Наши дни

1619 год, январь-май

Наши дни

1619, сентябрь

Наши дни

1641 год

Наши дни

1642 год, начало октября – 1649

Наши дни

1698 год, ноябрь

Наши дни

Примечания