Аньес Мартен-Люган

Последнее приключение странника

Гийому, Симону-Адероу и Реми-Тарику.

Вы – мои самые прекрасные приключения

Муза, скажи мне о том многоопытном муже, который

Долго скитался с тех пор, как разрушил священную Трою,

Многих людей города посетил и обычаи видел,

Много духом страдал на морях, о спасеньи заботясь…

Гомер

Одиссея[1]

Можно ли оплакивать человека, о смерти которого тебе не известно?

Клеопатра Анастассиу-Попеско

Психоаналитическая одиссея

Agnés Martin-Lugand

L’Homme des Mille Détours

Published by arrangement with Lester Literary Agency & Associates

Перевод с французского Натальи Добробабенко

© Editions Michel Lafon, 2023

© Greg Lecoeur, cover image

© H. Добробабенко, перевод на русский язык, 2024

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2024

© ООО “Издательство ACT”, 2024

Издательство CORPUS ®

1

Гари

Море всегда хранило мне верность, не предало ни разу. Оно выкидывало фортели, пугало меня, но мы всегда мирились. Нашей взаимной любви уже сорок один год. Впервые я нырнул в него в день моего рождения, когда мне исполнилось четыре года. Говорят, не бывает осмысленных воспоминаний об этом возрасте. У меня все по-другому. Если только я постоянно не придумываю себе это воспоминание. Какая разница, скажете вы, главное, что в моей памяти сохранилось то, кем я сделался с ключевого момента, который сформировал меня. Отец бросил четырехлетнего в воду, заявив, что мне уже давно пора научиться плавать. Я не сопротивлялся и не испугался. Как будто ждал этого. Как если бы я был рожден, чтобы погрузиться в море. Ноги и руки инстинктивно пришли в движение, я поплыл – не то чтобы традиционным способом, но все равно продвигался вперед. Мне хотелось как можно дольше пробыть в воде. И после этого всякий раз, когда родители вытаскивали меня из моря, я выскальзывал из их рук, как угорь, и с головой погружался в воду, чтобы наблюдать за невероятным зрелищем поднимающихся пузырьков. Меня по-прежнему тянет оставаться как можно глубже, ближе к дну. В тот раз глубина была огромной только для меня, но мне показалось, будто я проник в морскую пучину. И я тогда испытал абсолютную полноту бытия.

Этот день определил мою судьбу.

И вот мое существование закачалось и повисло на грани исчезновения, притом там же, где оно началось. Море, любовь всей моей жизни, море, прощавшее мне все слабости, принимавшее все промахи, вознамерилось поглотить меня. Я ждал чего-то более грандиозного и всегда считал, что смогу уйти, задержав дыхание, а вовсе не на привязи у своих кислородных баллонов. А тут дурнота навалилась на меня, когда после блаженного погружения я поднимался на поверхность. Я прекрасно знал, что со мной происходит, и в другое время не обратил бы на эту мелочь внимания. Не нужно было погружаться сегодня. Я был к этому не готов. В ушах у меня звенело. Я был усталым, раздраженным. Большую часть последней ночи я пил, чтобы заглушить боль.

Голова кружилась, мысли путались. Секундой раньше я еще не сомневался, что направляюсь к свету, и понимал, где дно, а где поверхность. И вот я потерял все ориентиры и больше не знал, где нахожусь. Этим утром я почувствовал потребность погрузиться в воду, очутиться там, где я бываю самым счастливым, и я подарил себе право остаться в одиночестве, обойтись без компании. Я намеренно пренебрег правилами безопасности, соблюдения которых требовал от каждого, кого обучал дайвингу. Правилами, которые затвердил еще до того, как подводное плавание стало моей профессией. Но сегодня я предпочел избавиться от этого знания. Забыть. А раз я был готов забыть, скоро забудут меня. Если бы я не сделал глупость, погрузившись без пары, я бы послал знак партнеру, схватил его за руку и был бы уверен, что недомогание не убьет меня. Но я был полон горечи и потому остался один. Никому не подхватить меня, не поднять к свету. А ведь я уже почти выбрался на воздух. Я отлично знал, что должен делать, – со мной подобное случалось не раз. Но я выдохся, да и желания спастись, пожалуй, тоже не испытывал. Такой уход очень сладок. Скоро я потеряю сознание и перестану на что-либо реагировать. Я лишь досадовал, что не спустился в совсем уж кромешную тьму… Будь здесь поглубже, я бы сейчас разрешил себе не сопротивляться, не злился бы и не стыдился того, что умер именно так.

Что со мной творится?

Я с облегчением встретил первые признаки близящегося обморока: скоро исчезнут все мысли. В конце концов, я никого не оставлю. Не многие будут оплакивать меня. Именно поэтому ничто не напрягало меня, не побуждало ухватиться за что-нибудь, чтобы не качаться безвольно. Я лишь надеялся, что, если меня найдут, кому-то придет в голову развеять мой пепел над морем. Думаю, я мог положиться на ту, что несла ответственность за мою злость и усталость: она находилась поблизости, и, когда новость о моей смерти достигнет ее ушей, ей станет грустно, но ненадолго; она сделает все необходимое, но не более того. Ее ждала другая жизнь. Она-то нашла рецепт существования вне воды. А я вот нет. После нее на земле что-то останется. После меня – ничего. Никакого следа. Ни одного сироты.

Я уже почти отключился. Глаза заволакивало туманом. Губы на загубнике расслабились; скоро перестанет поступать кислород, что тоже хорошо. Так гораздо проще. Зачем бороться? Меня ничто не держало. Я был спокоен, я был на своем месте. Вода – моя стихия, она подарила мне жизнь, сегодня она ее отбирала, так что в таком финале имелась своя логика. Тело прекратило сопротивление, как и разум. Я принимал свою судьбу и никого не винил.

Вся эта синева, бесконечная, колдовская, гипнотическая, была великолепной, холодной и теплой одновременно, и при этом обитаемой. Она восхищала меня, меня окутывал туман, тело становилось все тяжелее, и я в последний раз любовался красотой моря, окружавшей меня. Ноги и руки больше не сопротивлялись и колыхались по воле моря. Оно влекло меня на глубину. Дно морское звало меня. Неумолимо притягивало.

Глухой шум и вспышка света, проникшего под веки, заставили их открыться. Передо мной образовалась тень впечатляющих размеров. Она прижала загубник к моему рту и сильно стиснула мне руку. Ее суровый и властный взгляд вернул меня к реальности. Тени не хватит сил надолго – она не принадлежала дайверу и не имела снаряжения. В конце концов я ее опознал. Иван. Он любезно доставил меня на своей лодке в море, ни о чем не спросив и не требуя объяснений. Он доверял мне. “Хочешь погружаться в одиночку, твое дело. Если ты сам не понимаешь, что делаешь, никто другой тебе это не растолкует”. Достаточно было его появления под водой, чтобы головокружение отступило. Равновесие восстановилось. Ноги пришли в движение. Жизнь возвращалась в мое тело. Иван еще раз проверил, чтобы убедиться, что я больше не буду делать глупости. Вместо ответа я энергичнее задвигал ластами и вытолкнул его к воздуху, которого, останься я неподвижным, ему скоро не хватит. Я тоже начал медленно всплывать; возвращались привычные рефлексы. Сквозь толщу воды я следил за лицом Ивана. Я цеплялся за него. Когда моя голова поднялась над водой, я сообразил, что маска наполнилась слезами. Я вцепился в борт, Иван подхватил меня и, приложив все силы, втащил к себе. Я рухнул на дно лодки и начал извиваться, стараясь освободиться от экипировки, а Иван, все так же молча, мне помогал. Если бы я сумел, то разодрал бы гидрокостюм – внутри второй шкуры я задыхался. Мне удалось высвободить туловище, и воздух и солнце, попавшие на кожу, принесли мне небольшое облегчение. Я подполз к борту лодки, наклонился над водой и стал неотрывно вглядываться в дно, которое притягивало и гипнотизировало меня. И тогда я испугался. Испугался впервые. Этот страх был несравним с паническими атаками, знакомыми всем ныряльщикам. Он был глубже и гораздо опаснее. И был мне незнаком. Вдруг живот свело ужасным спазмом. Рвота долго не останавливалась. Я выблевывал свою слабость и гнев.

– Тебе известно, Гари, что я люблю адреналин, – спокойно произнес Иван, после чего взорвался. – Но черт тебя подери! Что ты там под водой устроил? Блин! Ты же чуть не загнулся!

И ты вместе со мной…

– Отвези меня на берег, Иван, пожалуйста…

Я отступил от борта и свернулся клубком на полу надувной лодки, ощущая на себе тяжесть озабоченного взгляда моего спасителя. Мое молчание раздосадовало его, он вздохнул и прибавил скорость. Мы были далеко за коралловым рифом. Брызги падали мне на лицо, на тело, и вода как будто сдирала с меня кожу.

Когда Иван пришвартовался к понтону, я вскочил, недоумевая, откуда во мне такой прилив энергии. Он тоже поднялся и положил руку мне на плечо:

– Тебе, похоже, стоит показаться врачу, Гари.

– Ни к чему это…

Я обернулся к нему: он был искренне обеспокоен.

– Извини за это недоразумение…

Он протянул мне руку, и я пожал ее, не отводя от него глаз.

– Не волнуйся, я никому не скажу, – успокоил он меня.

Я только благодарно кивнул, потому что был не в состоянии вымолвить ни слова. Не в состоянии объяснить ему, что я, возможно, только что все потерял. Свою работу. Веру в себя. Свою жизнь. Я отпустил его руку и ушел.

2

Гари

Я мечтал об одном: закрыться в своем домике и попробовать разобраться в сегодняшнем инциденте. А как еще назвать то, что стряслось? Босиком, в костюме, расстегнутом до бедер, я пересек понтон. Выйдя на пляж, я вспомнил, что оставил в лодке Ивана снаряжение. Без него я был как будто голым. Голым и обессиленным, и потому не пошел за ним. Я брел по пляжу Эрмитаж, глядя вдаль, не обращая внимания на встречных, которые здоровались со мной, глухой к кипению своего разума. Я боялся свалиться прямо на людях, на виду у чужих, на виду у Ивана, который, вне всякого сомнения, продолжал наблюдать за мной. Мне нравился этот парень, и я хотел верить, что это взаимно. Подумаю о нем позже и, главное, поблагодарю как следует. В данный момент это было неосуществимо, слишком я был растерян. Как долго продлится это состояние? Поборю ли я слабость? Я считал себя более сильным, ведь прошло уже много времени.

– Гари?

Я немного замедлил движение, по голосу узнав Луизу.

– Я искала тебя, чтобы окончательно решить насчет послезавтра. У тебя найдется пара минут?

– Нет! – с трудом выдавил я.

Собственный грубый и хриплый голос удивил меня, он совсем не походил на мой обычный. Наверное, он поразил и Луизу, поскольку она схватила меня за руку, намереваясь удержать, пока я шел мимо нее, не поднимая головы. Выбора не было, поэтому я резко остановился и уставился на ее руку, лежащую на моей, борясь с дрожью отвращения, которое вызвал у меня контакт с ее кожей. Рот наполнился вкусом желчи.

– Гари, нам надо поговорить. Ты вчера практически сбежал.

– Зачем? – резко спросил я, напрягая все силы, чтобы заставить себя посмотреть на ее лицо, ее тело. – Почему ты обратилась ко мне?

– Я тебе уже отвечала. Потому что ты – лучший…

Она обеспокоенно нахмурилась:

– Что с тобой? Ты выглядишь жутко.

– Любишь ты сказать что-нибудь приятное…

Она вглядывалась в меня со все большим подозрением:

– Какие-то проблемы под водой? Ты должен со мной поделиться…

– У меня никогда не было проблем под водой, ты что, забыла? Я просто сейчас занят, вот и все. Встретимся послезавтра на лодке. Я все подготовлю, положись на меня.

Я высвободил руку, наверное, несколько грубовато, и ускорил шаг, стремясь уйти от ее вопросов, да и просто от нее. От нее и от того, что она олицетворяла.

Немного погодя я открыл дверь хижины, где жил в каждый свой приезд на Реюньон. Я пробыл здесь уже три месяца. Пожалуй, слишком долго. Я дважды повернул ключ, запираясь, чего никогда не делал: я жил с открытыми дверьми – в комнате практически ничего не было, только холодильник и матрас. Я задернул то, что служило занавесками, так как нуждался в темноте и хотел дать всем понять: я прошу оставить меня в покое. Одиночество было мне необходимо.

Я стянул с себя свою вторую кожу. Когда я избавился от гидрокостюма, у меня все заболело. Сколько лет я ношу защитную оболочку? Я содрал жизненно важный орган, лоскуты себя самого. И то же самое с пленкой соли, которая смывалась душем. Она сама собой исчезала, как если бы моя кожа ее отторгала, как если бы она была лишней, словно я дошел до точки невозврата. Эти белые крупинки, въевшиеся в меня за почти сорок лет, растворялись и исчезали навсегда. Как важный документ, который сжигаешь, чтобы он больше не дразнил тебя, чтобы убедить себя, будто его никогда не существовало. Получится ли забыть? Я на это не рассчитывал.

Я бродил по единственной комнате, служившей мне и спальней, и гостиной, и кухней. Залез в холодильник и достал пиво, случайно пережившее вчерашнюю пьянку. Отдернул все занавески, открыл окна и устроился под верандой, рухнув в не слишком удобное деревянное кресло. У меня не получалось долго оставаться взаперти. Что бы я ни утверждал и что бы ни происходило под водой и вообще в моей жизни, я всегда нуждался в воздухе и в близости моря. Сегодня я предпочел бы море взбаламученное, мрачное, разбушевавшееся, погружаться в которое запрещено. Сегодня мне было бы лучше где-нибудь в северном полушарии, в Бретани или в Ирландии, и хорошо бы в разгар зимы. Бирюзовые воды Индийского океана и реюньонской лагуны притягивали сотни тысяч туристов, что плохо соответствовало моему настороженному и напуганному состоянию.

Я вытянул ноги, глубоко вздохнул, пытаясь немного успокоиться, и сделал глоток. Было бы здорово, если бы алкоголь оглушил меня и помог забыть… Но я себя знаю, я плохо поддаюсь его воздействию. Почему так вышло, что Луиза встретила меня на пляже после всего этого! В другой день мне, вероятно, удалось бы среагировать по-иному, найти удачную реплику, какую-нибудь вежливую фразу, деликатное замечание. Или дать профессиональный ответ на ее вопросы.

Я готов быть счастливым ради нее, я всегда желал ей счастья, но сейчас это было выше моих сил, потому что она повела себя некрасиво. Как я умудрился так сильно полюбить ее когда-то? Эта женщина, похоже, все у меня забрала. Не явись она сюда и не посоветуй нанять меня, мне не пришло бы в голову нырять в одиночку и я бы не попал в такую переделку. Я не подверг бы опасности ни себя, ни Ивана, не пребывал бы в растерянности и не задавал себе вопрос, как побороть желание остаться там, на глубине, которое охватило меня впервые в жизни.

Ни разу за все годы, что я занимался погружением по-настоящему – я не имею в виду тот день, когда мне было четыре года, день, который всплыл в моей памяти в момент головокружения, – у меня не возникало желания остаться в толще воды. С первого погружения, которому я старательно учился, а научившись, сделал своей профессией и разъезжал с ней по всему земному шару. Хотел ли я умереть два часа назад? Свихнулся ли? Утратила ли моя психика устойчивость? Прорезалась ли склонность к суициду? У меня уже бывали и неприятности со снаряжением, и сложные декомпрессии, за время моей карьеры мне не раз казалось, что я не выберусь. Но никогда у меня не возникала эта зловещая тяга к вечному сну в воде. Придется поскорее с этим разобраться. Открыть глаза на реальность. Восстановить нашу с морем неразрывную связь, которую мы создавали вместе. Море всегда было моей большой любовью. Без него я был ничем и никем. Я обязан снова прийти к нему, чего бы это ни стоило, заново нырнуть в него и раствориться в нем, вернуть себе воду и все эмоции, необходимые для моего равновесия. Я должен во что бы то ни стало покончить со своей слабостью. И затянуть с этим не выйдет: ближайшее погружение назначено на послезавтра, хотя я бы предпочел совершить его в других условиях. Меня наняли на эту работу с подачи Луизы. Глупо, вообще-то, было думать, что я никогда не пересекусь с ней. И что заставило меня предполагать, будто ей не удастся заполучить самое желанное, то, чего я не смог ей дать?

Накануне я явился в лабораторию подводной биологии. Я был спокоен, благостен, без опасений по поводу контракта, из-за которого меня вызвали. Я был профессиональным ныряльщиком больше двадцати пяти лет, с чего бы мне растеряться из-за предложения сопровождать группу биологов? Ничего особенно привлекательного в этом не было: присматривать за ними, пока они берут свои пробы на глубине, не самое захватывающее занятие, зато у такой работы целых два преимущества – она спокойная и неплохо оплачивается. Поставленная задача не представляла никакой сложности. Меня вызвали за два дня до старта, чтобы я обеспечил меры безопасности, спланировал расписание погружений и изучил зоны, где будут проходить изыскания. Под водой моя единственная обязанность – наблюдать за учеными и направлять самых неопытных. Идя в зал заседаний, я ждал чего угодно, но, конечно же, не того, что руководит этим научным исследованием моя бывшая жена, которую я не видел уже три года. Что она делает на Реюньоне? Почему ее имя не мелькнуло в переписке? На какую-то долю секунды я ощутил себя в нокдауне и едва не сбежал. Но не успел. Заметив меня, Луиза отодвинула стоящих рядом коллег и повисла у меня на шее как ни в чем не бывало.

– Гари! Я просто счастлива, что мы опять будем работать вместе! Я потребовала, чтобы это был ты.

Неужели она забыла наш тяжелый развод, к которому мы подошли в состоянии постоянной злости и гнева? Меня парализовало, я не мог произнести ни слова, а она прижимала меня к себе. Это фальшивое объятие, лишенное смысла и ностальгической нежности, убедило меня в том, что у меня не осталось к ней ни малейших чувств. И это стало единственной каплей бальзама, пролитой на мою душу. Потому что, когда я обнимал ее, меня касался только ее живот, и все, через что мы прошли, всплыло на поверхность. Моя бывшая жена беременна, и у нее будет ребенок, которого я не сумел ей подарить. Ребенок, из-за которого мы терзали друг друга, изводили друг друга, кричали друг другу гадости, ребенок, которого я желал так же, как она, но он, не существуя, разрушил нас, растворил всю нашу любовь до последней крошки, уничтожил ее. Она оторвалась от меня и схватила за руку мужчину, выглядевшего так, будто он извиняется за сам факт своего присутствия.

– А это мой муж, мы вместе руководим проектом.

Он протянул мне вялую руку. Кто-то посмеется надо мной, но я стиснул ее изо всех сил. В конце концов, вся власть принадлежала ему, он теперь был женат на ней, был отцом ее ребенка и моим работодателем. Я ничем ему не угрожал. Подписывая контракт, я не догадывался, что меня ждет. Луиза сменила фамилию и не сочла нужным предупредить меня о своем приезде.

– Здравствуй, Гари, – сказал он. – Я много о тебе слышал.

Я обошелся кивком, не разобрав, какую мысль он пытается до меня донести.

– Он будет твоим партнером при погружении, – перебила его Луиза. – Как ты догадываешься, мне не до ныряния…

Она как будто ликовала от того, что я наблюдаю, как она гладит свой округлившийся живот. Собралась ли она опять ломать меня, как в последние годы нашего брака? Как только желание материнства поглотило ее разум, Луиза утратила малейшую склонность к эмпатии. Она теперь думала только о себе. Даже сегодня, когда она гордо предъявляла на всеобщее обозрение свой живот, ей не пришло в голову пощадить меня, ее не заботила боль, которую нанесла мне наша новая встреча. Она забыла, что я тоже мечтал основать семью и завести детей. Забыла, что бросила меня из-за того, что сочла ответственным за наше бесплодие. И была права, ведь другой подарил ей то, чего она желала больше всего на свете.

– Покажите мне ваши морские карты, – потребовал я, никак не реагируя на ее сообщение.

Ее муж тут же послушно протянул их. Просматривая то, что они подготовили, я был как в тумане, но мне хватило сил выглядеть профессионально. Я забрал все, что они мне предъявили, и, не вдаваясь ни в какие уточнения, договорился о том, что мы соберемся на лодке в указанную дату, после чего распрощался. Остаток дня и следующую ночь я пережевывал конец нашей истории любви, не выпуская из руки полный стакан. Так и не сомкнув глаз, рано утром я появился перед Иваном, чтобы воспользоваться его надувной лодкой.

А следующим вечером, после того как я пережил желание остаться на дне и столкнулся с ней во второй раз, я снова взялся мусолить прошлое. Посвятил нашей истории еще одну ночь, заново прошел ее шаг за шагом…

Мы с Луизой не сомневались в себе и были полны нетерпения, приступая к нашему приключению. Поженились практически сразу после знакомства, без малейших колебаний. Жизнь наша складывалась из путешествий, тем или иным образом связанных с морем: она была морским биологом, а я профессиональным ныряльщиком, берущимся за любую работу. Мы любили одно и то же и дополняли друг друга – она была человеком серьезным, а я авантюристом. Мы стремились к одному и тому же будущему, мечтали растить детей у воды и под водой и передать им нашу страсть к морю. Поэтому мы не тянули. Я приближался к тридцатипятилетию, и мои будущие дети не заслуживали старика отца. Луиза была на восемь лет моложе, но тоже не собиралась терять время. Прошло больше года, но все наши попытки ни к чему не привели. Однако мы верили, что все поправимо, были влюблены и обратились за помощью к медицине. Это стало началом конца, который растянулся на несколько лет. Исследования, первые процедуры, ЭКО, занятия любовью по расписанию. Луиза запрещала мне погружаться слишком глубоко и далеко от берега, так как мы должны “постоянно быть вместе, и кто знает, как это повлияет на тебя”. Не перечислить, сколько контрактов я потерял, от скольких отказался. И каждый месяц – ожидание и разочарование, которые превратились в почти неодолимую тоску, хоть мы и старались с ней справляться, – а какой у нас был выбор? “Нужно продолжать, добиваться, не отступать”, неустанно повторяла Луиза, когда подозревала, что я теряю веру и желание. Вся наша жизнь отныне вращалась вокруг вопроса, будет или нет у нас ребенок. Я не выдерживал, наблюдая, как Луиза каждый месяц по несколько дней подряд делает уколы в живот, и постоянно глотал лекарства, вроде бы обещающие сделать мои сперматозоиды более сильными. Это было нестерпимо: ее постоянно обследовали, проникали в тело инструментами, которые наверняка причиняли ей боль. Накануне визитов в клинику ради этих чертовых спер-мограмм меня терзала бессонница. Способен я произвести потомство или нет? Тем более что результаты были не самыми обнадеживающими. Я стал раз за разом подводить ее к мысли, что однажды нам придется прекратить попытки, чтобы не разрушить себя окончательно, не потерять себя, двигаясь по этому пути. Однажды я заподозрил, что еще немного, и я перестану ложиться в постель со своей женой потому, что хочу ее, и буду делать это по принуждению, из-за того, что меня заставляют, притом с ощущением, что за нами наблюдает врач, дабы убедиться, что мы не допускаем ошибок. Мне был отвратителен механический секс, лишенный любви. Мне все труднее было желать ее, что еще больше осложняло нашу задачу. Когда она догадывалась, что я не готов, я отчаянно силился прийти в норму, но ничего не получалось, а она старалась растормошить меня – иногда со злостью, – я ощетинивался, и дело неизбежно заканчивалось тем, что мы орали друг на друга. Я упрекал ее в том, в чем она упрекала меня. Я знал свою жену, и для меня не было секретом, что она тоже заставляет себя и что это так же невыносимо для нее, как для меня. “Мне не нужно просто заниматься с тобой любовью, мне нужен ребенок” – так она мне отвечала. Это был угнетающий ответ. Жестокий. Луиза оставалась безнадежно глуха к моей боли, слыша только собственную. Сперва я соглашался, принимал, терпел – в конце концов, ее психологические страдания были гораздо сильнее моих. Но постепенно я терял терпение и способность понимать ее, переставал выносить упреки, которыми она меня осыпала, и отдалялся от нее. Мне не нравилось, в кого мы превращаемся – в роботов, нацеленных на зачатие. Мы утрачивали свою человечность. В конце концов я предложил ей подумать, не стоит ли взять приемного ребенка, и получил категорический отказ. Я пробовал так и сяк подтолкнуть ее мысли в нужном направлении: разве на самом деле мы не стремимся стать родителями и отдать всю любовь, наполняющую нас, ребенку, которого мы бы растили? Вместо этого она еще больше укреплялась в своих предубеждениях, заявляя, что я мужчина и, значит, не в состоянии понять. В ответ на мои предложения она нашла другого специалиста. Стартовала новая серия обследований, и за ней последовал приговор: у меня нет ни малейшего шанса “оплодотворить яйцеклетку”, тем более что качество ее клеток нельзя назвать оптимальным. По словам врача, мы были несовместимы. С этого момента я перестал существовать как личность и лишь присутствовал в качестве зрителя в череде консультаций. Врач проинформировал Луизу, что в ее случае реальны два варианта: сменить партнера или использовать донорскую сперму. Она поставила меня перед фактом и бросилась в новое сражение, чтобы добыть необходимый донорский материал. Я был полностью исключен из процесса, задавал вопросы, но никогда не получал ответов. Жена отправила меня на погружения, как если бы я ей мешал. Поэтому я сбежал как можно дальше, надеясь приглушить свою боль. Я боялся взорваться и причинить нам еще больше страданий. Она же ничего не замечала, наглухо отгородилась от того, что я должен был чувствовать, и звала меня, только когда без моего присутствия нельзя было обойтись. А я за последние годы настолько устал, что прибегал, стоило ей свистнуть. Больше ничего я не мог ей предложить. Я объяснял медикам: меня не волнует факт, что она выносит ребенка другого мужчины, и это наше общее решение, которое мы давно обсуждали. Я отказывался размышлять об этом, подозревая, что моя любовь к ней вот-вот умрет.

А потом свершилось первое чудо. Луиза прошла предписанное протоколом лечение и получила донорскую сперму. Второе чудо – оплодотворение сработало, и Луиза забеременела. Я был рад за нее. Но все же мне было трудно разыгрывать комедию счастья. В глубине души я был уничтожен, раздавлен, и меня преследовали ужасные мысли, которые мне были не свойственны и, мелькая в голове, пугали меня. Первый попавшийся придурок с сильной спермой сумел сделать мою жену беременной, а вот мне это оказалось не под силу. Я помрачнел и напрочь утратил драйв. Хотя меня все еще грызли стыд и вина, мне не удавалось ощутить ни малейшего намека на любовь к зародышу в животе Луизы. Он был для меня незнакомым, чужим. Я старался изо всех сил, надеялся, что мы справимся, что снова сблизимся благодаря этому младенцу, но Луиза ни во что меня не вовлекала. Мне не позволялось приближаться к ней, запрещалось касаться ее, тогда как меня всего лишь тянуло положить ладонь на ее живот и погладить, надеясь услышать развивающуюся в ней жизнь. Она говорила о “своем ребенке”, а не о нашем. В глубине души она не считала его моим. Она была права с точки зрения биологии. С этим не поспоришь, но мне было необходимо, чтобы она позволила мне стать отцом ребенка, который рос в ней. Однако она этого не желала. Отказывалась. Я получил подтверждение, когда разыгралась драма. У Луизы случился выкидыш, и крайним она сделала меня. Во всем виноват я. Она потеряла годы “из-за моего бесплодия”, бросила она мне в лицо. А теперь я посылал ей негативные волны и не повлиял на ребенка, чтобы он остался в ней. “Он почуял, что ты его не хочешь, твое эго самца не вынесло того, что другой выполнил твои обязанности”.

И тут все завертелось. Я даже не успел предложить ей передохнуть и спокойно взглянуть на ситуацию, – пусть я давно не ждал счастливой развязки, – но она сразу объявила о желании развестись, раз ей от меня никакой пользы и я вообще ни на что не годен. Я не стремился удержать ее, снова завоевать, – моя любовь к ней постепенно выдохлась.

Чтобы смириться с тем, что после меня не останется никакого следа, я не воспитаю детей, никогда не стану отцом и, вполне вероятно, впредь ни одна женщина не позарится на меня, я снова собрал свою дорожную сумку и поехал заключать контракты в разных местах земного шара. Еще два дня назад я полагал, что достиг некого равновесия. Непредвиденное появление Луизы подсказало мне, что я тешился иллюзиями. Время уходило и уходило, а я никак не реагировал. Что я сделал после нашего расставания? Что выстроил? Попытался ли тем или иным образом взять себя в руки?

Утром перед погружением я отправился в пляжный ресторан Ивана, надеясь застать его владельца. Иван открывал ресторан когда попало, под настроение. Он появился на Реюньоне два года назад, и с тех пор, приезжая сюда, я всегда общался с ним, но никогда не интересовался, как его заведение выживает. Хозяин барин. На этот раз мне повезло, Иван стоял за стойкой.

– Рад тебе, Гари! Все в порядке? – Не требовалось особых усилий, чтобы догадаться, что он подразумевает.

– Я за снаряжением.

– Оно в сарае на заднем дворе.

Я кивком поблагодарил его.

Сумка, ласты, жилет, трубки с загубниками, баллоны, компьютер для погружений… все в рабочем состоянии. Я долго стоял и разглядывал эти вещи. Они были моими союзниками, моим кислородом, залогом моего выживания. Я полагался на их защиту. Я нашел даже свой телефон – забыл, пребывая в сумеречном состоянии. Никто не связывался со мной. И мне не пришло в голову позвонить кому бы то ни было.

Собрав все, я возвратился в ресторан. Иван уже сделал мне кофе. Он вышел из-за стойки, приблизился ко мне и с легкой улыбкой воззрился на лагуну. Сегодня солнце будет безжалостным.

– Идеальные условия, – прокомментировал он. – Ты собираешься далеко за барьер?

– Три мили.

– Научные исследования?

Он всегда был в курсе событий. Причем в любом месте острова. Когда я приезжал по контракту на Реюньон, ему это сразу становилось известно. Я кивнул.

– Опытные дайверы?

– В основном.

– Это как-то связано с беременной истеричкой, которая вчера доставала меня расспросами о тебе?

– Руководительница проекта.

– Ты ее знаешь?

– Можно и так выразиться… Она моя бывшая жена.

Какого черта я ему это сказал? Совсем сбрендил.

– Мне пора.

Я быстро допил кофе, помешав ему задать новые вопросы, и ушел со снаряжением за спиной. Мне показалось, что я тащу на себе весь груз мира. Меня как будто что-то не подпускало к морю.

– Гари! – окликнул меня Иван.

Я покосился на него через плечо.

– Не делай сегодня глупостей, окей? Меня там не будет.

Мне удалось улыбнуться ему:

– Если я вернусь, накормишь меня сегодня вечером?

– Уже приступаю к готовке.

Лодка плыла быстро. Очень быстро. Слишком быстро. Скоро мы дойдем до зоны работ. Я был на носу, смотрел, не отрываясь, на горизонт, и меня мучил трудно определимый дискомфорт. Ветер обдувал меня. Укутывал, защищая от всего остального, от окружения, пленником которого я себя ощущал. Пленником чего? Ни малейшего представления.

Я перекинулся минимумом слов с отдельными пассажирами, проверил у каждого снаряжение, убедился, что ничего в последнюю минуту не поменялось. Я был вежлив с Луизой, ее мужем и членами команды. Мне в определенном смысле стало легче, поскольку я убедился, что мое состояние никак не связано с неудачным браком. Но, если честно, было бы лучше, если бы мне захотелось наорать на экс-жену, выплеснуть ей в лицо свою горечь. Я бы предпочел прийти к выводу, что так и не переварил до конца наш развод, и даже признаться себе, что все еще люблю ее. Со всем этим я бы справился. Я бы принял что угодно, лишь бы не этот страх, сжимающий мне сердце, подкашивающий ноги, перехватывающий дыхание, вызывающий головокружение.

Я отвел глаза от моря и вперился в небо. Меня приводила в ужас мысль, что меня вновь потянет заснуть в пучине. Опасность, что я потеряю концентрацию и не буду готов выполнить доверенную мне задачу, существовала. Если я растеряюсь там, на глубине, а кому-то понадобится моя помощь, неизвестно, успею ли я среагировать. Это недопустимо. А ведь всего лишь час назад я был убежден, что у меня все получится. Я методично все проанализировал. Позавчера я затормозил, но для того были основания: физиологические – усталость, похмелье; и психологические – раздражение, нервозность. Я потерял способность фокусироваться на происходящем и в результате не справился с накладкой при погружении. Позавчерашнее головокружение было вполне объяснимо. Напротив, установить причины моей инертности, мешающей с ним совладать, невозможно. Но, главное, мне нечем было оправдать сегодняшнее отсутствие желания погружаться.

Почему вдруг? Такого со мной еще ни разу не случалось. Я скорее из тех, кто не против нырнуть в любой момент, даже при плохих условиях и даже зная, что не надо этого делать. Я готов был рисковать и рисковал часто, рассуждая, что еще успею постареть, стать по-настоящему старым, и уж тогда буду разумным и перестану геройствовать. Я всегда был не против того, чтобы уйти под воду, пусть хоть ненадолго, со снаряжением или без него – мне нравилось останавливать дыхание, – и я нырял ежедневно. Почувствовать воду, погрузиться в нее было для меня насущной жизненной необходимостью. Как если бы я был способен дышать только в воде, когда меня лишали воздуха, а тот воздух, которым я насыщал свое тело на суше, был ненастоящим. Вода звала меня. Засасывала. Была моим наркотиком. И я не желал, чтобы меня лишали его. Несчастные случаи, неприятные инциденты ежедневно происходят с дайверами по всему миру, но они же не прекращают из-за этого плавать под водой. Меня обезоружило собственное безразличие именно к этому погружению. Остановил меня не страх, а что-то более глубинное. Как если бы то головокружение было спусковым крючком осознания. Вот только чего?

– Ты готов, Гари? – позвала Луиза.

Мы прибыли на место. Запутавшись в противоречивых мыслях, я не только упустил этот факт, но даже не слышал их разговоров. Я обернулся к ним. Все уже надели снаряжение, застегнули гидрокостюмы, натянули ласты, закрепили на спине баллоны. Некоторые сидели на борту и ждали моего сигнала, чтобы откинуться назад и уйти под воду. Я закончил одеваться, и что-то как будто стиснуло тело. Меня облило жаром. Я инстинктивно наклонился и плеснул в лицо водой, молясь, чтобы это меня подстегнуло и привело мои мысли в порядок. У меня перехватило дыхание от боли – злобной, подлой душевной боли.

Какого черта я здесь? Что я тут делаю? Работаю бебиситтером при ученых! Не собираюсь я в ближайшие два часа ходить и прыгать перед какими-то биологами и любоваться тем, как они выпендриваются на глубине! Я достоин лучшего. Когда-то давно я позволял себе проявлять высокомерие корифеев. Теперь это как будто совсем далеко от меня, из другой, не моей жизни. Я брался за все, что мне предлагали, чтобы занять себя и прокормиться, но уже без адреналина, без драйва.

Как выпутаться из этой ситуации? Я отказывался принуждать себя, снова превращаться в ничтожество. Не может быть и речи о том, чтобы выглядеть трусом. У меня осталось еще немного гордости и самоуважения. Но речи о том, чтобы погружаться, и быть не может: тех, кто меня окружал, я боялся больше, чем акул, которые могли прогуливаться под нами. И вдруг я внутренне рассмеялся. Как они отреагируют, если я скажу им, что погружение отменяется, поскольку недавно в окрестностях были замечены акулы? Каким же я сделался жалким, если ищу себе оправдание. Требовалось быстро соображать. По-прежнему наклонившись над водой, я всматривался в свое отражение и видел замкнутое, несчастное лицо. Грустное лицо. Это был не я. Во всяком случае, тот, кто уставился на меня, не имел ничего общего с тем, кем я был когда-то, как и с тем, кем я должен быть сегодня. Для меня здесь нет места. Следовательно, отныне моя задача – найти его. Я шумно вдохнул, как будто готовился задержать дыхание. В воздухе, наполнившем мои легкие, я искал мужество, чтобы ответить на вызовы действительности. Чтобы принять на себя ответственность. Я пробовал убедить себя в том, что в признании своей слабости нет ничего позорного.

Снова обретя уверенность в себе, я выпрямился.

– Извините, я не буду погружаться.

– Чего? – возмутились некоторые. – Ты о чем?

Я был готов дать им отпор. Совершенно того не желая, я встретился взглядом с Луизой, она обеспокоенно нахмурилась, хотя я скорее ожидал, что она проявит неудовольствие. Я даже приготовился к ее наезду.

– Я не стану погружаться, – продолжил я. – Я не в форме. Я считал, что все будет в порядке, но, увы, ошибся. Мое отсутствие не должно помешать вам, большинство из вас опытные дайверы. Я еще раз проверю ваше снаряжение и погодные условия, чтобы убедиться, что они благоприятны. Я буду курировать вас с лодки. Предполагалось, что я буду только страховать вас. Вы позвали меня для координации.

Не дав им отреагировать, я спустил верхнюю часть гидрокостюма и взялся за работу. Ее было немного. Я заново распределил всех по парам с учетом уровня каждого участника, уточнил порядок погружений и подъемов. Судя по всему, я был достаточно убедительным, поскольку никто не пытался спорить. Я отвел в сторону мужа Луизы, лучшего ныряльщика из них. У меня возникло подозрение, что ей пришло в голову устроить между нами состязание. Плевать, пусть развлекается, как ей нравится.

– Пойдешь первым и будешь ими руководить внизу. Это твоя работа! Давай.

Он был настолько робким, что не решился возразить. Позвал своего нового партнера, и они начали погружение. Вслед за ними я отправил следующую пару, потом по очереди остальных, пока на борту не остались только Луиза, моряк и я. Не обращая на нее внимания, я оперся о шканцы и следил за происходящим на глубине. В моем поле зрения еще оставались почти все дайверы, и я контролировал хронометраж. Все шло нормально. Мне не придется себя заставлять, так как никто не позовет меня на помощь. Меня напрягала потенциальная возможность того, что мне все же надо будет выполнить какие-то свои обязанности. Я слышал, как у меня за спиной Луиза готовит посуду для образцов. Я боролся с непривычными для меня слезами. Плакал я редко, и не из стыдливости или неправильных представлений о мужском характере, а скорее из-за отсутствия потребности. А сейчас я плакал, это было сильнее меня, потому что я понял, насколько испакостил свою жизнь. До моего голого плеча дотронулась чужая рука. Я, как мог, вытер слезы.

– Что с тобой? – прошептала Луиза.

Я забыл, что она, как ни крути, была единственным человеком на этой земле, который читал меня, как открытую книгу. С ума сойти. Когда она произносила эту фразу, в ее голосе неожиданно прорезалась та мягкость, какой я не слышал уже десятилетия. Была ли она искренней? Мне хотелось надеяться на это, иначе пришлось бы усомниться в том, что когда-то я любил хорошего человека. Тем не менее я сбросил ее руку. Я не нуждался в ее опеке. Она больше ничем не могла мне помочь.

– Я устал, вот и все.

– Наверное, мне не надо было просить тебя сопровождать нас.

– Что об этом говорить… но вообще-то, по-моему, это никак не связано с тобой…

– Что ты будешь делать?

– Уеду куда-нибудь.

– Сбежишь… Ты всегда сбегал, Гари.

Я выпрямился и смотрел на нее сверху вниз с высоты моего роста. Она не отступила. Вся власть была в ее руках.

– А разве меня что-то удерживало?

Впрочем, меня по-прежнему ничего не удерживает.

Та же мысль у меня промелькнула, когда я в последний раз погружался. Она становилась все более навязчивой.

Луиза опустила глаза:

– Пожалуйста, Гари, будь осторожен.

– Это ты должна позаботиться о вас обоих. – Я выразительно кивнул на ее живот. – Извини, мне нужно следить за подъемом.

По дороге в порт мы не обменялись ни словом.

3

Эрин

Пронзительная мелодия терзала уши. Этот звук рождал смутные воспоминания. Какие? Не знаю. Таившийся в глубинах памяти рефлекс велел натянуть одеяло на голову. Что это за звук? Мне он был неприятен, но тем не менее я его не отвергала. И все равно нервничала, пытаясь определить источник помехи. Я вертелась под простынями, ожидая, пока все прекратится. Но нет. Звон звал меня, вырывал из сна…

Сон…

Я спала?

Я не шевелилась, будто меня постепенно парализовало. И заодно сбивало с толку. Любой на моем месте стукнул бы по будильнику и выключил его. Только не я. Он наконец-то выполнил свою задачу. Поэтому я вслушивалась в него снова и снова, желая убедиться в том, что он мне не снится. Я слушала его растроганно. Этот звук был самым красивым, самым невероятным из всех, что я когда-либо слышала. Больше семи лет я не давала ему выполнить свою задачу, всегда просыпалась раньше. И все равно каждый вечер исправно его включала. Мне было необходимо сохранять какие-то привычки, чтобы устоять, остаться на поверхности.

Я запрещала себе открывать глаза. Ночь должна была длиться и длиться. Я ужасно боялась, что все это мне снится. Такой сон не был мне в новинку. Мирный и безмятежный, который в реальности бежал от меня и был для меня под запретом. Неужели я и впрямь проспала всю ночь, обойдясь без кошмаров, не вздрагивая и не шаря руками по постели? Неужели мое дыхание не прерывалось от холода пустого места рядом? К моим векам вернулась жизнь, они затрепетали, и тут по щекам потекли слезы. Я зарылась лицом в подушку, сдерживая громкие рыдания, которые освобождали меня и восстанавливали силы. Эти слезы приносили радость, облегчение, восторг. А еще удивление. Я чувствовала себя такой легкой. Глухой страх, разросшийся в глубине моего тела, словно опухоль, наконец-то растворился. Как если бы последняя ночь обезболила меня и последний кусок опухоли был удален. Ни одна хирургическая операция не приносила столько счастья.

Мое подсознание и я сама наконец-то были готовы отпустить его. Мы никогда ничего не забудем, в этом нет никаких сомнений, но мы сможем с этим жить. Или, точнее, жить без. Без него. Без его тени, парящей над нами. Он пометил нас, набил татуировки на нашем сознании. Он потребовал, чтобы мы хранили о нем память, пережевывали воспоминания о нем, возвращались к нему мыслями. Потребовал, чтобы он стал нашим наваждением, управлял нашей жизнью и моим сном. И вот это кончилось. Злость больше не одолевала меня. Мне уже давно чудилось, будто она съеживается, пусть иногда снова поднимает голову. Долгое время боль безжалостно кусала меня в самый неожиданный момент. И вот укусы утратили свою власть. Моя кожа достаточно огрубела, и зубы боли больше не могли в нее вонзиться. Я сделалась более жесткой, менее доверчивой, но снова стала счастливой и больше не вспоминала о том, что утратила.

Умершего часто называют ушедшим.

Это неправильно.

Мертвый не уходит. Мертвый больше не присутствует в жизни. Отличие выглядит слишком тонким, но оно есть. Я уже семь лет раздумывала над этим каждую секунду, каждую минуту, каждый час, каждый день, каждую ночь… Если повезет – пожалуй, говорить о везении в такой ситуации неправильно, – с мертвым ты попрощаешься, побудешь с ним в последние мгновения его жизни. Мертвый оставляет после себя тело, холодное, конечно, и с замолчавшим сердцем, но все же тело. В твоих силах обнять его в последний раз, поделиться с ним мыслями, выкрикнуть ему свою ярость из-за того, что он тебя оставил, и убедить себя, что где-то там он тебя слышит. Мертвый не предает. Мертвого хоронят в земле или сжигают, известно, где он покоится, где его пепел. Ты можешь даже прийти к нему. Мертвый существует, он оставляет после себя отпечаток, след своего пребывания на земле.

Ушедший – нет.

Ушедшего как будто бы никогда не было. Как если бы его существование было плодом фантазии, а не реальностью. Ушедший превращается в химеру. В мифологическое существо.

Об ушедшем больше ничего не известно. Не известно, где он, что делает, с кем он. Ушедший заставляет тебя вздрагивать при малейшем щелчке двери. Самим своим отсутствием ушедший налагает на тебя обязанность быть всегда начеку. Никто и никогда не сообщит тебе, жив он еще или уже мертв. Сделать это некому. Остается только гадать, почему он так поступил. Однажды вечером ты ложишься в постель с человеком, которого, как ты полагаешь, знаешь. Занимаешься с ним любовью, засыпаешь в его объятиях. А назавтра просыпаешься в одиночестве, в холодной постели, и этого человека больше нет. Он испарился, не оставив ни следа. По собственной воле.

Нельзя быть вдовой ушедшего.

Только женой ушедшего.

С ушедшим не за что ухватиться. Воспоминания утрачивают всякую ценность, ими завладевает предательство. Ты остаешься в одиночестве, винишь себя, пребываешь в растерянности. За тобой наблюдают, тебя судят и иногда, гораздо реже, утешают, но это удается не многим.

С ушедшим надо учиться жить и в конце концов смириться с тем, что никогда о нем не услышишь. На это нужно время, много времени.

Я полагала, что на это, наверное, уйдет вся жизнь. Я ошиблась.

Мой муж, отец троих моих детей, ушел семь лет и несколько недель назад. И я наконец-то заинтересовалась вопросом: что красивого, нежного, веселого меня предположительно ожидает.

Эта ночь, завершившаяся звоном будильника, который ненавидят все, кроме меня, положила конец моей бессоннице последних лет. Помимо всего прочего, он украл у меня мои ночи и мои сны, навязав мне кошмары. Но я отвоевала свои ночи и смогу отныне насладиться покоем.

– Мама?

Я улыбнулась сквозь слезы, услышав за дверью спальни тонкий голосок Мило, моего младшего, который никогда не видел меня по утрам в постели. Ему исполнился год, когда я утратила сон.

– Мило! Замолчи! Мама спит, не нужно ее трогать. Это отличная новость…

Это Улисс, мой старший, мой защитник, мой взрослый шестнадцатилетний мальчик, мужчина в доме, хоть я изо всех сил старалась помешать ему взвалить на себя эту ответственность.

– Мама спит?

В голосе Лу, моей милой дочки, звучало беспокойство – она вообще всегда беспокоится: о своем мире, своих ориентирах, своих братьях и обо мне.

Вот они, мои трое детей, трое моих самых любимых, три мои причины продолжать жить и владеть собой.

– Все в порядке, дети, все в порядке…

– Правда? – спросили они хором.

– Клянусь, просто было трудновато проснуться. Завтракайте без меня, я скоро приду.

Я пришла к ним на кухню и расцеловала их крепче обычного. Мило порадовался горячему поцелую, не копаясь в причинах. Напротив, во взглядах Улисса и Лу загорелся вопрос; их поразило мое лицо, которое, как я себе представляла, выглядело более отдохнувшим. При этом я догадывалась, что потребуется больше одной ночи, чтобы окончательно стереть с него следы напряжения. Они плохо помнили меня нежащейся в постели по утрам, и я вместо ответа широко улыбнулась и подсела к ним. Собака Дус улеглась у моих ног. Я мелкими глоточками пила кофе и любовалась детьми. Глядя на них сейчас, трудно было вообразить, что им пришлось вынести и в каких обстоятельствах они росли. Меня можно упрекнуть в том, что я нахожу своих детей более зрелыми, чем их ровесники. Но мне наплевать на чужое мнение, важно только мое собственное, и я принимаю их раннюю зрелость. Если ты в курсе их истории, то вынужден смириться с реальностью. Они стали взрослыми, оставаясь детьми. Я предпочитала считать их уравновешенными, по крайней мере, так они, по моим наблюдениям, себя вели. Я, конечно, понимала, что они стараются оградить меня от лишних переживаний, но не могла же я все это сочинить, все вообразить. Это было на самом деле. Я смотрела на них сегодня, продолжая удивляться, что мне удалось проспать целую ночь, и не сомневалась, что этого бы не произошло, если бы моим детям было по-прежнему так же плохо. Эта уверенность гнездилась в самой глубине моего существа.

Улисс как будто примирился со сложившейся ситуацией. Теперь у него получалось, пусть и крайне редко, вспоминать своего отца без негодования, без раздражения, без желания крушить все что под руку попадется. В тринадцать лет Лу наконец перестала ждать возвращения своего героя, она больше не кидалась защищать отца, когда старший брат цинично напоминал, что он их бросил. Она израсходовала запасы оправданий, заступаясь за отсутствующего. Что до Мило, моего восьмилетнего младшего, он больше не задавал мне вопросов о нем, не стремился любой ценой познакомиться с отцом, тем отцом, который оставил его, когда ему едва исполнился год, и больше не требовал от меня объяснить необъяснимое.

Мои дети были в полном порядке. Они ссорились по пустякам, смеялись, скандалили. Мы были нормальной семьей, самой обыкновенной, со своими заморочками, как все семьи. И это бесценно.

Каждый день, пока они находились в школе, я шла в свой бар “Одиссея”. И сегодня, как всегда, впереди бежала Дус, знавшая дорогу не хуже меня. Бар выходит на бухту Солидор, и нас по пути сопровождали старые суда на приколе. Чуть дальше нас охраняла скала Бизе со статуей Девы Марии, а плотина Ля-Ранс связывала с Динаром. Здесь было наше гнездо, здесь мы были в безопасности. С места моей работы открывалась довольно впечатляющая картина. Сегодня море было серо-зеленым и все в барашках. Я подняла воротник пальто и уткнулась носом в шарф. Отвратительная погода. Меня это не волновало. Северо-западный ветер налетал порывами, сек лицо и доказывал мне, что я жива и способна чувствовать. Я блаженствовала, ощущая капли дождя на щеках – они окончательно смывали все мои печали и избавляли меня от прошлого. Предлагали мне начать все с начала. По крайней мере, я на это надеялась. Зимняя буря, накрывшая сегодня Сен-Мало, должна прогнать последние тучи.

На набережной Солидор я впервые за долгое время принялась рассматривать свое прибежище и его вывеску. Я проводила здесь каждый день, но обычно не обращала внимания на то, как все выглядит снаружи. Фасад из дерева, окрашенного в полинявший за годы под воздействием стихий бутылочно-зеленый цвет, маленькие квадратики окон, в которых, как стемнеет, загорается свет, приглашают – как я предполагала и надеялась – открыть дверь, войти и погрузиться в атмосферу тепла и гостеприимства. С каких пор я перестала уделять минутку, чтобы полюбоваться этим местом? Пока я не открою, внутри все останется в темноте. Мне была известна каждая деталь, каждая неровность краски, каждая дырочка в маркизе, каждый поворот извилистых переходов к террасе, где нужно соблюдать осторожность, если несешь полный поднос бокалов. Каждая метка старости вызывала воспоминания. Иногда восхитительные. Иногда ностальгические. Иногда ужасные. Возможно, пора приступать к ремонту. Но если я на это отважусь, первый шаг непременно будет в высшей степени символическим. Смена вывески. Большой деревянной доски, покрытой краской, на которой курсивом выведено “Одиссея”. Это слово, это название значило для меня очень много. И все же я подозревала, что, скорее всего, перестала соотносить его с собой. Последняя ночь растолковала мне, какой этап я должна преодолеть, полностью взяв на себя все решения.

Это название я выбрала вместе с мужем семнадцать лет назад. В ночь нашего первого свидания. Бар только-только стал моим. Мрачный мужчина с темными волосами, небрежно одетый, с рюкзаком за спиной появился в нем поздним вечером, перед самым закрытием. Мне он показался красивым, загадочным. Он предложил угостить меня выпивкой в моем собственном заведении. Рассказал о своей тяге к приключениям. Его терзала неутолимая жажда открытий и знакомств, и он отказывался подвергать себя риску их проспать. Он был ожесточенным. Разочаровавшимся. Несчастным. “Опасным”, уточнил он. Мы разговаривали, борясь с подхватившим нас обоих грубым, исступленным желанием, и мне было невыносимо дожидаться, когда я стану принадлежать ему. Немного погодя мы обнаружили, что оба одержимы страстью к “Илиаде” и “Одиссее”, и это открытие одолело наши слабые попытки сопротивления. Он вытащил из рюкзака зачитанный томик. И я угодила в ловушку любви с первого взгляда. Он тоже. Он счел нашу встречу знамением богов, этапом его паломничества к узнаванию, его сражения с тоской. “Эрин, а вдруг ты и есть мое приключение?” – прошептал он мне на ухо, перед тем как довести до оргазма. Я была наивной и нашла в этой фразе романтику.

Зачем мне это имя сегодня? В нем не осталось смысла. Такая простая мысль, совершенно невероятная еще совсем недавно, вдруг пришла мне в голову, перехватив дыхание. Не мешкая, я вошла в “Одиссею”, мне надо было удостовериться в своей готовности. Неужели я сумею отказаться от прошлого? Неужели начну по-настоящему двигаться вперед, без угрызений совести и сожалений? Без желания оглядываться назад. Без горечи. Глубокий сон, такой, как бывал давным-давно, изменил мое ведение будущего. Оно открылось передо мной, и все еще было впереди. Неужто я шагну в новую жизнь – в сорок три года, с тремя детьми, которых я воспитываю в одиночку? Мне оставалось лишь переступить последнюю черту.

Я расхаживала по “Одиссее”, зажигая каждый светильник. Загоревшись, они все вместе создавали приглушенное, теплое, обволакивающее освещение бара. Я прогуливалась внутри своего второго дома, и жизнь возвращалась ко мне. Я зашла за стойку и погладила ее потертое дерево, лишившееся за долгие годы своего лака, покрытое патиной от времени, касания локтей, ладоней, стаканов. Я обернулась к огромным книжным полкам, где старые книги соседствовали с бутылками рома и виски. Некоторые бутылки были настолько старыми, что их уже никогда не откроют, но при этом оставались красивыми и рассказывали разные истории. А еще там были вещи, забытые и не востребованные клиентами: зажигалки zippo, записные книжки, связки ключей, почтовые открытки, мастер-ключи от почтовых ящиков, солнечные очки. Я включила музыку – по утрам мне нравилось, чтобы меня сопровождал ирландский фолк, чьи нежные мелодии не вырывали грубо из сна. Я рассматривала висящие на стенах фотографии – свидетелей истории этого места, и моей истории тоже, и истории моих детей. Если я затею ремонт, сохраню ли я их все? Прямо все-все? Оставлю ли те, на которых есть он! Надо ли его вычеркнуть? Отречься от него! Некоторые снимки так и будут висеть на своих местах. Не пора ли мне примириться с ним! Я прошла в глубину зала и приблизилась к камину, единственной защите от влажности, оккупировавшей помещение зимой. Какие бы перемены я ни затеяла, камин останется сердцем этого места. Я разожгла большой огонь, и, как только он разгорелся, пришла Дус и улеглась перед ним, вытянув свои мощные лапы. Я погладила ее по голове.

– Ну что, красавица, какое у тебя мнение? Ввяжемся?

– Ты теперь разговариваешь со своей собакой?

Я рассмеялась. Брат разоблачил меня, и это меня откровенно позабавило. Когда-нибудь это должно было случиться. Даже удивительно, что не раньше. Когда Эрван был на удаленке, он каждое утро приходил в “Одиссею” выпить кофе и поработать. Он знал, что здесь довольно тихо, потому что старые морские волки, включая моего отца, составлявшие большинство утренних посетителей, – публика не шумная, они главным образом читают свои газеты. Эрван уже устроился у стойки. Я присоединилась к нему, приготовив три эспрессо для него и американо для себя. Первую чашку он выпил одним глотком. Потом поставил ее и пристально посмотрел на меня:

– У тебя все в порядке?

– Да, почему ты спрашиваешь?

Судя по выражению его лица, он был озадачен. Разве я имела право сердиться на Эрвана за то, что он сомневается в моем бесспорно хорошем настроении? Я слишком долго разыгрывала комедию, чтобы его успокоить, и он давно научился понимать меня с одного взгляда.

– Как скажешь…

Подхватив кофе, брат прошел к своему столику в глубине зала, рядом с камином и собакой, с которой он, между прочим, тоже разговаривал.

Это моя жизнь, и она прекрасна.

Я была убеждена, что мне никогда не удастся окончательно расслабиться. Поэтому я с головой погрузилась в блаженство свободы, освобождения. Он больше не преследовал меня. Я от него освободилась. Я была одна. Семнадцать лет он был рядом со мной, сопровождал меня неистово, страстно, ужасно. И вот поразившая меня молния любви с первого взгляда погасла. Он больше не будет управлять моей жизнью. И жизнью моих детей. Заодно, кстати, и своих. Нет, Улисс, Лу и Мило больше не его дети, они теперь только мои. Они стали моей жизнью, моим прошлым, настоящим и будущим. Они формировали себя, исходя из отсутствия отца и присутствия матери. Мне удавалось помогать им идти вперед, отодвинув его в сторону. Они были теми, кем были, без него. И я была самой собой без этого мужчины, который когда-то составлял весь мой мир.

Я вышла из-за стойки, подбежала к столику Эрвана и быстрым жестом захлопнула его ноутбук, наплевав на то, что он мог быть в Сети. Он выгнул бровь, демонстрируя недовольство и заодно любопытство.

– Эрин…

Я широко-широко улыбнулась:

– Эрван, с этим покончено. С “Одиссеей” покончено.

– Ты о чем?

– Я организую ремонт и изменю название. У этого места будет другое имя, не “Одиссея”.

Он откинулся на спинку стула, потер лоб, как будто пытаясь избавиться от головной боли. Ну, а я была в отличной форме. После стольких лет существования внутри отравленного сна я наконец-то проснулась.

– Эрин, что ты такое говоришь? Изменить название? Ты серьезно? Что бы ты там ни утверждала, еще до того, как ты придумала его с… ним, ты сама его выбрала, мне-то известна твоя страстная любовь к этой книге.

Вздох облегчения сорвался с моих губ:

– Со всем этим покончено, я поворачиваюсь спиной к тому, что было. “Одиссея” слишком полно воплощает нас двоих, наше сближение, нашу историю. Тех, кем мы были… Он не Улисс, и он никогда не вернется домой… Впрочем, я этого и не хочу.

– Точно?

– Клянусь тебе, Эрван. Пусть он остается там, где есть… Улисс – это мой сын. Вот почему это место не должно больше так называться. Бар получит имя, отражающее мою новую жизнь и новую жизнь моих детей. Моей семьи. Той, что состоит из Мило, Лу и Улисса…

Он дотронулся пальцем до губ, явно не до конца мне веря. После чего вскочил, причем так резко, что стул опрокинулся. Он не обратил на это внимания и ринулся за стойку. Начал рыться на книжных полках, и несколько бутылок закачалось. Цель его поисков была очевидна. Подойдя ко мне, брат посмотрел на меня твердо и непреклонно и швырнул на разделяющий нас столик книжку.

– Это означает, что чертова книга исчезнет отсюда? Не будет больше бередить тебе душу? Станет одной из многих?

Брат подстроил мне ловушку. Он был прав, проверяя мою решимость двигаться вперед. Слишком часто я убеждала себя, что готова к этому, а затем снова отступала. Хватит ли мне мужества на этот раз раскрыть старый томик, ответственный за мою любовь с первого взгляда и за имя моего старшего сына? Если я это сделаю, мой поступок докажет, что я и впрямь выздоровела, снова обрела себя и готова принять будущее. Не отрывая от брата таких же голубых, как у него, глаз, я сжала дрожащий кулак. Когда силы более-менее восстановились, я уверенно схватила свой экземпляр “Илиады” и “Одиссеи”. С дыханием я справилась без труда. Никакой взвинченности. Никакой боязни. Ни капли страха. Я пролистала пожелтевшие, с загнутыми уголками, затертые страницы книги, которую за семь с лишним лет не открывали ни разу. Она впервые вызвала мой восторг, когда мне было восемнадцать. Я восхищалась приключениями, о которых она повествует, невероятно человечными недостатками ее мифических персонажей, их гордыней, ревностью, хитростью, жестокостью. Описанными в ней эмоциями, проявлениями плотской любви и любви детей к родителям. Завораживающей меня мифологией. Всем, что она может поведать о нас, людях. Я улыбнулась, потрясенная новой встречей со словами, фразами, песнями, пришедшими к нам из Античности и тесно связанными с моим прошлым. Этой книге настала пора занять свое, принадлежащее ей по праву место в моем настоящем и будущем. С каждой секундой я поднималась на новый уровень безмятежности.

– Гомеру найдется место на полке в моей гостиной, – сообщила я брату, широко улыбаясь.

Установилась тишина, нарушаемая только звуками его дыхания, такого прерывистого, будто брат преодолел бегом несколько километров.

– Есть какие-то идеи насчет названия? – наконец спросил он севшим голосом.

– Думаю, найдутся. Вы все поучаствуете, никто не отвертится!

Дверь “Одиссеи” распахнулась, и появился мой первый “настоящий” клиент.

4

Эрин

Брат не мог сконцентрироваться на работе, и шумный звуковой фон “Одиссеи” был ни при чем. Обычно ему ничего не стоило сосредоточиться под звон чашек, стукающихся друг о друга, шипение кофеварки, выплевывающей напиток, тихую фоновую музыку, голоса завсегдатаев, через весь зал приветствующих друг друга. Они вызывали воспоминания о детстве и юности, когда мы в похожей обстановке готовили домашние задания. Но из-за моей новости воспоминания о прошлом лишились над ним власти. Уже больше часа он то и дело поднимал голову от экрана, сбрасывал звонки, искоса поглядывал на меня, а я отвечала ему немыми вопросами. Когда я обслуживала клиента и его столик попадался у меня на пути, он с трудом останавливал себя, чтобы не заговорить со мной. Ему было что сказать, о чем спросить. Он все еще нуждался в новом доказательстве моей решимости. Я догадывалась, что это за доказательство. Символа в форме смены названия ему было недостаточно, я знала это, я это чувствовала. И я была с ним согласна. Готова и на это тоже… Мне просто требовалось еще несколько минут, чтобы найти в себе силы подтвердить это вслух.

Неудивительно, что он пытался подвести меня к ключевому решению. Всякий раз, когда он подступался к этой проблеме, у нас едва не доходило до окончательного разрыва, хотя кровавых стычек мы, конечно, избегали. Несмотря на это, я всегда понимала, что его настойчивость продиктована заботой о моем благе.

Как только добровольное исчезновение моего мужа стало очевидным, Эрван по праву брата перепробовал все, чтобы вынудить меня забыть супруга, двигаться дальше, не ставить на паузу свою женскую жизнь. По его мнению, у меня не было никаких оснований ждать его, он этого не стоил, а я заслуживала лучшей жизни. Эрван был адвокатом, и через два года после исчезновения отца моих детей он объявил, что срок, установленный законом, прошел и я могу приступить к процедуре развода. Он, ясное дело, предложил мне юридическую помощь. У меня в ушах до сих пор звучат его доводы: у нас есть все свидетельства того, что он бросил семью, нужно подать судье ходатайство и тот направит отцу моих детей повестку. А поскольку его последний известный адрес был нашим домашним адресом, он эту повестку никогда не получит и, следовательно, не ответит на нее и не явится по вызову, после чего будет запущена процедура, которая возвратит мне свободу. Слушать эти холодные, прагматичные, лишенные эмоций юридические слова было нестерпимо. Тогда я была неспособна принять, что он никогда не вернется ко мне. Я была его женой, женой ушедшего, но я все еще принадлежала ему, а он принадлежал мне. И неважно, где он находится и что он с нами сделал. Я отказывалась разорвать последнюю материальную связь между ним и мной, и я ее защищала. Мне все еще было нужно оставаться той, кого он позвал замуж. Получалось, что Эрван ставит под вопрос единственную идентичность, за которую я цеплялась. Мой бедный брат не ожидал, что его предложение станет для меня причиной рецидива. В недели, которые за ним последовали, я снова погрузилась в бесконечную тоску, в череду рыданий и приступов негодования. Я пережевывала прошлое и лихорадочно листала наш свадебный альбом. Я рассматривала фотографии и гладила лицо мужчины, которого до сих пор любила, причем еще сильнее и вопреки всему.

Когда мы поженились, он казался таким счастливым, таким сияющим. Я была беременна Лу, желанным ребенком, которого он потребовал от меня, единственной из наших троих детей, зачатой сознательно. Несколькими месяцами раньше я, однако, собиралась с ним расстаться. Его вспышки раздражения, периоды мрачного и пугающего молчания, не прекращающиеся просьбы оставить Улисса с моими родителями и поездить по миру вдвоем и только вдвоем, все больше меня тяготили. Но сама мысль о моем уходе была для него невыносима. С ним опять произошла метаморфоза, и он снова сделался тем, кого я когда-то встретила, только как будто более зрелым. Он был готов взять на себя определенные обязательства, поселиться с нами. Он предложил мне: “Давай поженимся и сделаем Улиссу маленького братика или маленькую сестричку”. Он был таким веселым, казался таким решительным, эта перспектива настолько его радовала, что я ответила “да” сразу на все. Я подарила ему свое доверие, чтобы ободрить его. А поскольку я не представляла себе жизни без него, я приняла на веру его обещание остепениться, его стремление к “нормальной” жизни и утверждение, что я все еще остаюсь “его приключением”. Продлилось это недолго…

Спустя два года после его исчезновения я по-прежнему отказывалась требовать развод. Отказывалась покидать его. Не теряла надежду, что он образумится. Вопреки моей несговорчивости Эрван возобновлял атаки по несколько раз в год. Со временем я меньше срывалась, ограничиваясь тем, что одну или две ночи подряд рыдала в постели, после чего снова становилась собой. Но, если по правде, я больше не была самой собой, натянув в конце концов личину “жены ушедшего”, которая сделалась мной и понемногу поглощала кусочки моего существа. Началось с ее шумного появления, а вскоре она как-то тайком обустроила себе гнездо внутри меня. Как ни парадоксально, это было удобно – абсолютно безумная личность защищала меня, успокаивала. Она возвела вокруг меня крепостные стены. Сначала я была неуязвимой, а когда рассеялись подозрения соседей, стала безупречной. Я спряталась за образом женщины, без предупреждения покинутой супругом, оставленной в одиночестве с тремя малолетними детьми на руках. Этот странный статус обеспечил мне не очень здоровое положение, что, однако, позволяло мне ходить с высоко поднятой головой.

Сегодня я знала, что мне достанет сил быть Эрин, женщиной, матерью моих детей и больше никем. Это новое ощущение было головокружительным, захватывающим, освободительным.

Я разносила первые за день стаканы пива, когда в “Одиссею” вошел мой отец.

– Режис! Мы уже бросили тебя ждать! – обратился к нему один из приятелей.

– Так сегодня пятница! – попытался он оправдаться.

Базарный день. Отец всегда сопровождал мать на рынок по пятницам. Если честно, она не оставляла ему выбора. Я глянула на часы. 11:30. Что такого он ей предложил, чтобы она отпустила его так рано? Перед тем как подойти ко мне, отец поцеловал моего брата. Хоть мы и выросли, он считал своим долгом целовать нас в голову, как в нашем детстве. И неважно, где мы были и с кем, Режис не сомневался в своем праве. Не раз Эрван участвовал в видеоконференции с коллегами или партнерами, и тут появлялся папа, чтобы чмокнуть сына при всех. Протестовать было бесполезно, стало бы только хуже. Отец всегда отличался любовью к провокациям и никогда не скрывал ее. Человек с добрым сердцем, известный легендарным умением кого угодно подначить и сразить язвительной репликой. Эрван, совершенно выбитый из колеи нашим утренним разговором, и ухом не повел. Это обеспокоило отца, заподозрившего неладное. Что с моральным состоянием его сына? Он забросал меня вопросами, едва зайдя за стойку. И с этим я тоже ничего не могла поделать. В “Одиссее” он был у себя дома.

– Доброе утро, дочка. – Он зарылся губами в мои волосы. – У твоего брата какие-то проблемы?

– Нет, все в порядке. – Если я и соврала, то лишь частично.

– Твоя мать скоро явится сюда за своим бокалом белого, уж она-то все у него выведает!

Эрван, всегда остро реагирующий на расследовательские замашки матери, испуганно вскинул голову. Я с трудом сдержала смех. Отец приготовил себе чашку крепчайшего эспрессо, обогнул стойку, взобрался на барный табурет, взял вчерашний местный еженедельник Le Pays Malouin и открыл его. Заглянув за спину отцу, я увидела, что брат поспешно складывает свои папки и закрывает ноутбук. Пальто он натянул уже на ходу.

– Всем привет! – крикнул он присутствующим.

– Подожди, пожалуйста! – остановила я его.

Он испепелил меня взглядом. Как будто я снова стала мелкой поганкой, отравлявшей ему жизнь в детстве. Преувеличенно тяжело вздохнув, он подошел к стойке и наклонился ко мне.

– Из-за тебя я и так сегодня не в состоянии работать, надеюсь, есть серьезная причина не отпускать меня, подставляя под мамины атаки…

– У меня для тебя работа!

Он вздернул брови: я вызвала его интерес.

– Вам будет удобно пообедать в воскресенье?

В этот день в “Одиссее” выходной.

– Я спрошу Люсиль, скорее всего, да, но в чем дело? При чем тут работа?

– Сможешь дать мне подписать документы, перед тем как мы выпьем? Те, что у тебя всегда с собой… если ты понимаешь, о чем я…

Он разразился нервным смехом:

– Твою ж мать!

– Так, мои дети плетут заговор, – вмешался сидевший рядом отец.

Эрван забарабанил пальцами по стойке.

– Папа, ты… ты… нет, я лучше помолчу… Твоя дочь… Твоя дочь… Моя сестра…

Он перегнулся через стойку и обхватил ладонями мое лицо. На его губах заиграла победная улыбка. Он крепко поцеловал меня в лоб и быстро отпустил.

– Задело!

Он распахнул дверь и налетел на маму.

– Дорогой мой! Я только пришла, а ты уже уходишь!

– У меня навалом работы, мама. До воскресенья!

Он смачно расцеловал ее в обе щеки и испарился, насвистывая. Я хохотала. Как же я хохотала!

– Эрин! Твой брат напился? – поинтересовалась она. – Вообще-то еще рановато!

Я еще громче засмеялась.

– Режис! – возмутилась она. – Что с твоими детьми?

– Их фиг поймешь!

– Эрин! – еще громче крикнула мать. – Давай, быстро выкладывай!

Я взяла бутылку мюскаде, открыла. У родителей округлились глаза. Я налила им вина, не забыв и о себе, подняла свой бокал и протянула к ним. Они повторили мой жест, не требуя объяснений. Я бы с большим удовольствием подольше любовалась их ошеломлением – что удается сделать нечасто, замечу, – но мне не хватило терпения.

– Вы свободны в воскресенье в двенадцать? Эрван и Люсиль уже согласились.

Мать выпрямилась, к ней вернулась улыбка. Мне показалось, что она вот-вот начнет подпрыгивать на табурете.

– Конечно, моя дорогая, – воскликнула она. – Приходите, я все приготовлю… Придумаю, что…

– Мама! Давайте все вместе пообедаем не у вас, не у меня, не у Эрвана, а здесь. Проведем всей семьей день в “Одиссее”.

Папа одним глотком осушил бокал, мама шумно сглотнула и собралась с духом.

– Такого не было ни разу после… после…

Я ей благодарно улыбнулась. Она принимала уйму предосторожностей, чтобы не напоминать мне о том, что все мы хотели забыть.

– После первого дня рождения Мило… да… Когда мы в последний раз праздновали в семейном кругу… как раз всего за несколько дней до того, как…

В тот день мне так и не удалось скрыть или хотя бы смягчить впечатление от темной и депрессивной стороны моего мужа. Когда родители появились в “Одиссее” с тортом и кучей подарков, он отсутствовал. Его не было почти сутки. Я сражалась с печалью и придумывала разные предлоги, оправдывающие его опоздание. Я перестала чему-либо удивляться. После рождения Мило ситуация постоянно ухудшалась. В конце концов я решила, что пора садиться за стол, не дожидаясь его. Он объявился, когда мы уже обедали, и не сказал ни слова ни моим родителям, ни детям. С мрачным лицом он шагнул ко мне и поцеловал. От него разило алкоголем, баром, загулом. Он прижался ко мне, как ребенок, прячущийся за мамину юбку. Я сцепила зубы, стараясь не заплакать и не потребовать от него объяснений. Я стерпела, чтобы защитить детей и избавить от сцены родителей. Если Улисс или Лу подходили к нему, он отшатывался; когда они его звали, он не отвечал; не реагировал на милые реплики, которыми они безуспешно силились привлечь внимание отца. А потом Мило проснулся после дневного сна, и мне пришлось уйти. Он счел это неприемлемым и хлопнул дверью, рявкнув “Отцепись от меня” Улиссу, бежавшему за ним и умолявшему остаться и поучаствовать в задувании свечки для младшего брата. А через три дня мой муж исчез.

– Есть какой-то особый повод? – спросил отец, вновь обретая дар речи и своим вопросом возвращая меня к настоящему.

Улыбка, ненадолго покинувшая меня, снова засияла.

– Я развожусь.

Ну вот, я это произнесла. Следовательно, это правда.

Отец как будто утратил на миг дар речи, но тут же встряхнулся, справляясь с волнением, а мама уткнулась ему в плечо.

– Я горжусь тобой, – объявил он, наблюдая за мной.

Мама продолжала прятать лицо за папиным плечом, ее спина вздрагивала, и нетрудно было догадаться, что с ней творится. Папа обнял ее покрепче.

– Возьми себя в руки, Одиль, мы же знали, что она к этому придет. В конце концов, она твоя дочь!

– Дурак безмозглый! – ответила мать все еще дрожащим голосом.

Она крепко поцеловала мужа, после чего снова включилась ее обычная самоуверенность.

– Ладно, я опять иду на рынок! Обед на мне!

– Мама, я могу приготовить!

– И слышать не желаю! Пойди лучше к парикмахеру! Ты должна хорошо выглядеть, доченька!

– Ну, а я займусь напитками! – подхватил отец.

– Папа, здесь есть все, что нужно. – Я слабо сопротивлялась, пытаясь охладить его пыл.

– Ты, похоже, забыла, что это моя компетенция?

– Попробовала бы я забыть, – пробормотала я.

– Давай, Режис! Поторопимся!

Они уже взялись за ручку двери, и я не собиралась гасить их энтузиазм. За ними было так приятно наблюдать.

– Я вас люблю, – крикнула я.

Они застыли. Мы редко открыто выражали любовь.

– Мы тебя тоже, дорогая малышка, – ответила мать.

Они вышли, а я приблизилась к витрине, чтобы следить за ними, пока они не скроются. Они стояли посреди улицы и жарко обнимались, хоть тяжесть лет на их плечах и было не скрыть. Мои дети слишком быстро созрели, мои родители слишком быстро постарели. Из-за него. Я всей душой надеялась, что не украла у них последние прекрасные годы жизни, уговаривала себя, что такие же прекрасные у них еще впереди. Я мечтала, чтобы мои родители вернули себе полноту бытия, утраченную семь лет назад. Возродили ту неумеренность во всем, в атмосфере которой я выросла и которая помогала мне открывать новые грани моей личности, жить, смеяться. Вести себя так, как я хотела. Мои родители были потрясающими, сумасшедшими, забавными, и если…

Мои родители… Как их охарактеризовать? Типичный продукт восьмидесятых. До окончательного переезда в Сен-Мало мы жили на границе парижского пригорода, в городке, который я практически забыла, с несколькими десятками тысяч жителей, с собственной буржуазией, ритуалами и знаменитостями, в числе которых были мои родители.

Отец торговал винами и крепким алкоголем и колесил по дорогам, облачившись в деловой костюм и яркие галстуки, которые были тогда в моде. Он обладал особым талантом переключаться с одного собеседника на другого, одинаково легко общался с владельцем убогой забегаловки и с директором ресторана, отмеченного звездами. И дело было не только в отлично подвешенном языке, его талант был гораздо выше уровнем. Он был вне конкуренции, если надо было позубоскалить, у него никогда не случалось плохого настроения – по крайней мере, дома, – и он никогда не уставал. Ради удовлетворения запросов клиентов он запросто вставал на рассвете, чтобы появиться в привокзальном кафе к самому открытию. И неважно, что накануне он пришел с дискотеки после трех часов утра. В таких случаях он принимал холодный душ, сбрызгивал себя одеколоном “Фаберже”, выпивал чашку крепкого кофе, закуривал первую за день сигарету – в машине с наглухо закрытыми окнами – и отправлялся продавать ящики вина, кеги пива и поддоны с бутылками шампанского. Он был знаком со всеми: с хозяевами баров, ресторанов, ночных клубов. Его багажник был всегда забит бутылками спиртного, которые он, не раздумывая, дарил после подписания выгодного контракта. Мой отец был человеком щедрым…

Ну, а моя мать вскоре после моего рождения пошла работать в агентство недвижимости и очень быстро стала его королевой. Коллеги восхищались ею. Шеф осыпал милостями, соответствующими комиссионным, которые она приносила агентству. Она носилась по всему городу, всегда одетая безупречно, строго по моде тех лет: леопардовый принт, подплечики и кричащие расцветки. Она ходила только в лодочках на высоких каблуках, и, когда шла по улице, ее было слышно издалека. Ее сумка была набита связками ключей, а каблуки издавали металлический звон, достойный включения в программу концерта. Она разъезжала в “гольфе” первого выпуска с откидным верхом и немилосердно терзала его коробку передач, гудела водителям, не уступавшим ей дорогу, а обогнав их, посылала воздушный поцелуй кончиками пальцев с пятнышками губной помады. И все это с сигаретой в зубах, окурок которой она вышвыривала в окно, перед тем как забросить в рот жвачку. Ее никогда не волновало, что я или мой брат сидим на заднем сиденье – никто и ничто на свете, даже мы, были не в силах заставить ее изменить свои привычки. Мать всегда спешила, разрываясь между показом квартир, обсуждением договоров, нашей встречей после школы и дополнительными занятиями и развлечениями. С другой стороны, она всегда находила время на сплетни, и ей было известно о каждом все, вплоть до мельчайших деталей. Она всюду совала свой нос, потому что “это полезно для бизнеса, и для моего, и для папиного”, как она регулярно повторяла нам с Эрваном, хотя нам это было безразлично. Те годы были синонимом легких денег и лихорадочной погони за успехом с сигаретой в зубах, со стаканом в руке и выкладыванием своих достижений на всеобщее обозрение. Самое удивительное, что в круговороте амбиций родители не забывали о нас. Они нами занимались, интересовались, заботились о нас. Их нацеленность на успех не была эгоистичной, для них было важно вызвать наше восхищение и обеспечить нас самым лучшим.

По выходным, после футбольных тренировок брата и моих уроков танца, они устраивали ужин в огромном семейном особняке. Мама делала укладку, еще более пышную, чем в будние дни, доставала все свои ювелирные украшения и папин браслет. Они угощали гостей изысканными блюдами и роскошными винами. Эти вечеринки всегда заканчивались одинаково. Отец, понятное дело, щедро подливал всем алкоголь, поэтому гости были пьяными, мать отодвигала кофейный столик в угол, увеличивала громкость только что купленной ею стереосистемы последнего выпуска, и они танцевали под Джимми Самервилла, группу “Блонди” или “Альфавиль”. Мы с братом не могли уснуть и прятались на лестничной площадке, выглядывая через прутья перил, чтобы насладиться спектаклем. Да, мы восхищались родителями. Они были красивыми, вечно молодыми, безумно любили друг друга, и это видели все. Я не сомневалась, никогда не сомневалась в их верности друг другу. Впрочем, вклиниться между Режисом и Одиль норовили многие. Для некоторых это было своего рода вызовом. Отец был красавцем с представительной внешностью, с чувством юмора, всегда галантный, он излучал успех, ночная жизнь была значимой частью его существования, что добавляло перца к легенде, которая его окружала. Мать, роскошная женщина, громко хохотала, талантливо пускала в ход обаяние, играла красивыми, как у лани, глазами, демонстрировала шикарную фигуру – результат занятий аэробикой, – и все это нельзя было не заметить. Но оба владели искусством жестко обрубать неподобающие знаки внимания. Мать яростно защищала свою территорию, используя в качестве оружия тонкий юмор. А если какой-нибудь мужчина становился излишне настойчивым, отцу было достаточно приблизиться к нему, выпятив грудь чуть сильнее, чем обычно, и опрометчивый ухажер ретировался.

Наша жизнь была легкой, постоянным праздником, мы ни в чем не нуждались, у нас всего было с избытком. И она должна была оставаться такой всегда.

Моим родителям было суждено превратиться в старых сердцеедов, которых пора засунуть на чердак, в звезд, вышедших в тираж, над которыми посмеиваются за их спиной. Но одно событие спровоцировало совершенно непредставимый катаклизм.

Однажды вечером мать была на подписании сделки, а отец занимался нами и нашим ужином. Мы доедали йогурт, и тут открылась дверь. Не издав ни звука, не заговорив с нами, что нарушало все ее привычки, мать поднялась на второй этаж и закрылась в спальне. Отец, естественно, тут же нас бросил. Мы оставались в кухне, и до нас доносились мамины рыдания и папины крики. Я ждала долгие годы, чтобы услышать правду. Глава маминого агентства, немолодой сластолюбец, перешел все границы и после подписания контракта прижал ее к стенке. Она сопротивлялась, а он прицельно двинул ей коленом между ног. И твердо заявил, что, если она намерена остаться в агентстве, “придется ей ублажить его”. Когда отец это услышал, его кровь вскипела и он отправился к старому мерзавцу, чтобы высказать все, что о нем думает. Назавтра по всему городу разошлась новость, что Режис слетел с катушек из-за фривольной шутки и что Одиль – заядлая соблазнительница. Отцовский хозяин, зять маминого шефа, незамедлительно уволил папу, попытавшись сунуть ему чек на впечатляющую сумму, чтобы замять историю. Отец отказался. Он не собирался ограничиться скандалом. Но все, кто толпился на родительских ужинах, все, кто называл себя их друзьями, повернулись к ним спиной. Родители ни от кого не дождались сочувствия. Ситуация стала невыносимой, даже для нас с братом. В коллеже Эрван весь день выслушивал всякие гадости о наших родителях. Я же отныне проводила все перемены в одиночестве, забившись в угол. Мать пришла к выводу, что надо взять чек, продать особняк и переехать. Они договорились, что мы пропустим школу и проведем с родителями несколько дней где-нибудь на море, чтобы в спокойной обстановке обсудить варианты. Мы взяли курс на Бретань и Сен-Мало. Мама с папой подпали под очарование города, побережья океана и в особенности квартала Сен-Серван. Они держались за руки и смотрели друг на друга еще более влюбленно, чем раньше. Они водили нас есть блины в кафе напротив башни Солидор. Отец любил бары, и однажды вечером, после ужина, не устоял против искушения выпить с женой вина. Родители направились в первую попавшуюся забегаловку на берегу моря, она называлась “Бистро” и чудом выживала. Отец сразу влюбился в нее и окончательно загорелся, когда уселся за стойкой и побеседовал с хозяином. В конце разговора он предложил выкупить его заведение.

Они управляли этим баром больше двадцати лет. Мы с Эрваном проводили там вечера, делая уроки, а каждое лето работали за стойкой и обслуживали клиентов на террасе – отцу было в высшей степени наплевать, дозволено ли нам это по закону, учитывая наш возраст. Впрочем, они побуждали нас получать и другие знания и предложили оплатить нам учебу. Мы с Эрваном горячо одобрили эту идею. Оба мы во всеуслышанье заявляли, что ноги нашей больше здесь не будет. Настоящая жизнь ждала нас в другом месте. Когда ты подросток, где бы ты ни жил, ты рвешься уехать подальше от родителей. Бал открыл мой брат, я последовала за ним четыре года спустя. Эрван нашел себя в изучении права и работе юриста, которая по сей день прекрасно ему удается. Со мной все получилось сложнее. Сдав экзамены на бакалавра, я уехала и с энтузиазмом приступила к постижению тонкостей психологии. Занятия увлекли меня, я буквально впитывала слова преподавателей, а книжки по психоанализу читала утром, днем и вечером. Меня завораживала сама возможность препарировать механизмы бессознательного, копаться в собственных мыслях, выстраивать их, наводить мосты между отдельными элементами, оставлять место умолчаниям. Я находила себя умной. Доказывая это, я написала выпускную работу на тему влияния “Илиады” и “Одиссеи” на психоаналитику, уделив особое внимание персонажам отцов… Понадобилось несколько лет работы практическим психологом, чтобы я пришла к выводу, что это не моя стезя. Я заскучала. То, чем я занималась, мало интересовало меня. И к тому же меня грызла вина из-за нехватки профессионализма, в котором нуждались мои пациенты.

Однажды в Сен-Мало, куда я приехала на выходные, чтобы проветриться и поразмышлять над своим будущим, я услышала жалобы матери на отца, который категорически отказывается избавиться от бара и уйти на покой. Он отвечал, что лучше сдохнет, чем продаст свое дело чужаку. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы объявить, что я беру бар на себя. Никогда я не бывала такой счастливой, как за стойкой. Я там смеялась, улыбалась, разговаривала с людьми, слушала, жила и дышала. Я определила для себя, к чему стремлюсь. Я возвращусь домой. Каждый день буду видеть море. Наливать кофе, пиво, прохладительные напитки, смешивать коктейли. Общаться с посетителями, выслушивать их, облокотившись о стойку, а в камине будет потрескивать огонь. Когда я вскользь упомянула свое желание подхватить семейное дело, я готовилась услышать возмущенные вопли матери вроде: “У тебя есть занятие получше, чем проторчать всю жизнь в баре”. Но она лишила меня дара речи, повиснув у меня на шее. Мое предложение она восприняла как единственный способ заставить мужа бросить “Бистро” – к тому моменту она начала опасаться, что ей придется провести остаток жизни в ожидании Режиса, пока тот будет трепаться с окрестными пьяницами. Он же долго-долго, не издав ни звука, переваривал свою отставку, после чего улыбнулся мне и торжественно провозгласил:

– Ты будешь не диванным, а барным психологом, дочь моя!

Два месяца спустя я взяла в свои руки бразды правления и встретила того, кто позже станет отцом моих детей.

Так “Бистро” превратилось в “Одиссею”.

В воскресенье утром я не пошла к парикмахеру, но доставить удовольствие маме все же надо было. Я оделась, накрасилась и причесалась – прическа была для нее важнее всего – гораздо тщательнее, чем обычно. Мне потребовалось некоторое время, чтобы вспомнить, что я должна уважать свое тело, поскольку только так я смогу уважать себя и своих детей. После исчезновения мужа я совсем себя запустила. С какой стати мне заниматься собой, своей кожей, своей внешностью? Я снова взяла себя в руки, чтобы мои сыновья и дочь гордились своей мамой, считали ее красивой. Пережитое мной, безусловно, оставило на лице нестираемые следы. Я слишком рано постарела, страх и слезы проложили морщины, которые уже никогда не разгладят ни уход, ни сон. Но я подозревала, что однажды они станут менее глубокими, ведь я понемногу расслаблялась. Несколько солнечных прядей должны будут украсить мои каштановые волосы – они скроют пробивающуюся седину. Я по-прежнему собирала волосы в пучок, хотя они были тонкими, а оттого непослушными и плохо ложились. В этот день я распустила их. Ради матери. Специально для нее я надела черное шерстяное платье. Я немного постояла перед зеркалом, разглядывая себя. Моя фигура вернула себе чувственность форм. Вопреки трем беременностям я стала ужасно худой. Сколько раз я ловила на себе обеспокоенный взгляд родителей! Муж пожирал меня изнутри, высасывал мою энергию и присваивал ее, а мое беспокойство за него сжигало ее жалкие остатки. Потребовалось время, чтобы исчезновение мужа сделало свое дело, и грудь, ягодицы, бедра снова обрели форму, потерянная женственность пробудилась во мне и я приняла и полюбила ее.

Никто и не мечтал о таком воскресенье. Я бы многое дала, чтобы избавить моих родителей, Эрвана и его жену от переживаний, однако катастрофа, свалившаяся на нас с детьми, не обошлась без тяжелых последствий для всех моих родных. Но сегодня, когда мы ужинали курицей с картошкой и зеленой фасолью, как многие другие семьи, похожие на нашу, мы решили, что все у нас позади, и просто радовались тому, что собрались вместе и наслаждаемся этим подаренным посреди зимы прекрасным солнечным днем. Гроза прогремела и утихла. Лучи солнца проникали в окна и освещали большой импровизированный стол в центре “Одиссеи”, во главе которого сидел отец. Режис снова дал волю эмоциям. Сдержанность, которую он старался сохранять все последние семь лет, улетучилась. Уверенный в том, что я не замечаю его проделку, он плескал в бокал Улисса шампанское, причем не так чтобы совсем понемногу. В мои намерения ни в коем случае не входило отравить минуты счастливого сговора между моим сыном и его дедом, поэтому я закрыла глаза на это безобразие и приготовилась запасти для моего старшенького аспирин. Мать засыпала Лу советами насчет нарядов и косметики, от которых ничего хорошего ждать не приходилось, но я все равно молчала. Мама соорудила замысловатую прическу и надела все драгоценности. Она звенела при малейшем движении. Кстати, почему она прекратила их носить? Я это сообразила только пару часов назад, когда она пришла, разряженная, словно рождественская елка.

В течение бесконечно долгого семилетнего периода родители старались меня не трогать, но всегда оставались рядом. Что бы я делала без них? Я проживала эти праздничные часы, как будто похороны: и его похороны – отныне он для меня мертв, – и похороны жены ушедшего. Это была веселая церемония. Я наблюдала за тем, как мои родители снова становятся собой, и у меня возникало ощущение, что они выходят из глубокого траура, покидают тьму и опять обретают свое яркое сияние. Они, как и я, позволили себе расслабиться и быть счастливыми. Они смаковали каждое мгновение, воспринимая его еще более остро. Мои родители носили траур по моему мужу на свой манер. Они безумно любили его, любили как сына. Мои родители ждали, что он, никогда не имевший семьи и упорно стремившийся завоевать привязанность, в конце концов научится жить семейной жизнью, и прилагали для этого все усилия. Надо, правда, признать, что мой отец повел себя не лучшим образом, когда я ему его представила. Но он так же реагировал бы на любого другого мужчину. Я же его дочка! Однако очень скоро оба моих родителя привыкли к нему, к его слабостям, ранам, желаниям, щедрости – а на нее он тоже был способен – и к его огромной любви к их дочери. Мы все долго в это верили. Доказательство тому – наши трое детей. Я в полной мере сознавала, что они все видели и их терзало беспокойство за меня из-за ситуации, в которую я попала. Периодически они действительно пытались подать мне знак, распахивали передо мной дверь, чтобы я с ними поделилась, но никогда не давили на меня, опасаясь, что я встану на дыбы. Своим решением развестись я позволила родителям окончательно разорвать с ним связь. Я подарила им свободу, которую сама так долго ждала, и это была сущая мелочь по сравнению с годами, потраченными ими на мою опеку.

Я перевела взгляд на Эрвана и Люсиль и задала себе вопрос. Ставя точку на прошлом, отпускала ли я на волю и своего брата с его женой? Они нянчились с Мило, смешили его, дарили ему тысячи приключений и подарков. Эрван горел желанием заставить меня развестись, однако меня не покидали сомнения в том, что моя готовность открыться будущему по-настоящему их устраивает. В определенном смысле я перестану в них нуждаться. После исчезновения моего мужа их жизнь радикально поменялась. Я ни о чем их не просила, они встали рядом со мной по собственному почину. До того как мой муж растворился в окружающем пейзаже, Эрван и Люсиль жили в центре Парижа и удостаивали нас своим присутствием несколько раз в год, и не более. Эрван всегда относился к моему мужу с подозрением, регулярно предостерегал меня, но я его не слушала, отказывалась слышать, моя любовь к мужу загоняла меня в разрушительную позицию безоговорочной защиты. Я исходила из того, что брат не может этого понять, ведь Эрван и Люсиль вели жизнь, полностью противоположную нашей. У них не было детей, они вроде бы особо их и не хотели, подчеркивали свое желание оставаться свободными и жить вдвоем, карьера была для них на первом месте, они активно посещали светские мероприятия, выставки и спектакли, путешествовали, отдыхали в шикарных клубах, куда не пускают детей. Приезжая к нам в гости, они идеально исполняли роль “парижан у моря”, Эрван даже не боялся переигрывать. Мы смеялись, тем более что и родители, и я отнюдь не обманывались: здесь, у нас, мой брат и его жена в своей стихии. Но в скрупулезно отмеряемых дозах. Когда же моя жизнь взорвалась, все изменилось. Люсиль оставила работу и поселилась в Сен-Мало, чтобы помогать мне с детьми, а Эрван потребовал от своей конторы перевести его на дистанционный режим работы задолго до того, как тот стал нормой. Они сломали свою парижскую жизнь, чтобы переехать и быть рядом с нами. Одарили моих детей совершенно невероятной любовью и самым естественным образом нашли свое место в нашей разбитой, но спаянной семье. Они были справедливыми, находили нужные слова, когда заменяли меня в материнской роли, пока я жила без единого желания, погрузившись с головой в море отчаяния и не умея заниматься детьми. Досадно будет, если мое возрождение снова отдалит их от нас. Я надеялась, что этого не произойдет, – мне было так комфортно, пока они оставались с нами. Прекрасно было бы удержать их рядом навсегда, после того как закончились годы печали и гнева. Я мечтала об их присутствии в новой жизни, которую собиралась выстроить. Для Мило, Лу и Улисса они были нечто большее, чем дядя и тетя. Однако я ни за что не стану им препятствовать, если они соберутся уйти, ведь они тоже имеют право на свободу. За столом недоставало только Паломы, моей напарницы в “Одиссее” и лучшей подруги, которая появилась в нашей жизни в разгар сумятицы. Я даже не представляла себе ее реакцию, когда она придет в бар после отпуска и оценит мое новое состояние. Она же только об этом и мечтала.

– Эрин? – окликнул меня брат. – Все в порядке?

– Что-то ты слишком молчаливая! – подхватил отец.

– Я смотрю на вас, и мне этого достаточно. Вы красивые, вы такие красивые.

– Я тоже? – спросил Мило.

– Ты самый красивый, радость моя.

– А я считал, что самый красивый я! – воскликнул со смехом Улисс.

– Самая красивая у нас мама, – перебила их Лу.

Я погладила по щеке дочку, которая неслышно подошла ко мне.

– Будем пить кофе на улице? – предложила я, не желая давать волю чувствам у всех на глазах.

Мы в нашей семье привыкли быть сдержанными, и все легко догадались, в чем дело. Накинув пальто, мы быстро оккупировали террасу. Улисс попросил разрешения пойти к друзьям и уже собрался улизнуть, но в последнюю минуту я его остановила.

– Помнишь, о чем я тебя просила?

– Ага, я уже придумываю новое название! Ты права, что собралась его изменить. – Он обнял меня своими большими ручищами и сел на велосипед.

– Мама, я пойду домой, мне еще надо доделать домашнее задание, – объявила Лу. – И я тоже ищу название для “Одиссеи”!

Я расхохоталась, глядя на дочкино серьезное личико: мне было известно, что она сначала глубоко изучит возможные варианты и только после этого поделится своими предложениями.

– Дедуля позволил мне прокатиться на самокате, – на бегу сообщил Мило и выскочил на улицу.

Я с улыбкой обернулась и обвела взглядом ожидавших меня родителей, Эрвана и Люсиль, залитых ярким солнцем.

– Готовы поломать голову?

5

Гари

Наконец-то завершался этот день в море. Перед тем как покинуть лодку, я тщательно укладывал снаряжение. Берег миф. Я был жалок. Жалок и одинок. Никто не обращался ко мне – для них я больше не существовал, был абсолютно бесполезен, они обсуждали свои находки и анализы, которыми займутся сразу после возвращения в лабораторию. Я повесил сумку с вещами на плечо и помахал им рукой, прощаясь. Они почти не отреагировали, но я в последний раз поймал взгляд Луизы. Она слабо улыбнулась мне. Я ответил тем же.

До нашей новой встречи я был убежден, что давным-давно распростился с ней. Я ошибался. Только сейчас я по-настоящему покинул ее и повернулся спиной к неудавшемуся браку. В последние годы наша история наполняла меня горечью.

Когда я широким шагом перепрыгнул с лодки на причал, время для меня остановилось. Я смотрел в морскую воду, воду темную и не самую чистую, слушал плеск мелких волн о дерево причала, и мне пришло в голову, что я оставил прошлое позади. Меня озадачила противоречивость моих мыслей. Всего несколько часов назад я был растерян, подавлен, задавался вопросом, что со мной не так. Теперь же я знал, что готов встряхнуться и действовать. Или хотя бы попробовать взять собственную жизнь в свои руки.

По дороге к хижине я позвонил по телефону, чтобы найти себе подмену. Три звонка – и проблема улажена. Я также отправил электронное письмо своему нанимателю, чтобы он предупредил команду Луизы. Все, дело сделано. У меня больше нет обязательств. Я свободен, как ветер. Некоторые убили бы мать и отца, лишь бы этого добиться. Но это не про меня. Я бы все отдал за то, чтобы быть к кому-то или к чему-то привязанным: к человеку, к работе, к жизни. Дома я сразу включил компьютер – древнее устройство, которым я редко пользовался. Он долго висел, но все же поймал интернет. Мне надо было срочно уехать отсюда, отдалиться от бирюзовых вод, от всего, что так или иначе не отпускало меня из теперешней жизни. Результат моего пребывания на Реюньоне блестящим не назовешь. Я почти сразу нашел рейс в Париж на завтрашнее утро. Плевать мне на цену билета, лишь бы улететь. Если мне нужна встряска, следует действовать радикально.

Не тратя лишнего времени, я быстро сложил две дорожные сумки: я всегда брал с собой минимум вещей, независимо от длительности поездки и особенностей контракта. Живя с Луизой, я верил, что мы и жизнь организовали по минимуму. У нас имелась квартира в метрополии – наше временное пристанище, если мы сидели на месте. В ней мы постоянно жили, когда намеревались сделать ребенка. Буду честным: там я никогда не чувствовал себя дома, никогда не хотел обосноваться там навсегда и даже не разбирал свои чемоданы. В процессе развода мы от нее избавились.

К семи вечера багаж был уложен. Снаряжение для дайвинга дожидалось отъезда. Я как придурок сидел в деревянном кресле под верандой и думал, как убить время до шести утра, когда мне нужно быть в аэропорту Сен-Дени. Еды, естественно, не было. Выпивки тоже. Опять Ивану меня спасать. Да и вообще, нельзя же удрать, как воришка.

Через пятнадцать минут я был в его ресторане на пляже Эрмитаж. Музыка и смех, доносившиеся из него, были слышны за километры. Энергия этого парня потрясала меня: единственный официант работал только по выходным, при том что в заведении всегда было полно народу. Иван сновал между баром, столиками и кухней, и для клиентов было отдельным удовольствием наблюдать за его работой. Тем, кто торопился, в ресторане делать было нечего. Никто не приходил сюда, чтобы побыстрее поесть; все рвались за праздничной атмосферой и качеством блюд. Он тут же заметил меня и замахал рукой, подзывая. Я подошел к нему.

– Я придержал тебе место в баре и оставил порцию карри из меч-рыбы. Как прошло сегодняшнее погружение?

Я сел на табурет у стойки.

– Я не заходил в воду…

Не задавая вопросов, он налил мне, и я поблагодарил кивком. Иван все понял и вернулся к работе.

Я долго сидел за ужином, раз за разом заказывая пиво. Я наблюдал за людьми, и не мог избавиться от чувства, что потерпел жизненный крах. Словно нуждался в каких-то дополнительных тому подтверждениях. За соседними столиками ужинали семьи и дружеские компании, люди смеялись, веселились, делились друг с другом блюдами. Были здесь и пары: одни предвкушали ночь страстной любви, другие ссорились. Но я завидовал даже им. Они все равно двигались вперед.

У меня была неоспоримо дерьмовая жизнь, и ее наилучшим и единственным творцом был я сам. Как я мог так низко пасть? Как мог до такой степени все испоганить?

Мне сорок пять. Я одинок. У меня ничего нет.

Родственники? Отца с матерью я не видел уже несколько лет. То же относится к брату и сестре и к их семьям. Мы не сожгли мосты окончательно, изредка звоним друг другу – на Рождество, в дни рождения, – но наше существование на расстоянии световых лет друг от друга образовало между нами пропасть. Мне не хватало храбрости, чтобы напрячься и засыпать ее. Сообщить им о своем приезде во Францию? Мне это даже не пришло в голову. Ждут ли они меня? Хотят ли встречи со мной? Есть ли такое желание у меня самого? Скучаю ли я по ним, в конце концов? Вот еще один вопрос, на который мне раньше или позже придется ответить.

Друзья? Настоящих у меня никогда не было. Бывая в разных местах на море, я, конечно, пересекался с разными людьми. Но их не отнесешь к друзьям: я их не знал, они меня не знали, я никогда не раскрывал перед ними душу, они не делились со мной своими тайнами. Мы хлопали друг друга по ладоням, здороваясь, мы входили в одно и то же дайверское сообщество, вместе пили пиво и, прощаясь, бросали друг другу: “До скорого!” – догадываясь, что это “скоро” никогда не наступит. К кому я обращусь, если у меня возникнут трудности? Не имею представления. Кто обратится ко мне, если понадобится помощь? Немногие. Я не был тем, на кого стоит делать ставку, и к тому же никто не догадывался, в каком месте земного шара я в данный момент нахожусь.

Любовь? Когда у меня была жена, я доверял ей. Я любил эту женщину, а она любила меня, я по ней скучал, она по мне скучала, по крайней мере, я себя в этом убедил. Любили ли мы друг друга по-настоящему? Сегодня я не решился бы это утверждать. Во всяком случае, все осталось в прошлом. Я еще мечтал о любви и наверняка буду мечтать о ней всю жизнь, но больше на нее не надеялся. Я выбрал профессию профессионального ныряльщика не потому, что она особо меня привлекала, и не потому, что это занятие отвечало моим мечтам о кочевой жизни, лишенной привязанностей. Нет, единственной причиной выбора было море. А так я был самым обычным человеком, всегда хотел иметь семью, до безумия любить женщину и быть любимым, растить детей, купить машину и влезть в банковский кредит, чтобы обзавестись жильем своей мечты. Но главным моим желанием было продолжать работать под водой, пока позволяют здоровье и физическая форма.

Моя карьера? До того как мы Луизой задумались о ребенке, мне предлагали потрясающе интересные контракты. Если тебе нравится нырять, ты выбираешь профессию, которая требует погружения под воду. Как по мне, ни одно конкретное предложение для ныряльщика не лучше другого, и я был одинаково готов принять любое из них, однако мой набор альтернатив был ограничен. Поэтому я начал с учебы на сварщика, а затем поступил в Национальную школу водолазов. Я планировал поработать на нефтяных платформах и поучаствовать в строительстве плотин. Как мальчишка, пожелавший стать супергероем, я мечтал носить водолазный скафандр – этот доспех, соединенный с поверхностью шлангом и сигнальным водолазным концом, которые привязывают ныряльщика к жизни. Когда мне наскучили государственные проекты, я заинтересовался подводной фото– и видеосъемкой. Если я позволял себе взять отпуск, то посещал знаменитые райские уголки дайвинга, и благодаря многочисленным путешествиям у меня появились контакты с увлеченными профессионалами, которые согласились меня обучить. Полученные дополнительные навыки позволили мне принимать участие в научных экспедициях и в исследованиях затонувших кораблей. Я также закончил курс и получил сертификат дайвинг-инструктора. В результате я сделался универсальным специалистом, завоевав отличную профессиональную репутацию. Благодаря ей я и познакомился с Луизой. Но вся моя репутация прошла прахом в тот день, когда мы решили подчинить всю свою жизнь зачатию ребенка. Мое место заняли более молодые и хваткие. Я исчез с профессиональных радаров. Мне не хватило ни сил, ни желания поднять свой статус из руин. Последние три года я кое-как перебивался, переходя с контракта на контракт, работая с туристами, организуя подводные прогулки, подменяя инструкторов, уехавших в отпуск с семьями. Что я сделал со своей страстью? Куда девалось мое умение вкладывать все силы в то, чем я занимаюсь? Теперь никто не мешал мне отлучаться на долгие месяцы. Не в этом ли главная причина? Меня никто не ждал. В конце концов, разве мне на самом деле нравилось пропадать месяцами на другом конце света?

Я не заметил, как пролетело время и вечер перешел в ночь. У Ивана в ресторане никого не осталось. Только я. Он отпустил официанта, рассчитал последних клиентов и сел за мой столик с бутылкой ромовой настойки собственного изготовления и двумя стопками. Налил, подтолкнул одну стопку ко мне и поднял вторую, приглашая выпить.

– Ну что, прокладываешь маршрут? – спросил он вроде как для порядка.

Или как если бы читал мои мысли.

– Похоже на то.

– Ты не очень разговорчив, но мне нравится, когда ты где-то рядом.

– Тебе осталась ночь, чтобы насладиться моей захватывающей компанией, – иронически усмехнулся я.

Он рассмеялся, выпил одним глотком ром, снова наполнил стопку и тут же опрокинул ее.

– Собираешься как-нибудь вернуться?

– Вряд ли.

– У тебя есть какие-то планы?

Я собрался ответить “нет”, но тут сообразил, что у меня имеется довольно четкое намерение, которое следовало попытаться осуществить.

– Я возвращаюсь в метрополию, постараюсь найти место, где смогу обустроиться раз и навсегда и выбрать настоящую работу. Найти нормальное дело, а не просто какое-то занятие, чтобы не бездельничать. Пора снова приложить руки к чему-то толковому… Хочу наладить свою жизнь… А может, и найти кого-то… – Я сам поразился убежденности, с какой все это объявил. – Перед отъездом, – продолжал я, – еще раз скажу спасибо тебе за тот день.

– Ты и без меня запросто бы выплыл, – подмигнул он. – Ты не из тех, кто готов подохнуть ни за что ни про что.

– До сих пор я тоже был в этом уверен… Да ладно, не важно, не будь там тебя, я, глядишь, так и остался бы гнить за коралловым рифом.

– Я наделал в жизни много гадостей, но не в моих правилах самоустраняться, когда кто-то собрался отправиться к праотцам. Меня это не касается, Гари, но в последние несколько дней ты на себя не похож. Твоя бывшая отправила тебя в нокаут?

– Есть малость… Впрочем, подозреваю, что это было необходимо.

И я изложил ему кое-какие подробности своей жизни. Я подлил себе рома, не дожидаясь, пока это сделает он, и выпил, как он, одним глотком. Не знаю почему, но я воспринимал этого парня, сидящего рядом, иначе, чем всех, с кем пересекался в своих нескончаемых путешествиях. Я относился к нему с искренней симпатией и уважением. У меня сложилось впечатление, возможно ошибочное, что у нас с ним много общего и мы понимаем друг друга без слов. Он, конечно, был более общительным и безбашенным, чем я, но при этом, вопреки внешней видимости, таким же одиноким. Вокруг него терлось много народу, в этом была заслуга его харизмы. Не уверен, что он сознательно стремился к подобной популярности. Похоже, его просто закружило в вихре постоянных тусовок. Рядом с ним не было ни семьи, ни настоящих друзей, ни женщины. Конечно, многие дамы крутились вокруг него, но вроде бы ни одной не удалось его заарканить. Впрочем, меня это не касалось. И точно так же меня не удивляло и не огорчало, что он не вмешивается в мои дела.

Отсутствие любопытства было характерно для нашего образа жизни. Не считая связанного с Луизой периода моей истории, мне всегда попадались на пути люди, лишенные привязанностей. Мужчины и женщины, в сообщество которых я входил, бродили по всему свету и где только ни побывали, причем это никак не было связано с их профессией. Они заводили интрижки в каждом порту, кочевали с места на место, не имели имущества и, уезжая, бросали все на месте. Я их не осуждал, мне бы такое в голову не пришло, я когда-то принадлежал к их клану, да и сейчас к нему принадлежу. Когда мы встречались – по работе, в баре, в зале ожидания аэропорта, в совместно снимаемом жилище, – мы как будто узнавали друг друга, словно члены некого тайного сообщества, и не задавали друг другу вопросов о нашей жизни и о прошлом. Никто не желал провоцировать неловкость, все мы существовали по принципу carpe diem, то есть нам сейчас хорошо, порадуемся этому, а что будет завтра, увидим завтра. Я никого ни о чем не спрашивал, и меня никто не спрашивал, а я никогда о себе не рассказывал. Так же было и у нас с Иваном, но сегодняшний вечер стал исключением, пусть Иван и заинтриговал меня с самого начала. Я всегда относился к нему как к человеку серьезному и более закрытому, что ли, чем другие. С годами я приобрел способность молча терпеливо наблюдать за людьми. Тому, кто обращал на Ивана хоть немного внимания, тут же становилось понятно, что он отличается от остальных. Он мог самоустраниться в самые, скажем так, неподходящие моменты. Например, на многих шумных вечеринках в его ресторане, когда веселье было в разгаре, все смеялись, пили и флиртовали, Иван вдруг как будто исчезал, телом оставаясь с нами, но мысленно словно телепортировался на тысячи километров. Он был здесь, но его здесь не было. Потом он возвращался и выглядел еще более неуемным, чем всегда. Наблюдая за ним, я задавался вопросом, что его спровоцировало: какой-то особый звук, голос, музыка, слово, фраза? Или всплывшее из глубин памяти воспоминание? И, признаюсь, мне всегда было интересно, как он тут оказался.

За долгие годы наш образ жизни не перестал быть для меня некоторой загадкой, но одну вещь я для себя сформулировал: сюда, на остров, расположенный на краю света, прибиваются одиночки, которым есть что скрывать. Не случайно мы не поверяли друг другу никаких секретов, вели себя по-приятельски, однако разделяли только настоящее мгновение. В нашем положении, если уж нужно спрятаться, лучше выбрать рай. Причем такой, где ты ничем не рискуешь.

Иван снова выпил, снова налил нам, потянулся за сигаретами, лежащими на барной стойке, и закурил. Он только что задал мне вопрос, и я в свою очередь спросил его:

– А ты, Иван, ты получил жизнь, которую хотел?

Он устремил на меня взгляд своих черных недоверчивых глаз и выдохнул огромное облако дыма.

– В какой-то мере.

Потом он надолго задумался, но вскоре очнулся:

– За твою новую жизнь в метрополии!

Обсуждение было закончено, что меня вполне устраивало. Он снова поднял стопку. Он знал, в чем я нуждаюсь. И тут меня осенило: он тоже старается что-то забыть.

Мы сидели на песке. Обменивались малозначащими фразами. Будь у нас больше времени, мы, глядишь, раскрылись бы друг перед другом и выложили бы все свои тайны. Но теперь мы молчали, погруженные каждый в свои затуманенные алкоголем мысли. Бутылка с ромом опустела. Я не сомневался, что во время полета усну. Скоро уже рассветет. Я поднял запястье с часами. Пять утра. Я рывком вскочил и удивился, что твердо стою на ногах.

– Мне надо кое-что уладить перед тем, как откланяться, – объявил я Ивану.

Не обращая на него внимания, я направился к воде, по пути снимая одежду. Сколько раз я проделывал такое, чтобы рассеять пары алкоголя? Последний едва не стал фатальным. Но в эту ночь, точнее, в это утро, все было по-другому. Если я уеду отсюда, не зайдя в воду ради чистого удовольствия, мои страхи продолжат давить на меня. Смыслом последнего погружения в воды Реюньона было очищение. Я смою весь негатив, все, что собираюсь оставить позади, все, что не дает мне нормально жить, смою провалы и раны, загнавшие меня в угол. Мне также надо было удостовериться в том, что море меня не покинуло и я не покинул его. Что мы с ним по-прежнему единое целое. Море было моим самым сильным желанием. Тело разрезало воду. Я уплыл далеко, долго плавал в лагуне, и мне было наплевать, что не удалось выйти на большую глубину. Мне хватало сокровищ, которые получалось разглядеть в полумраке, и это было великолепно. Я оцарапался о коралл, укус соли на ране вызвал гримасу боли, но мне это нравилось. Я чувствовал себя живым, когда задерживал дыхание. Найдя более глубокое место, я опустился на дно. Сел на песок и смотрел в небо, которое понемногу светлело. Я получил большое удовольствие от невесомости на глубине, однако ни малейшего желания уснуть и остаться здесь у меня не возникло. Головокружение не убило меня, напротив, оно разбудило, раскрыло мне глаза. Ничего пока не известно, но, даже если я не выстрою заново свою жизнь, я хотя бы избавлюсь от сожалений о том, что не пытался это сделать.

Я выбрался на пляж с ощущением, что уже давно не был таким безмятежным. Кое-как вытерся майкой и натянул брюки. Иван не шевельнулся, он наблюдал за мной, пока я подходил к нему.

– Мне пора, – сообщил я. – Было бы обидно опоздать на самолет.

Иван протянул мне телефон.

– Он упал в песок, когда ты надумал поплескаться.

– Спасибо, – поблагодарил я, хихикнув.

– Отвезу тебя в аэропорт: пока ты купался, я успел протрезветь.

Мы сели в его древний джип. Иван, не произнеся ни слова, тронулся с места, доехал до моей хибары и остановился, не глуша мотор. Я взял свои дорожные сумки, стоявшие за входной дверью, и оставил ключи внутри. Мы двинулись по горной дороге, и я в последний раз полюбовался восходом над Индийским океаном. Иван уселся поглубже на водительском сиденье, я присмотрелся к нему и догадался, что его беспечная поза обманчива. Лицо было замкнутым, руки вцепились в руль, он был взвинчен, напряжен. Я недоумевал.

Когда мы подъехали к месту, я ожидал, что он выбросит меня на тротуар, как доставленную посылку. Но все вышло по-другому: Иван заглушил двигатель и, все так же молча, последовал за мной в терминал. Знаком показал, что еще ненадолго останется. Хотел убедиться, что я действительно улечу? Атмосфера вокруг как будто сгустилась, и я не находил этому объяснения. Регистрация моего багажа всегда длилась дольше, чем у среднестатистических пассажиров – проверка инвентаря занимала много времени, – так что у меня была возможность понаблюдать исподтишка за Иваном. Он вел себя более чем странно. Вышагивал взад-вперед с сосредоточенным, отчужденным и сумрачным выражением лица. Он следил за мной и выглядел обеспокоенным. Всего несколько часов назад это был другой человек. В таком состоянии я его раньше не видел, оно совершенно не походило на его обычные отключки. Когда я наконец подошел к нему, он казался нерешительным, чего с ним никогда не бывало.

– Спасибо, что подвез. И за все остальное тоже.

Я протянул ему руку, он крепко сжал ее, и мне пришло в голову, что он собирается что-то сказать.

– До встречи, – ответил он, отпуская меня.

Я уже собрался поставить ногу на первую ступеньку эскалатора, чтобы подъехать к последнему контролю безопасности, когда он окликнул меня. Я не ошибся.

– Подожди, Гари!

Он выглядел затравленным. Я обернулся к нему и с удивлением заметил, что он сильно побледнел и вплотную приблизился ко мне.

– Мне надо попросить тебя об услуге.

– Слушаю тебя, – ответил я.

Иван тяжело вздохнул, крутанулся вокруг своей оси и с силой запустил руку в волосы. После чего поднял глаза и больше не отрывал от меня быстро мрачнеющего взгляда. Он начал меня беспокоить.

– Не задавай мне вопросов. – Его голос был умоляющим.

Иван напоминал мне о пакте кочевников…

– Договорились.

Новый вздох. Чего он хотел добиться, с усилием вдыхая и выдыхая воздух? Набраться храбрости? Сбросить давящий на него груз? Прогонял ли он свои страхи?

– Было бы классно, если бы ты съездил в Сен-Мало, в Бретань. Найди бар под названием “Одиссея”, узнай, принадлежит ли он женщине. И позвони мне, сообщи, что ты раскопал.

Он рассчитывал, что я буду для него шпионить?

– Почему бы тебе самому это не сделать? Не обязательно туда ехать, чтобы получить информацию.

– Блин, достал ты своими вопросами!

Он спрятал лицо в ладонях и разочарованно забормотал. Я положил руку ему на плечо, успокаивая – ему, похоже, становилось все хуже.

– Извини, но все же согласись: то, о чем ты меня просишь, звучит диковато. Для чего тебе выслеживать эту женщину?

– Это не просто женщина, Гари… Это моя жена.

Я отпустил его и от изумления сделал пару шагов назад. Я был готов вообразить что угодно, только не такое.

– Чего? Но… почему ты никогда о ней не упоминал?

– Кто бы говорил! Я сам только два дня назад услышал, что ты в разводе!

Я отмахнулся от его вполне справедливого возражения.

– Я не видел ее уже семь лет, – продолжал он, – семь лет не видел и не слышал ее.

Он явно слетал с катушек.

– И ты просишь, чтобы я пошел к ней? Я с ней даже не знаком! Почему ты сам к ней не отправишься, не позвонишь, не напишешь? Разбирайся с этим сам!

Он горько усмехнулся:

– Я слишком труслив… Бросил ее без единого слова. Она даже не представляет, где я живу.

Я потрясенно вытаращился. Его нахальство окончательно сбивало меня с толку.

– Тем более, Иван! Я не должен брать это на себя!

Он смотрел на меня умоляюще:

– Ты первый, Гари, к кому у меня нашлось достаточно доверия, чтобы заговорить о ней…

– И с чего это вдруг тебе стукнуло в голову узнавать, как она там? По-моему, уже поздновато беспокоиться о ней.

– Это ты виноват! – он ткнул в меня пальцем.

– Ты что, издеваешься?

– Нет… я сидел себе спокойненько, а ты нарушил мой душевный комфорт. Вывернул мне душу наизнанку своими заморочками насчет того, чтобы где-то обосноваться… и я понял, что должен понять, что к чему… узнать, думает ли она еще обо мне.

Он точно был не в своем уме.

– Погоди, Иван… Это какой-то бред!

– Ну пожалуйста, Гари…

– Ты полагаешь, что я соглашусь устроить бардак в жизни женщины, которую я в глаза не видел?

– Ты классный парень, Гари, ты сумеешь все правильно ей объяснить.

Объявили посадку на мой рейс.

– Мне пора.

Я и шевельнуться не успел, как он схватил меня за руку.

– Сделаешь?

Несколько секунд мы оценивающе вглядывались друг в друга. Должен ли я оказать ему эту крайне странную услугу? Зачем мне это делать? Для ответа мне недоставало самой важной информации.

– Ты ее любишь? То есть я хотел спросить… ты ее любил все эти годы? Ты вспоминаешь о ней с тех пор, как бросил?

– А как иначе? Зачем бы я тебя о таком просил, если бы было по-другому?

– Как ее зовут?

Он улыбнулся облегченно и растроганно:

– Эрин… Ее зовут Эрин.

6

Иван

Что он натворил?

– Мать твою! – заорал он.

Те, кто был рядом, вздрогнули, он растолкал их, собравшись догнать дайвера и потребовать, чтобы тот все забыл. Он уже был готов вскочить на эскалатор и броситься в погоню, но в последнюю секунду застыл. Чтобы он ни сказал, Гари никогда не забудет. Даже если он ему прикажет. Своей настойчивостью он только усугубит ситуацию. Слишком много он уже выложил. Посеял мерзкое зерно в сознании этого типа. Единственный способ заставить его все забыть – разбить ему морду, сделать так, чтобы тот исчез. У него зачесались кулаки. Он сделал шаг назад, отстраняясь от соблазна. Уже много лет на него не накатывала такая глухая жажда насилия. Нет, это невозможно. Так низко он не падет. Он не допустит возрождения своих заскоков. Нужно сохранять здравый смысл и помнить о цели.

Он мчался к выходу из аэропорта, сбегал, увеличивал расстояние, умирая от желания повернуть время вспять и не дать себе открыть свою поганую пасть.

Как он ухитрился быть таким идиотом? Таким слабаком. Последние несколько часов он чувствовал себя загнанным в угол, не успевал хорошенько все просчитать. Гари был ему нужен. Как после этого не спрашивать себя каждую минуту, там ли он уже, встретился ли с ней, задал ли ей вопросы, оставался ли рядом? Как не пытаться предугадать реакцию Эрин? Окажется ли эта реакция такой, как он ожидает? Ему было необходимо во всем разобраться. Выяснить, что там происходит.

7

Эрин

Готовность разума в одночасье адаптироваться к обретенной свободе вызывает изумление. Неудовольствие, досада куда-то подевались. И вот доказательство: я не теряла терпения, когда мои великие идеи ремонта не продвигались так, как я планировала. Проект был запущен больше трех недель назад, а я все еще находилась в мертвой точке. Мастера не присылали сметы, а те, что снисходили до этого, уточняли, что не готовы приступить к работе раньше, чем через несколько месяцев. Поблагодарим за это горожан и их загородные дома. Время шло, близилось начало сезона, поэтому закрытие бара даже не рассматривалось. Придется подождать до следующего года.

Что же до нового названия “Одиссеи”, единственная польза от его поисков состояла в том, что мы собирались по вечерам и хохотали до слез. Раз в неделю семья в полном составе обсуждала разные варианты. Ни одно предложение не было на высоте. Еще недавно я бы вопила, обвиняя небо и землю в своих неудачах. Сегодня все было не так. Я философски повторяла себе, что никакой спешки нет, важен только результат и он обязан меня устроить.

В тот день после обеда в “Одиссее” царило спокойствие, хотя погода была великолепной. Не будь я занята на работе, надела бы пальто и уселась пить кофе на солнышке. Я покосилась на Палому. Молчание было не в ее привычках. Палому я знала как облупленную. В баре она была моим дублером. Неделю назад у нее закончился отпуск. Как я и предполагала, ей не понадобилось много времени, чтобы учуять, что в воздухе сгустились перемены. Это было написано на моем лице. Я убеждалась в этом каждое утро, глядя в зеркало. Неважно, что сейчас была середина зимы, я все равно выглядела потрясающе, как если бы ухитрялась поймать каждый лучик солнца. Я описывала Паломе ситуацию, а она оставалась невозмутимой. Когда я закончила, она завопила, сжала меня в объятиях, едва не задушив, бросилась к холодильнику и достала шампанское. Не успела я рот открыть, как она объявила, что сама оплатит эту бутылку.

– Не в том дело, Палома, просто еще десять утра, – напомнила я.

Она засмеялась и выстрелила пробкой.

Судя по выражению ее лица, она точно что-то задумала.

– Почему не вернуться к “Бистро”? – якобы невинно предложила она.

Название эпохи моих родителей! После приезда из отпуска Палома активно участвовала в отборе вариантов и даже интересовалась мнением клиентов.

– Тебя отец подослал?

– Вовсе нет! – запротестовала она, натянуто улыбаясь.

– Я же собираюсь стряхнуть с “Одиссеи” пыль, а не превратить бар в музей! – возразила я.

– Тебе отлично известно, что я не в силах ему отказать, а он попросил подкинуть тебе эту идею.

Палома и мой отец… Легендарная история. Когда исчез мой муж, я лишилась энергии и отказывалась работать. Я покидала квартиру над баром, где мы жили, только чтобы отвести в школу Лу и Улисса и купить еды, и отец снова стал обслуживать клиентов, хотя я его об этом не просила, да и не сумела бы попросить. “Одиссея” простояла закрытой всего один день. Он снова отпер дверь своего бара – который уже ему не принадлежал, – и каждый день являлся туда, обязательно заходя по дороге ко мне и спрашивая, не намерена ли я к нему присоединиться. Он взял на себя руководство, но сообщал мне обо всем, пытаясь так или иначе меня вовлечь. Отсутствие моей реакции не мешало ему контролировать ситуацию. Режис ни за что бы не позволил развалиться тому, что его дочь выстроила в поте лица своего.

Первым его радикальным решением стало закрытие кухни. За нее отвечал мой муж. Едва войдя в мою жизнь, он предложил подавать в полдень обед. С его уходом приготовление горячих блюд в “Одиссее” утратило смысл. Кухня окончательно прекратила существование. В дальнейшем мне не приходило в голову нанять повара и заново ввязаться в эту авантюру. Страница перевернута и стала частью прошлого.

Вторым важным решением был наем дополнительного сотрудника, не члена семьи, мне в помощь, когда я буду готова снова обслуживать посетителей. Отец никогда не сомневался, что зов любимого дела в конце концов станет достаточно громким. Время подтвердило его правоту. Он не собирался работать в паре со мной. Мать бы не позволила, да он и сам считал, что ему тут больше не место. Он постарел и полностью отдавал себе отчет в том, что его внимание требуется внукам. Поскольку ему некогда было бегать по разным заведениям города, выясняя, не готов ли кто-то из хозяев уступить сотрудника, отец разместил в газете объявление. Нескольким кандидатам уже был дан от ворот поворот, когда явилась Палома и спросила, в силе ли еще предложение. Он вознамерился прогнать и ее, поскольку, по его представлениям, ему нужен был крепкий парень, способный утихомиривать трудных клиентов, но отнюдь не хрупкая девушка едва ли тридцати лет с худенькими руками, которая стояла перед ним. Режис не привык останавливать себя и говорил все, что ему взбредет в голову, тем более в тот период, поэтому отказал ей, посоветовав поискать место продавщицы в магазине одежды. До сих пор помню, как я подпрыгнула, услышав этажом ниже вопли Паломы. Она наорала на моего отца. Когда она успокоилась, отец рассмеялся и объявил, что она может приступать к работе. Несколько следующих недель они дуэтом разыгрывали сцены семейных скандалов. Паломе нужно было всему учиться, но она не терпела папиных выговоров, он же не прощал ей ни единой ошибки. Я это на собственной шкуре испытала, поскольку профессии меня научил он. Отчаянно ругаясь, они шаг за шагом приручали друг друга, и Палома стала для меня той опорой, о которой мечтал отец. С тех пор Палома преклонялась перед ним, а вскоре после нашей встречи превратилась в мою лучшую подругу. Единственную подругу на самом деле.

Потребовалось примерно полгода, чтобы я выбралась из состояния апатии и снова захотела работать в “Одиссее”. Я это сделала только ради детей. Лишь они имели для меня значение. Я в конце концов сообразила, что, если я не встряхнусь, они получат вместо двух родителей одну мокрую курицу. Однажды утром я отвезла Улисса и Лу в школу, после чего явилась к родителям и оставила им Мило на весь день. Я впервые разлучилась с ним с тех пор, как наша жизнь вдребезги разбилась. Жестом я попросила их воздержаться от комментариев. В десять утра я открыла “Одиссею” – впервые после его исчезновения. После того, как он меня бросил. Я старалась отводить взгляд от кухонной двери, навсегда закрытой. Руки у меня дрожали, в глазах стояли слезы, но рефлексы восстановились: проверить, чистая ли стойка, разжечь огонь в камине, включить музыку. Причем не как раньше, для общей атмосферы, а чтобы не чувствовать себя такой одинокой, чтобы не казалось, будто меня затягивает в бездну. Проделав все это, я стала ждать клиентов. Первые из них, ожидающие увидеть Режиса, сначала пятились, заметив меня, а некоторые даже порывались уйти, зато позже многие заявлялись из любопытства – новость о моем возвращении быстро разлетелась. Но все старались на меня не смотреть и никто не осмеливался сесть за стойку, опасаясь приближаться ко мне. Я слышала за спиной шушуканье. Я успела привыкнуть к роли объекта сплетен. Каждый день в школе, в магазинах, куда я отправлялась за покупками, все бросали на меня взгляды, но не спешили ко мне обращаться. Меня жалели. Люди обсуждали ситуацию, как если бы меня рядом не было и я не могла услышать их и что-то ответить. “Почему он вдруг взял и ушел?” “Кошмар какой-то”. “Нет дыма без огня, она сделала что-то ужасное, потому он и сбежал!” “Хорошо хоть детей не забрал”. “Она ему изменила, точно!” “Нет, это он сходил на сторону, он известный бабник, я слышал, что он таскался по всяким левым барам”. “Может, оно и к лучшему, что она от него избавилась! Этот тип был только обузой”. “Может, его уже достало, что она вечно сидит у него на шее”. Всякий раз, когда шепот сплетен долетал до меня, я с трудом брала себя в руки, чтобы не врезать кому-нибудь, не завопить, не попытаться защититься или не защитить его – вопреки всему. Даже в моем собственном баре они позволяли себе перемывать мне кости или отворачиваться от меня, пока я их обслуживала. Со мной отказывались общаться, разве чтобы заказать стакан пива, чашку кофе или бокал белого вина. Но при этом никто не произносил мое имя. Как будто опасались, что я их заражу. Для них я превратилась в незнакомку. В зачумленную. Я часто отступала подальше от них, пряталась за кассу, брала себя в руки, чтобы не сорваться, не заплакать, оставаться с высоко поднятой головой ради детей. Улисс, Лу, Мило. Я без устали повторяла про себя их имена, напоминая себе, зачем ввязалась в это сражение.

И вот в разгар дня дверь открылась и передо мной впервые появилась Палома. Я увидела маленькую девушку с твердым, как металл, взглядом и с чертовски лукавой улыбкой. Она энергичным шагом пересекла зал “Одиссеи”, приблизилась к стойке, заговорщически подмигнула мне и послала воздушный поцелуй.

– Привет, хозяйка! – громогласно заявила она. – Я принесла детям полдник.

Она бросила пакет с выпечкой, затем обошла весь бар и пристально всмотрелась в лицо каждого клиента, ощерив зубы, готовая кусаться. Вдруг она грохнула ладонью по одному из столов, да так, что бокалы задрожали.

– Ну вы, придурки! Я полчаса наблюдала за вами через окно. Эта женщина, – она вытянула в мою сторону указательный палец, – эта женщина героиня! До того как ее мудак муж свалил, вы любили ее, смеялись вместе с ней, некоторые из вас заводились, вспоминая ее, вы облизывались, глядя на ее попу, хоть ей столько лет, сколько вашей дочке, а ее мужик был вашим приятелем! Так вот, это та же самая женщина! Она не изменилась. Этот грязный тип предал ее, а заодно и своих детей. Предупреждаю: завтра я жду от вас море цветов, много чаевых и улыбок, реплик вроде “Классно выглядишь, Эрин”, и “Он скотина”, и “Мы ходим сюда ради тебя”.

В следующие три минуты бар опустел. После чего Палома взгромоздилась на табурет.

– Прости, мне надо было это выплеснуть.

Я улыбнулась:

– Я в восторге, Палома.

– Теперь, когда нас никто не отвлекает и пока не заявились новые клиенты, я жду твою версию истории, а не то, что рассказали твой отец и брат. Я же работаю на тебя, а не на них, хотя Режиса я безумно обожаю. Но вот с Одиль я ни за что связываться не буду, я ее жуть как боюсь!

Я ей все выложила, все объяснила, вплоть до мельчайших подробностей, не стесняясь, ничего не замалчивая, и мне сразу стало гораздо легче. Она тоже поделилась со мной, и я поняла, кто она такая. Правда, отец набросал мне ее портрет в общих чертах, но я была такой же, как она, мне нужно было все разузнать самой. Тем более что само ее присутствие и то, как она поставила на место клиентов, помогли мне забыть обо всем остальном. Вместе с ней в моей жизни как будто повеяло свежим ветром – пусть и с порывами, – и это вызвало у меня первую за многие месяцы улыбку.

В то время Паломе было двадцать девять лет и она была сорвиголова, гуляка, пройдоха, лгунья, драчунья, подруга, обладательница многочисленных любовников, работяга. После историй, подноготную которых она предпочла от меня скрыть (я догадывалась, что тут не обошлось без бродяг-попрошаек с собаками из Ренна[2]), она захотела остепениться и случайно наткнулась на отцово объявление. Раньше она где только не подрабатывала, но никогда не имела дела с баром. И не могла себя переделать – ее, как магнитом, тянуло к ночным гулянкам. Потому-то она, не задумываясь, откликнулась на предложение, будучи уверена, что легко приручит своего нового хозяина.

– Повидала я таких, с кем шутки плохи, но такие, как твой отец, ни разу мне не попадались, – уточнила она.

У меня были все основания испугаться этой своеобразной девушки или предположить, что надолго она здесь не задержится. Но получилось не так. Я ей поверила. Прошло семь лет, и она оставалась со мной. С годами она образумилась, однако ее глаза сияли гораздо ярче, когда она работала по вечерам. Она всегда была готова взять на себя эти смены, в особенности по выходным. Любовник и двухлетняя дочка не особо ее угомонили. Она все же согласилась на то, что будет полезно распределить наши обязанности разумно. Мои дети уже подросли, а ее малышка была еще совсем крохой.

Было шесть часов вечера. Я оставила Палому на хозяйстве и не скрывала, что довольна ее возвращением. Все две недели ее отпуска я одна обслуживала клиентов в баре и днем, и по вечерам и была уже по горло сыта “Одиссеей”.

– Слушай, Эрин, если серьезно, пора уже найти это новое название! – вернулась она к разговору, приняв заказ и подойдя ко мне.

– Согласна, но что попало меня не устроит. Когда мы найдем подходящее имя, нам надо будет с ним жить и было бы досадно упрекать себя за неудачный выбор. Это слишком важно… Я готова и несколько месяцев потерпеть, если надо.

Она охнула, демонстрируя нетерпение, а я закатила глаза; ее реакция меня позабавила.

– Давай, продолжай поиски, а я пойду домой! Сегодня вечером тут должно быть спокойно.

– Какая досада!

По мнению Паломы, после ее отпуска у нас сделалось как-то слишком тихо. Я поцеловала ее в щеку и убежала, радуясь возможности побыть дома, с детьми.

Я убедилась, что Мило крепко спит. Улисс и Лу были уже достаточно большими, чтобы со всем справиться самостоятельно, поэтому я только приоткрыла двери их спален и велела: “Не засиживайтесь допоздна, и до завтра”. Каждый из них ответил мне нежной и усталой улыбкой. Я спокойно спустилась на нижний этаж квартиры, по привычке поглаживая перила и бросая взгляды на фотографии в рамках, украшавшие стены вдоль лестницы. Нам было хорошо в этом доме, и я каждый день радовалась нашему везению.

Мне понадобилось три года, чтобы рискнуть покинуть квартиру над “Одиссеей”. С тех пор она так и пустует. Это был очень важный этап. Самый принципиальный и поворотный. Я избавилась от вещей Ивана, одежды, сувениров, бумаг, разных поделок, от всего, что он бросил, уходя. Вообще-то вещей набралось не так уж много, но они словно бы занимали все свободное место. В новую жизнь, которую я пыталась выстроить для детей и для себя, я отказывалась брать то, что напоминало о нем. Не стану утверждать, что моя затея осуществилась безболезненно. До сих пор помню, как рыдал Мило, повторяя довод, который мог придумать только маленький ребенок: “Я не хочу уходить, если мы уйдем, папа никогда не найдет дорогу домой”. И у меня в ушах еще звучал мой ответ: “Не волнуйся, мой родной, он отыщет нас в «Одиссее»”. Получалось, что я как будто поворачивалась к нему спиной, перечеркивала жирной чертой воспоминания о годах, проведенных в этом месте, где мы совсем не всегда были несчастны. Но я все равно выстояла, зная, что переезд – обязательный шаг к нашему спасению. И я не ошиблась.

Как только мы переехали, я перестала вздрагивать при малейшем шорохе, а дети больше не мчались в коридор, стоило открыться входной двери. У отца было множество знакомых, особенно в нашем квартале, и он нашел для меня золотой вариант. В двухстах метрах от бара мы арендовали дом с окнами, выходящими на бухту Сен-Пер. Маленький пляж, которым пользуются только жители ближайшей округи, был для нас словно садик у дома, а от приливов нас защищала информация с установленного вдали мареографа и башня Солидор, у подножия которой мы и жили. Чтобы искупаться в океане, детям достаточно было сбежать босиком и в купальниках по скосу набережной. Нашим роскошным условиям завидовали многие. Мне это не мешало. Владелец – из жалости, как я догадалась, но храбро приняла как должное, – поддался напору моего отца и в конце концов разрешил мне все переделать в доме на свой вкус. Я добавила света в комнаты, перекрасив стены, поменяла всю мебель. Нам нужно было только все новое.

Дети не согласились селиться на разных этажах, поэтому я оборудовала чердак, поставила перегородки и каждый получил по большой кладовке в качестве спальни. Я много раз предлагала Улиссу перебраться вниз, в гостевую комнату, расположенную рядом с моей, и всякий раз натыкалась на категорический отказ: он предпочитал оставаться в крохотной спаленке рядом с братом и сестрой. Слыша его ответ, я внутренне улыбалась. Мне нравилось, что они наверху, на своем насесте: там они в безопасности, я защищаю их. Если кто-то вдруг вознамерится причинить им вред, ему придется сначала иметь дело со мной.

После традиционной вечерней получасовой прогулки с Дус я снова была в тепле, уютно угнездившись в подушках дивана с чашкой травяного чая, и готовилась подремать под какую-нибудь дурацкую телепередачу. Только я уселась, на лестнице послышались шаги. Улисс.

– Тебе что-то нужно?

Он покачал головой и плюхнулся на диван рядом со мной.

– Что ты смотришь?

– Да так, ничего толком, прыгаю по каналам и скоро выключу телевизор. Тебе пора идти спать, – посоветовала я, гладя его светлые кудри.

Он пожал плечами – выглядел этот жест так, будто он согласен со мной, – и сразу встал. Однако к лестнице не пошел, а принялся разгуливать по гостиной. Двинулся направо. Потом налево. Обогнул кофейный столик. Я выключила телевизор и стала ждать. В конце концов он остановился перед книжными полками, немного постоял, не шевелясь, и вытащил какую-то книгу. Пролистал ее, снова уселся рядом со мной и протянул мне “Илиаду” и “Одиссею”. Я ждала, что он скоро заговорит об этой книжке. Мой старший сын наблюдателен и наверняка заметил, что она появилась в доме.

– Ты принесла ее сюда?

Я кивнула и погладила переплет.

– А что с его письмом, где оно?

– Спрятано в надежном месте.

– Ты по-прежнему против того, чтобы я его прочел?

Я обернулась к старшему сыну. Он был красивым, высоким, крепким, уравновешенным. Остались ли у меня причины ограждать его от жестоких слов отца, чем я упорно занималась, храня молчание все эти годы? Я полагала, что мои дети еще недостаточно взрослые, чтобы сопротивляться этому удару, пусть они и пережили невыносимое испытание – исчезновение отца. Им давным-давно известно, что письмо существует. Мило быстро забыл, возраст пока еще защищал его. Лу слишком боялась открыть для себя то, что там написано, и потому не заговаривала со мной о письме. Улисс со мной сражался, стремясь прочесть его. Я не сомневалась, что он упорно ищет новые причины, чтобы злиться на отца. Ему их никогда не хватит. Он вечно будет воевать с отцом, так же как тот всегда был настроен против сына.

Улисс был зачат если не в первую нашу ночь, то уж точно во вторую или в третью. Поняв, что беременна, я пришла в ужас, сошла с ума от радости, запаниковала, переполнилась восторгом. Моя реакция не была практичной, ведь я только что взяла на себя бар, отца будущего ребенка знала всего месяц и он собирался на охоту за приключениями. Но мне и на миг не пришло в голову избавиться от младенца. Я хотела его, как ничто другое. К тому моменту я уже зависела от этого мужчины и отдавала себе отчет в том, что он может уйти и бросить меня, но все равно сказала, пусть поступает, как считает нужным, и не берет на себя ответственность, я пойму. Сказала, что он не обязан оставаться, а я все возьму на себя. Почему же он не ушел? Потому что любил меня. Я в это поверила тогда и верила по сей день, пусть он и любил меня плохо. С развитием беременности я должна была сильнее насторожиться. Моя усталость, мое блаженное состояние будущей мамы отнимали меня у него, я столкнулась с его приступами злости, едва сдерживаемой вспыльчивостью, привычкой замыкаться в себе, хлопать дверью и исчезать на несколько долгих часов. Кульминация наступила с началом родов. Он принципиально не поехал со мной в клинику, когда у меня отошли воды, – не желал, чтобы я родила. Как если бы в наших силах было возвратиться в прошлое. Но он намертво вцепился в эту идею, полностью утратив связь с материальным миром. Моя физическая боль была для него невыносима, но зрелище все более мучительных схваток тем не менее заставило его отвезти меня в роддом. Я рожала одна, без него. Он сидел, запершись в машине, на парковке. Отец и мать по очереди ходили за ним, звали его, просили прийти ко мне, я слышала свой голос, зовущий его, кричащий на него. Но он был не в состоянии. Когда Улисс родился, он не появился в палате, не встретил сына, не смог, это было выше его сил, он сам позднее в этом покаялся. Он удостоверился в моем нормальном состоянии и именно с этого вечера начал зависать в подозрительных барах, причем отнюдь не празднуя рождение нашего ребенка. В доме он появился одновременно с нами. Переступил порог, покосился на малыша и поцеловал меня неистово, свирепо.

– Ты принадлежишь мне, – заявил он. – Мне, а не ему…

– Конечно, – обескураженно прошептала я. – Но все же посмотри, какой он красивый… Он наш, похож на нас обоих…

Он согласился обратить на него внимание. Его взгляд был мрачным, опасным.

– Он лишает меня приключений, и в наказание его надо назвать Улиссом.

Как только Улисс достаточно вырос, чтобы сопротивляться отцу – а это произошло быстро, – он стал его регулярно провоцировать. Мне не требовалось быть психологом в прошлой жизни, чтобы прийти к выводу, что он отчаянно добивается отцовского внимания и любви. Он так никогда их и не получил, хотя я долго была убеждена, что мне удастся помирить отца и сына.

– Ну что, мама? По-прежнему против того, чтобы я его прочел?

Улисс заставил меня спуститься на землю. Он уставился на меня своими большими глазами, но до меня не сразу дошел смысл его слов. Он умел скрывать свои эмоции. Я набрала побольше воздуха в легкие, чтобы мне хватило храбрости позволить сыну стать взрослым. Он был к этому готов.

– Сегодня ты уже сильный. Поэтому, если хочешь, я тебе его дам. Но вообще-то, Улисс, по-моему, это не самое подходящее время. Сейчас десять вечера, будний день, твои брат и сестра спят. Впрочем, тебе виднее.

Улисс растерялся от моего ответа, он этого не ожидал и завертелся на диване: ему было неудобно в любом положении. Он несколько раз глубоко вздохнул, чтобы скрыть свои колебания, и пробормотал что-то невнятное, разговаривая сам с собой. Когда он повернул голову ко мне, его лицо выражало решимость и было спокойным.

– Спасибо, мама, но у меня пропало желание его читать.

Я была поражена.

Мимолетное облачко грусти затуманило его лицо.

– Он умер, мама. Его больше не существует.

У меня стиснуло горло. Нам же об этом ничего не известно. А вдруг он жив? Или он действительно на том свете? Мы никогда не получим ответ на этот вопрос. Я вновь осознала весь ужас, который пришлось пережить моим детям, ужас, в котором они продолжали существовать и который они пронесут через всю свою жизнь. И то, что я больше не буду восставать против его исчезновения, поскольку обидно тратить энергию без пользы, ничего не меняло в признании этого ужаса.

– Мне надоело злиться на него, – продолжал Улисс при моем молчании. – Раз ты уже научилась спать, я готов оставить его в покое, где бы он ни находился. Лучшего он не заслуживает… Вот как-то так.

Я была растрогана до слез и невероятно горда им. Получается, не я одна выбралась из пропасти. Возможно, Улисс ждал, пока я преодолею рубеж, и после этого справился со своим гневом?

– Просто скажи мне, где оно лежит, на тот случай, если у меня однажды изменится мнение.

– Имеешь право. Письмо было адресовано мне, но оно касается и вас троих…

– Обещаю, что Лу и Мило ничего от меня не услышат, – перебил он. – Они еще не готовы.

В силу обстоятельств Улисс ощущал сильную потребность защищать брата и сестру. В особенности в том, что касалось их отца. Я точно могла положиться на него.

– Оно вместе с нашими документами, – сообщила я.

От удивления у него открылся рот. Я не справилась со смехом.

– Ну да! Я тебя перехитрила! Думаешь, я не заметила, что ты рылся всюду, вплоть до моего комода. Я спрятала его в таком месте, которое тебе показалось бы слишком очевидным.

Я получила подтверждение того, что мы выздоровели. Мы научились переходить от серьезности к веселью в течение одного разговора.

– Ты гений, мама.

– А то! Давай, беги ложись. Я тебя только прошу, если у тебя изменится мнение, предупреди меня, потому что я хочу быть рядом с тобой, когда ты его достанешь.

Он поцеловал меня и шепнул на ухо: “Обязательно. Я люблю тебя, мама”.

8

Эрин

Я услышала, что Улисс лег спать, поставила книгу на место и залезла в ящик с важными документами. В глубине я нашла файл с письмом. Улисс не догадывался, что существует несколько копий: в “Одиссее”, у родителей, у Эрвана и Люсиль и у нотариуса. Я предусмотрела любые неожиданности: пожар, грабеж, болезнь, мой уход. Мне было важно, чтобы у детей, как бы ни развивались события, был шанс однажды прочесть последние слова своего отца. Это была их история, пусть и жестокая. Я снова уселась на диван с конвертом в руках. Я не прикасалась к письму и не перечитывала его несколько лет. Точнее, семь лет. Мне хватило и одного раза. Было странно снова видеть его почерк.

Почерк Ивана.

Иван.

Отныне у меня получалось произносить это имя – вслух или в уме.

Если я открою конверт, то снова окажусь в том дне, когда опрокинулась наша жизнь. Меня уже притягивали воспоминания, и я не справлялась с ними. Я помнила все, вплоть до мельчайших деталей, от ничего не значащей до очень важной. Я должна была сразу об этом догадаться, а не ждать долгие часы. Но сработал инстинкт самосохранения.

СЕМЬ ЛЕТ НАЗАД, УТРО

Дождь стучал по окнам. Слабый дневной свет едва пробивался через занавески, и мне с трудом удалось разлепить веки. В тепле постели шевелиться неохота. Я подарила себе еще пять минут, до того как дать старт утренней суматохе. Я перекатилась на половину Ивана и обхватила руками его подушку. Уткнулась в нее лицом, чтобы почуять его запах. Как я себя чувствовала тогда? Как будто усталой. И почему-то настороже. Тем утром ничто не казалось мне нормальным, включая погоду. Прогноз обещал, что будет солнечно; лето решило не заканчиваться с началом сентября, и предполагалось, что еще несколько дней простоит тепло. И вдруг, пока я лежала, зарывшись в простыни, мне стало очевидно, что лето одним махом перешло в осень. Теперь солнце станет скупее, а день короче. Обычно я любила этот период, который приносил с собой ласковость, тепло разожженного камина, пледы и толстые свитера. Но в этом году лето было мне в радость, и я предпочла бы, чтобы оно никогда не кончалось. Меня посетила смутная догадка, что нас ожидает трудная зима. Иначе говоря, проснулась я в мрачном настроении.

Прошедшая ночь была такой же странной, как и мое пробуждение. Меня еще пробивала дрожь от воспоминаний о коже Ивана, его дыхании, его ласках и поцелуях. Почему меня приводил в замешательство тот факт, что мы с мужем занимались любовью? Он, само собой, любил меня свирепо, так же как все десять лет, но, по крайней мере, он был здесь, со мной. Той ночью он пришел домой, а не шатался по барам. Мне бы сойти с ума от радости, расслабиться после любви, снова потянуться к нему. Успокоиться. Но я была скорее напугана. Напугана, поскольку не понимала – не понимала его молчания, его грубой нежности последних часов, не понимала неожиданно охватившего его желания, при том что после рождения нашего третьего ребенка он все больше отдалялся от меня. Он не мог ответить на мои вопросы, потому что его не было рядом. Я запрещала себе надеяться на лучшее, пока не встречусь с ним взглядом при свете дня. И все же я не сопротивлялась желанию счесть эту ночь любви признаком того, что пик кризиса миновал. Он угомонится. Я должна была в это верить: надо только подождать несколько часов и убедиться, что все действительно так. Почему это пришлось на день поставок в наш бар? Почему я не попросила отца взять их на себя? Он приходил в восторг, когда я его просила что-то сделать для “Одиссеи”. Хотя, как по мне, это повторялось слишком часто… Почему вдруг Иван предложил заняться закупками, если уже много месяцев подряд отказывался от этого? С другой стороны, даже если бы я сейчас лежала в его объятиях, я бы пробыла в них не долго. Лепет нашего малыша вот-вот превратится в вопли, если я не потороплюсь.

Я не успела толком принять душ, когда меня настигли крики, несущиеся из его комнаты.

– Мама пришла! Война окончена!

Мило на грани отчаянья тянул ко мне ручки, я подхватила его и вдохнула сонный аромат его шейки. Прижала к себе, стала осыпать поцелуями и почувствовала прилив энергии. С улыбкой, пусть и немного вымученной, я отправилась заниматься старшими детьми. На самом деле в основном Улиссом, которого и пушечный выстрел не разбудит. Мне приходилось быть безжалостной, если я хотела соблюсти школьное расписание. Я отдернула занавески и наклонилась, чтобы поцеловать его в лоб. Он заворчал. Я распрямилась и потянула его одеяло. Дойти до Лу я не успела. Ей было всего шесть лет, но она уже собралась. Лу обожала школу, просыпалась раньше всех и ждала от нас такой же утренней бодрости.

– Привет, мама!

Она уткнулась мне в живот, отодвинув ножки младшего брата, а он не придумал ничего лучшего, чем подергать ее за волосы. Лу, не протестуя, выдержала эту пытку, после чего крайне осторожно отодвинула пухлые пальчики, причиняющие ей боль, и вприпрыжку побежала на кухню. Я посадила Мило в высокий стул. Включила для звукового фона радио и приготовила бутылочку с соской. Через тридцать секунд у меня наступила передышка. Я вытащила из шкафа десяток коробок с разными хлопьями, пакет с булочками, остатки вчерашнего багета, конфитюр, мед, соленое масло, бутылку молока, сыр. Дети ежедневно меняли меню завтрака. Я долго проклинала их нежелание завести привычки, пока меня не осенило: мне, наоборот, стоит радоваться тому, что они охотно завтракают, потому что это главное. Вскоре Улисс задремал над своей кружкой, Лу без умолку болтала, я пила кофе и сражалась с непривычным грузом, давящим на грудь, а малыш мусолил пока еще беззубыми деснами кусок хлеба.

– Папы нет? – спросил Улисс.

Я вздрогнула:

– Нет, милый, он ушел за покупками для “Одиссеи”.

– Он сможет забрать нас из школы? – подхватила его сестра.

– Я его попрошу. Идите быстро чистить зубы, а то мы опоздаем!

Если Иван согласится и не станет увиливать, тогда я и правда смогу надеяться. Они быстро вскочили. Я успела надеть пальто и повесить на плечи кенгуру, натянула более подходящие по погоде сапоги и позволила себе на миг отвлечься на ерунду – присмотрелась к брошенным на пол сандалиям. Я распрощалась с ними на долгие месяцы. Затем я направилась к Мило, чтобы одеть его, и тут мне на глаза попался список покупок для “Одиссеи”. Получается, Иван забыл его, как и свои ключи. Накануне я долго записывала пункт за пунктом. Благословив мобильные телефоны, я сфотографировала забытый список и отправила ему.

Как только мы сунули нос наружу, бешеный порыв ледяного ветра заставил нас застыть на месте. Я кое-как накрыла Мило прихваченным в последний момент платком и потащила старших за собой. Перед школой мы традиционно поцеловались. Я, как обычно, напутствовала их: “Учитесь хорошо, до вечера” – и услышала в ответ:

– За нами придет папа!

Улисс и Лу широко мне улыбнулись и ускакали. Наплевав на плохую погоду, я не ушла и глядела им вслед, пока они не скрылись из виду. Стоило им отойти от меня, они, как обычно, повели себя так, будто не знакомы друг с другом. Это зрелище мне никогда не наскучит, тем более что оно потрясающе помогает расслабиться и снизить остроту моих переживаний. В этом я особенно нуждалась сегодня утром. Я отказывалась подчиняться иррациональному страху. Впрочем, у меня, как ни крути, не было выбора. Я должна была встретиться с матерью, которая забирала на весь день Мило. А у нее тонкий нюх на упавшее настроение, и она обязательно подвергнет меня допросу с пристрастием, чтобы выяснить, что со мной происходит.

Мать ждала меня у “Одиссеи”, укрывшись от непогоды в машине. Я быстро зашагала к ней. Едва завидев нас, она вышла на холод. Наши взгляды встретились, она с подозрением покачала головой, а я заставила себя улыбнуться. Пожалуй, неправдоподобно широко, потому что она досадливо пожала плечами. Потом она поцеловала меня, решительно забрала у меня Мило и посадила в автомобильное кресло. Пощебетав с ним и повторив несколько раз обязательное: “Ну-ка, ну-ка, иди к бабуле”, она захлопнула дверцу, не обращая на меня внимания.

– Мама, ты позволишь мне попрощаться с сыном?

– Я не была такой, как ты, наседкой, но это не помешало твоему брату и тебе прекрасно вырасти и повзрослеть!

Она насмешливо хмыкнула и села за руль, а я поцеловала своего малыша. Как только я закрыла дверь, она сразу рванула с места, но перед тем, как умчаться, непрерывно создавая угрозы безопасности на дороге, опустила стекло.

– Отец привезет тебе Мило в “Одиссею” ближе к вечеру.

– Какое великодушие, – хихикнула я.

Мы обе расхохотались, и она уехала.

В баре царил разгром. Накануне, перед закрытием, Иван ничего не убрал. За стойкой скопилась грязная посуда. Не в лучшем состоянии была и кухня. У меня оставалось три четверти часа до открытия, чтобы привести все в порядок.

В последние месяцы он забросил не только семью и меня, но и кухню с баром. Несколько недель назад постоянные посетители стали реже приходить на обед. А ведь в начале наших отношений он сам настоял на том, чтобы рискнуть и начать готовить обеды. “Одиссея” всегда была баром, еще когда там царил отец и даже до него. Кулинарный талант Ивана раскрылся, когда однажды он, недовольный тем, что я пропускаю обед, приготовил мне еду, которой хватило бы на десятерых. Родители, заглянувшие к нам, попробовали и бурно похвалили. Для Ивана это было открытием, и он заявил, что имеет смысл подавать в “Одиссее” обеды. До сих пор помню его энтузиазм по поводу нового потрясающего приключения. Приключение было главным словом, не сходившим с его уст. Я же заранее чувствовала усталость, потому что была беременна Улиссом и всего несколько месяцев назад сменила в баре родителей. В ту пору все в моей жизни менялось слишком быстро. Тем не менее я согласилась. Я ни в чем не могла ему отказать, была готова на все, что делало его счастливым и ослабляло желание рвануть куда-нибудь в неизведанные места.

Сейчас ситуация стала невыносимой. Если он хотел покончить с обедами в полдень, надо было мне сказать. Не слишком я за них держалась, “Одиссея” прекрасно обошлась бы без них. Я всем сердцем надеялась, что после этой ночи мы сможем наконец-то все обсудить, то есть скорее надеялась, что он сам заговорит. Я-то постоянно обращалась к нему, ждала, что мы вернемся друг к другу, что он себя в чем-то найдет. Я часто предлагала ему изменить то, что ему не нравится. Ничто не заставляло нас продолжать работать вместе. Если честно, к этому нас не принуждало ничто и никогда.

Вскоре я убедилась, что обсуждение надолго откладывается: было уже больше одиннадцати, а Иван все не возвращался. Я прекрасно представляла себе картину. Он уже много недель не занимался закупками и теперь наверняка надолго завис у фермеров и рыбаков: болтает с ними, хлопает их по спине, демонстрируя свою харизматичную и жизнерадостную сторону. Сейчас он точно выпивает с ними, а содержимое его багажника терпеливо дожидается знакомства с нашими холодильниками. Вместо того чтобы накрывать столы, я взяла грифельную доску, написала на ней “Обед не подается” и поставила на видное место на террасе. Такое я проделывала не в первый раз. Этот должен был стать последним. Ивану надоело заниматься обедами, и я вовсе не собиралась что-либо ему навязывать.

Время шло, а он все не объявлялся. Мои надежды таяли по мере того, как утекали минуты. Перед тем как отправиться в школу за детьми, я несколько раз ему звонила, просто чтобы уточнить, где он. Сразу включался автоответчик. Я была слишком раздражена и потому предпочла не оставлять сообщений и сосредоточиться на том, чтобы встретить детей с веселым лицом, что было нелегко.

Они с трудом скрыли разочарование, увидев меня у ворот.

– Папы нет? – спросил Улисс звенящим от возмущения голосом.

– Он занят закупками для ресторана, у него слишком много работы, – отреагировала его сестра.

Лу всегда защищала отца, что бы тот ни говорил и ни делал. В противоположность Улиссу она получала от папы тепло. “Она так на тебя похожа”, – повторял он.

– Я не знаю, где он, дорогая, – честно ответила я, но при этом избегала ее взгляда, как и взгляда Улисса.

По дороге к “Одиссее” мы не сказали друг другу ни слова. Это была тяжелая тишина, из тех, что давят, парализуют и губят. Детям она дается особенно трудно. Они цеплялись за меня своими маленькими ручками, словно просили защиты. Оба они ждали от меня ответов: Улисс – на свой гнев, Лу – на свою тревогу. Но я была бессильна. Бесполезна. Не находила доводов, способных их успокоить. Не могла помочь своим детям в отсутствие их отца.

Когда мы пришли в бар, я усадила их за столик, накормила полдником, а сама спряталась на кухне, чтобы еще раз попробовать связаться с Иваном. И опять попала на автоответчик.

– Иван, это я. Ты где? Я беспокоюсь… Перезвони мне. Я тебя люблю.

Раздражение постепенно сменялось страхом. Ситуация была ненормальная; Иван что-то от меня скрывал. Он уже такое проделывал, обещал прийти поработать в “Одиссею” и заставлял меня безуспешно ждать его часами. Но он почти всегда отвечал на мои звонки, всегда находил оправдания, которые я по большей части отвергала, но он, по крайней мере, отвечал и пытался выгородить себя. Долгое молчание не было на него похоже. Я не осмеливалась допустить, что с ним что-то стряслось. Автомобильная авария. Скверно закончившаяся ссора. Но нет, нечто подобное могло произойти ночью, когда он зависал в мутных барах. Однако последнюю ночь он провел со мной и впервые занялся со мной любовью после того, как много месяцев подряд избегал контактов и с моим телом, и с моим сердцем. Если я стану воображать худшие сценарии, несчастье свалится на нас. Я должна выкинуть свои страхи из головы. Нужно пробудить погасший энтузиазм и улыбку и продолжать ждать. Вот только что мне объяснить детям?

– Дорогие детки! – услышала я через дверь кухни мамин голос.

Моя утренняя неискренняя улыбка, как и следовало ожидать, насторожила ее. С ней был и отец, который спрашивал, где я и где Иван. Мило, любимый мой Мило вернулся домой, и его младенческий смех долетал до меня. Еще немного, и он начнет озираться в поисках Ивана. Как только Мило появился на свет, мне всегда казалось, что он постоянно зовет отца, но его призывы оставались без ответа, даже когда Иван находился в одной с ним комнате. В голове проносились мысли одна страшнее другой, и я едва подавила рыдание. Как бы я ни старалась проявить свои актерские таланты, обмануть родителей не получится. Они засыплют меня вопросами и не отстанут, пока я не заговорю. Прежде чем покинуть свое убежище, я еще раз позвонила Ивану. Глухо. Даже гудков нет. Иван был недоступен. Неужели он вообще не подумал обо мне? Неужели ему не пришло в голову, что я буду волноваться?

– Эрин? Что ты там делаешь? – спросил отец. – Тебя клиенты ждут! А где Иван? Пусть он ими займется!

– Не знаю, папа, я не знаю…

Это вырвалось само собой. Нужно было произнести эти слова, чтобы все стало явью, а я наконец-то начала реагировать.

– Ты о чем?

– Он не отвечает, я понятия не имею, где он… Сегодня утром он уехал на закупки и не явился к обеду, и я ничего не знаю… Я звоню ему, но попадаю на автоответчик.

Его лицо потемнело от беспокойства. Иван уже давно утратил доверие моих родителей, и отвратительный спектакль, который он устроил несколько дней назад на дне рождения Мило, положения отнюдь не исправил. Я прилагала все усилия, чтобы защитить его, скрыть его ошибки, но отец был слишком проницательным. Десять лет, прожитых бок о бок с нами, он наблюдал за достижениями Ивана. И за его проколами. Его многочисленными проколами.

– Он точно поехал за продуктами?

– Да… нет…

– Где припаркована ваша машина?

– На Ба-Саблон, как всегда.

– Я проверю.

Меня он с собой не взял, поцеловал меня в голову и пошел к выходу.

– Не надо пугать детей, твоя мать займется ими, а ты оставайся здесь, обслуживай гостей, веди себя как ни в чем не бывало, даже если это тяжело. Улисс уже спрашивал меня, не видел ли я сегодня его отца.

Он возвратился десять минут спустя с мрачным лицом и что-то шепнул на ухо маме. Я снова позвонила Ивану, спрятавшись в кухне. Я сто раз пыталась с ним связаться. И опять никаких гудков. Та же пустота на линии. Тот же голос робота, повторяющий номер вызываемого. Иван всегда отказывался персонализировать свой автоответчик. Мне всюду мерещились знаки. Его голос нельзя услышать. Как если бы его больше не было. Как если бы я никогда его не слышала. Я вернулась в зал. Подхватила Мило, желая его защитить, крепко прижала к груди и нашла силы послать старшим детям улыбку.

– Милые мои, поднимитесь в квартиру с бабушкой, она искупает вас. Я забыла вам сообщить, что бабушка и дедушка сегодня вечером ужинают с нами! Классно, правда?

– А “Одиссеей” займется папа? – спросил Улисс.

Мой сын очень уж сообразителен.

– Сегодня вечером мы будем закрыты. Давайте! Не тяните!

Я с усилием оторвала от себя малыша и протянула его маме, которая взглядом передала мне свою силу. Как только они ушли, я обратилась к отцу.

– Дай мне ключи от машины, поеду к нашим поставщикам, расспрошу, появлялся ли у них Иван.

– Этим займусь я, ты не в том состоянии.

– Еще как в том! Даже не сомневайся! – возмутилась я, впервые поддаваясь нарастающей нервозности.

Он досадливо покачал головой:

– Мне это не нравится. Я позову твоего брата.

В обычное время я бы потребовала, чтобы он не дергал Эрвана из-за ерунды, но сейчас у меня не получилось протестовать, так как эта “ерунда” все активнее вторгалась в мою жизнь.

– Пока меня не будет, закрой, пожалуйста, бар и позвони своим друзьям из жандармерии, и из больницы тоже. Вдруг Иван попал в аварию, и они не могут со мной связаться. Ты же его знаешь… скорее всего, он уехал без документов, прихватив только наличные, чтобы расплачиваться…

Мой голос звучал ужасно фальшиво. Как если бы я сама ни на йоту не верила в эти предположения. Но ведь ничего другого быть не может, повторяла я себе.

Я много часов колесила по окрестным деревням. Выбирала самые узкие дороги, малоприметные, знакомые и незнакомые. Я убедила себя, что, заблудившись в своей округе, я его отыщу. Я наматывала километры, делала крюки, стремясь ничего не пропустить, вглядываясь в мельчайшие детали. Я ехала медленно, шаря глазами по сторонам, внимательно изучая каждую проезжающую машину в постоянной надежде, что это будет наш автомобиль, а в нем Иван. Он должен был неожиданно возникнуть передо мной чудесным образом, как в наш первый вечер. По дороге я названивала ему и оставляла голосовые сообщения. В некоторых я нервничала, в других заливалась слезами, я говорила ему о детях и о нашей любви. Но вскоре и этот путь закрылся, когда его голосовая почта переполнилась: мое отчаяние забило ее под завязку. Я останавливалась у всех огородников и рыбаков, на устричных фермах, известных Ивану; я звонила в двери домов, если их магазины или склады были уже закрыты. Его не встретил никто. Те, кто прождал его весь день с раннего утра, удивлялись, что я приехала так поздно. Наши заказы стоически дожидались, пока их заберут. Многие поставщики ругались и предупреждали, что больше не будут работать с нами.

– Слушай, вы с Иваном – люди ненадежные! На вас нельзя положиться! Ты просила, чтобы все было свежим, а теперь продукты пропали! Тем более жалко, что для тебя я отобрал самое лучшее.

Я терпела их недовольство, не возражая, и после каждой остановки ужас парализовал меня все сильнее. Мои растерянность и бледность немного снижали градус их возмущения. Некоторые приглашали меня присесть, но все отвечали одно и то же. Нет, они не слышали ни о какой аварии поблизости. Да, они тоже безуспешно пробовали дозвониться до Ивана. Почему они не связались со мной?

– Почему, Эрин? Да потому что ты сама об этом просила, когда делала заказ, и потому, что, по твоим словам, Ивану можно доверять.

Мои старания оградить Ивана обернулись против меня. Они были правы, я сама требовала, чтобы они имели дело напрямую с Иваном и не звонили мне, если он опаздывал или забывал забрать заказ. Я не хотела, чтобы Иван подумал, будто его контролируют, не хотела давить на него, когда он вроде бы почувствовал себя в нашем баре хозяином. И каждый из наших поставщиков заканчивал одной и той же фразой: “Извини, Эрин, но я правда не в курсе… Не волнуйся, ты же знаешь своего Ивана”. Но кто готов был похвалиться тем, что по-настоящему знает Ивана? Даже я больше не взялась бы это утверждать. Да и они, скорее всего, это подозревали, ведь их примирительная реплика звучала фальшиво.

Темнело. Я ничего не выяснила. Отец не звонил, значит, у него тоже ничего нового и Иван дома не объявился. Я остановилась, проезжая мимо моего любимого пляжа Анс-дю-Геклен. Я бывала там, когда нуждалась в спокойствии. Над этим огромным пляжем возле Тропы таможенников[3] нависает форт с тем же названием. Пляж этот зачастую пустынен, и волны с размаху обрушиваются на него. Он всегда меня гипнотизировал. Я как попало припарковалась на обочине, вышла из машины и побежала. Рухнула на песок, беззащитная перед безбрежным океаном, который этим вечером был темно-синим. Лежала на краю разверзшейся пропасти, в которую проваливалась моя разрушенная жизнь. Однако я была не в состоянии бездействовать и снова вскочила, как если бы надеялась спастись, удрать с моста, который разваливался у меня под ногами. Я убегала от реальности, которая с каждой секундой становилась все очевиднее. Я затормозила, когда едва не влетела в воду, и заорала, пытаясь до него докричаться. Я звала Ивана, насколько хватало сил, и мой голос все больше срывался после каждого выкрика. Не мог же он исчезнуть с лица Земли. Не после десяти лет нашей совместной жизни, не после наших троих детей, не после нашей ночи любви. Должна же быть какая-то причина, какое-то объяснение. В кармане джинсов завибрировал телефон, и я спустилась с небес на землю. Вытащила телефон дрожащей рукой. Это он, это непременно он. Разочарование вырвало у меня еще один вопль. Звонил отец.

– Ты где?

– Он там? Скажи, что он вернулся, умоляю тебя, папа…

– Прости, доченька, нет. Но тебе пора ехать домой, уже очень поздно.

Он был прав. Совсем стемнело. Сколько же я пробыла на пляже?

– Дети напуганы… и растеряны…

Я отключилась и на обратном пути не замечала ничего. Ни одного перекрестка, никаких фар, ни одной развязки.

Полчаса спустя я толкнула дверь “Одиссеи”, где меня ждал приятный сюрприз в лице брата в помятом костюме с галстуком. Мне стало чуть поспокойнее, но не хватило сил спросить, как ему удалось так быстро приехать из Парижа. Если честно, я предпочитала не знать, что ради меня он подвергал себя опасности. Я прильнула к нему.

– Мы найдем его, – пообещал брат.

Я не услышала в его голосе особой уверенности, но возражать не стала.

– Иди к детям, папа останется здесь. А я пойду в центр, за стену, обойду тамошние бары… вдруг он со вчерашнего дня там торчит.

– Прошлой ночью он был со мной.

– Когда он ушел?

– Представления не имею, я спала…

– Наверняка он в одном из этих кабаков, где вечно ошивается…

Насмешливое подмигивание брата красноречиво свидетельствовало о том, что он уже давно не ищет оправданий Ивану.

Я нашла маму на диване со спящей Лу на коленях. Она слабо улыбнулась.

– Где Улисс? – прошептала я.

– Он с Мило.

Я взяла дочку на руки, и, к моему облегчению, она не проснулась. Я отнесла ее в кровать и укутала одеялом. Сон защищал ее. Затем я зашла в спальню Мило. Его брат заснул на полу рядом с детской кроваткой. Улисс свернулся клубком. Кто-то, наверное бабушка, накрыл его одеялом; голову он положил на большую плюшевую игрушку. Я не позволила себе погладить его по красивым волосам, опасаясь разбудить. Я была бессильна перед отсутствием его отца. Где мне набраться храбрости, чтобы все выложить детям? Я бесшумно отступила и тихонько закрыла дверь. На несколько часов все трое были ограждены от горя и страха.

Когда я вышла в гостиную, сработал рефлекс, вынырнувший из глубины раннего детства: сейчас я сама нуждалась в маме, и она, похоже, догадалась об этом, потому что развела руки в стороны, а я спряталась в ее объятиях и стала ждать. Чего, не скажу. Того, что проснусь и этот кошмар закончится? Того, что подольше посплю и кошмар сам собой превратится в хороший сон? В нем Иван ворвется в квартиру с тысячей оправданий. Это был бы прекрасный сон, но сны не претворяются в жизнь. По крайней мере, не часто. Я догадывалась, что этот мой сон никогда не станет явью.

Я потеряла представление о времени. Скоро ли восход? Или пока еще разгар ночи? Мать поглаживала меня по волосам, расправляла плед на моем дрожащем от холода теле. И упорно молчала. У нее тоже не находилось слов. Всегда ли так бывает, что мамам их не хватает, когда они видят страдание своих детей? Неужели все мамы приговорены к подавленной растерянности при горе своего ребенка – причем возраст последнего не играет никакой роли – и лишаются волшебной материнской силы, которая считается непобедимой?

Входная дверь открылась очень тихо, но я все равно вздрогнула. Получается, что с этого дня я всегда буду настороже? Не ожидая никакого чуда, я выпрямилась, но не удержалась и разочарованно всхлипнула: на пороге стояли отец и брат. По лицу Эрвана я догадалась, что их разведка не принесла результатов – если я еще нуждалась в каком-либо подтверждении. Отец будто нес на своих плечах всю тяжесть мира, и мне показалось, что за несколько часов его морщины стали глубже. Он сел напротив меня, нервно теребя в руках некий предмет и отводя от меня глаза.

– Папа?

– Пока твой брат переходил из бара в бар, мне надо было чем-то себя занять. Поэтому я немного прибрал в “Одиссее”. Завтра приедут за мусором, вот я и взялся тебе помочь. Когда я выносил мусорные мешки, я… я нашел… получается, он давно подготовился… у него были заранее припасены канистры с бензином для машины… похоже, он не успел… И еще я нашел… я нашел вот это.

Он протянул ко мне руку. На ладони лежал телефон Ивана. Я долго не решалась его взять. Потом дотронулась до него и повертела в руке, как будто ожидая, что телефон даст мне ответ. Я попробовала его включить, так как знала пароль. Оказывается, я ошибалась: Иван позаботился о том, чтобы сменить пароль перед уходом. Получается, он действительно уехал? Покинул нас? Бросил? Все оставил здесь? Ничего не взял? Разве уходят с пустыми руками? Мое дыхание на мгновение прервалось. Если я еще нуждалась в доказательствах, если сомневалась в его бегстве, то мне было точно известно, что есть нечто, способное лишить меня последней надежды. Или, наоборот, возродить ее. Я вскочила с дивана, и они изумленно уставились на меня.

– Оставайтесь с детьми, – потребовала я.

– А ты куда?

– Спущусь в “Одиссею”.

Мужчины, естественно, последовали за мной, проигнорировав запрет мамы, которая поняла, как мне важно, нет, необходимо остаться одной. В баре я тут же направилась за стойку. И сразу обратила внимание на зияющий просвет на книжной полке. Его экземпляр “Илиады” и “Одиссеи”, простоявший десять лет рядом с моим, исчез. Он бы не ушел без него. Эта книга была мне дорога: этот шедевр я бы взяла с собой на необитаемый остров. Благодаря ей мы полюбили друг друга. А Иван цеплялся за нее всю жизнь. В этой книге было все его счастье, его свет, спасение от тоски и боли. Она составляла основу его единственной мечты – прожить череду дерзких приключений; ему позарез нужно было драться, любить женщин и открывать для себя мир и неведомые земли.

Почему я раньше не додумалась проверить, на месте ли она? Несомненно, чтобы защититься от очевидности, хоть ненадолго спрятаться от столкновения с ней. Из моего экземпляра торчал конверт. Я, не раздумывая, вытащила книгу, и она сама собой раскрылась на Песни первой “Одиссеи”. Итак, Иван пустился в вожделенные странствия. Неужели до его возвращения еще целых двадцать лет? Я всхлипнула.

– Эрин?

– Уйдите! – заорала я. – Отцепитесь от меня!

Письмо было адресовано мне, на нем стояло мое имя, нацарапанное неразборчивым почерком Ивана.

– Эрин? Что там написано?

– Я же просила вас уйти! Убирайтесь! Оставьте меня в покое!

Я никогда так громко не кричала. Это был вопль животного. Я еще ни разу не издавала такого. И больше никогда не издам. Они отступили. Когда дверь закрылась, я свалилась на пол. Мое лицо было залито слезами. Я раскачивалась вперед-назад, оттягивая момент, когда прочту прощальное письмо Ивана. Мне не нужно было читать, чтобы догадаться о его смысле. Внутренний голос нашептывал мне, что я всегда этого ждала и должна была подготовиться. Но как представить себе, что любовь всей твоей жизни покинет тебя? Невозможно. Разве что если тебе захочется страдать каждую минуту.

СЕГОДНЯ

Семь лет спустя я была в своем доме. Дети спали, у моих ног разлеглась собака. Я поговорила с Улиссом о письме, не дрогнув и не заплакав. Я заново пережила эти адские часы, и во мне не проснулось ни капли гнева, поэтому я пришла к выводу, что готова перечитать письмо своего мужа.

Эрин!

Я пишу тебе и задаюсь вопросом, сколько времени тебе понадобится, чтобы начать искать “Илиаду” и “Одиссею”? Уверен, что не много. Тебе отлично известно, что я не смогу жить без своей книги.

В общем, это доказывает: ты уже поняла, что я сбежал. Я буду жить для себя, Эрин. Так, как я всегда мечтал. Свободным. Без привязанностей. Ни в чем не буду раскаиваться. Я помню, что сказал тебе в ночь нашей встречи, но мои приключения должны продолжиться. Они не должны ограничиться тобой. И уж тем более детьми. Это твои дети, а не мои. Я не в силах что-либо им дать, не умею и не желаю учиться этому. В мои планы никогда не входило заводить семью, становиться отцом, жениться. Если я женился на тебе, то только для того, чтобы сохранить тебя, не потерять. Но это не я.

Я пытался, все последние десять лет я правда пытался поверить в возможность такой жизни, но я чувствую себя взаперти, в заключении. Я знаю, что причиняю тебе боль. Впрочем, я всегда это делал. Если я останусь, то тебе будет еще больнее, и детям тоже. Они-то ни о чем не просили. Им будет гораздо лучше наедине с тобой, чем со мной рядом с вами. А я всегда был только рядом и никогда вместе с вами. Я больше не справляюсь, я взорвусь, если останусь. Я исчерпал все свои ресурсы. Мне не найти слов, чтобы описать свои ощущения. Мне невыносимо оставаться здесь, с вами. Сам звук ваших голосов меня… Я задыхаюсь. Вы меня душите. Каждое утро, когда я просыпаюсь, внутри меня рычит зверь, готовый причинить вам вред. Ради собственного выживания я могу стать опасным. Именно ради своего, не вашего.

Ты не должна была возникнуть на моем пути, я не должен был разговаривать с тобой тем вечером, нужно было сбежать после нашей первой ночи, нельзя было оставаться, надо было продолжить путь, который я проложил себе, чтобы жить, чтобы получать то, в чем я всегда нуждался. Ты помнишь, как я говорил тебе, что боюсь проснуться слишком поздно, искалеченным сожалениями об упущенной жизни, но именно в такую ситуацию я и попал. Именно туда ты меня утянула. Признаю, я не забыл, как ты сказала, когда ждала Улисса, что справишься сама, что ты в состоянии одна все сделать. Но я тогда уже безумно любил тебя и убедил себя, что мое место рядом с тобой… Был слишком труслив, чтобы бросить тебя вовремя. Был полным мудаком.

Тем не менее я боюсь, что если задержусь с вами, то повешу на тебя ответственность за все, и я уже почти готов это сделать. Но так будет неправильно. Ты этого не заслуживаешь, потому что всегда боролась за то, чтобы сделать меня счастливым. Вот только твое видение счастья не совпадает с моим. Я был бы рад взять тебя с собой в мои приключения, но только тебя, одну тебя, не их… они ничего не значат… А ты отказалась… отвергла то единственное, чего я от тебя ждал…

Поэтому я наконец-то действую по собственному плану. Ты решишь, что я поступаю как эгоист, все так решат. Но мне плевать. И мне по барабану, что меня ждет. Ведь уйдя, я буду жить. Быть может, я сдохну в одиночестве в своем углу. Но я по-любому в конце концов сдохну, раз ты не пошла за мной и тебя не будет рядом. Ну и что? Я сам это выбрал. А оставаясь с вами, я загибаюсь, хоть это немой выбор. Меня заставляют подыхать.

Эрин, не ищи меня и запрети детям это делать, даже когда они вырастут. Кстати, надо, чтоб они еще захотели! Они возненавидят меня, и это отлично. Но, повторяю, не ищи меня. Ты меня не найдешь. Я вычеркнул вас из своей жизни, чтобы прожить Свою Одиссею. Я исчезну. Я уже исчез. Я далеко, очень далеко в ту минуту, когда ты читаешь эти строки.

И последнее. Я любил тебя. Любил и люблю гораздо сильнее, чем ты себе представляешь, и буду любить тебя всегда. Мне кажется, ты никогда не задумывалась о силе моей любви к тебе. Ты ткала вокруг меня паутину с той минуты, как мои глаза остановились на тебе в первый раз, а сегодня я твою паутину разрываю. Но пойми, что я не остался бы так надолго и не старался бы так отчаянно, не будь ты моей великой любовью.

Но одной любви недостаточно.

Иван

Тебе не хватило любви, Иван. Любви твоих детей. Любви твоей жены. Ты был слишком изломан, а я не соглашалась это признать.

Я подчинилась и никогда его не искала. Мне было абсолютно ясно, что, даже если я найду его, он не приедет к нам. Ивана поглотило Большое Приключение. Дети достаточно выросли, чтобы попробовать найти его, и мы это много раз обсуждали. Я им не запрещала. Но они так ничего и не сделали, даже втайне от меня, я в этом не сомневалась. У каждого из них были на то свои причины. Улисс по-прежнему порывался прочесть его письмо, но повторял, что ни за что не желает встречаться с Иваном. Лу стала опасаться, что отец, которого она найдет, не будет похож на образ, который сохранился в ее памяти. Мило был еще слишком мал и по-настоящему не знал отца. У него не осталось ни одного воспоминания. Он в некотором смысле вообще не скучал по нему. Но я не обманывала себя. Я понимала, что наступит день, когда мои дети примутся его разыскивать.

Я устало вздохнула. С усилием поднялась с дивана и положила письмо на место. Перечитав его через столько лет, я обрела свободу. Я больше не была женщиной, о которой в нем шла речь. Я даже больше не походила на нее. Я стала гораздо, гораздо сильнее и сознавала, насколько он опутал меня цепями. Он упрекал меня, что я его душу, но на самом деле все было наоборот. Запредельная любовь к нему приговорила меня к жизни, которая меня не удовлетворяла. Иван был наделен мрачной харизмой и превратил меня в существо, целиком зависящее от него. Его присутствие рядом со мной поглощало все, я не представляла себе, как остаться без него. И при этом он всегда ускользал от меня. Смотрел куда-то вдаль, в пустоту, в темную пустоту, а меня, как и детей, никогда не замечал. Травма, нанесенная его исчезновением, затуманила память о том, какой несчастной он меня сделал. Рядом с ним я погасла. Я тащила на себе и свою любовь к нему, и его любовь ко мне. Моим единственным подарком от него были дети, и они питали меня самой прекрасной любовью.

Столько всего вспоминалось. Я трепетала от мысли, как бы не вызвать его раздражение, боялась, что не сумею научить его быть счастливым, страшилась, как бы он не ушел и как бы он не вернулся. Во мне поселился страх. Я тряслась за Ивана, но при этом опасалась его. Он ни разу не поднял руку ни на меня, ни на детей. Но сегодня я приблизилась к признанию, что до этого было недалеко. Он всегда себя сдерживал, догадываясь, что эту черту переступать нельзя. Я вспомнила, что много раз уводила детей, когда у него случались вспышки раздражения, глаза заволакивало туманом злобы, лицо становилось жестким, тело было готово к нападению, кулаки сжимались. Ивану удалось пробудить во мне панический ужас. Я его подавляла и продолжала подавлять до сих пор. Я постоянно была зажатой, напряженной, мой желудок, сердце, душа были завязаны узлом, меня не покидала усталость.

Десять лет… Целых десять лет своей жизни я отчаянно любила его. И защищала. Старалась не сомневаться в том, что он справится. Как я ухитрялась так убедительно врать, скрывая истинное положение от родителей? Им никогда не откроется вся мера моих ежедневных страданий с Иваном. Тем лучше. Как я смогла так долго оставаться его женой? Я терпела его приступы злобы, его частое отсутствие, его убийственное молчание, его мрачное присутствие. Я так долго верила ему, когда он клялся, что ему уже лучше, что он счастлив.

Иван распоряжался моим телом по своей прихоти, злоупотреблял им, а я не возражала. Он не занимался со мной любовью, а стремился постоянно овладевать мной, подчинять себе, он терзал мой живот, чтобы пометить меня в самой глубине моего естества. Он уносил меня на вершину удовольствия, а потом становился грубым, причинял боль – это и была его манера любить меня. Если быть честной, он не занимался со мной любовью, он меня насиловал. Мило так и был зачат: после очередного акта насилия. Ивану было необходимо самоутвердиться, убедить себя в том, что я завоевана и принадлежу ему, что кто-то ему принадлежит и этот кто-то его любит. Он не услышал меня, когда я предупредила, что врач посоветовал мне сделать паузу в приеме противозачаточных таблеток. Ему было наплевать, сам он не принимал никаких предосторожностей, забывая, что может сделать мне то, чего он пуще всего страшился. Ребенка. К этому времени Лу перестала смягчать его, она понемногу взрослела, становилась личностью и поворачивалась ко мне, и аура ее отца слегка потускнела. А я, как дура, радовалась сближению с дочкой. Иван опять ощутил себя брошенным, а я снова стала его наваждением. Его одержимость выплескивалась через секс, через жажду обладания. Он порабощал меня.

Зачем я посвятила ему десять лет своей жизни? Я хотела его спасти. Вылечить от детства. От украденного детства. Иваном помыкали, на него не обращали внимания, он был предоставлен самому себе. Любовь не была ему знакома, как и взаимность чувств, его никогда не любили, он не умел любить и не представлял себе, что такое быть родителем. Его родители послужили ему плохим примером. Я была его светом, так он повторял, клянча у меня прощение. Он любил меня безоговорочно, нечеловечески, болезненно, он требовал, чтобы я принадлежала ему и только ему. Так младенец требует мать всю целиком для себя одного. Он ждал от меня того, чего был лишен. Наши дети и моя любовь к ним были тем, чего он когда-то не получил, и потому стали мучительным напоминанием об искалеченном детстве. Без детей ему было легко обойтись, без меня – нет. Я сделалась его матерью, любовницей, женой, его вещью. Я убедила себя в том, что сумею его излечить. Он проваливался в свою жестокость, в разочарование, а я отказывалась принять тот факт, что есть люди, существа, которых не получится ни излечить, ни спасти. Я любила его, чтобы научить любви. Но, к большому несчастью моих детей, которые все же были и его детьми, к моему несчастью и к его несчастью тоже, Иван был из тех, кто обречен страдать всю жизнь, кто никогда не исцелится от своей травмы, не сможет принять простую любовь и в ответ ею поделиться. Я оказалась бессильна. То есть не в силах что-то с этим сделать.

Если я ненадолго отвлекалась от своей роли матери, то понимала, что исчезновение Ивана – это лучшее, что могло со мной случиться. В каком бы я была сейчас состоянии, останься он здесь? Сколько бы я тянула, опасаясь уйти от него? Бросить его на растерзание демонам, чтобы спасти жизнь себе и детям?

Осознать к сорока трем годам, что я никогда не любила так, как надо, и меня никогда не любили так, как надо, – есть от чего прийти в замешательство. Как обидно…

9

Иван

Ресторан был забит, как всегда по вечерам. Зал гудел пьяной и просто оживленной болтовней, смехом, креольской музыкой, но он ничего не слышал. Продолжал выполнять свою работу и не отрывал взгляд от пустующего места дайвера. Тот улетел четырнадцать часов назад. Его самолет уже должен приземлиться. Куда он направится? Прочтет ли полное отчаяния сообщение, отправленное ему? Кто ждет ныряльщика в конце этого четырнадцатичасового путешествия?

У него было четырнадцать часов на размышления. На сожаления. На надежду. На свирепое желание крушить все вокруг. Четырнадцать часов она занимала все его помыслы. Эрин…

Больше семи лет каждый его день заканчивался мыслями о жене. И неважно, где он был и что происходило в этот момент. Трахался ли он. Дрался ли. Искал ли опасности. Подыхал от голода и усталости. Ухаживал за кем-то. Соблазнял кого-то, манипулировал кем-то. Перед ним все равно всплывало лицо Эрин. Он никогда не беспокоился о ней. Ему никогда не было любопытно, как она живет. Он ни разу не усомнился в верности своей жены. Ведь, что ни говори, она его Пенелопа, а Пенелопа ждала Улисса больше двадцати лет. Эрин неизбежно хранила ему верность.

У него отсутствовали и сомнения насчет правильности собственного выбора: пока он не проживет все свои приключения, в его душе не поселится мир, а злоба не покинет его. Ему нужно было, чтобы опасность постоянно бродила поблизости. Нужно было помериться силами со Вселенной. Высосать адреналин до последней капли. Исчертить шрамами свое тело. Ощутить себя живым, очутившись на волосок от смерти. Доказать, что он ни в чем и ни в ком не нуждается, что способен выпутаться из любой ситуации, что остальные должны им восхищаться и завидовать ему.

Но в последние два дня, после отъезда Гари, он впервые заколебался. Стоило ему подумать о жене, и он как будто погружался в туман… Он жаждал знать. Ему было необходимо знать. Обойтись без этого он не мог. И теперь все зависело от дайвера!

Он не сумел остановить неконтролируемый порыв: с силой швырнул огромный кухонный нож, и тот воткнулся в деревянную стенку за баром. Реакцией были восхищенные крики и аплодисменты: придурки, платившие ему, чтобы пожрать, решили, что он вознамерился их позабавить. А он бы запросто вонзил нож в одного из них. Так он выражал свою ярость и страх.

Как ему со всем этим справиться?

10

Гари

Ключ вставлен в скважину. Интересно, как я его еще не потерял. Дверь заскрипела, но не поддалась. Мешала накопившаяся за ней куча конвертов. Я толкнул ее ногой. Потом долго шарил по стене, чтобы найти выключатель, успев забыть, где он. У меня отсутствовал обычный рефлекс человека, входящего в свой дом. Если за три года я переночевал здесь двадцать раз, то поставил рекорд. Я был владельцем небольшой студии. Эта комната была чем угодно, только не домом, хоть и являлась моим единственным адресом. Когда мне наконец-то удалось включить свет, я сощурился от холодной, больничной белизны света лампочки, свисающей с потолка. Я огляделся по сторонам, и меня потрясло, что все или почти все здесь мне чужое. Ни один предмет не вызывал у меня воспоминаний. Я вроде бы воссоединился со своими вещами, но не испытал при этом никаких эмоций. Я бросил в угол дорожную сумку и снаряжение. Комната была никакой, и в ней витал запах затхлости. Диван-кровать у стены, несколько картонных коробок там и сям, пожелтевшие стены, заново покрасить которые мне не приходило в голову, старые гидрокостюмы, жилеты, пустые баллоны, которые никогда больше не пригодятся.

Я достиг ошеломляющих успехов в оформлении интерьера. От усталости я рассмеялся. Это был смех досады. Горький смех. Но способность посмеяться над собой успокоила меня относительно моего душевного состояния.

Я был голоден. Глупо и банально, но я цеплялся за простые факты, чтобы вытерпеть до завтрашнего дня. Завтра я все лучше пойму. Меня посетило хорошо знакомое по путешествиям чувство, которое я ненавидел: как будто я прожил тысячу дней за одни сутки. Подумать только, еще сегодня утром я был на пляже Реюньона, в последний раз плавал в океане, предварительно осушив бутылку рома с Иваном. Иван. Я пока что отказывался обсуждать эту тему сам с собой. Как только я после приземления включил телефон, на нем появилось его тревожное сообщение. Но мне следовало сперва разобраться с собственными проблемами, а уж потом заниматься его личной жизнью. Я порылся на кухоньке, достал свой ИЗ. Уезжая отсюда, я не забывал оставить все необходимое, чтобы по возвращении просуществовать несколько дней. Ничего особенного. Макароны, консервы, кофе, упаковки пива. Я открыл первую банку пива и стал готовить некое подобие ужина. Закончив, я быстро поел, стоя спиной к встретившим меня пустоте и хаосу. Я мыл свою тарелку в микроскопической раковине из нержавейки и спрашивал себя, кто я такой: нищий студент или пожилой депрессивный дядька. Ни тот, ни другой, блин!

Чуть позже я стоял у окна со следующей банкой пива. Смотрел на огни города, на башни одна выше другой. На дым, поднимающийся вдали из фабричных труб. Слышал шум аэропорта совсем рядом. Красота лагуны растворилась где-то вдали, но я по ней не скучал. Довольно печально – не иметь возможности поделиться с кем-нибудь впечатлениями. Мне не довелось восхищаться окружающей красотой вместе с кем-то. С тем, кого люблю или кто хотя бы имеет для меня значение. Луизе всегда было не до того.

Я существовал в параллельном пространстве. В дороге я поспал, но все равно перелет тянулся бесконечно долго, и я сильно устал. У меня все болело, мой стареющий скелет стал хуже переносить дискомфорт самолета. И до чего я в итоге докатился? Я мог бы очутиться где угодно, в любом гостиничном номере, в любом городе любой страны, но нигде бы не ощутил себя на своем месте. Я наверняка дошел до полного отчаяния, если купил эту студию, прилепившуюся к аэропорту. Я тогда ни о чем не задумывался. Меня не устраивало, что деньги, полученные от продажи жилища, которое я делил с Луизой, бесполезно лежат в банке, к тому же у меня не было угла, где приткнуться в случае редкой необходимости. Родители, брат и сестра предлагали оставить вещи у них и, когда понадобится, ночевать в их доме, но я отказался. Я уже был не в том возрасте и слишком гордым, чтобы мириться с опустошенностью и растерянностью после развода и признания своего бесплодия. Поэтому меня интересовал только практический аспект. Требовалось жилье, где я буду изредка ночевать и хранить четыре коробки с официальными документами и старым снаряжением. Моим портом приписки оставалась Франция и аэропорт Руасси в особенности. Проблема была улажена. У этого псевдорешения нашлось единственное последствие: оно еще глубже утопило меня. Ускорило мое бегство от реальности. Мое бегство. Мне очень не понравилась одна из последних фраз Луизы на корабле: “Ты сбежишь, ты всегда сбегал”. В ответ я, безусловно, сказал правду, но только часть правды: меня в той нашей жизни ничто не удерживало от бегства, а она не сумела или не захотела это сделать. Но дал ли я ей шанс? Что ж, тут не поспоришь: она надавила на больное место, привлекла внимание к самой сути моего бытия. Однако к этому моменту у меня было твердое намерение все изменить. Меня ждала гигантская стройплощадка. Я должен вернуться в мир. Туда, где обитают человеческие существа. Меня как будто ударило электрическим током. И речи быть не может о том, чтобы день за днем гнить здесь в ожидании какой-нибудь хорошей новости, которая никогда не придет.

Сперва нужно было оповестить кое-кого о своем приезде. Пусть станет известно, где я нахожусь. Я больше не желал оставаться размытым пятнышком на глобусе. Никто никогда не знал, где я. Получалось, что я вроде бы не существую, что я какой-то абстрактный объект. Никто не мог привязать меня к конкретному месту на карте, к четко определенной точке мира, меня носило туда и сюда. Но кто станет думать обо мне, не представляя, в каком географическом пункте я нахожусь? Это ощущение давило на меня все невыносимее, еще немного, и я начну задыхаться. Я схватил телефон.

– Алло!

– Добрый вечер, мама.

Повисла тишина. Она тянулась и тянулась.

– Гари… Это ты, Гари?

– Да.

– С тобой что-то стряслось? – У нее прервалось дыхание.

Сегодня не Рождество и не день ее рождения. То есть, если я объявился, это должно объясняться либо какой-то драмой, либо несчастным случаем. До меня донесся грубый голос отца.

– Нет, вовсе нет, не беспокойтесь. Я позвонил, чтобы услышать твой голос и сообщить вам, что приехал.

Новая пауза.

– Куда приехал? Ты где?

– В Париже, я только что прилетел с Реюньона.

– А-а-а… Мы считали, ты в Таиланде.

Вот о том и речь. Я был как будто везде и нигде.

– Неважно, но я здесь и…

– Когда ты уезжаешь?

– Дело как раз в том, что я никуда не уезжаю и собираюсь с вами повидаться.

Это вырвалось у меня само собой, и я вдруг понял, что действительно хочу этого.

Мама снова замолчала.

– Это правда? Но когда ты появишься? Я предупрежу твоих брата и сестру! Ну то есть… Если ты хочешь их увидеть. Или лучше сам им сообщи… если надумаешь… И не сомневайся, они обрадуются.

Ее дрожащий, неуверенный и осторожный голос вогнал меня в краску. Моя собственная мать колебалась, подбирая слова в разговоре со мной, и виноват в этом был только я сам.

– Я появлюсь через несколько дней. Перезвоню вам и свяжусь с Артуром и Соней.

– Мы безумно рады, что встретимся с тобой. Но, скажи, у тебя все хорошо? Все действительно в порядке?

– Да… ну ладно…

Что еще ей ответить? И как? Не стоит требовать от меня слишком многого. Скорее всего, она почувствовала, что я исчерпал свои возможности.

– Целую тебя, дорогой мой. Будем ждать твоего звонка.

– Целую тебя, мама. И поцелуй от меня папу.

У меня бы ушло меньше энергии, карабкайся я на горную вершину, но меня немного порадовало, что я услышал мамин голос. Оставалось привыкнуть к мысли, что надо будет провести с ними несколько дней, и это тоже было нелегко. Я сварил крепкий кофе, достал ноутбук и поставил перед диваном ящик, призванный заменить столик. Всю ночь я рассылал электронные письма и сообщения своим знакомым, у которых могли быть заказы во Франции, желательно на максимально длительный срок. Я не собирался снова лететь на другой конец света. С этим покончено. Иначе я опять затеряюсь невесть где без надежды выбраться.

Три дня спустя зазвонил телефон. Это был парень, с которым я когда-то работал на строительстве плотин. Новости распространились быстро. Я ему не писал, поскольку слишком часто подводил его.

– Ну что, намерен снова натянуть водолазный костюм?

– Хоть костюм, хоть кислородные баллоны, мне все равно, я хочу работать.

Он насмешливо расхохотался:

– До меня дошли слухи, что ты в основном специализируешься на подводном крещении туристов, жаждущих сильных впечатлений.

Репутация рушится быстрее, чем создается.

– Один ноль в твою пользу.

– Ничего удивительного, Гари, ты же пропал с радаров! Круто, пожалуй, что ты опять здесь, но… желательно, чтобы ты меня не подвел. Если я найду тебе контракт, ты не аннулируешь его в последнюю минуту и не свалишь неизвестно куда? Я не уверен, стоит ли тебе помогать. В последний раз…

– Ну да, я подвел тебя, но у меня были на то причины.

Мы с Луизой занимались медицинскими обследованиями.

– Это не повторится, обещаю.

– Есть вероятность, что у меня кое-что найдется, но предупреждаю, ничего особенного. Ни в водах африканского побережья, ни на Тихом океане. Ты как, тебя устроит работа во Франции?

– Идеально.

– Издеваешься, да? – хмыкнул он. – Вообще-то, если честно, не очень похоже на тебя – похоронить себя здесь.

Ярлык любителя экзотики, прочно приклеившийся ко мне, не желал отлепляться.

– Я более чем серьезно. Надо бы немного побыть с родителями, а они живут в Бретани.

Он тяжело вздохнул. Похоже, он предпочел бы, чтобы я решительно отклонил его вариант и попросил найти мне работу в какой-нибудь дальней стране, на что он с чистой совестью ответил бы отказом. Я окончательно утратил всякое доверие.

– Я точно могу на тебя рассчитывать, Гари?

– Не собираюсь ничего клянчить. Если не хочешь дать мне шанс, забудь. Поищу что-нибудь другое.

– Ладно, поглядим…

За окнами стремительно проносился пейзаж. Я ехал на высокоскоростном поезде восстанавливать отношения с родителями, братом и сестрой. Я не стал ждать новостей о контракте. Я так и так не надеялся на него, потому что тот, кто звонил, слишком сомневался во мне, чтобы меня рекомендовать. Больше никто со мной не связывался, и я постепенно свыкался с мыслью, что мне придется все начинать с нуля. Важнее всего сейчас сбежать. Я задыхался в своей студии. Прошло четыре дня с тех пор, как я видел море в последний раз, это было слишком. Сев в поезд, я хотел устроиться на своем месте, но мне показалось, что там слишком тесно. Я прошел с вещами по всем вагонам и застрял в вагоне-баре, пытаясь расслабиться. Ничего не получалось. Я нервничал при мысли, что должен буду сколько-то пробыть с семьей. Мать, как умела, скрывала радость, когда я позвонил и сообщил, что через несколько часов буду на месте. Я был жалок. В свои сорок пять лет боялся встречи с родителями. Готов ли я с ними разговаривать? Они же не знают – или больше не знают, – кто я такой. С восемнадцати лет я лишь изредка проносился по их жизни, как порыв ветра. И, если откровенно, не очень-то интересовался ими. Что они делают на пенсии? Занимаются моими племянниками и племянницами, которых я никогда не видел? Продолжает ли отец периодически работать с моим младшим братом? Но они здоровы, и это главное.

Когда поезд замедлил ход, в кармане завибрировал телефон. Звонок, которого я не ждал. Мне было легко предсказать, зачем этот тип звонит: будь ответ отрицательным, он не стал бы тратить время на то, чтобы предупредить меня. Я не верил в такую удачу; у меня даже руки задрожали.

– Гари, ты по-прежнему готов потрудиться?

– Какие еще доказательства тебе нужны, чтобы до тебя наконец дошло! – Я занервничал.

– Окей, все в порядке. Только, смотри, не подставь меня, я им продал того Гари, с которым когда-то работал. Профессионала, эффективного и такого крутого, что мы все ему завидовали.

– Хватит трепаться, я уже усвоил, что не имею права на ошибку. Лучше скажи, что это за проект!

– Подключишься к бригаде, которая будет устанавливать новый страховочный трос в водоводе плотины Ля-Ранс. Контракт на несколько недель…

Звонившего перебило объявление: поезд остановился на вокзале.

– Ты куда-то едешь?

– Да, к родителям.

– А они где?

– Бухта Сен-Бриё.

– Так, планы меняются. Выскакивай из поезда. Родители подождут. Сбрасываю тебе информацию на почту.

Он отключился. Я покопался в своем усталом мозгу. Плотина Ля-Ранс. Черт, где же это? Я сдержался и не заорал на механический голос, перечислявший пересадки и мешавший мне сосредоточиться.

“Пересадка на пригородный поезд до Сен-Мало, отправление в 16.35. Первый путь”.

Пора встряхнуться. Я в Ренне, а плотина Ля-Ранс соединяет Динар и Сен-Мало. Меньше чем в двух часах езды от родителей. Похоже, я совсем плох, если не врубился сразу. Я поспешно подхватил сумки и растолкал пассажиров. Швырнул на платформу свою дорожную сумку и спрыгнул, не выпуская из рук экипировку, которой слишком дорожил, чтобы вот так просто ее сбросить. Дверь тут же захлопнулась, и поезд двинулся дальше по направлению к родительскому дому. Я сверился с часами, на пересадку у меня оставалось меньше пяти минут. Этот придурок мог бы и раньше предупредить. Я, как безумный, помчался по платформе, потом по подземному переходу и успел влететь в поезд. Рухнул на откидное сиденье, и на моем лице нарисовалась улыбка: у меня есть контракт. Улыбка стала еще шире, когда я открыл мейл с комментариями. Меня наняли на два месяца, выполнение моих задач потребует концентрации, физических усилий, работы в команде, мастерства. О чем еще я мог мечтать, чтобы вернуться к настоящей жизни и постараться получить новый импульс? Но прежде нужно разобраться с самыми срочными делами. Уладить две вещи: во-первых, предупредить родителей, что им придется потерпеть, и во-вторых, уже сегодня вечером найти жилье. Мать будет очень разочарована, но, увы, совсем не удивлена. Я разрывался между облегчением из-за переноса нашей встречи, которая не обещала быть слишком простой, и стыдом из-за того, что я в очередной раз подвел родных. Все же я попробовал успокоить мать.

– Извини меня, но я немного отложил приезд, тем более что я собираюсь работать неподалеку. Уже много лет я не был так близко от вас.

– Конечно, дорогой. Если освободишься в выходные, обязательно приезжай. Это твой дом.

Мать не представляла, какой глубокий смысл заключен в ее фразе. Для нее это были просто естественные слова. Для меня – вопрос выживания.

– Я приеду, это не пустые отговорки, но мне необходимо получить эту работу. Для меня это крайне важно.

– Не беспокойся за нас, Гари. Мы на месте, мы всегда тут были. Приедешь, когда сможешь.

Все ли матери столь доверчивы и всепрощающи? Договорив, я долго старался отдышаться. Остаток поездки прошел в поисках жилья. Я впервые хотел найти что-то приличное, где мне будет комфортно во всех смыслах. В конце концов мой выбор пал на меблированную квартиру с окнами на порт. Я счел ее вполне подходящей с учетом места моей работы.

Квартира соответствовала моим пожеланиям. Там было все необходимое, и мне даже удалось сбить цену благодаря тому, что я снимал на длительный срок. Под моими окнами прогуливались люди, рядом раскинулась марина и старый город, легендарный Интра-Мурос[4], о котором я слышал, но где ни разу не бывал. Я объездил весь мир, но не удосужился побывать здесь, в двух часах от дома родителей. Мне найдется чем заняться на досуге. Окна выходили на запад, и после ухода хозяина квартиры я полюбовался закатом. Это было великолепно. Заросший деревьями полуостров. Паром, дожидающийся отправления. Огни города, отражающиеся в воде, на которой покачиваются многочисленные парусники.

Я заставил себя повесить одежду в шкаф. Спрятал в кладовку дорожную сумку – чтобы она не попадалась мне на глаза в ближайшие два месяца и не вводила в соблазн сбежать. Разложил туалетные принадлежности, чего никогда не делал в своей студии. Трудно поверить, что простой жест – поставить щетку в стаканчик – может быть настолько символичным. Я обустраивался.

Немного позже я вышел из дома, чтобы познакомиться с кварталом, где теперь жил, и, главное, найти, где поужинать. Я был готов приложить усилия для перехода к нормальной жизни, но сегодняшним вечером мне не хватило храбрости на то, чтобы заполнить холодильник и кухонные шкафчики. Я сел на террасу, и хозяева приняли меня за сумасшедшего, когда я настоял, что буду ужинать на улице. Меня тянуло на воздух, и я решил не обращать внимания на ощутимую прохладу конца февраля – в последние дни я слишком долго сидел взаперти. Вечер был ясным, хотя по небу перемещались тучи. Я различал знаменитую плотину, где буду работать. Потрясающе: где бы я ни был, передо мной всюду открывалось море. Не скоро я по нему соскучусь. Официант просветил меня: я в квартале Солидор, названном по имени башни, рядом с которой находится ресторан. Обстановка была безмятежной, успокаивающей. С тем же успехом я мог бы очутиться в какой-нибудь деревеньке Ирландии или Корнуолла. Все не так, как на южных островах, что мне и требовалось. Приятное прикосновение холода. Я поднял воротник старого блузона из коричневой кожи, извлеченного в студии из коробки. Я уж и не помнил, сколько ему лет. Он отлично пожил, вытерся где только можно, особенно на плечах, из-за всех рюкзаков, которые я на себе перетаскал. Но главное, он не давал мне замерзнуть. Сколько лет подряд я был избавлен от укусов зимы? Сейчас они пробуждали меня, обостряли чувства. Я выползал из летаргии.

На обратном пути я заколебался: не выпить ли последний стакан в баре, который заметил вдали, но отказался от этой затеи, поскольку навалилась усталость и, что еще важнее, завтра я должен быть в форме. Я интуитивно ощущал, что с этим контрактом я сделал крупную ставку; возможно, он определит мое будущее. Я медленно брел, сунув руки в карманы, по набережной Ба-Саблон к месту, где буду жить в ближайшие недели. Вокруг меня никого не было. Полная тишина, только шум корабельных мачт, раскачиваемых ветром. Я был расслаблен – нечто новое для меня, – но при этом чувствовал себя уязвимым. Ко мне подбежал огромный пес. Роскошная гладкошерстная овчарка. Она остановилась, обнюхала меня и застыла рядом. Я погладил ее по голове, недоумевая, чего она ждет.

– Дус! – позвали пса издалека.

Я поднял голову, к нам быстрым шагом приближалась женщина. Ее черное пальто развевалось на ветру, как большая пелерина.

– Извините, она не злая.

– Да уж вижу!

– Вы ей понравились. – Хозяйка пса одарила меня прекрасной улыбкой.

– Приятно слышать, – рассмеялся я.

Чудно было с кем-то непринужденно болтать. Это сбивало с толку, но было потрясающе. Для кого-то это пустяк, но меня убеждало в том, что я нормальный человек, ведущий нормальную жизнь.

– Хорошего вам вечера.

– Вам тоже, спасибо.

Она свистом подозвала собаку, которая так и прилипла ко мне, и пошла дальше. Я не удержался и оглянулся ей вслед. Она тоже обернулась. Мы оба кивнули и в последний раз обменялись улыбками.

Когда я засыпал, удачи последних часов немного поблекли из-за неожиданно мелькнувшей мысли об Иване. Сен-Мало. Город, где он поручил мне найти женщину его жизни. Вот беда, ну и неприятность на меня свалилась! Если честно, я не собирался оказывать ему эту абсолютно безумную услугу. Скоро он начнет меня доставать вопросами, собираюсь ли я выполнить его просьбу. Нельзя сообщать ему, где я нахожусь, иначе он не оставит меня в покое.

Я уже проработал неделю.

И всю неделю я крепко спал. Каждый вечер я падал на кровать с пустой головой и телом, изъеденным усталостью. Я ежедневно проводил под водой максимально допустимые три часа. Техническая сложность работ требовала высокой концентрации, и приходилось извлекать из памяти полузабытые навыки. Я уже с десяток лет не трудился на гражданских сооружениях, но опыт есть опыт и утраченное вроде бы мастерство восстановилось гораздо быстрее, чем я предполагал. Я вполне справлялся. Руководители бригады не скрывали, что у них гора с плеч свалилась. С самого первого дня для меня не было тайной, что они не в восторге от моего неожиданного появления. Команда была заранее укомплектована, и они не планировали привлекать дополнительные силы, несмотря на большой объем работ. Предпочитали иметь дело с парнями, которых давно знали и которым полностью доверяли. Они честно предупредили, что колебались, стоит ли меня приглашать, долго выясняли, кто я и что, и то, что им стало известно, удивило и обеспокоило их, в особенности мой уход из профессии. В конце концов они сдались под напором моего бывшего партнера. Судьба и тут пришла мне на выручку. Чудеса да и только, ведь я с ним даже не связывался, подозревая, что это бесполезно.

Все, с кем я работал, жили неподалеку простой и чудесной жизнью, о которой я всегда мечтал. Я слушал их болтовню о повседневных мелочах и завидовал, но при этом сохранял решимость приложить все силы, чтобы выстроить что-то похожее. Я полностью сознавал, что у меня не получится нагнать упущенное и починить исковерканное, но все еще оставался шанс пожить так, как я хочу. Нужно было лишь обеспечить для этого средства, и тут все зависело от меня.

Моя квартира была в сотне метров от городского дайвинг-центра с бассейном глубиной шесть метров. Меня это очень обрадовало. Позитивные знаки я находил во всем. Я не устоял, сходил к ним и представился. Парни приняли меня доброжелательно. Просмотрев все мои дипломы и сертификаты, они предложили присоединиться к ним весной, когда они возобновят выходы в море. Я поймал себя на мысли, что рад был бы остаться здесь и весной, и позже – почему бы нет. Город мне нравился. Не слишком большой, не слишком маленький. Пока еще я наслаждался зимним затишьем, но курортный сезон был уже близко, это висело в воздухе. Через несколько месяцев жизнь в Сен-Мало забурлит, что меня вполне устраивало. Тем более что я жил в не самом туристическом квартале.

В квартире мне было комфортно, я подолгу находился в ней, но не задыхался – спасибо виду на порт. Поэтому я ужинал дома, получая удовольствие от готовки и еды, не похожей на мой НЗ. Мне нравилось спокойствие, я слушал музыку, читал книги, выбирая их в старом книжном шкафу в гостиной. А еще у меня было развлечение перед сном: женщина с собакой, которых я встретил в первый вечер, почти ежевечерне гуляли под моими окнами. Я не находил поводов выйти пройтись и жалел об этом. Я с удовольствием обменялся бы с ней парой слов и полюбовался ее улыбкой. Но пока я стоял у окна, словно робкий подросток, боясь к ней приблизиться.

Единственным пятном, омрачавшим эту благостную картину, был Иван. Он не представлял себе, где я обретаюсь, но бомбардировал меня сообщениями. Первые были вроде бы милыми. “Привет, Гари, как у тебя дела?” Я не отвечал, не имея ни малейшего желания переписываться с ним. Я только начинал осваиваться, и он не должен был тянуть меня к жизни, оставленной позади. Похоже, мое молчание раздражало его. Он стал писать по ночам. Проснувшись в первый раз, я стал выключать звук на телефоне. Я представлял себе, как после закрытия ресторана он сидит в полном одиночестве с бутылкой, прокручивая давние события и, быть может, нервничая из-за услуги, о которой меня попросил. Вскоре тон его сообщений резко изменился. “Блин, ты думаешь только о себе любимом” и сразу после: “Прости, друг, я весь на нервах”. Ничего удивительного, что он извинялся, ведь он во мне нуждался. Я глухо молчал. Надеялся, что ему надоест или он переключится на что-то другое.

Я ошибался.

Он резко активизировался, позвонив мне ближе к вечеру, когда я как раз шел с работы. Я долго сомневался, отвечать ли, но в конце концов сдался. Все равно не выйдет избегать его бесконечно.

– Иван.

– Эй, Гари, ты что, потерял телефон? Нет, серьезно, как у тебя дела? Что с твоими планами в метрополии?

Он говорил со мной так, будто мы с ним были лучшими друзьями. Похоже, делал ставку на то, что я попадусь на удочку и поверю, что он и правда интересуется мной. Раньше он никогда мне не звонил.

– Неплохо, вырисовываются кое-какие проекты.

– Круто! Ты где сейчас?

– У родителей, в бухте Сен-Бриё.

Я соврал – это получилось само собой. От всей этой истории мне все больше становилось не по себе. В ней оставалось довольно много загадок, в этом я не сомневался.

– Сен-Бриё… интересно. Как, по-твоему, ты… У тебя получится подскочить в Сен-Мало?

Нужно было обязательно выиграть время.

– Ты твердо решил? Точно хочешь возвратиться к этой женщине?

– К своей жене, Гари… Это не просто какая-то женщина! – возмутился он. – Ты даже не догадываешься, что это значит!

Речь шла о той, кого он бросил семь лет назад и с тех пор не давал о себе знать, а теперь вдруг заволновался.

Я возмущенно закатил глаза.

– Ну что, я могу рассчитывать на тебя? – настаивал он, потому что я не реагировал.

– Буду держать тебя в курсе.

Он раздраженно фыркнул:

– Блин, это же не что-то запредельное! Я оказал тебе доверие, впервые за семь лет рассказал о ней! Мне нужно знать, что у нее происходит!

– Попытаюсь.

– Да, лучше бы тебе это сделать, – резко бросил он и отключился, не дав мне ответить на его дурацкую угрозу.

Чем он мог мне навредить с берегов Индийского океана? У этого человека поехала крыша. Я не представлял себе, что у него за проблема, и предпочитал оставаться в неведении. Не для того я взял себя в руки, чтобы волочить за собой его историю, будто ядро каторжника.

Следующим вечером парни, с которыми я вкалывал, позвали меня выпить с ними. Выходит, они признали меня своим. Я с удовольствием согласился. Около девяти мы собрались возле моего дома. А уже через пять минут я в замешательстве стоял перед “Одиссеей” – тем самым баром, куда Иван просил меня пойти. Ну и ну, это был тот же бар, который я заприметил в первый вечер после приезда и спрашивал себя, не выпить ли там пива перед сном. Как будто планеты специально выстроились так, чтобы подтолкнуть меня к нему, так или иначе заставить туда заглянуть. Но неужели я готов пить в баре, который принадлежит или принадлежал жене Ивана?! Ведь я изо всех сил старался быть как можно дальше от него.

– Что с тобой, Гари? – спросил один из парней.

Я застыл перед террасой.

– Мы идем сюда?

– Ты еще тут не был? Много потерял! Это особое место.

Просто уйти или сочинить какую-нибудь отмазку не выйдет. Ну и ладно, черт возьми! С какой стати проблемы Ивана должны лишать меня общения, тем более когда я в тысячах километров от него. И я перешагнул порог пресловутой “Одиссеи”. Первое впечатление: едва шагнув за порог, ты был готов забыть обо всем и просидеть здесь много часов. Атмосфера была теплой, радушной. Мне сразу стало хорошо. Здесь пахло пивом и пылью прошлого, в камине потрескивало пламя, множество мягких огней освещали каждый уголок. Всю стену за стойкой занимали книжные полки, и чего на них только не было. Так и тянуло покопаться во всем этом. Там гармонично соседствовали книги, бутылки, всякие удивительные предметы, старые снимки в рамках, фотографии веселых компаний, не отказывающих себе в выпивке.

Приглушенные беседы прерывались взрывами хохота. Из колонок доносились песни из легендарного альбома Eels, которые сейчас слушали только люди моего поколения. Здесь все были друзьями-приятелями и обменивались рукопожатиями и поцелуями.

Я высматривал того или ту, кто управлял баром, это было сильнее меня. Женщина стояла к нам спиной. Неужели это жена Ивана? Мне было известно только ее имя. Я молился, прося, чтобы это была не она и чтобы я мог часто приходить сюда.

– Привет, Эрин, давненько ты не появлялась по вечерам! – крикнул кто-то из моих коллег.

Черт! Эрин… Жена Ивана. Получается, она по-прежнему здесь. Будь я великодушен, я бы сообщил ему, что, с тех пор как он ее бросил, она не двинулась с места. И тут она обернулась.

Время остановилось.

Я уже видел ее. Я видел ее почти каждый вечер, когда она гуляла с собакой. Каждую ночь после приезда в Сен-Мало мне снилась ее улыбка. Я вздохнул, раздосадованный ударом судьбы. Она не просто пинала меня, хуже, она меня топила. Хозяйка оглядела компанию мужчин перед стойкой и остановила удивленный взгляд на мне.

– Сегодня я здесь командую. Выставила на вечер Палому за дверь! А вы давайте, отлепитесь от стойки и садитесь за столик! Не то вы мне тут всех клиентов распугаете!

– Как прикажешь!

Вскоре она принесла всем по пинте, даже не спрашивая, чего мы хотим.

– Я налила вам то же, что и остальным, – предупредила она меня.

– Прекрасно, – ответил я, стараясь ее не разглядывать.

– Мы уже как бы знакомы, правда? Вы тот, кто покорил Дус!

Я засмеялся, не позволяя себе окончательно поддаться очарованию ее светлых глаз и самого ее присутствия.

– Так и есть.

– Вы в наших краях недавно?

– Гари только что присоединился к нашей бригаде, он живет на Ба-Саблон, – уточнил коллега вместо меня.

Она широко улыбнулась мне:

– Добро пожаловать в “Одиссею”, Гари! Будьте как дома!

Она кивнула и отправилась заниматься другими клиентами. Я не удержался и проследил за ней. Она была веселой, тактичной, внимательной ко всем, каждому клиенту старалась сказать что-нибудь приятное. Она порхала от столика к столику, потом стала за стойку. Прядки каштановых волос, выбившиеся из небрежно закрученного пучка, при каждом движении щекотали ее лицо. Кто-то щелкнул пальцами у меня перед носом, и я вернулся к действительности. Парни явно смеялись надо мной.

– Гари, лучше заранее тебя предупредить. Эрин – неприступная крепость.

Я ухмыльнулся, смущенный тем, что меня застали врасплох, но еще больше заинтригованный этим предупреждением.

– Почему? Вы, что ли, пытались, а она вас послала? – насмешливо поинтересовался я.

– Нет… Все сложнее. Прояви себя и узнаешь, почему мы не трогаем Эрин.

Интересно, Иван тоже будет частью этой истории, если я ее однажды услышу? Насчет этого у меня не было сомнений. Тут мы переключились на другую тему, и я был этому рад.

Мы долго сидели в баре. В отличие о тех, с кем я встречался в своей прошлой жизни, мои товарищи по работе не утруждали себя соображениями этикета. Они расспрашивали меня о том, чем я занимался в последние годы, откуда я, есть ли у меня семья, ждет ли меня кто-нибудь где-нибудь, – судя по всему, они старались составить обо мне как можно более полное представление. Мне было так непривычно описывать себя и свою жизнь, что я иногда даже путался в словах. Я не углублялся ни в одну тему, но и не уклонялся от ответов. Когда беседа не касалась моей персоны, я запрещал себе наблюдать за Эрин слишком заметно. Несмотря на сдержанность, она занимала в баре все пространство. Для клиентов она была эротической грезой, но грезой уважаемой и недостижимой. Ни один направленный на нее взгляд не был двусмысленным. Ее были готовы воспринимать в образе лучшей подруги или старшей сестры, ироничной и доброжелательной. Она со всеми разговаривала с одинаковым обаянием и тонким юмором. Меня гипнотизировала ее элегантность, изысканность, мягкость ее манер, которые резко контрастировали с грубоватой атмосферой ее бара. Если она ни с кем не беседовала и не разносила заказы, то сидела на высоком табурете за стойкой и читала, покачивая головой в такт музыке. Периодически она поднимала голову от книги, щурилась, быстро оглядывала своих подопечных, удовлетворенно улыбалась и возвращалась к чтению.

Когда все решили, что пора домой, я предложил оплатить счет, что моя команда одобрила. Я набирал очки, но в данном случае делал это из корыстного интереса. Мне хотелось переброситься парой фраз с Эрин. Она не только мне понравилась, что нельзя было отрицать, но и интриговала меня. Из-за истории с Иваном. Как и почему он ушел от нее? Такую женщину, как она, не бросают из-за пустяка! Думает ли она еще о нем? Я поймал себя на том, что задаю себе ровно те же вопросы, что слышал от Ивана. Я угодил в ловушку.

– Бегите, я не спешу – меня никто не ждет, – отпустил я их.

– Будем тебе должны, Гари!

Они поспешили по домам. “Одиссея” почти опустела. Только за одним столиком еще сидели. Я приблизился к стойке, чтобы оплатить счет, и облокотился на нее. Эрин аккуратно отложила книгу. Ситуация забавляла ее.

– Вас выставили на деньги?

– Я сам предложил.

Она подарила мне улыбку, опустила передо мной стопку и налила ромовой настойки.

– Бар угощает! Это рецепт моего отца.

В знак благодарности я кивнул, не сумев выдавить ни звука. В последний раз я пил ром с Иваном. Я сделал глоток. Ром, который мне налила Эрин, имел точно тот же вкус, что и тогда. Как будто Иван позаимствовал рецепт у своего тестя.

– То есть вы только что приехали в наши края?

– Да, я пробуду здесь два месяца.

– И это все? – она искренне удивилась.

– Разве что найдется причина, чтобы остаться.

Господи, как меня угораздило ляпнуть такую глупость?

– Вы такой же, как они? Дайвер или водолаз? Для меня вечная загадка, в чем разница.

– Разница не имеет значения, суть в том, что я провожу свою жизнь под водой.

Она собралась мне ответить, но ее прервали последние клиенты, которые поднялись из-за столика. Я не сводил с нее глаз. Она притягивала меня, как магнит. В этом не было ничего хорошего. Тем более что она не стеснялась украдкой поглядывать на меня.

– Отпускаю вас, закрывайте бар и двигайтесь домой, – заявил я, когда она снова подошла ко мне.

Я расплатился.

– Если бы мне не надо было завтра утром открывать, – пожала она плечами, – я бы с удовольствием выпила с вами, но, признаюсь, я уже едва стою на ногах.

Почему она так мило, так доброжелательно ведет себя со мной? Знала бы она… Мне пора было уходить. И вообще стараться не приближаться к ней. Я заставил себя не пялиться на нее, и мое внимание привлекли фотографии в глубине книжных полок. На одной из них я вроде бы разглядел Ивана.

– Надеюсь, мне не придется вас долго ждать, – веселым голосом пригласила меня Эрин.

И тут я сделал шаг назад, будто получив удар.

– Ага… почему бы нет…

Она склонила голову к плечу – резкая перемена моего поведения сбила ее с толку.

– Спокойной ночи, Гари.

– И вам.

Я заставил себя улыбнуться ей и быстро ушел. Наверное, по ее мнению, я сбежал. Ну и ладно. Если Эрин хранит в своем баре фото Ивана, при том что он так подло ее бросил, это доказывает только одно: она по-прежнему его ждет. Я вернулся домой разочарованным. Только что я встретил женщину, к которой меня потянуло, а она уже семь лет ждет другого. И этот другой был мне близко знаком, к тому же он поручил мне вернуть ее. Как это характерно для моей жизни. Никто и никогда меня не удержит. Завтра заявлюсь в “Одиссею” и сообщу Эрин все, что мне известно об Иване. Если уж мне не удалось заинтересовать ее, возможно, я смогу сделать ее счастливой. Во всяком случае, я на это надеялся. Хоть на что-то пригожусь.

11

Эрин

На пороге вырос Эрван, и я очень обрадовалась. Несколько последних недель он почти не появлялся. Вероятно, часто ездил в Париж. Однако обычно это не мешало ему забежать выпить кофе или между двумя поездками заглянуть и обсудить новости.

– Как работа? Завален с головой?

– Ага, крупные дела, я совсем замотался! И в конторе меня достают.

– В смысле?

– Вбили себе в голову, что я должен сидеть на привязи в Париже и каждый день ходить в офис. Но это последнее, чего я хочу! О реакции Люсиль даже не упоминаю. Стоит мне об этом заговорить, она в слезы.

Я в душе запрыгала от радости: мой брат и невестка не намерены уезжать от нас.

– Даже так?

– Скажу честно, я уже подумывал уволиться и перейти на работу к тебе. Так что ты приблизительно представляешь масштабы моего желания осесть в Париже.

Я попыталась сдержать смех, но не смогла. Эрван не помогал мне в баре последние лет двадцать, а в тех эпизодических случаях, когда он это делал, все заканчивалось полной катастрофой. Эрван не унаследовал папины таланты. Он грубил невежливым клиентам, был слишком щедр с симпатичными и чаще угощал бесплатной выпивкой своих приятелей, чем получал деньги по счетам. Если принять во внимание, что ему почти пятьдесят, надежда на некоторый прогресс оставалась, но, как я подозревала, слишком шаткая. Он испустил тяжкий вздох, который и мертвеца поднял бы на ноги.

– Все уладится, не бойся. Как ты относишься к тому, чтобы ездить туда немного чаще, но не жить в Париже?

Он молча допил кофе и побродил по залу “Одиссеи”.

– Ремонт, похоже, не слишком продвинулся!

– Сам видишь. Как насчет того, чтобы переквалифицироваться в маляры?

Пришла его очередь рассмеяться.

– Не подумай, что ты мне надоела, но мне правда пора идти.

– Ты больше отсюда не работаешь?

– Я беспрерывно сижу на телефоне, а это не слишком удобно.

Он обогнул стойку, поцеловал меня в голову, как наш отец, и рванул к выходу.

– Эрван! Пока ты еще не уволился, займешься поплотнее моим разводом? Меня не беспокоит, что ремонт застыл на мертвой точке… но я не против раз и навсегда избавиться от Ивана.

– Делаю все, что в моих силах, Эрин, клянусь тебе. – Теперь он говорил абсолютно серьезно.

Что это с ним? Неужели заподозрил, что я его в чем-то обвиняю?

– Я знаю, что ты стараешься, и я тебе верю, не беспокойся. Мне просто невтерпеж, вот и все!

Он снова пришел в хорошее настроение.

– Давно пора было, – подколол он напоследок.

Остаток дня был спокойным. Мне это нравилось. Я подчас ценила и веселые вечера, например как вчерашний, о котором у меня сохранилось хорошее воспоминание, но все же предпочитала тихую дневную атмосферу. Несколько завсегдатаев, негромкие диалоги, скорее обволакивающая, чем заводная музыка, спящая у камина Дус. Погода стояла ясная, солнце с приближением весны набирало силу. Самые храбрые или самые нетерпеливые пили кофе на террасе. Она оживала, и это было мое любимое время. Я подумывала о том, чтобы тоже выйти на террасу, но пришлось отказаться от этой идеи, так как пора было заняться бумагами, а я не хотела, чтобы сильный ветер разбросал счета. Стойка длинная, и мне хватило места, чтобы разложить перед собой документы и поставить в центре большую чашку чая. Место для любителей пить кофе или что-нибудь еще у стойки тоже оставалось, и мы бы не мешали друг другу. Правда, пока я была за стойкой одна.

Дверь открылась. Я подняла голову, увидела Гари, моего нового клиента, и с удивлением отметила, что радуюсь тому, как быстро он опять пришел. Точно так же мне доставило удовольствие его вчерашнее появление после нашей нечаянной встречи на дамбе пару недель назад. Меня привлекало что-то трудноопределимое, мелькнувшее в его глазах. Подойдя ко мне, он широко улыбнулся. Я уже накануне сделала вывод, что он, скорее всего, славный человек. Славный, но скрытный.

– Добрый день, Эрин.

– Здравствуй, Гари, ты как после вчерашнего?

Я обратилась к нему на “ты”, не задумываясь, неохота было сохранять дистанцию. Он пожал плечами, как бы говоря “да, все норм”, но это было очень неуверенное “да”. Потом он сел на табурет у стойки. Дус сразу прибежала и потребовала у него свою порцию ласки. Получив ее, она вернулась на место и снова улеглась. Гари молчал.

– Ты сегодня не работаешь?

– Только что закончил… Решил явиться сюда и поинтересоваться, как тебе удалось справиться с открытием бара, – улыбнулся он.

Я засмеялась; меня тронули его слова.

– Как мило, что ты вспомнил обо мне.

Это вырвалось у меня само собой. Он как будто изумился моему ответу – ничего странного, я сама удивилась. Мы смущенно улыбнулись друг другу.

– Кофе? – сменила я тему.

Он кивнул. Я чувствовала его настойчивый взгляд, когда включала кофемашину, но он мне не мешал. Даже напротив. Как необычно. После Ивана я старалась избегать мужских взглядов. Получалось, что теперь я готова позволить приблизиться к себе. Не ожидала, что это произойдет так быстро и так естественно. Может, все последние годы я подсознательно отгораживалась барьером от внимания мужчин, пока не разведусь с Иваном? А сейчас развод стал для меня как бы уже свершившимся фактом и, значит, я была свободна. Свободна для взглядов другого мужчины. Что ж, приятное ощущение. Я поставила перед ним чашку и села на свое место, запрещая себе его разглядывать. Он все больше возбуждал мое любопытство. Кто этот человек и почему он сразу зацепил меня? Почему именно он, а не кто-то другой? Я уже забыла, что симпатия к кому-то настигает без предупреждения, впрочем, оно, наверное, и к лучшему. Неожиданное знакомство, которое ты себе не представляла, которого не ждала и не искала.

– Ты давно занимаешься “Одиссеей”?

Я пересела поближе к нему, обрадовавшись завязавшейся беседе. При этом я чувствовала себя ужасно неловкой.

– Чуть больше семнадцати лет, до этого баром управляли мои родители. Вообще-то я здесь выросла.

Он покачал головой – его впечатлило мое сообщение.

– Ух ты! Классная семейная история. Ты не одна тут работаешь, как я догадался…

Наблюдательный и приметливый. Или я его заинтриговала? Мне понравилось, что он проявляет ко мне интерес.

– Палома в “Одиссее” уже семь лет. Она, кстати, вот-вот появится!

Он покосился на дверь, будто боясь, что нас прервут, и недовольно пожал плечами. Огорчился из-за того, что скоро мы не будем только вдвоем? Я, похоже, совсем сбрендила и толкую все в свою пользу. Он посмотрел на меня, и я на мгновение утратила дар речи, загипнотизированная его светло-карими кошачьими глазами с радужкой, окантованной золотой каемкой. Их цвет оттеняла кожа, выдубленная солнцем и ветром.

– Откуда ты приехал? – Я осеклась, но желание побольше узнать о нем победило. – Ты бывал в Сен-Мало раньше?

Он напрягся. Я догадалась, что ему не хочется рассказывать о себе.

– Я никогда здесь не был… А назвать место, откуда я приехал, довольно сложно… С тех пор как я начал работать, я много где побывал…

Собственный ответ как будто разочаровал его, как если бы он стыдился своего образа жизни.

– Ты заключаешь контракты в разных концах света?

– Да… хотя… так было до сих пор…

– Сплошная неопределенность. Подозреваю, что ты никогда не знаешь, где очутишься завтра или послезавтра?

– Вообще-то все именно так, но я покончил с кочевой жизнью. Решил остановиться где-нибудь раз и навсегда.

Нас накрыло молчание. Он, судя по всему, был чем-то обеспокоен, и я пыталась угадать почему.

– Ну хорошо, тогда расскажи, где ты был, перед тем как приехать сюда? Я бы с удовольствием помечтала! Ни разу не вылезала из своей норы.

Мне не удалось подпустить в свой голос достаточно легкости. Он раздосадованно махнул рукой.

– Последние три месяца я провел на Реюньоне.

Гари трудно было обвинить в пресыщенности. Не вписывалось это в его образ. Разве что я разучилась понимать мужчин.

– Похоже, ты не сохранил о нем добрых воспоминаний. Или я ошибаюсь?

Его лицо напряглось, как если бы он сдерживал раздражение. Он еще раз бросил взгляд на вход и пробормотал:

– У меня нет выбора…

И снова воззрился на меня, все больше нервничая.

– Эрин… как бы тебе объяснить… Не знаю, с чего начать… На Реюньоне один человек… он упоминал тебя.

О чем это он?

– Но это невозможно… Я никого там не знаю.

Он пристально посмотрел на меня, будто стараясь что-то сообщить. Но разве я могла вот так взять и угадать? К чему он клонит? Зачем столько тайн? Он вскочил, заметался по бару, лихорадочно ероша свои и так уже растрепанные волосы. Мне почудилось, что на его плечи давит вся тяжесть мира. Это никак не согласовывалось с тем его образом, который я уже успела для себя создать: я находила его, конечно, несколько странным, но при этом надежным, внушающим доверие. Столь резкая смена поведения была для меня загадкой. Я вышла из-за стойки и встала лицом к лицу с ним. Он как будто сражался с самим собой, и его битва так или иначе касалась меня. Меня вдруг зазнобило.

Он шумно вздохнул:

– Иван.

У моих ног разверзлась бездна. Четыре буквы. Два слога. Имя, которое ни за что не должно было прервать наше общение. Тень, которая возвратилась и теперь кровожадно парила надо мной. Неужели я никогда от него не избавлюсь? Не перестану бояться, что кто-то напомнит мне о нем? И вот совершенно чужой человек заговорил со мной об Иване. Я бы сейчас с радостью зарылась поглубже в свою постель, а потом проснулась и убедила себя, что мне просто приснился кошмар. Нет, я что-то путаю, Гари имеет в виду что-то другое, не может быть, что… Я послала ему немой вопрос. От его безмолвного подтверждения у меня закружилась голова. Я покачнулась и ухватилась за стойку. Он обеспокоенно ко мне потянулся, готовый подхватить, но я резко остановила его, выставив ладонь. Я вернулась в свою реальность, заняла привычную оборонительную позицию.

– Кто ты? От кого ты узнал об Иване?

Мой голос звучал сухо и агрессивно. Одно упоминание этого имени заставило меня измениться. Оно не имело ничего общего с привычкой произносить его в кругу моей семьи, с моими детьми. Оно прозвучало из уст абсолютно чужого для меня человека. И полученный удар был несравнимо сильнее.

– Я никто, – спокойно ответил он. – Мне о тебе ничего не известно, кроме твоего имени и названия твоего бара, которые я услышал от Ивана. Я видел его всего несколько недель назад. Он меня попросил…

Меня затошнило. Иван не мог назвать ему мое имя. Ивана больше не существует. Я схожу с ума. Страх растекся по моему телу, как если бы в него воткнули полный шприц яда.

– Неправда! Иван исчез! Никто не говорит о нем! Никто не произносит его имени! Слышишь? Что тебе от меня надо? Тебя прислал кто-то, кто намеревался навредить мне…

Он успокаивающе поднял руку:

– Да нет же! Конечно, нет! Никто не желает тебе зла, уж тем более я.

Это должно прекратиться. Я обязана проснуться. Возобновить свою жизнь, которая неожиданно прервалась с вторжением в “Одиссею” этого невесть откуда взявшегося типа.

– Уходи! Катись отсюда!

– Нет, Эрин. Я не уйду, пока все тебе не выложу.

Этот сумасшедший не терял спокойствия.

– Нет! Нет! И нет! – истерично вопила я. – Это все вранье! Ты сам не соображаешь, что несешь!

Гнев и паника ослепляли меня, но я заметила, что он огорчен. Впрочем, плевать мне на это.

– Убирайся отсюда немедленно! – приказала я.

Он собрался защищаться, принял более устойчивую позу. Я подлетела к нему и уставилась на него в упор.

– Вали отсюда! Ты кто такой, чтобы являться ко мне и морочить мне голову?

Он не сдавался.

– Я бы предпочел сообщить это в другое время и в другом месте, – заявил он все тем же рассудительным голосом. – Но у меня нет выбора. Я не нашел, как к этому подступиться… Я ошибся. Прости меня и скажи, когда мы увидимся, чтобы обсудить все спокойно.

Загадка, откуда у меня взялась сила, о которой я до сих пор не подозревала, но я отчаянно оттолкнула его. Он не сопротивлялся.

– Никогда больше не приближайся ни к “Одиссее”, ни ко мне, ни к моим детям! И не вздумай что-либо сообщать им об отце!

Он отшатнулся, как будто его ударили кулаком в живот. Да пошел он к черту! Лучшего он не заслуживал. Его руки задрожали, и он сжал их, чтобы унять дрожь.

– У вас с Иваном есть дети? – В его голосе звучало почти неприкрытое негодование.

У меня вырвался злорадный смех, совсем не характерный для меня.

– Это для тебя сюрприз? Я была права, ты просто псих. Убирайся отсюда и держись подальше от моей семьи!

– Я впервые это слышу, Эрин, клянусь тебе, впервые. Знай я это, я бы…

– Проваливай давай! Выметайся!

Он сдался. Сгорбился, порылся в карманах, бросил на стойку банкноту, развернулся и направился к выходу.

– Никогда не стремился ввязаться в эту историю, в которой ничего не понимаю. И меньше всего хотел причинить тебе боль. Мне очень жаль.

Он бесшумно закрыл за собой дверь.

Пять минут спустя вошли клиенты, а у меня по-прежнему перехватывало дыхание от страха. Я старалась прийти в себя. Машинально принимала заказы, существуя в другом измерении. Я раздваивалась. Была слабо улыбающейся хозяйкой бара, уставшей за день. И заодно женщиной, безмолвно вопившей. Подавленной и снова, как еще недавно, растерянной. Я давно научилась играть роль. Эта способность когда-то превратилась в рефлекс, от которого, как я считала, мне удалось окончательно избавиться. И вот недавно на меня свалилось нечто, не имеющее разумного объяснения. Кто этот человек? Откуда он знает о существовании Ивана? Бригаде подводников я доверяла. Они были классными ребятами, мы с ними сто лет знакомы, и они никогда бы меня не предали. Даже если бы этот Гари расспрашивал обо мне, они ничего ему не рассказали бы, напротив, заставили бы его признаться, почему он интересуется мной. Они бы защитили меня, прогнали его, если бы понадобилось. А я еще приняла его за хорошего человека. Едва не поддалась обаянию его тайны и красивых глаз. Я проявляла прежнюю доверчивость с мужчинами. Как если бы мне не хватило прошлого урока! Я была готова очароваться первым встречным, первым, кто привлечет мое внимание. Но как забыть то малое, что я услышала об Иване? Какой ему интерес придумывать подобную историю? Выходит, Иван на Реюньоне? Он жив? Нет… Иван исчез с поверхности Земли… Но если все это правда, то получается, Иван помнит меня? Но это нереально! С чего бы он вдруг забеспокоился обо мне, если он нас бросил? Поверь я хоть на секунду во всю эту чушь, следовало бы задаться вопросом, что Ивану надо от меня после стольких лет молчания? А вдруг он заинтересовался детьми? Нацелился их забрать? Нанял кого-то, чтобы украсть их у меня? Чтобы наказать меня? Ну нет, я не стану бояться, я не согласна. Наконец-то я освободилась и намерена оставаться свободной. Не проваливаться снова в адскую бездну. Наслаждаться спокойствием, к которому так долго стремилась. Никто не отберет у меня эту возможность. Никто не похитит моих детей. Это не под силу даже тени их отца.

Когда Палома пришла и заступила на свою смену, я под каким-то предлогом сбежала из “Одиссеи”. Мне не удастся вечно обманывать ее проницательность. Скоро она увидит на моем лице клеймо, оставленное недавней новостью. Нужно сохранить в тайне эти фантасмагорические пятнадцать минут. Я не должна никому о них рассказывать, пока сама не разберусь, где тут правда и где ложь. Но как это сделать? Как вычислить в его рассказе долю правды? Этот тип безумец. Откуда он меня знает?

Мне потребовались значительные усилия, чтобы вести себя с детьми как обычно. Я погружалась в прошлое, в первые месяцы после исчезновения Ивана, когда я ради них наконец-то взяла себя в руки. Я тогда постаралась, как минимум, создать у них иллюзию, будто мне стало легче. И сегодня вечером я снова врала, предъявляя им фальшиво безмятежное лицо. При этом я вряд ли бы повторила, о чем мы беседовали за ужином. Я машинально произносила какие-то слова и подозревала, что долго так не выдержу. Я была уже не такой выносливой, как семь лет назад. Я устала, ужасно устала от кошмара, который никогда не закончится. А ведь я не сомневалась, что уже дотянулась кончиками пальцев до счастья и даже успела насладиться его вкусом. Но нет, видно, с момента первого появления Ивана я обречена на вечные душевные муки.

Оставаясь заботливой мамой, насколько это было в моих силах, я закончила ужин и уложила Мило. Он, похоже, почувствовал, что мне не до него, и сразу отпустил меня, не потребовав ни сказки, ни побольше объятий-поцелуйчиков. Я чувствовала, что виновата перед ним, моим младшеньким, но в доме я задыхалась, мне нужно было выкричать свою панику.

– У тебя все окей, мама? – заволновался Улисс, поскольку я спешила.

– Все в порядке, любимый, надо выгулять Дус, я сегодня не успела выйти с ней.

Он озадаченно покачал головой:

– Какая-то ты странная.

– Не беспокойся и не дожидайтесь меня, ложитесь сами. Дус заслужила большую прогулку. Я запру дом.

Я поцеловала сына и дочь и повторила, чтобы они шли спать. Лу удивилась, и я обратила внимание, что она обменялась со старшим братом обеспокоенным взглядом.

Немного позже я вышла из дома с Дус, которая тут же умчалась вперед. Стало совсем темно. Она без моей команды направилась к дороге Кордери. Собака была права: обе мы нуждались в мощном ветре, который дует в Ла-Сите д’Алет[5]. Потом Дус вернулась и побежала рядом со мной: она знала, что ее обязанность – защищать меня. С тех пор как четыре года назад я забрала ее из приюта, она всегда была верной и преданной. Ее внушительная комплекция и решительные повадки отпугивали нежелательную публику, вознамерившуюся приблизиться ко мне. Именно поэтому я не боялась темной тропы. Как правило, я могла положиться на ее нюх, она рычала на людей с дурными намерениями, но с Гари повела себя дружелюбно и настойчиво выпрашивала его внимание. И не демонстрировала по отношению к нему ни капли враждебности.

Обрушившийся на нас ливень не заставил нас замедлить шаг. Он хлестал меня по лицу. Я тут же промокла и заледенела и как можно выше подняла воротник пальто, защищаясь. Но от чего? Как же я нуждалась в тепле и безопасности!

Но в этом мне отказано. Мы пересекли порт. Несмотря на отвратительную погоду, я с удовольствием продолжила путь: я еще не нагулялась, мне нужно было любой ценой сбросить напряжение. Когда я дошла до середины набережной Ба-Саблон и направилась к Динанским воротам в Интра-Мурос, я услышала зовущий меня издалека голос. Я настороженно оглянулась по сторонам. Разглядела гибкий силуэт Гари, бежавшего ко мне, и ускорила шаг. Но он все же догнал меня и схватил за руку.

– Эрин, подожди!

– Отпусти! Ты что, следишь за мной? – Я попыталась вырваться.

Дус проскользнула между нами и завиляла хвостом, радуясь встрече с ним. Он отпустил меня. Я чуть-чуть расслабилась.

– Не слежу я за тобой, – возразил он. – Я здесь живу и увидел из окна, что ты идешь.

– Да что тебе надо, в конце концов?

– Поговорить с тобой. Все эти недоразумения не дают мне покоя! Я накосячил, когда напрямую завел речь об Иване, хотя мне представлялось, что так будет правильно… А что мне было делать? К тому же мне было известно далеко не все, как теперь выясняется. Если бы он не скрыл от меня…

Мне нужна была правда, и потому другого выбора, как согласиться на беседу с ним, у меня не оставалось. От этого зависело мое душевное здоровье.

– Ладно, слушаю тебя.

Он облегченно выдохнул:

– Давай спрячемся от дождя.

Мое тело напряглось. Это от него не укрылось, и он умиротворяющим жестом поднял вверх руки.

– Ты меня не знаешь, принимаешь меня за психа, я это заметил. Но неужели я настолько мерзкий, по-твоему?

Если быть честной, он не казался опасным, скорее наоборот, но меня снова обуяла подозрительность.

– Дус идет со мной.

– Я так себе и представлял.

12

Гари

Я развернулся, не дожидаясь ее ответа. Вся эта история начала меня изрядно утомлять. Мне и так хватало в жизни проблем, которые требовалось как-то разруливать, а тут еще меня принимают за психопата. Да, я с легкостью признавал, что Эрин попала в невыносимую ситуацию, но мое терпение и умение держать удар все же имели свои пределы. Я ничего ни у кого не просил. Впрочем, она тоже. Если этот клубок не удастся распутать, мои давние демоны бегства встрепенутся и заставят меня уйти с работы, даже ценой разрушения остатков профессиональной репутации. А это последнее, чего я хочу, с удивлением подумал я. Я не без труда, но все же сдержал смешок, когда ее собака подбежала ко мне и засеменила рядом. Еще не все потеряно. Я поднимался по лестнице через ступеньку и заставлял себя не оборачиваться, не проверять, идет ли она за мной. Дверь моей квартиры была нараспашку, и я мысленно отругал себя: оказывается, я не потрудился не только запереть, но хотя бы прикрыть ее, когда помчался за ней. Я стал на себя не похож, с тех пор как осмелился заговорить с ней об Иване. Я, естественно, был готов к тому, что мое сообщение потрясет ее, собьет с толку. Но ее бурная реакция и испуг стали для меня полной неожиданностью. Однако все это было ерундой по сравнению с тем, что часть истории – дети. Дети… Иван, эта скотина, явно считал меня придурком. Он чертовски умен и наверняка спрогнозировал мою реакцию, рискни он поделиться, что бросил не только жену, но и детей. Кто угодно счел бы его после этого последним подонком. Ну а меня эта новость вообще выбила из колеи. Когда я узнал о детях, моя старая рана вновь закровоточила. Он отверг своих детей, а я безмерно страдал из-за того, что у меня их никогда не будет.

Эрин зашла вслед за мной в квартиру и ухватила собаку за ошейник, чтобы почувствовать себя в безопасности. Я не смог не улыбнуться, настолько умилительным был ее жест. Затем она проинспектировала комнату, и мое дайверское снаряжение почему-то вынудило ее нахмуриться. Она вымокла с головы до ног. Вода с волос стекала по ее лицу.

– Дай мне пальто, я его высушу, – приказал я, вытянув к ней руку.

К моему большому удивлению, она не спорила и отдала пальто, но перед этим все же вынула из кармана телефон. Она покосилась на него и как будто успокоилась. Когда я вошел в гостиную, она стояла на том же месте. Я протянул ей полотенце, но она мотнула головой, отказываясь.

– Садись.

Никакой реакции.

– Выпьешь?

По-прежнему ничего. Ее молчание раздражало меня все сильнее. Я был весь на нервах, пора было взять себя в руки. Не обращая на нее внимания, я открыл вино, достал два бокала и поставил на кофейный столик. Налил себе и сделал солидный глоток, чтобы успокоиться.

– Мы здесь не для дружеской беседы, Эрин, – заявил я. – Догадываюсь, что я последний, с кем бы ты охотно скоротала вечер, и, если честно, я тоже предпочел бы провести его по-другому. Но нам есть что сказать друг другу, по крайней мере, у меня найдутся две-три вещи, которые надо тебе объяснить. Однако все это не должно мешать нам вести себя вежливо. Я не скажу ни слова, пока ты не сядешь. Насчет вина решай сама.

Она наконец отпустила Дус, и та легла у моих ног. Эрин покачала головой, расстроившись из-за предательства собаки, после чего пристроилась на краешек кресла напротив меня, готовая сбежать при малейшей моей оплошности. Она автоматически натягивала пониже рукава свитера, как будто безнадежно искала хоть чуточку тепла. Потом она справилась с собой и дрожащей рукой налила себе вина. Сделала глоток, нервно шаря взглядом по сторонам. С каких пор я начал внушать страх? А что, если Эрин боится всех мужчин? В это трудно поверить, если вспомнить, как приветливо она ведет себя с клиентами. Но в баре она была у себя дома, “Одиссея” защищала ее. Что с ней случилось? Что ей сделал Иван?

– От кого ты узнал об Иване? – наконец заговорила она.

Как ей доказать, что я с ним действительно знаком? Она отказывалась принимать реальность. С другой стороны, ее муж исчез семь лет назад и с тех пор не объявлялся, а я был для нее неизвестным, который не в курсе, что у Ивана есть дети. На ее месте я бы вел себя так же.

– От него, Эрин. От него самого.

Она покачала головой, глаза наполнились слезами.

– Это невозможно.

Я ничего не ответил и посмотрел на нее в упор, не собираясь сдаваться.

– То есть он жив? – Ее голос надломился. – Нет, нет. Не верю.

Она съежилась в кресле, сжала руки на груди, словно чтобы укротить нестерпимую боль. Все ее существо жаждало доказательств. В следующие несколько минут я поделился с ней впечатлением о своей встрече с Иваном и тем немногим, что я о нем знал. Я скрупулезно перечислил все, что наблюдал в последние два года в каждый мой приезд на остров. Упомянул его харизму. Описал ресторан. Успех его предприятия. Его одиночество. Его загадочные затмения и минуты немоты. Я рылся в памяти, извлекая мельчайшие детали, способные снять ее сомнения. На миг зажмурившись, я припоминал ресторан, чтобы найти нечто, привлекшее мое внимание. И мне это удалось.

– Эрин… У него на кассе всегда лежит книжка. “Илиада” и “Одиссея”.

Она приложила ладонь к губам, помешав вырваться рыданию.

– Тогда это точно он…

Это был болезненный шепот. Она была бледной и растерянной и выглядела в этот момент немыслимо хрупкой.

– Когда я заметил его фотографии за твоей стойкой, я сделал вывод: раз ты все еще держишь их рядом с собой, следовательно, ты его ждешь. Я неправильно истолковал знаки.

Она опечаленно покачала головой:

– Какая же я дура… Почему я их не убрала… С какой стати мне хранить ему преданность?

Эрин что-то бормотала, перебирая воспоминания, сама себе задавая вопросы. Как прервать женщину, осознавшую, что ее жизнь рухнула? Во второй раз. Знай я это, я бы ни слова не сказал. И вообще ни за что не явился бы в “Одиссею”. Я хотел повести себя правильно, а стал пособником Ивана. Ее отчаяние лежало на моей совести, и я был бессилен. У меня не находилось слов, чтобы успокоить ее. Я, к сожалению, не догадывался ни кто она такая, ни в чем нуждается. Но в чем вообще можно нуждаться в ее положении? В забвении? В пробуждении от кошмара? В молчании? В сочувствии? Я не представлял, как подбодрить человека, которому так плохо. Я в очередной раз расплачивался за выбор своего образа жизни, за полное отсутствие настоящих дружеских связей.

– Почему он заговорил с тобой обо мне? – вдруг спросила она. – В чем причина? Ты утверждал, что вы никогда не обсуждали с ним подробности личной жизни.

– Так и есть, никогда. Я был готов к чему угодно, но не к заявлению, что он женат. Он вывалил на меня все в аэропорту, перед самой посадкой… Умолял пойти к тебе. Сообщил название бара и твое имя, причем мне пришлось их вытягивать из него…

– Так чего же он все-таки от меня хочет?

Она окончательно впала в панику. Неужели Иван не только эгоист, но и опасный тип? А я ни о чем не догадался? То есть мне и моей блистательной наблюдательности был нанесен сокрушительный удар. Почему я не отнесся внимательнее к этим его уходам в никуда? В такие мгновения его мрачная аура отталкивала любого, кому пришло бы в голову приблизиться к нему. Почему я всегда искал ему оправдания, когда по вечерам перед закрытием ресторана он лез в драку? Он, не задумываясь, орудовал кулаками, набрасывался на клиентов, которые как-то не так себя вели, и иногда сам придумывал повод. Кровь и удары не напрягали его. Стоило поразмыслить, и я неизбежно пришел бы к выводу, что он ловил от этих стычек кайф. В любом случае, я не был готов отмахнуться от вопроса Эрин или соврать ей.

– Его интересует, что с тобой сталось, по-прежнему ли ты здесь, в “Одиссее”. Существует ли он еще для тебя…

Она пришла в ужас:

– Он попросил тебя разведать все для него? Какой трус! Вот скотина…

Она знала его как облупленного – именно так, трусом, назвал себя сам Иван.

– А ты что, сразу послушался, бравый солдатик? – кипятилась она. – Ничего не узнал, не заподозрил хоть на миг, что разрушишь чью-то жизнь! Черт-черт-черт! Он исчез и ни разу не дал о себе знать! Похоже, он скрыл от тебя, что свалил посреди ночи, как вор, после того как мы занимались любовью?

Я получил удар под дых. Что за мерзкая история! Слезы текли по ее щекам, тем не менее Эрин улыбнулась. Иронично, зло.

– Нет, конечно, – издевательски воскликнула она, – об этом он тоже не упомянул. Как и о детях. Он только сказал, что бросил жену. И все-таки, неужели тебе ни разу не пришло в голову, что ты имеешь дело с больным? Да и ты сам не лучше его! – орала она.

Это уже был перебор. Я многое мог стерпеть, мог понять ее страдание и гнев. И конечно, часть ответственности, пусть и минимальная, лежала на мне, но это было уж слишком.

Я снова налил себе вина и выпил одним духом.

– С чего ты взяла, Эрин, что я ловлю кайф от того, что вляпался в это дерьмо? По-твоему, у меня нет других дел? Сейчас ты услышишь жестокую вещь: пора тебе усвоить, что не все вертится вокруг вас двоих!

Она вытаращилась на меня, явно не ожидая такой реакции. Но я тоже умею защищаться. И начав, я уже не останавливался.

– Ты должна уяснить, что мы с ним не были друзьями в том смысле, какой для тебя очевиден. Тут все по-другому. И не воображай, что, едва вернувшись в метрополию, я первым делом решил: “Ну-ка, ну-ка, надо же чем-то заняться, так что рвану я, пожалуй, в Сен-Мало и отравлю жизнь женщине, которую отродясь не видел!” Нет, Эрин, я беспокоился о себе, старался найти работу! Ты живешь на берегу моря, как тебе известно! И есть подводники, работающие в твоих краях, с некоторыми ты даже знакома. Мне предложили работу, она меня заинтересовала, и я согласился, вообще не вспомнив ни об Иване, ни о тебе.

Не в состоянии усидеть на месте, я вскочил и принялся мерить шагами комнату.

– Признаюсь, когда я сообразил, где нахожусь, меня это раздосадовало. Но что мне было делать? Ничего! Слышишь, ничего. Я не собирался сбежать из-за вашей парочки! Так что я не пытался тебя найти, у меня были заботы и поважнее.

– Но в тот вечер, когда ты впервые появился в “Одиссее”…

– Если бы приятели предупредили, куда потащат меня выпить, я бы ни за что не согласился! С другой стороны, обрати внимание, я встретил тебя в первый вечер после приезда. Помнишь? Тип, который понравился Дус…

Это прекрасное воспоминание, как будто из другой жизни, вынудило меня сбавить тон. Грустная усмешка проступила на ее измученном лице.

– Я помню.

– Чертова судьба, которой, по-моему, не существует, привела меня к тебе, Эрин! Ты прости. Но такова правда, клянусь тебе.

Она уткнулась взглядом в пол. Каждый из нас погрузился в собственные размышления. Я не пытался угадать, о чем она думает. Мои собственные мысли путались, в них переплелись тревога за нее и ярость против Ивана, сдобренные усталостью. Мне хотелось покоя.

– То есть он не сказал тебе о детях?

– Ни слова. Иначе я бы не сидел напротив тебя.

– Я тебе верю… – Ее голос звучал мягко и одновременно грустно.

– Как же он посмел не обмолвиться о них? Это ведь его дети…

– Он защищал себя. Иван манипулятор, а ты, Гари, не глупее других. Поэтому он повел себя хитро, скрыв от тебя весь размах своего эгоизма и подлости.

– Да плевать мне, Эрин, что он держал меня за полного придурка… Я во всем этом не играю никакой роли. Сколько им лет?

Ее печальное лицо осветилось любовью и теплотой.

– Улиссу шестнадцать, Лу тринадцать, а Мило восемь.

Нетрудно посчитать…

– Это значит, что твоему младшему был год… Какой отец на такое способен?

– Я задаю себе этот вопрос уже больше семи лет. Как мне объяснить им все это? Как объявить, что их отец жив и нашел себе пристанище под солнцем на другом конце света?

Я отошел подальше от нее и ее горя, придавленный грузом вины и стыда. Сам того не подозревая, я только что лишил ее душевного равновесия. Я погрузился в созерцание порта и Интра-Мурос в огнях. Мне могло бы здесь понравиться, но мое будущее сейчас мало волновало меня по сравнению с той катастрофой, которую я спровоцировал. Тем хуже для меня.

– Неплохо бы вернуться назад, Эрин, но это, увы, не получится. Если ты предпочитаешь, чтобы я уехал из Сен-Мало, скажи мне, и завтра меня здесь не будет, я не стану ждать окончания контракта. Глядишь, мне удастся забыть всю эту историю, если я окажусь далеко отсюда.

– Гари? – позвала она.

Я обернулся к ней. На ее лице не осталось ни следа враждебности, и она больше меня не боялась.

– Иван использовал тебя в своих интересах.

– Да, и мне нечем гордиться…

– Повторяю, он талантливо манипулирует людьми и всегда получает то, что ему нужно, уж для меня-то это не тайна. Я не имею никакого права просить тебя уехать. К тому же твой отъезд ничего не изменит, уже слишком поздно. Если тебе здесь хорошо, не жертвуй собой ради нас.

Мы долго не отрывали друг от друга глаз, а потом она покосилась на часы.

– Мне пора. Если дети проснутся, они забеспокоятся, что меня нет дома. Отдашь мне пальто?

Я принес его, не говоря ни слова.

– Можно я провожу тебя? – спросил я, когда она оделась.

– Со мной Дус.

– Так мне будет спокойнее, – настаивал я.

Это было глупо и совершенно неуместно, но меня по-прежнему тянуло к Эрин, как магнитом. Последние минуты, которые мне дано провести с ней, были бесценны. Она кивнула, соглашаясь, и подозвала собаку.

Всю дорогу мы молчали. Дождь прекратился, нас окутала зимняя мгла, создавая особую атмосферу. В десяти метрах ничего не было видно. Все ориентиры исчезли. Она, однако, шагала энергично, подняв голову высоко и гордо, вопреки всему, что на нее свалилось. Печально, но у нее была привычка к невзгодам. Эта женщина умела получать и отражать удары и вызывала уважение. Я был бы рад узнать ее получше, встретить ее до знакомства с Иваном. Она подвела меня к бухте у подножия башни Солидор.

– Мы пришли. – Эрин указала на узкий, но довольно высокий дом.

Она внимательно вгляделась в темный фасад.

– Они спят, – успокоилась она. – Спасибо, что проводил.

Я пожал плечами, чувствуя некоторую непрошеную досаду.

– От меня никакой пользы не было.

Она помедлила, словно набираясь храбрости.

– Последний вопрос.

Я внимательно посмотрел на нее.

– Что ты скажешь Ивану обо мне?

Беспокойство в ее голосе было почти осязаемым. И очень сильным. Она дрожала, и вовсе не из-за ночной стужи. Как ее согреть, как прогнать этот страх?

– Зависит от тебя. Посоветуй, что мне ему сообщить? Если хочешь, могу ничего не говорить.

– А это реально?

– Ему неизвестно, что я в Сен-Мало.

У нее округлились глаза от удивления. И от облегчения.

– Я мечтаю, чтобы он оставил меня в покое. Он бомбардирует меня сообщениями и телефонными звонками, на которые я в основном не отвечаю. И я с собой договорился, что если вдруг случай распорядится так, что я с тобой пересекусь, то я подожду и понаблюдаю, что и как, и только после этого свяжусь с ним… Если его жена счастлива, я не возьму на себя ответственность испортить ей жизнь. Так я решил, а ты можешь думать что угодно. Ты была счастлива до того, как явился я?

Она кивнула.

– Ну вот, поэтому решать тебе.

– Но он же будет тебя доставать? Он никогда не оставит тебя в покое.

– Это моя проблема, а не твоя.

Она вздохнула, устало и грустно:

– Я должна подумать, обсудить с детьми… Нельзя скрывать от них то, что я узнала от тебя. И я не представляю, к чему они придут…

– Если тебе понадобится его номер телефона, или чтобы я позвонил ему вместо тебя, или если твои дети будут задавать вопросы, на которые у меня есть ответ, ты знаешь, где меня найти…

Она кивнула, продолжая наблюдать за мной. Я заставил себя отойти от нее.

– Спокойной ночи, – промямлил я.

Печаль, прозвучавшая в моем голосе, меня не удивила. Мне не удалось ее скрыть. Если по правде, мне было грустно оставлять ее. Она придержала меня за руку, я обернулся к ней, и она тут же отпустила меня, как будто не ожидала от себя такого жеста.

– Гари… спасибо.

Она бросила на меня последний мягкий взгляд и ушла. Я подождал, пока она закроет дверь, и тоже двинулся домой.

13

Иван

Две недели. Целых две недели он упорствовал, убеждая ныряльщика собрать новости о его жене. Ему не удавалось найти рычаг, чтобы надавить на того. За семь лет своей одиссеи он впервые натолкнулся на стену, встретился с сопротивлением. Ему всегда удавалось соблазнить, пустить в ход манипуляции, схитрить, чтобы выцарапать желаемое. Он всегда выпутывался из всех ситуаций, даже находясь в шаге от смерти или угодив в полное дерьмо. Но, главное, именно сейчас то, чего он добивался, было для него жизненно важно. Дайвер обязан оказать ему эту чертову услугу! Ему необходимо быть в курсе того, что там творится. Ему было трудно объяснить себе поведение Гари. Выходит, этот чувак не так прост, как Иван себе представлял. Он задействовал все ухищрения, чтобы заставить хмыря подчиниться, чередовал лицемерную вежливость с едва завуалированными угрозами. Ничего не срабатывало. Тупой он, что ли? Скорее всего, этот малый слишком наивен, чтобы насторожиться, спросить себя, не грозит ли ему опасность, если он не сделает того, что от него требуется.

Иван перестал спать. Каждую ночь он вышагивал по пляжу своего ресторана с бутылкой в руках. Сегодня вечером он даже махал кулаками. Врезал со всей дури какому-то козлу, который в конце работы достал его, предоставив отличный предлог разрядиться. Когда он его бил, на лицо клиента накладывалось лицо дайвера. Он не сомневался, что однажды уничтожит того, если он не добудет ему сведений об Эрин, если обманет его доверие.

Чем она сейчас занята? С кем она? Думает ли о нем? Да. В этом он уверен. Он остался в ней навсегда. Но сегодня ему этой убежденности было недостаточно. Сомнение – самое злокачественное заболевание. Ему требовались подтверждения того, что она принадлежит ему и всегда будет принадлежать, что она не уступила какому-нибудь поганому поклоннику. Этого он бы не вынес. Иван по-звериному зарычал во тьме ночи. Он терял контроль. Схватив телефон, он отправил очередную эсэмэску ныряльщику:

“Привет, Гари, умоляю, найди ее. Ответь мне, как у нее дела… Я сдохну, если ты этого не сделаешь… Ты же когда-нибудь любил? Тогда для тебя не секрет, что такое – прикипеть к женщине раз и навсегда. Конечно, тебе это знакомо… Когда я вспоминаю о ней, меня грызет изнутри. Помоги мне. Иначе…”

Он прошел по пляжу. Нужно трахнуться. Быстро. Сильно. И видеть перед собой лицо Эрин.

14

Эрин

Будильник не разбудил меня, потому что я всю ночь не сомкнула глаз. Где взять хоть каплю покоя после откровений Гари? Единственный положительный результат – я больше не воспринимала этого человека как безумца. Не понимаю, как ему это удалось, но я перестала подозревать его во вранье. Он не обманывал. В последние два года он регулярно пересекался с Иваном, общался с ним. По крайней мере, ему было известно то немногое, что Иван готов был ему сообщить.

Иван жив.

Я часто представляла себе, что он умер, но нам никто и никогда не сообщит о его смерти. Тем не менее до конца я никогда в это не верила. А теперь все радикально изменилось: я узнала, где он и что делает, и могла определить на карте местонахождение отца моих детей. Стало ли мне от этого лучше? Вот уж нет. Я предпочла бы оставаться в неведении. Иван исчез, и точка. Я выиграла битву с самой собой и с воспоминаниями о нем и наконец-то без страха смотрела в будущее. То, что я вчера вечером услышала, угрожало хрупкому равновесию, которое я только что установила с большим трудом.

Главное – дети. Особенно сложно с детьми. Как им объявить, что я получила сведения об их отце? Я давно готовилась к худшему, но точно не к тому, чтобы заявить им: “Дорогие мои, мне рассказали о папе, у него все в порядке, он открыл ресторан на пляже посреди Индийского океана; нет, скорее всего, у него нет другой семьи, он один… Что будем делать? Позвоним ему? Или пошлем видео – пусть оценит, как вы выросли?” У меня возник соблазн предупредить родителей и Эрвана, но я побоялась их реакции. Не правильнее ли сперва переварить новость и прикинуть, в какой форме представить им ее? Но существует ли хороший способ сделать это? Какие бы слова я ни подобрала, все равно получится грубо.

За завтраком я отводила глаза, не смотрела на Улисса, Лу и Мило. Они еще вчера вечером нашли меня странной, так что их недоумение не уменьшилось. Мне даже не удавалось поболтать с ними о всякой ерунде. Домашние задания, уроки, планы на выходные. Я пыталась найти какие угодно темы, но мой рот был на замке, а ключ от него выброшен. Что бы я ни собиралась произнести, все представлялось мне опасным. Любая мелочь грозила выдать меня, а я не сомневалась: нельзя прямо перед школой обрушивать на них то, что я услышала от Гари.

– С кем ты была вчера вечером? – спросил Улисс.

Я отвлеклась от своей чашки кофе и наткнулась на пристальный взгляд старшего сына.

– Ни с кем. Ты вообще о чем?

– Я не спал, встал и заметил, что ты с кем-то разговариваешь.

Я подозревала, что рискую, позволив Гари прошлой ночью проводить меня, но в тот момент мне было на это наплевать. Я почему-то нуждалась в том, чтобы он пошел со мной, и его присутствие меня успокаивало.

– А, Гари…

Не врать. Быть как можно ближе к правде. Выбора у меня нет.

– Это новый клиент. Он водолаз и работает на плотине. Я пересеклась с ним, когда выгуливала Дус на набережной Ба-Саблон, и он проводил меня.

Улисс недоверчиво выгнул бровь. С каких это пор его интересует, с кем я общаюсь?

– Тебя что-то напрягает?

– Нет, нет, мама, – усмехнулся он. – Наоборот, круто, что у тебя есть друзья.

После исчезновения отца я появлялась перед детьми только в компании единственного друга, точнее подруги, Паломы. Других друзей у меня не было. Я никому не открывала дверь, перестала общаться с прежними знакомыми, которые упорно обсуждали со мной Ивана. Я ни с кем не знакомилась, заранее теряя силы при мысли, что однажды хочешь не хочешь придется делиться своей историей. Я возвела вокруг себя стену, и мне хватало моей семьи и детей. Неудивительно, что сын изумился тому, что я глубокой ночью разговариваю с неизвестным мужчиной.

– А это кто? – спросил Мило. – Он к нам придет?

Мой младшенький как-то слишком забежал вперед. Я пощекотала его, чтобы он поскорее сменил тему и вообще забыл об этом.

– Ну уж точно не сейчас! Мы опоздаем в школу! Давайте, бегом, бегом!

Утром я обслуживала клиентов и не переставая думала о Гари. Встречусь ли я еще с ним? Вряд ли. Даже если он сделал это не сознательно, свою миссию он выполнил. Легко представить себе, что, по его соображениям, он и так уже слишком глубоко впутался в нашу историю. Ему не нужны неприятности, и я его понимала. Продолжение сюжета его не касалось. К тому же разве это удачная идея – снова увидеть его? Хочу ли я этого? Предположим, хочу. Но зачем он мне? Ни за чем, если я не намерена связаться с Иваном.

У меня никогда и в мыслях не было, что я окажусь перед таким выбором: звонить или не звонить. Когда-то я об этом мечтала. Мне так не хватало Ивана, так сильно не хватало, что я колотила кулаком в грудь, лежа ночью в одиночестве в нашей с ним постели. Я била себя, чтобы заглушить боль его отсутствия. Я беззвучно кричала, призывая его голос. Узнаю ли я его после всех этих лет? Не было ни минуты, ни секунды после его исчезновения, когда я отчаянно не мечтала бы о нем, не тосковала по нему. Я работала и скучала по нему, занималась детьми и тосковала, разговаривала с родителями и тосковала, ходила за покупками и тосковала. А еще я беспокоилась за него… В действительности все принадлежало ему – мои жесты, мои действия, мои мысли.

Но вот все изменилось. Если бы меня вдруг охватило неукротимое желание поговорить с ним, мне было бы достаточно прийти к Гари, потребовать, чтобы он дал его номер и позвонить. Иван был теперь под рукой. Доступен по щелчку. Но было уже слишком поздно. Я больше не тосковала по нему. Не беспокоилась за него. От всего есть шанс излечиться. Иван всплывал в моих мыслях, только если дети о нем напоминали, при этом я тут же убеждала себя, что у меня впереди целая жизнь. Было ли мне любопытно получить информацию о нем? Не уверена. Гари выложил мне все, что ему было известно, но все равно оставались большие белые пятна. Что он делал в первые пять лет после исчезновения и до своего появления на Реюньоне? Были ли у него проблемы? Почему он открыл ресторан? Со сколькими женщинами переспал? Сколько раз он мне изменял, если я еще считала, что принадлежу ему? Смог ли он наконец-то прожить свое большое приключение, которое любил больше нас? Это ужасно, но сегодня мне было ни жарко, ни холодно от этого. Иван стал чужим. Поэтому что я могла ему сказать, если бы отважилась позвонить? Вылить на него всю накопившуюся желчь, всю злость? Заявить, что он последний мерзавец и не заслуживает ни капли моего внимания, что он испоганил жизнь детям и мне заодно и что прощения ему нет и не будет? Велеть ему оставаться там, где он сейчас? Зачем просить у него оправданий? Мне безразлично, почему он так поступил. Меня покинуло желание вопить и рыдать. Моей главной заботой были и останутся дети. Но Иван – их отец, что бы я ни делала, что бы ни делал он. Вопреки отсутствию у него малейшего к ним интереса.

– Что-то ты слишком серьезная, дочка? – спросил отец, облокотившись о стойку.

Его утреннее появление не помешало мне продолжить свои размышления. Я подняла голову и посмотрела на него. Мой отец, мой потрясающий отец, как бы он реагировал, вывали я ему все, что узнала, в ответ на его вопрос? Я бы не удивилась, если бы он, захватив по дороге Эрвана, вскочил в первый самолет и прибил Ивана на его райском пляже.

– Эрин? Неужели я вынужден звать маму, чтобы выяснить, что с тобой происходит?

– Да ничего со мной, папа, ничего особенного.

Я отвернулась и стала рыться на книжных полках, найдя это хорошей уловкой, чтобы скрыться от папиного подозрительного взгляда. А мой собственный наткнулся на неубранные фото Ивана, которые стали спусковым крючком для откровений Гари. Я сняла их одно за другим.

– По-твоему, я уже впал в маразм и не замечаю, как ты изменилась? – не отступал он. – Все было хорошо, мы с твоей матерью порадовались, что ты стала такой же, как раньше. А у тебя вдруг опять озабоченное лицо.

Родители читают меня, как открытую книгу. Отцу понадобилось меньше получаса, чтобы расшифровать меня. Тем не менее я продолжала тщательно освобождать полки от лишних снимков.

– Надо бы позвать твоего брата.

– Отличная идея, папа, – не задумываясь ответила я. – Как по твоим прикидкам, сможем мы сегодня в двенадцать пообедать дома? Палома заменит меня.

– Эрин! Посмотри на меня! – К нему возвратился голос властного и обеспокоенного отца. Я все-таки обернулась.

– Это серьезно?

– Да, папа.

Я подошла к дому родителей одновременно с Эрваном и Люсиль. Успокоилась, узнав свою невестку. Я забыла пригласить ее лично, поскольку это само собой разумелось: если я произносила “Эрван”, это означало “Эрван и Люсиль”, так как они неразлучны. Для начала она отодвинула мужа в сторону и положила ладони мне на плечи, чтобы избавить от первого потока вопросов моего старшего брата.

– В чем бы ни было дело, я его утихомирю, – подмигнула она мне.

Я поблагодарила ее, поцеловав в щеку. В том, что мы нашли друг друга, промелькнула у меня ироничная мысль, была явная заслуга Ивана. Я была обязана его исчезновению тем, что по-настоящему узнала жену брата. До этого я виделась с ней всего несколько раз в год, а то и реже. Люсиль была полной моей противоположностью: слишком элегантная, ухоженная и, как я полагала когда-то, высокомерная карьеристка. Я не доверяла ей и, в свою очередь, как позже она призналась мне, наводила на нее ужас. До Ивана я была суперактивной, чувствовала себя комфортно в любых условиях, у меня было море знакомых. Я никогда не лезла за словом в карман, весело проводила время, когда мама с папой уезжали, работала в родительском баре, и все друзья Эрвана были моими друзьями и относились ко мне как к своей. А ей, несмотря на всю любовь моего брата, пришлось сражаться, чтобы ее приняли. Потому-то она и пряталась в панцирь бесстрастной ледышки. Когда они вдвоем явились мне на подмогу, я открыла для себя женщину, наделенную редкостным тактом, искренностью и великодушием. Она покаялась, что какое-то время торжествовала, наблюдая, как я тускнею с Иваном, это был ее реванш. Потом она начала беспокоиться, как бы все не кончилось плохо. Когда время показало ее правоту, она очень сердилась на себя за недобрые мысли. Люсиль со всей преданностью приняла во мне участие. Она глубоко прониклась духом семьи, хотя создавать собственную не собиралась. Да, мы не всегда соглашались друг с другом – слишком мы были разные, но благодаря Эрвану я все же стала ей сестрой, и Люсиль не жалела себя, чтобы помочь сестре. В последние годы она перепробовала все на свете, лишь бы растормошить меня, лишь бы я опять стала собой.

Меня поразило внешнее спокойствие родителей. Они вели себя так, будто ничего особенного не произошло, и послушно ждали, когда я сама расскажу, что у меня в очередной раз стряслось. Эрван сдерживался, но только потому, что жена не спускала с него глаз. Едва он порывался открыть рот, как сразу кривился от боли и недовольно косился на Люсиль, которая, похоже, непрерывно пинала его под столом ногой. Редчайший случай для нашей семьи: был слышен стук приборов по тарелкам.

После десерта мать сдалась и обратилась ко мне:

– У меня сегодня много дел, так что, если ты можешь покороче, я была бы благодарна.

Моя мама – уникальный человек!

У меня промелькнула мысль о Гари, и я решила действовать, как он. Напрямик.

– Иван.

Никакой реакции. Они только озадаченно приподняли брови. В самом деле, если кто-то чужой называл при мне это имя, я взвивалась. Но если его произносила я, мои родные принимали это как должное, поскольку все мои заморочки были так или иначе связаны с ним. Очевидно, я подошла к следующему важному рубежу.

– Мне сообщили об Иване.

Отец вскочил и направился к буфету за спасительной пачкой сигарет, прикурил одну и протянул матери, после чего еще одну взял себе. Я тоже хотела попросить сигарету, но остановила себя.

– Режис, я, пожалуй, пропущу сегодня спортивные занятия. Слушаем тебя, дорогая. – Мамин голос повысился на тон.

Я втянула побольше воздуха, набираясь смелости, и ринулась вперед. Рассказала о появлении Гари, о вчерашнем вечере и ворохе открытий, которые он мне принес. Меня никто не прерывал. Когда я договорила, стало так тихо, что, пролети сейчас муха, мы бы ее услышали. Молчание прервал Эрван:

– Отсюда следует, что это действительно был он.

Не успела я спросить Эрвана, что он имеет в виду, как он встал, тоже пошел за сигаретой и вытащил ее из родительской пачки. Сколько лет я не видела брата курящим?

– Хорошо бы уточнить, – попросила я.

– Я не делился с тобой новостью, чтобы не пугать попусту. Почти месяц назад у меня возникли подозрения…

Меня уже больше ничто не могло вогнать в шок.

Оказывается, Эрван много лет усиленно искал Ивана, но держал меня в неведении. В определенном смысле меня это не удивляло. Эрвану не нравилось, что я так легко подчинилась последнему приказу Ивана и не пыталась его найти. Брат потратил кучу денег на частных детективов во всех концах света, но безуспешно. Операция длилась четыре года. Я понемногу приходила в себя, и Эрван устал и бросил эту затею, смирившись с отказом от предполагаемой мести зятю, поступка которого решительно не понимал, и стремления заставить того расплатиться за горе, причиненное его младшей сестре. Но несколько недель назад я заговорила о разводе, и это подтолкнуло Эрвана к последнему расследованию. Со свойственной ему дотошностью он начал с прочесывания сайтов, и, к его полному изумлению, на этот раз Иван, как по взмаху волшебной палочки, через пару минут нашелся в интернете управляющим рестораном на Реюньоне. Ни на сайте, ни в социальных сетях не было ни одной фотографии, которая бы подтвердила или опровергла, что это он, а не его однофамилец. Но брат больше не имел права притворяться, будто не нашел ни следа Ивана и не знал другого его адреса, кроме “Одиссеи”. И он отправил заявление о разводе по почте на Реюньон. Назад его письмо до сих пор не вернулось.

Я, конечно, запаниковала, зато получила дополнительное доказательство правдивости Гари.

– До этого момента отсутствие письма могло быть свидетельством чего угодно, Эрин. Но после того, чем ты с нами поделилась, сомнений не осталось, это он… Мне очень жаль.

– То есть ему известно, что я хочу развестись… Наверное, именно поэтому он обратился к Гари с просьбой.

– Да, очень похоже… Если он не объявится, это будет означать, что он не возражает и не придет на судебное заседание. То есть мы имеем право надеяться, что больше никогда о нем не услышим. Ты же этого хочешь?

Я кивнула.

– Но кто меня беспокоит, так это парень, который рассказал тебе о нем.

– Мы навестим его, – перебил отец со свирепым выражением лица и поддернул рукава рубашки.

– Мне это тоже пришло в голову, – поддержал Эрван.

Оба они вели себя, как безумцы, и были готовы устроить разборку.

– Вы что? Нет, конечно. Зачем вам идти к Гари?

Они пораженно уставились на меня, как если бы я сморозила глупость.

– А вдруг он с ним заодно? Тут какая-то мутная история.

– Да нет, вы просто свихнулись! – занервничала я. – Говорю вам, ему можно доверять!

– Мы все помним, как ты доверилась хмырю, возникшему из ниоткуда! – осадил меня брат.

Мое сердце пропустило удар.

– Эрван! – хором воскликнули мать и Люсиль.

– Как это низко, – огорченно пробормотала я.

Он сообразил, что слишком далеко зашел, и тряхнул головой, почувствовав себя неловко.

– Прости.

Я встала и приблизилась к нему. Я была раздосадована. Его упрек глубоко меня ранил.

– Слишком поздно извиняться, вряд ли я это забуду.

– Эрин, не сердись на меня! Мы с папой просто намерены убедиться, что тебе ничего не угрожает со стороны этого типа, который ошивается где-то неподалеку. – Он не собирался сдаваться.

– Я настаиваю, дочка, – подключился отец. – Мы обязаны побеседовать с ним и составить представление, с кем мы имеем дело.

Это был явный перебор.

– Да что же это такое! – бушевала я. – Вы что, не в состоянии хотя бы раз прислушаться ко мне? Вы его не знаете, а я только вчера провела с ним вечер и видела его реакцию, когда рассказала ему об Иване. Ему просто плохо стало! Он злится, что выполнил просьбу Ивана. Он защищает меня, а Ивану даже неизвестно, что он в Сен-Мало! Оставьте его в покое. Предупреждаю, не смейте приставать к нему!

Оба не отрывали от меня глаз; их едва ли не забавлял спектакль, который я устроила. Если это зрелище помогает им сбросить напряжение, я за них рада. Но я бы предпочла, чтобы они задумались о чем-то более существенном, а именно о том, что не имеют права отравлять жизнь Гари.

– Лучше сосредоточьтесь на Улиссе, Лу и Мило!

Они застыли. Я полностью завладела их вниманием, но теперь они перепугались. Ничто не мешало мне напомнить им о том, что это и есть настоящая жизнь, в отличие от желания помахать кулаками перед носом человека, который ни в чем не виноват.

– Что мне сказать детям?

– Ничего! – в ужасе крикнула мать.

– Мама, это их отец. Как я могу скрывать от них такую новость?

Она опустила голову.

– Одиль, – вмешалась Люсиль, – Эрин права. Это будет, мягко выражаясь, нелегко, но у нее нет другого выбора… Дети имеют право знать, где обретается их отец… Представьте себе, что им через несколько лет станет известно, что мы все знали. Как они будут реагировать? Разозлятся на нас, и нам нечего будет возразить.

Затем она повернулась ко мне:

– Что мы можем сделать? Чем тебе помочь? Сориентируй нас.

– Спасибо, Люсиль… Я ни о чем вас не прошу. Разберусь сама, это моя обязанность, а не ваша.

Она вроде бы поняла меня. Что до родителей и брата, то они хранили безнадежное молчание, а на их лицах было написано беспокойство.

– Больше у вас советов не найдется? Так вот, дети преодолеют это новое испытание, сами увидите.

– А если они попросят тебя связаться с Иваном? – Голос отца дрожал.

Мать подавила всхлип.

– Я соглашусь. А что еще мне делать?

Я ответила, не задумываясь, хотя сама себе отказывалась задавать этот вопрос. Он был слишком безжалостным. Слишком справедливым. Слишком несправедливым.

– Прежде всего я буду их защищать. Они не поговорят с Иваном до тех пор, пока я не буду твердо уверена, что он поведет себя с ними должным образом.

Я была измотана. И мне еще нужно было убеждать и успокаивать родных. Хотя вчера, на пике своих страхов, я действительно поддалась панике, сегодня я трезво оценивала, насколько сильнее стала. Я была готова встретиться лицом к лицу с угрозой и сражаться за спасение нашей жизни. Я подошла к матери и нежно поцеловала ее в щеку.

– Все в порядке, мама, иди на свою гимнастику. Все обязательно утрясется. Вспомни, что сказал Эрван: Иван никогда не объявится. Он уехал, не собираясь возвращаться. А когда его известили о том, что после стольких лет я намерена развестись, его одолело любопытство. Вот и все. И ничего больше.

Я с силой хлопнула в ладоши. Я переигрывала. Они это понимали, и я тоже.

– Ладно, меня ждет “Одиссея”! Кстати, по-прежнему никаких идей насчет нового названия?

Все грустно покачали головой.

– Давайте, шевелитесь!

Я подошла к отцу, чтобы он поцеловал меня в голову, и его поцелуй был более горячим, чем всегда. Я расцеловалась с Люсиль, которая улыбнулась мне, успокаивая, и крепко обняла Эрвана.

– Еще раз извини, – сказал он.

– Понимаю, что ты рвешься меня защитить, но твоя младшая сестра, похоже, наконец-то стала взрослой.

Шли дни, и один мало чем отличался от другого. Я работала, дурачилась с Паломой, болтала с клиентами. По утрам отец пил кофе в нашем баре. Эрван опять работал дистанционно, сидя за столиком “Одиссеи”. Он и сбежал было из-за того, что не знал, как сообщить мне, что нашел Ивана, но теперь вернулся. Я старалась воспользоваться их с отцом присутствием, чтобы немного их успокоить и подтвердить, что еще ничего не обсуждала с детьми.

Я прикладывала все силы, чтобы вести себя нормально с Улиссом, Лу и Мило.

Непохоже, чтобы мне это хорошо удавалось.

Двое старших все чаще переглядывались, в особенности за столом. Они то и дело косились на меня, после чего заводили свой привычный безмолвный диалог, как это умеют делать братья и сестры. И постоянно шушукались – я не раз заставала их за этим. Каждый вечер они закрывались в комнате одного из них, что не входило в их привычки, поскольку обычно они или задирали друг друга, или старались не замечать. И вдруг они объединились, правда, держа Мило на расстоянии. Даже не спрашивая их мнения, я приняла решение: когда я сообщу им новость, младший сын ее не услышит, по крайней мере, не сразу. Я не могла говорить с ним теми же словами, что со старшими. Между тем час пугающего меня объяснения неумолимо приближался: долго я в таком ритме не протяну. Тем более что я стала меняться к худшему. Я снова тускнела, замыкалась. Иван тенью навис над нашей жизнью, над моей жизнью, над моей душой, как минимум. Я отказывалась уступать ему победу в этой битве. Таясь от детей, я усложняла свое положение. Безусловно, мой материнский долг призывал меня щадить их чувства, ограждать от неприятностей, но я не исполню его, если буду скрывать от них новости об отце. Их беспокойство служило тому подтверждением. Еще не стоило забывать, что их эта перемена касалась больше, чем меня. Для меня Иван уже был никем, я чуяла это нутром. Для них же дело обстояло иначе.

В моей каждодневной рутине появилось единственное изменение: на вечерней прогулке с Дус я больше не выходила на набережную Ба-Саблон. Я избегала Гари. Судя по всему, он, в свою очередь, держался от меня на почтительном расстоянии, поскольку ни разу не появился в “Одиссее”, даже в компании коллег-водолазов, шумно ворвавшихся в мой бар однажды вечером. Как после нашего первого разговора, когда я автоматически направилась к порту, я и теперь шагала в том же направлении, но останавливалась на полпути и издалека смотрела на освещенные окна его квартиры. Я опасалась, как бы он не заметил меня под окнами и не подошел ко мне. Постояв, я вздыхала и шла обратно, чувствуя одновременно и облегчение, и разочарование. Облегчение, потому что была избавлена от нового разговора об Иване. Разочарование, потому что Гари оказался впутан в нашу историю, и я из-за этого переживала. Я помнила, что меня сразу потянуло к нему. Еще когда мы разговаривали с ним в первый раз, до того, как он раскрыл правду. Мне было трудно в этом разобраться, тем более что после бегства Ивана ничего подобного со мной не случалось. Почему именно он вызвал отклик в моей душе? Возможно, этому притяжению не суждено перейти в нечто большее? К тому же неизвестно, насколько оно взаимно. Об этом я никогда не узнаю. По сравнению со всем остальным это не очень существенно, не уставала я повторять себе, когда думала о нем, а думала я о нем слишком часто.

Прошла неделя с тех пор, как я отгородилась от детей плотиной, перекрывающей поток одолевавших меня эмоций, вопросов и сомнений. Этим вечером я опять стояла возле набережной, как делала это с некоторых пор. Дус дарила мне передышку в моем смятении. Она не радовалась, что мы изменили маршрут: стоило мне замереть перед невидимой границей, которую я для себя начертила, она на секунду тормозила, но тут же мчалась на набережную, время от времени озираясь и приглашая меня присоединиться. И, как каждый вечер, я грустно кивнула, свистнула, подзывая ее, и тронулась в обратный путь. Она подчинилась и, опустив голову, догнала меня. Она тоже скучала по Гари.

Я еще посмеивалась над ней, подходя к дому, но там меня ждал малоприятный сюрприз: в гостиной горел свет – дети пока не ложились. Точнее, старшие дети. – Вы должны быть в постели! – возмутилась я, вешая пальто.

– Да ладно, мама, мы уже не младенцы, – возразил Улисс. – К тому же сегодня пятница!

Он был прав. Просто, когда они сидели по своим комнатам, мне не надо было бороться с собой.

– Травяной чай будешь? – спросила Лу.

Пока кипел чайник, она рылась в кухонных шкафчиках, выискивая мои пакетики. Дети подготовились, чтобы заставить меня прервать молчание. Ближайшие минуты или часы будут сложными, но эта мысль только усиливала мою любовь к ним: их тандем был таким трогательным. Пусть они хоть сколько-то продолжают верить, что я не в курсе их затеи.

– Вам удалось договориться насчет сериала? Что выбрали?

Я плюхнулась на диван, Дус улеглась у моих ног. Чашка с чаем волшебным образом появилась передо мной.

– Мы как раз выбирали, – невозмутимо ответила Лу, не выходя из роли.

Она усердно прокручивала поисковик, ища подходящий сериал. Ее красивые руки с впечатляющей скоростью порхали по кнопкам. Улисс все больше мрачнел. В конце концов он вырвал у Лу пульт и, предварительно выключив, швырнул на кофейный столик. Мы с дочкой сидели на диване; он устроился в кресле напротив и не спускал с меня глаз. Тишина давила и предвещала начало чего-то такого, чего мои дети никогда не забудут. Я притянула к себе Лу и обняла ее, она привалилась ко мне. Я наслаждалась этой минутой: в тринадцать лет моя дочь и не думала уклониться от материнской ласки.

– Я догадываюсь, что в последние несколько дней вы находите меня странной, и мне досадно, что я причинила вам беспокойство… Но то, чем мне нужно с вами поделиться, не слишком просто…

У меня не получалось двинуться дальше. Почему? Зачем Иван устроил нам эту новую пытку? Лучше бы он оставался невидимкой и никогда не ступал на землю Реюньона.

– Это касается его? – предпринял атаку Улисс.

Горячность сына не удивляла меня. Когда его отец исчез, ему было всего девять лет, и тем не менее в глубинах его психики сохранилась уверенность: если матери плохо, ответственность лежит на отце. Мне не нужно было ему отвечать, хватило моего взгляда, чтобы он вскочил и забегал по комнате. Лу не осталась равнодушной к реакции брата – тут же выпрямилась, и ее зрачки расширились.

– Это папа? Мама? Это папа?

Она до тонкостей изучила Улисса. В растерянном голосе дочки слышались надежда и беспокойство. Если ее брат, едва речь заходила об отце, напрягался и преисполнялся злобой, то она пребывала в состоянии постоянного ожидания и любви к идеализированному образу папы. Я не хотела, чтобы мои дети разругались из-за него и наговорили друг другу лишнего. Я понимала: они все воспримут по-разному, если уже сейчас между ними нет согласия.

– Улисс, сядь, пожалуйста.

Он послушался. Я глубоко вздохнула, набираясь сил и готовясь приступить к исполнению своей тяжкой миссии.

– Мне стало кое-что известно о вашем отце.

Эту фразу, немыслимую всего несколькими днями раньше, было мучительно трудно произнести.

– Он позвонил тебе?

– Нет, все немного сложнее…

– Тебе сообщил о нем кекс, с которым ты встречалась тем вечером?

Сын с легкостью сопоставил события и пришел к правильному выводу.

– Да, Гари с ним знаком.

– А где он?

– Да плевать, где он! Папа жив! У папы все хорошо, мама? Ну правда, у него все хорошо?

Слезы выступили на глазах у Лу. Ее печаль разрывала мое материнское сердце.

– Скорее всего, да.

Она с облегчением ойкнула.

– Он вернется?

– Ни за что в жизни! – заорал ее брат.

– Ты полный придурок, Улисс!

Я еле удержала ее, готовую броситься на него и ударить. Грубые слова в устах моей серьезной и прилежной Лу могли свидетельствовать только о безумном волнении. Я осторожно погладила ее по волосам, успокаивая. Она подняла ко мне растерянное лицо, искаженное непониманием.

– Лу, я никогда не утверждала, что он собирается быть с нами. Мне ничего об этом не известно. Клянусь тебе. Но я должна быть с тобой честной: если он когда-нибудь решит вернуться, то никогда не придет в наш дом. Я откажусь впустить его.

– Да, конечно… Но все же это положительная новость, разве нет?

Как ответить на этот вопрос? Для меня в ней нет ничего позитивного, а для нее да, есть.

– Ну так где он? Чем он занимается? – вмешался Улисс еще до того, как я нашла ответ для Лу.

Любопытство – страшная штука. Если поддаться ему, это может причинить боль. Задавая вопрос, мой сын не сомневался, что я ему не совру и выложу все, что мне известно. Но мой рассказ неминуемо принесет ему и сестре еще больше страданий. Я делилась с ними тем, что узнала, и лицо Улисса постепенно складывалось в гримасу отвращения, а Лу все сильнее дрожала. До нее постепенно доходило, как далека она от мечты, которую всегда хранила в дальнем уголке своего сознания. Нет, ее герой, ее папа не появится в доме с руками, полными подарков, как если бы годы назад он отправился невесть куда с секретным заданием. Что, если спустя семь лет она начала догадываться, что ее отец был не лучшим человеком, да и вообще не был, по сути, ее отцом? Я, как могла, старалась смягчить свое описание, но все равно получалось жестоко. Улисс смотрел на сестру с растущим беспокойством.

– У него там красивая жизнь, пока ты вкалываешь ради нас, – перебил он меня. – Но вообще то, что мы от тебя услышали, ничего не меняет.

– Ты ошибаешься, – возразила я. – Мы знаем, где он, что делает… Знаем, что он жив… Это уже немало… Ему должно быть известно, что я собираюсь развестись с ним, но, чтобы внести ясность, дети, для меня это ничего не меняет. С другой стороны, вы…

– Мы – что?

– Вы… Если вы захотите ему позвонить, задать ему вопросы, мы возьмем у Гари номер его телефона, он у него есть. Я его попрошу, и он даст…

– А почему папа сам нам не звонит? – спросила Лу.

– Потому что не хочет, – злобно бросил ее брат.

– Откуда ты знаешь?

– Не придумывай себе сказки, он ушел, наплевав на нас… Не жди чудес… Мы даже не представляем себе, кто он сейчас. Ты бы узнала его, если бы встретила на улице?

Лу сникла:

– Ты прав, я его почти не помню…

Она вдруг вскочила:

– А что мы скажем Мило?

– Ничего! – нервно воскликнул Улисс. – Мама, он ничего не поймет… Он больше не спрашивает про него, не требует папу… Мы забыли его рожу, но у нас есть какие-никакие воспоминания, а у Мило нет ничего, у него совсем ничего не осталось. Подожди, мама, пожалуйста, подожди, вдруг па…

Улисс тоже не выдержал, и мне стало легче. Этот первый слог слова “папа” значил очень много. Сын храбрился, играл во взрослого, в главу семьи, но отсутствие отца не восполнить ничем. Я мечтала, чтобы он произнес это вслух. В определенном смысле он это сделал, хотя требовалось еще поработать, чтобы смягчить сердце моего старшего сына.

– Не волнуйтесь за Мило, – спокойно пообещала я. – Пусть пока остается в неведении, он еще слишком маленький… Надеюсь, что не совершаю ошибки, но я пока не хочу говорить с ним о вашем отце. Поэтому я надеюсь на вас, на вашу сдержанность. Я не могу помешать вам обсуждать все это между собой, но будьте осторожны, у вашего младшего братца ушки на макушке.

– Конечно, мама.

Я протянула руку Улиссу, и он тоже спрятался в моих объятиях. Я прижимала детей к себе, а они потрясенно молчали. Мы целую вечность просидели, не издавая ни звука и изо всех сил притискиваясь друг к другу. Потом Улисс позвал сестру спать. Она не возражала. Дети поцеловали меня, поднялись по лестнице и впервые не стали ругаться из-за того, кто первым займет ванную. Когда двери их комнат закрылись, я пошла наверх. Заглянула к Мило, который крепко спал, свесив руку с кровати, в окружении любимых мягких игрушек. Все последние дни он вроде бы вел себя спокойно и не догадывался о том, что терзало его брата и сестру. Мы будем втроем стараться защитить его. Затем я зашла к Улиссу, он лежал на кровати одетый и смотрел в потолок. Я села рядом с ним и запустила пальцы в его кудри.

– Как, по-твоему, тебе удастся заснуть?

– Как получится… Наверное, мама, я все же прочту его письмо.

– Я не собираюсь запрещать тебе и не стану перекладывать его на другое место, но… после сегодняшнего вечера, боюсь, это будет тяжеловато.

– То есть в его письме я не открою для себя классного чувака?

– Не мне об этом судить, Улисс, сам составишь впечатление. Ты достаточно взрослый, я тебе это уже говорила.

Я бережно поцеловала его в лоб.

– Я люблю тебя, мама.

– И я тебя, мой родной. Если что-то пойдет не так, я внизу.

Он повернулся к стене. Выходя из комнаты, я наткнулась на Лу. Она, уже в пижаме, ждала меня на лестничной клетке.

– Можно я буду спать с тобой, мама?

Когда через несколько минут я скользнула в постель, она лежала, свернувшись клубочком под одеялом, но тут же прильнула ко мне.

– Я совсем растерялась, мама, – прошептала она.

– Мы со всем справимся, обещаю тебе. А теперь спи, Лу, любимая, спи…

15

Гари

Вот уже четыре недели я жил и работал в Сен-Мало. Поддерживал связь с родными и ждал, пока наберусь храбрости и поеду к ним. В конце концов мне удалось хоть где-то осесть, по крайней мере, так считала мать, поэтому ее беспокойство немного сгладилось. Она полунамеком призналась мне, что я теперь гораздо ближе к ним, чем когда-либо раньше. Значит, я сумел ее приободрить. Невеликое достижение по сравнению с тем, что мне еще предстоит сделать, чтобы восстановить наши отношения.

Все могло бы быть прекрасно, я бы начал подыскивать здесь постоянное место работы, но в последние две недели я избегал Эрин, не отвечал на звонки Ивана и удалял его сообщения, не прослушав. На него мне было глубоко наплевать, но вот Эрин… Я был обязан ее защитить. Каждый день, возвращаясь с работы, я доходил до конца набережной. Преодолев еще сотню метров, я попал бы в “Одиссею”, то есть к ней, спросил бы, как у нее дела. Я подыхал от желания увидеть ее. Едва справлялся, подавляя его в себе.

Я, несомненно, страдал от нехватки человеческого тепла, если стал одержимым женщиной, которую видел всего три раза. Женщиной, которая приняла меня за безумца и к тому же боялась мужчин. Каждый вечер по дороге домой я не переходил воображаемую черту, проведенную между нами. От этого мое стремление бросить якорь в здешних краях заметно ослабевало. Зачем распаковывать чемоданы в городе, где я избегаю одного из его жителей? Причем не какого попало, а ту, что снилась мне каждую ночь, но отказывалась иметь со мной дело… Вот доказательство: по вечерам она выходила на набережную со своей собакой, но больше ни разу не прошла под моими окнами. Почему я так тосковал по ней? Я ждал ее вечер за вечером. Город, безусловно, не ограничивался кварталом, где она живет, но у меня не получалось убедить себя в том, что я имею право здесь оставаться. Ее просьба: “Не жертвуй собой ради нас” – относилась лишь к двум ближайшим месяцам и была высказана только из вежливости или, может быть, чтобы извиниться за то, что она приняла меня за дурного человека.

В тот день я поднимался вместе с коллегами на паромный причал Най, где после рабочего дня нас высадила лодка Zodiac.

– Привет, Улисс! Привет, Лу! – крикнул кто-то из парней. – Что вы здесь делаете?

Я не слышал ответа и окинул беглым взглядом двух подростков. Дети Эрин. Я заставил себя не есть их глазами, не выискивать сходство с матерью, не пытаться увидеть ее, пялясь на них. Я был смешон.

– До завтра! – попрощался я со всеми сразу.

– До завтра, Гари, хорошего вечера.

Я миновал подростков, не обращая на них никакого внимания, сфокусировавшись на воображаемой точке где-то вдали, и призвал все свое умение контролировать эмоции, чтобы не броситься бежать от них или не обернуться, чтобы рассмотреть их.

Я преодолел полдороги к дому, когда они меня нагнали.

– Гари! Подождите! Пожалуйста!

Я остановился, сгорбился и воззвал к небесам, моля их заставить меня откликнуться на их просьбу. Эрин, скорее всего, с ними побеседовала, и я стал для них частью истории. Они остановились в нескольких метрах от меня и старательно прятали глаза, смущенные тем, что насели на чужого человека. Лу была точной копией матери, с такими же непослушными каштановыми волосами и тонкими чертами. Таких, как у Улисса, золотистых кудрявых волос не было ни у Эрин, ни у Ивана, но внимательные голубые глаза он взял от матери, а черты лица явно унаследовал от отца; его сходство с ним впечатляло. Однако ощущаемая в облике Улисса трещинка заметно смягчала жесткость, характерную для Ивана. Дети напряженно молчали, пока я их изучал. Они нуждались во мне, чтобы начать разговор.

– Я могу вам чем-то помочь?

Лу толкнула брата локтем.

– Давай, – прошептала она так громко, что нельзя было не услышать. – Спроси у него.

Улисс заворчал на сестру и выпятил грудь. Я про себя улыбнулся тому, как он тужится выглядеть крутым малым, хотя ему здорово не по себе.

– Вы вроде бы знакомы с нашим отцом, его зовут Иван.

Голос Улисса дрожал. Упомянуть имя отца стоило ему огромных усилий. До этого я много размышлял о том, какую драму пережила Эрин, сознательно исключая из поля зрения детей, поскольку подозревал, что их боль мне не вынести. Я не ошибался. Они стояли передо мной, правда без младшего, и теперь существовали для меня по-настоящему, а не только в описаниях Эрин. Злость и ярость охватили меня. Я подавил их ради этих детишек, которые не имели никакого отношения к моим личным переживаниям. Их интересовал только отец.

– Да, я с ним встречался.

Лу засияла, и я сразу узнал Эрин.

– Расскажите нам о нем, пожалуйста, – умоляющим голосом попросила она.

– Ваша мать в курсе, что вы здесь?

– Не совсем, – выдохнул Улисс, не слишком довольный собой.

Я подчеркнуто громко вздохнул. Как будто мне не хватало забот…

– Почему вы просите меня об этом? Вы ведь уже услышали от нее все, что я ей сообщил? Я мало с ней общался, но все равно уверен, что она не из тех, кто станет вас обманывать.

Они обменялись огорченными взглядами: я не облегчил им задачу.

– Вы честно не узнавали, где он был до приезда на Реюньон? – продолжали настаивать они.

– Вашей матери уже известно, что мы с ним никогда не обсуждали эту часть его жизни, клянусь вам.

Улисс был недоволен:

– Как-то странно… Вы же были друзьями, разве нет?

Как объяснить ребенку, даже если он вот-вот догонит меня по росту, что в определенных обстоятельствах взрослые стараются выдать себя не за тех, кто они есть на самом деле? Поддержать легенду. Насколько я мог судить, Улисс на такое был бы не способен; я догадывался, что он парень прямой, чистосердечный, полная противоположность своему отцу.

– Ну, это слишком громко сказано. Мой прежний образ жизни, как и образ жизни вашего отца, не располагает людей к тому, чтобы изливать друг другу душу.

– Потому что у вас есть тайны?

Он делался все более подозрительным, что не должно было меня удивлять. Недоверие наверняка стало второй натурой их семьи.

– У некоторых есть, у других нет… Как я недавно убедился, у Ивана их немало.

Я все-таки ввязался в это. Косвенно подставил его отца, стремясь защититься: я был против того, чтобы Улисс пришел к выводу, будто я что-то от них скрываю и сам ничем не лучше Ивана. Улисс сообразительный парень, с ним надо быть начеку. Мой ответ неожиданно его удовлетворил.

– То есть вы нам вообще ничего нового не скажете? – настаивала Лу.

Я покачал головой. Она грустно улыбнулась, сверля меня своими глазищами.

– Мама говорила, что у вас есть его телефон и вы его дадите, если мы захотим позвонить папе, это правда?

– Да, ей дам, но не тебе и не твоему брату.

Она легонько топнула ногой, выражая недовольство моей неуступчивостью.

– Наплевать нам на его номер, – разнервничался Улисс. – Ты, что, веришь, что ему интересно с нами общаться? До тебя еще не доехало, что мы ему до фонаря?!

– С чего ты взял? – возмутилась она.

– Вот подожди и сама убедишься! – бросил он ей, а потом обратился ко мне: – Он никогда не вспоминал о нас? Даже когда просил зайти к маме? Вы же не были в курсе нашего существования?

Откровенность Эрин потрясла меня. Она и впрямь ничего не скрыла от детей, даже худшее. Она защищала их от дополнительных разочарований. Не оставляла места миражам. Как же она должна была страдать, раскрывая им ужасную реальность. Быть родителями – серьезная миссия, как я и подозревал. Но сейчас я это опробовал на себе, пусть и опосредованно.

– Мне очень жаль. – Я нашел самый мягкий ответ.

Лу не удалось удержать слезы, и брат, нахмурившись, обнял ее за плечи. Я бы с большой охотой облегчил их ношу, успокоил их, но это, к несчастью, выходило за рамки моих возможностей, да и не являлось моей обязанностью – ведь я им никто. Наблюдая за горем брошенных детей, я чувствовал себя бесполезным идиотом. Кто бы подсказал мне, как я должен себя вести? Мне хотелось прижать их к себе и защитить или хотя бы найти для них нужные слова.

Вдруг Лу вырвалась из объятий брата, залезла в карман джинсов и вытащила телефон. Ее рот испуганно приоткрылся.

– Это мама! Она звонила четыре раза!

Улисс тоже достал телефон и скорчил притворно испуганную гримасу:

– Черт, она сегодня вечером в “Одиссее”, мы уже час назад должны были забрать Мило! Она убьет нас!

У меня вырвался смешок.

– Бегите!

– Спасибо, что ответили нам, – поблагодарила Лу.

– Если я вам понадоблюсь, вы всегда меня найдете.

Ее брат кивнул мне, и они умчались. Я направился к дому, но поглядывал им вслед. Как вдруг Улисс быстро развернулся и подбежал ко мне.

– Гари, – начал он задыхающимся голосом, – если встретите нашего младшего брата, не говорите ему о нем… Мама ничего ему не сказала, потому что он запутается, он…

– Слишком мал, – закончил за него я. – Не беспокойся, Улисс, Мило ничего от меня не узнает, обещаю тебе.

Он улыбнулся мне, и его улыбка впервые за все время была искренней.

– Спасибо, что нас не отшили.

– Не за что, давай беги, сестра ждет.

Улисс закатил глаза, изображая ужас, и засмеялся. Судя по всему, его не пугала перспектива материнской выволочки, она возвращала ему подростковую радость жизни. Как будто выговоры матери доказывали, что она здесь, рядом, всегда будет с ним.

– До скорого! – крикнул он на бегу.

Десять вечера. Я стоял возле террасы “Одиссеи”. Дети Эрин предоставили мне удобный предлог, и было бы неправильно его проигнорировать. Ночь была темной, на набережной ни души. Море оставалось спокойным и тихим. Светлое сияние, струящееся из бара, приглашало войти и укрыться внутри. Едва слышная музыка позвала меня. Две недели я ждал шанса снова ее увидеть. Я поглубже вдохнул воздух и толкнул дверь. Атмосфера показалась мне еще более теплой, чем в мой первый вечер в баре. Эрин что-то обсуждала с клиентами, сидящими за столиком. Я с удовольствием постоял бы, наблюдая за ней, и этого мне хватило бы. Однако она помешала мне это сделать, заметив меня. Ее как будто сбило с толку мое появление, но она взяла себя в руки и вернулась за стойку. Наверное, я допустил ошибку, поддавшись порыву. Однако я уже не мог уйти и теперь ждал ее вердикта: пусть сама недвусмысленно выразит желание, чтобы я свалил. Я напряженно следил за ее реакцией. В моей ли власти сделать так, чтобы она убедилась: я не сделаю ей ничего плохого, я не такой, как он!

– Добрый вечер, Гари…

Я облегченно выдохнул, направился к ней и сел у стойки.

– Как в прошлый раз? – спросила она, не особо ожидая ответа.

Несколько секунд спустя она поставила передо мной пинту, а я лихорадочно пытался что-то придумать, чтобы завязать разговор: несмотря на ее приглашение, Эрин по-прежнему выглядела так, будто мое присутствие выбило ее из колеи.

– Дус сегодня нет?

– А ты хотел с ней пообщаться? – подавила она смешок.

– Она перестала проходить под моими окнами.

– Она бы не возражала.

– Значит, что-то ее удерживает? – я вопросительно приподнял бровь.

– Подозреваю, да, вот только она не догадывается, что именно…

Мы обменялись улыбками. Понимающими, позволил я себе поверить.

– Так где она?

– С детьми… Когда я работаю по вечерам, предпочитаю, чтобы она охраняла их.

Действительность вступала в свои права. Я поймал себя на том, что беспокоюсь о них.

– Как они?

– Справляются, во всяком случае, Улисс и Лу… Но для тебя ведь это уже не секрет?

Я тут же расслабился:

– Я рад, что они тебе признались… Хитро они меня подловили.

– Прости, мне не пришло в голову, что они пойдут к тебе.

– Нет, ничего страшного, правда. Я удивился. Скорее всего, им потребовалось немало храбрости. К счастью, я почти сразу сообразил, что они все знают, так что не рисковал допустить ошибку.

– Ты их убедил, не представляю, чем именно, но они тебя… они тебя… короче… И между прочим, все могло получиться гораздо хуже: вместо них к тебе собирались заявиться мои отец и брат.

Я едва не подавился пивом, но мне было так чудесно и легко, что у меня само собой вырвалось:

– Давненько я не сталкивался с отцом и братом, разъяренными из-за того, что я слишком приблизился к девушке!

Она расхохоталась:

– Такое с тобой часто бывало? Не надо… не отвечай! Пусть это останется твоей тайной.

Неужели мне это не снится? Не можем же мы общаться с такой соблазнительной легкостью. Вдвоем, она и я. Пора начинать жить наяву и не фантазировать про то, что я ей, страшно сказать, нравлюсь. Мой слалом становился опасным.

– А у тебя как дела? – спросил я и сразу испугался, что мой вопрос прозвучал слишком резко.

– Ммм… со мной все в порядке… Раз дети держат удар, у меня тоже все хорошо… И, кстати, я собиралась тебе сказать… просто не было удобного момента… Ладно, не было, потому что я его не создала, в общем, мой брат, он адвокат и недавно раскопал, что Иван на Реюньоне. Когда мы с тобой познакомились, он еще не успел мне сообщить… На самом деле брат проводил розыск ради моего развода… поскольку я наконец-то…

Из всех ее растерянных и путаных фраз я выловил одно слово.

– Ты собралась разводиться?

– Да… мне понадобилось семь лет, но да… Иван больше для меня не существует. Принесенные тобой новости ничего не меняют. Я намерена жить своей жизнью.

Она тряхнула головой, как будто удивилась тому, чем только что поделилась со мной.

– Это отлично… Ну то есть я так думаю, – ответил я как идиот.

Она только что дала мне разрешение, которого я ждал. И я забыл все, открыто рассматривая ее и не скрывая своего влечения. Ее глаза глубокого голубого цвета ярко блестели, в их морскую синеву я был готов то и дело погружаться. Мой взгляд сполз вниз, к ее темным, слегка приоткрытым губам, остановился на них, чтобы спуститься затем в ямку на шее, потом на тонкую кожу у основания груди, угадывающейся под декольте, к талии, к бедрам, которые меня тянуло обхватить ладонями, после чего поднялся к ее изящным кистям и пальцам, нервно постукивающим по дереву стойки. Чем больше я смотрел на нее, тем сильнее ощущал себя живым. Сколько лет прошло с тех пор, как я в последний раз чувствовал такое мощное желание? И не сосчитать. Я даже не помнил, хотел ли когда-нибудь Луизу так сильно.

Она опять задышала ровно. А мое дыхание никак не восстанавливалось.

– Вот как-то так, сама не знаю, зачем я тебя всем этим гружу… Прости.

Ее подзывали другие клиенты. Я и забыл, что мы с ней не одни. Правда, сегодня вечером в “Одиссее” было вполне спокойно; посетители приглушенно обменивались репликами. Я повернул голову ей вслед, не в силах оторваться от созерцания ее фигуры. Она украдкой косилась на меня, и я догадался, что она проверяет, остался ли я на месте. Я разучился расшифровывать язык влюбленных. Неужели она в том же состоянии, что и я? Или я принимаю свои желания за действительность? Я совсем недавно встретил ее, но тем не менее нутром чуял, что она та, кто мне нужен. Или она усмирит мои мучения, или станет самой страшной мукой, какую мне придется вытерпеть.

Она вернулась и взяла мой пустой стакан.

– Уходишь… или еще побудешь? – робко спросила она.

Я заглянул ей в глаза. Сильное смятение мешало мне прочитать, что они выражают, но я торопился выяснить, имею ли право мечтать.

– Все зависит от тебя, Эрин. Попросишь, чтобы я ушел, я уйду, и ты меня больше никогда не увидишь. Попросишь, чтобы я остался, я останусь с тобой…

Ее дыхание участилось, и это, по-моему, длилось вечность. Но немного погодя ее лицо осветила широкая улыбка.

– Тогда оставайся.

Как странно быть счастливым. Когда этого меньше всего ожидаешь. Когда подыхаешь от желания счастья, но уверен, что оно для других, поскольку ты все упустил. И ты не способен справиться с нежданной благодатью, у тебя не получается ее принять и не отпускать. И ты просто наслаждаешься, потому что не можешь взять в толк, как такое на тебя свалилось в сорок пять лет.

– Не знаю, помнишь ли ты, – обратилась она ко мне, – но, когда ты пришел сюда в первый раз, я хотела выпить с тобой, но это было перед самым закрытием и у меня не оставалось сил. А сегодня вечером у нас есть время, все клиенты обслужены, и нам будет спокойно.

Она придвинула свой стакан к моему, я тоже. Края наших стаканов соприкоснулись и легонько звякнули. Она сделала глоток, всматриваясь в меня, потом облокотилась о стойку, будто желая сократить разделяющее нас расстояние.

– Ладно, растолкуй мне как-нибудь подоступнее, чем ты занимаешься на плотине? Ты доволен?

– Если честно, это фантастика. Я выкладываюсь по полной. В последние годы я обходился короткими туристическими контрактами или сопровождением научных экспедиций. Не утверждаю, что мне это не нравилось, пойми меня правильно, очень даже нравилось, но работа не была ни трудной, ни захватывающей, если сравнить с тем, чем я занимался раньше.

– Почему? Что ты делал раньше?

Ее на самом деле интересовало, кто я такой. Поэтому я пустился в откровения. Я нуждался в том, чтобы раскрыться перед ней. Чтобы она разобралась, кто сидит с ней у стойки, поэтому я не собирался уклоняться от ответов. Я начал со своей встречи с водой в четырехлетием возрасте.

– Ну и ну? Ты, наверное, был в ужасе?

– Да вроде как и нет!

И я описал свою страсть к океану и погружениям, свое обучение, разные задания, одно сложнее другого, которые я выполнял. Поделился историей перерыва на несколько лет, за который пришлось очень дорого заплатить. Чтобы оправдать его, я упомянул о мелких заморочках со здоровьем. Я злился на себя за то, что промолчал о своей серьезной проблеме, но я не хотел, чтобы ее взгляд изменился, потускнел. То, что так долго подтачивало меня, не должно было испортить мгновения, о которых я боялся даже мечтать. Я не был готов к тому, чтобы она увидела меня с другой стороны. По выражению Луизы, мое эго самца защищалось. Она тактично не стала задавать мне навязчивые вопросы. И так же деликатно отказалась углубляться в подробности моей женитьбы и развода. Я описал, как однажды осознал, что в погоне за миражами позволил жизни утекать у меня между пальцами.

– А ты? – остановил я сам себя. – Мне интересно услышать про это место, “Одиссею”, ваш семейный бизнес.

– А что я, Гари? Тебе уже все известно! О моих родителях, которые занимались баром до меня, о моих детях – с двумя из трех ты знаком, – о моей бестолковой жизни в последние семь лет… Ее осколки задели и тебя. А только что я тебе сообщила, что наконец-то отпустила себя на свободу! Позволь мне продолжить о тебе. С момента твоего появления в “Одиссее” мы обсуждали только меня… Прошу тебя, помоги мне лучше узнать тебя.

Ее желание было искренним, и она продолжала настаивать. И как полный идиот, целиком и полностью покорившийся ее очарованию, я сдался, хотя с давних пор никого не подпускал к себе. Но ей я готов был открыть душу.

– Вот теперь мне ясно, от кого у твоих детей цепкость, которую я испытал на себе сегодня днем, – с притворным недовольством проворчал я.

Эрин улыбнулась, явно гордясь собой. Мое присутствие перестало напрягать ее, и она расслабилась, на лице мелькнуло лукавое выражение.

– Ладно, продолжай свой допрос.

Она сперва обрадовалась, но затем нахмурилась, вспомнив, на чем мы остановились.

– Итак… ты, стало быть, больше не намерен путешествовать?

– Нет… то есть я бы не возражал против того, чтобы съездить куда-нибудь, но только не по работе. Ради удовольствия… Хорошо бы однажды двинуть в отпуск, поехать туда, где я смогу, например, погружаться, но главное, чтобы я был там не один… Грустно проживать свои впечатления в одиночку, когда не с кем поделиться… Я бы отправился за приключениями с кем-то, кто важен для меня, кого я люблю, в общем, с тем, с кем я провожу свою жизнь. Хорошо бы выстроить… правда, поздновато я за это берусь… но я себя уговариваю, что ничто не потеряно и у меня еще есть шанс…

Я замолчал, заподозрив, что на Эрин сильно подействовала моя тирада. Я задал ей немой вопрос, она тряхнула головой, как бы успокаивая меня, что все в порядке.

– Ты мне сказал, что твой здешний контракт на два месяца, – слабым голосом проговорила она.

– Точно… к сегодняшнему дню половину я уже выполнил.

Ее плечи опустились, она была разочарована. По крайней мере, я на это надеялся.

– Время идет быстро… У тебя остался всего один месяц… Как ты думаешь, они предложат тебе остаться?

– Мы это еще не обсуждали.

– Хорошо бы они предложили тебе постоянное место. Буду держать кулачки…

Смутившись, она прикусила губу.

– Ну то есть если ты этого хочешь, разумеется…

– Если повезет, появится что-то или кто-то, кто помешает мне уехать, всякое бывает.

Как же все ускорялось, просто удивительно. Еще два часа назад я опасался, как бы она не выставила меня за дверь, и вдруг она прозрачно намекает, что не против того, чтобы я остался в Сен-Мало. Мы с ней оба были такими неловкими. Предпочитали прибегать к красноречивым недомолвкам, чтобы признаться во влечении друг к другу. Мы вместе заново учились искусству соблазнения и поиску близкого человека.

“Одиссея” потихоньку пустела. Эрин отошла рассчитать последних клиентов, а я не двинулся с места. Краем глаза она наблюдала за мной, против чего я не возражал. Женщина, эта конкретная женщина порывалась меня задержать, хотя бы на несколько минут. В конце концов мы остались одни. Она выключала свет, готовясь закрыть бар, но меня не прогоняла. Подошла к двери, вернулась и остановилась совсем рядом со мной – никогда еще мы не стояли так близко друг к другу.

– Раз Дус сегодня нет, ты не запретишь мне проводить тебя до дома, – объявил я.

Она искоса посмотрела на меня сквозь опущенные ресницы.

– Не создавай у меня вредных привычек.

– Готов пожертвовать собой.

Мы с плохо скрываемым смущением хихикнули и обменялись выразительными взглядами.

– Давай, вперед! – мягко поторопила она.

Я вышел на улицу, она присоединилась ко мне, заперла бар, и мы зашагали к ее дому. Начался прилив, но море было спокойным, как и все, что нас окружало. Ночные улицы были абсолютно пусты, как будто мы остались одни в мире. В воздухе плавала туманная дымка, скрывая луну. Мы шли, постоянно касаясь друг друга, и молчали. Отныне слова не давались нам. Я сам себе казался подростком, теряющимся рядом с неприступной девушкой. Меня непрерывно тянуло схватить ее за руку, стиснуть в объятиях, поцеловать. Я и представить себе не мог, что в моем возрасте буду пребывать в таком смятении, боясь сделать решительный шаг. Разве можно вдруг стать романтиком в сорок пять лет? Что это – свидетельство того, что я поглупел, или случившееся со мной меня околдовало?

И вот мы подошли к дому. Мы смотрели друг на друга в упор, но все равно не знали, что сказать. Она осторожно улыбалась мне, а я видел только ее губы, к которым меня неудержимо влекло. Вот бы дотронуться до нее или хотя бы чуть коснуться и ощутить тепло ее кожи. Моя рука поднялась, приблизилась к ее лицу, собираясь погладить щеку и сжать в ладони прядку волос, выбившуюся из прически. Эрин задрожала и задышала быстрее, но не сумела ни отодвинуться, ни отвести глаза. Похоже, она сражалась с плохими воспоминаниями, а я был призван погасить их, дать стимул ее возрождению.

И тут все рухнуло.

Я застыл, ощутив вибрацию телефона в кармане. Моя рука упала. Только один человек мог звонить мне после полуночи. Тот, кого в этот чудесный вечер я старательно задвинул подальше. Но не справился, не отогнал его окончательно, не убедил себя в том, что его не существует. Секундная напряженная пауза, и новый звонок. Похоже, он был сильно взвинчен.

– Твой телефон, – заметила расстроенно Эрин. – Уже второй раз. Не пора ответить?

Я попятился. Схватил этот чертов гаджет, пряча от нее, и едва не запустил его в стену башни Солидор. Он бы разлетелся на куски, и, следовательно, связь, соединяющая меня с Иваном, была бы навсегда уничтожена. На экране проступило его имя, и у меня заледенела кровь. Как встретиться глазами с Эрин? Как повести себя, когда я держу в руке ее возможность снова услышать голос Ивана? Услышать прямо сейчас, в этот же миг? Пока она еще со мной, но, если я сообщу ей, кто звонит, она сразу забудет меня. А вдруг ее охватит бешеное желание поговорить с ним и она вырвет у меня телефон? Что она выплеснет на него: гнев или все еще хранимую любовь? Окончательно ли она его забыла? Если нет, я не стану помогать возрождению ее любви, тем более после того, как я поверил, что она умерла. Только не после того, как пришел к выводу, что готов полюбить ее, полюбить так, как никогда еще не любил. Не после того, как понял, что готов открыться и все отдать ей. Что бы у нас ни получилось. Поцелуй. Одна ночь. Несколько ночей. Целая жизнь.

Но Иван всегда будет рядом. А я всегда буду бояться, что он возвратится и заберет ее у меня, что она к нему вернется. Что бы ни произошло, Эрин останется его женой, матерью его детей. Разведутся они или нет, ничего не изменится. Их история каленым железом выжгла на ней клеймо. Сможет ли татуировка нашей истории – при условии, что та сложится, – перекрыть это клеймо?

– Гари? – позвала она.

Я засунул в карман пальто телефон, который вибрировал без остановки. Почему он не оставляет меня в покое?

– Ерунда, перезвоню позже, – ответил я.

Я не отрываясь всматривался в нее, а она мне робко улыбалась. Что она подумала, когда я только что, сам того не желая, возвел между нами барьер, который сегодня уже не сломать? Тот, кем я был совсем недавно, сбежал бы со всех ног, скрылся где-нибудь далеко-далеко, целиком и полностью ушел в работу, уговорив себя, что она и есть его жизнь и что он не имеет права на счастье. Он бы снова спрятался под водой от мира и от людей. Отказался бы противостоять превратностям судьбы. Не стал бы сражаться с образом Ивана в сердце и сознании Эрин. Но после того, что она подарила мне в последние два часа, я не уйду в тень. Иван испортил момент, но это не страшно, я создам другие. Он в конце концов устанет от моего молчания.

Так что я уже был готов ответить на ее улыбку.

– Ну вот ты и добралась до своей гавани… Вручаю тебя твоим детям.

Она слабо кивнула, соглашаясь.

– Как, по-твоему, скоро Дус снова придет на набережную? – весело спросил я.

– С большой вероятностью, – хихикнула она.

Мне нужно было уйти, расстаться с ней. Всего на несколько часов, но они уже казались нескончаемыми.

– Я пойду, – прошептала Эрин.

Она приблизилась ко мне, поднялась на цыпочки, положила ладонь мне на грудь и поцеловала в щеку. Я чуть наклонил голову к ней, наши лбы соприкоснулись, наши взгляды встретились. Как же больно было сопротивляться искушению. Она глубоко вздохнула и отошла от меня. Еще не время.

– Спокойной ночи, Гари.

Она направилась к двери дома, а я до последнего мгновения наслаждался ее присутствием. Она в последний раз взглянула на меня, и я прошептал: “Спокойной ночи”.

Улыбка так и не покинула мое лицо, пока я шел домой. А что, если у меня появился второй шанс? Я не собирался его загубить. Для этого я обязан был раз и навсегда донести свое решение до Ивана. Он должен забыть обо мне, от меня он не дождется никакой информации об Эрин, если она сама об этом не попросит. Я достал свой мобильный, готовясь потребовать, чтобы он оставил меня в покое. До того как набрать номер, я прослушал его сообщение: “Ты полное дерьмо… Я считал тебя надежным чуваком, доверял тебе, держал за друга, но на тебя нельзя положиться. Если мы когда-нибудь окажемся рядом, не вздумай подойти ко мне, потому что я сотру тебя в порошок. Забудь обо мне. Удали мой номер телефона. Я тебя больше не знаю”. Его оскорбления были мне по барабану, сколько бы он ни кипятился, мне было плевать. Он покинул мою жизнь, окончательно и по собственному почину, мне даже не пришлось его об этом просить. Его прежнее присутствие рядом со мной не имело для меня большого значения. Главное, что он не отравит другие моменты, проведенные с Эрин. Они останутся для него тайной. Но я все же сохраню его номер – вдруг Улисс или Лу захотят связаться с ним.

И теперь я свободен. Свободен любить ее. И свободен сделать так, чтобы она забыла все то зло, которое он ей причинил.

16

Эрин

Никто меня не будил, я сама проснулась, закуталась в простыни и наслаждалась мягкостью и теплом ткани на своей коже. Я чувствовала себя и довольной, и одновременно взбудораженной. Я погрузилась в воспоминания о вчерашнем вечере – волшебном, пьянящем, пугающем. Я была живой. Была женщиной. Женщиной, на которую смотрит мужчина. Я позволила мужчине смотреть на меня и приблизиться ко мне. Я восстановила свои прежние жесты, поведение, мимику. Я перестала что-либо контролировать. Впрочем, вряд ли такая идея вообще посещала меня. Когда Улисс и Лу объявили, что ходили к Гари, я стала надеяться, что он придет ко мне. Я ждала знака, который бы оправдал мою неспособность забыть его. Как только он вошел в “Одиссею”, мое сердце забилось быстрее. Нежность, прозвучавшая в его голосе, когда он рассказывал о детях, побудила меня ослабить бдительность. Благоразумие и защитная стена, возведенная за все годы, куда-то подевались. Потребность позволить себе увлечься смела все. И Гари откликнулся. Игра в соблазнение, которую мы с ним вели, намеки, фразы скороговоркой, взгляды настойчивые и взгляды, которые раздевают, приводили меня в восторг. Тело просыпалось с каждой минутой. Я закрывала глаза, и тут же всплывали его растрепанные волосы, в которые я бы с удовольствием запустила пальцы, его ладони, меченые солнцем и морем, которые было бы здорово ощутить на своем теле, руки, в объятия которых я бы охотно попала, гипнотизирующая улыбка, уголок его рта, приподнимающийся, когда он смущался или веселился. Меня завораживало заново открываемое желание. Я убедила себя в том, что никогда ничье тело его не вызовет, меня не потянет приласкать кого-то, полюбить, быть любимой. Когда в последний раз меня обнимал мужчина, сразу после этого он покинул меня. Такое трудно забыть. Все семь лет, прошедшие с тех пор, секс рифмовался у меня с надвигающимся несчастьем, а еще раньше был синонимом грубости. Неудивительно, что мое тело постепенно угасало. Между физической любовью и разрушительной, грозной, недолговечной и болезненной страстью был раз и навсегда поставлен знак равенства.

И вот вчерашним вечером я вдруг открыла, что тело мужчины может призывать мое.

Страх не мешал мне верить, ждать, надеяться, что Гари меня поцелует, раз у меня самой не получалось сделать первый шаг. А потом телефонный звонок все разрушил. Я догадалась, кто рвется связаться с Гари посреди ночи, и принялась внимательно наблюдать за ним. Его зрачки сузились, глаза в панике заметались. Тело напряглось, приняло позу защиты, кулаки сжались. Я подавила желание схватить его за руки, встряхнуть, крикнуть, что он должен забыть об Иване, как это сделала я, потому что Ивану не позволено красть у нас то, что с нами происходит, и у него больше нет прав на мою женскую жизнь. Тем более что сама мысль, что он здесь, на другом конце провода, оставила меня абсолютно холодной. Она не вызвала никаких эмоций, разве что злость.

И тут Гари быстро выпрямился, его лицо смягчилось, но решимость осталась в глазах. Он вел себя так же, как до вторжения Ивана, от которого он меня защитил, не подпустив его к нам. Меня не огорчило, что мы не попытались вернуться назад, к тому, что было до звонка. Я была счастлива наслаждаться тем, что со мной творилось. Своим терпением. Реальностью переживаний, кипящих во мне. Смятением, зарождающимися чувствами. Нарастающим желанием, ожиданием, потребностью в нем, хотя я встретила его совсем недавно. Все это было бесценно. Разве после стольких лет существования в пустыне я не имела права понежиться на облаке влюбленности и желания? Я стремилась прожить каждую секунду до того, как буду с ним. Какое восхитительное ощущение внутреннего изнеможения, создаваемого влечением и предвкушением, когда недоступность становится синонимом ожидания прекрасного будущего, которое вот-вот наступит. Моя легкость наполняла меня блаженством, потому что я опять стала самой собой, стала Эрин до Ивана.

– Мама! Мы опоздаем! – крикнул Мило, а я расхохоталась, потому что возвращение к действительности было веселым.

– Ничего страшного, – ответила я.

Все утро я оставалась твердой и готовой со всем совладать. Даже когда в бар друг за другом зашли отец и брат, чтобы проконтролировать, не приключилась ли еще какая-нибудь драма. Я их в очередной раз успокоила: с моральным состоянием все окей. Заодно я с радостью сообщила им, что Улисс и Лу, с тех пор как им все стало известно, неплохо справляются, и пусть родные не беспокоятся – я приглядываю за детьми.

– По крайней мере, судя по твоему виду, у тебя все в порядке, – с большим подозрением произнес Эрван.

– Да! Все хорошо! Даже прекрасно! Прикинь, я решила выбросить из головы все, что меня заботило, и просто жить. Я тебе уже объясняла, что дети воспринимают наши новости лучше, чем можно было ожидать, мы это обсуждаем, они сами обращаются к этой теме…

Я поостереглась признаваться ему, с кем они обсуждали отца. Ни за что не дам Эрвану заставить меня спуститься с облака.

– Как скажешь…

Шли часы, и моя прекрасная легкость испарялась, уступая место растущей нервозности, назойливой и не поддающейся контролю. Она достигла пика, когда я пришла домой. Готовя ужин, я умудрилась разбить две тарелки и стакан. Моя лазанья в духовке подгорела, и я ее выбросила. Придется детям обойтись макаронами с маслом. Улисс видел мою растерянность, как будто читал мои панические мысли и без единого слова спас ужин в последнюю минуту, не позволив воде выкипеть.

А вдруг у меня больше никогда не получится стать обычной женщиной, такой, как все остальные? Готова ли я дать себе волю? Заговорить на языке тела и сердца? Что, если откроются болезненные раны от нанесенных травм? И еще, могу ли я целиком и полностью положиться на него? Не нагонит ли меня моя история, заставив постоянно и непрерывно сомневаться в нем? Не получится ли, что всякий раз, когда я на него посмотрю, меня ужалит очередной вопрос о его тайнах, о том, что он скрыл о себе? Не буду ли я вечно бояться, как бы он не изменился и как бы не появился его злонамеренный двойник? Разве я этого желаю? Недоверия и сдержанности?

А если он сочтет ситуацию слишком сложной? Я была убеждена, что он ищет не просто приключение на одну ночь, и это меня полностью устраивало. Я не нуждалась в сексе ради секса. Если я рискнула на шаг приблизиться к нему, то лишь ради того, чтобы попробовать пройти вместе хотя бы кусочек пути. Как забыть его реакцию на звонок Ивана? Его рефлекторное отстранение. Вдруг у него тогда мелькнула мысль, не сбежать ли от меня, от нашего сближения, чтобы предотвратить потенциальные осложнения. Я не была готова ему гарантировать, что Иван никогда не вернется, и меня не удивило бы, если бы он о чем-то догадывался. Мне, как и ему, надо научиться жить с мыслью, что в любой день вдруг явится Иван. Да, я этого боялась, но все равно отказывалась поддаваться страху. И мне не трудно было пообещать Гари, что Иван больше никогда не приблизится ко мне. Но они же знакомы. Где ответ на вопрос, что общего у них было на другом конце света? Меня всегда будут мучить подозрения. Готова ли я к этому? Чтобы вникнуть в истинный смысл их дружбы, я должна понаблюдать за ними, когда они окажутся вдвоем. Но я не собиралась этого делать.

К тому же есть дети. Я внимательно оглядела их одного за другим. Улисс. Лу. Мило. Как они отнесутся к появлению мужчины в жизни мамы? Я слышу, как меня упрекают: “Ты слишком зацикливаешься на детях, давай, иди вперед, не оставляй выбор за детьми”. Вполне вероятно, эти люди правы, но нельзя же просто взять и отодвинуть в сторону мой смысл жизни, тех, кто спас меня от полного кораблекрушения. Я не представляла себе реакцию детей. Я целиком и полностью посвятила им последние семь лет, и даже больше семи, еще до того, как Иван нас бросил. Согласятся ли они делить меня с Гари? Не устроят ли ему веселую жизнь? Или будут к нему безразличны? Поведут себя так, будто его не существует? А что, если они дадут ему место в своей жизни? Привяжутся к нему?

И Гари… У него нет детей. Вдруг он никогда не хотел их? Он был женат. Почему он не создал семью с бывшей женой? Трудно забыть, с какой трогательной деликатностью он обсуждал моих детей, но это ничего не значит. Он умный человек и отследил особое, глубоко сидящее внутри моего существа отношение к детям, ему уже ясно, что они всегда будут у меня на первом месте. Примет ли он эту действительность, мою действительность? Сумеет ли полюбить их? Включить в собственную жизнь? Готов ли он отдать им частицу самого себя?

– Все нормально, мама? – спросил Улисс.

Я подняла к нему улыбающееся лицо. В конце концов, вопросы насчет моей влюбленности, которые я задаю себе, свидетельствуют о том, что у меня нормальная жизнь. Я уцепилась за эту банальность и утвердительно кивнула.

– Ты сегодня как будто витаешь в облаках, – лукаво усмехнулся он.

Вся троица наблюдала за мной, и мое поведение явно их забавляло. Я покраснела и принялась убирать со стола.

Они, как обычно по вечерам, помогли мне на кухне, а я взяла себя в руки и наконец-то расспросила о том, как прошел день в школе, об их приятелях, о бабушке с дедушкой, об обычных мелочах. После ужина я поднялась уложить Мило и осталась прочесть ему сказку перед сном. Если честно, я тянула резину.

Когда я вышла из его комнаты, меня ждал Улисс.

– Пойдешь гулять с Дус?

– Естественно, как каждый вечер. Почему ты спрашиваешь?

– Да ни почему, просто так…

Я поцеловала его и стала спускаться по лестнице.

– Если тебе попадется Гари…

Я резко остановилась.

– Поблагодари его от нас, мама.

– Ой, да, он очень мило отнесся к нам, чего уж тут, – подхватила Лу, которая вдруг каким-то чудесным образом выросла рядом с братом.

В восприятии детей Гари связывал их с отцом. Разве получится не принимать этот факт во внимание? С другой стороны, когда они мне накануне вечером описывали встречу с Гари, я заподозрила, что между ними установился контакт. Обсуждая что-то со мной, Улисс заметил: “Он симпатичный, правда. Мы достали его своими вопросами, хотя он вроде как не имеет ничего общего с ним. Нам кажется, они совсем не похожи”. Если однажды между мной и Гари что-то произойдет, детям будет известно, что он знает всю нашу историю. Один камень с души долой.

– Ладно, если я его увижу, обязательно скажу спасибо, но неизвестно, получится ли, – поспешила уточнить я. – Как, по-вашему, стоит попросить у него номер телефона?

Они обменялись вопрошающими взглядами.

– Мама, – собрался с духом Улисс, – тебе известно, как я к этому отношусь: я не желаю слышать о нем… Зачем? Чтобы он нам опять устроил всю эту хрень? Но пусть выбирает Лу. Если ей надо с ним поговорить, пожалуйста. Но я ведь не обязан делать то же самое, правда?

Я кивнула и посмотрела на дочь. Она дрожала.

– Я не уверена, надо ли… Я побаиваюсь… Да и Гари живет здесь… Мне некуда торопиться. Обратишься к нему, когда я определюсь.

Я взлетела по разделяющим нас четырем ступенькам и прижала их к себе. Наши роли поменялись, они стиснули меня в объятиях.

– Выбор за вами. У вас все нормально? Вы точно держите удар? Прошу вас, не обманывайте меня.

Мне не были видны их лица, так как я стояла слишком близко, но я догадывалась, что они молча переговариваются.

– Не волнуйся за нас, – успокоил меня сын.

– У нас все в порядке, мама, ты же с нами.

Я сделала шаг от них. Моя правая ладонь легла на щеку Лу, левая – на щеку Улисса, и я ласково погладила их. Они улыбнулись мне с огромной любовью. Я всюду находила знаки и старалась их расшифровать. И у меня сложилось впечатление, будто они признали, что в моей жизни приключилось нечто важное, и давали мне добро на радикальный шаг.

– Спокойной ночи, любимые.

– Удачной прогулки, мама.

Я еще раз обняла их и бегом спустилась с лестницы, надела пальто, обмотала шею шарфом. Дус вертелась вокруг меня, дожидаясь, когда я наконец-то открою дверь. Ей пришлось еще потерпеть, потому что мне понадобилось оценить себя в зеркале прихожей. Впервые за все наши вечерние прогулки я хотела быть красивой. Я отлично представляла себе, что меня ждет, если рядом появится Гари. Я разучилась готовиться к любви. Значит, я буду естественной, такой, какую он встретил, такой, какая ему понравилась. В моих блестящих глазах сохранятся следы моих вопросов себе и моего смятения. Тем не менее я достала из плетеной корзинки у входа пробник духов, который там давно валялся, и нанесла несколько капель на затылок. Перед тем как открыть дверь, я несколько раз подряд старательно вдохнула воздух. Дус залаяла от радости и помчалась по привычному маршруту. Собака не экономила мои силы, она выбрала длинный путь.

В окнах Гари горел свет. Дус уже носилась по набережной, и я пошла за ней. Она как будто почувствовала, куда я направляюсь, и остановилась перед его домом. Я больше не могла его избегать, к тому же теперь это не входило в мои планы. Я поднялась на второй этаж и робко постучалась. Прошла вечность. Если он сразу не откроет, я сбегу, не справившись с мыслью о прыжке в неведомое, который собралась совершить. Дверь наконец-то открылась. Сердце выскакивало из груди. Гари слабо улыбнулся, двинулся было ко мне, но на полпути остановился, взглядом спрашивая о моем намерении. Мы не успели вымолвить ни слова, когда моя собака растолкала нас и влетела в квартиру. Мы рассмеялись – нервно, во всяком случае я.

– Зайдешь за ней? – пригласил Гари.

Я не ответила и шагнула через порог вслед за Дус. У меня перехватило дыхание, когда я шла по гостиной. Его квартира была такой же безликой, как в мое первое посещение. Он здесь проездом, напомнила я себе, он всегда был проездом, где бы ни останавливался. А если это моя очередная ошибка? Я была готова отступить, чтобы защитить себя, ведь я и так уже столько страдала. Что будет, если я безумно влюблюсь в него – а это, как я подозревала, более чем ожидаемо? Мне не вынести нового предательства, нового бегства. Страх и инстинкт самосохранения целиком поглотили меня. Я повернулась к нему, ломая руки, мне нужно было обуздать себя, направить в другое русло смятение чувств и ощущений, которое он пробуждал одним своим присутствием. Я глядела на него, и у меня промелькнула мысль, что он ожидает моего приговора. Он оставлял выбор за мной. От моего решения зависело, что может разыграться между нами.

– Мне очень страшно, – задыхаясь, призналась я. – Я не понимаю, что со мной. Я растеряна, не ожидала, что такое однажды случится. Сколько я тебя знаю, всего один месяц? И ты догадываешься, к чему мы уже пришли… Не должна я быть тут, с тобой, но мне не удалось совладать с собой. Меня тянет к тебе… Дети только что открыли, что их отец жив. Мне не следовало подпускать их одних к тебе… Они – самое важное для меня и всегда останутся самым важным, ты должен это осознать.

– Конечно… И буду очень рад познакомиться с ними ближе.

Почему он постоянно произносит то, что я жажду услышать? Как будто мы созданы друг для друга, как будто мы неминуемо должны были встретить друг друга. Я так мечтала поверить в его искренность.

– Есть и еще кое-что, – прервала его я. – Боюсь, что у меня никогда не получится доверять тебе, я всегда буду сомневаться, со мной тебя ждет ад. Лучше я сразу предупрежу. – Меня трясло.

Мое предостережение как будто позабавило его, и он сделал шаг ко мне.

– Не думаю, что…

Вытянув вперед ладонь, я остановила его, и он подчинился.

– Есть еще Иван.

Гари вздрогнул и оскорблено отступил назад.

– Я не согласна с тем, чтобы Иван встал между нами. Если ты считаешь, что у тебя не получится окончательно порвать с ним, стереть из памяти все, что связывает его со мной, тогда уходи. Не приближайся больше ко мне. Я не сомневаюсь, что вчера вечером именно он звонил тебе… и ты сбежал от меня.

– Так уж получилось, прости, я был захвачен врасплох.

– У меня нет сомнений в том, как я должна поступить… Он не имеет права управлять моей жизнью. И твоей тоже.

Он улыбнулся с явным облегчением, а потом стал серьезным.

– Я не позволю ему это сделать, и я не дам ему приблизиться к тебе, раз ты этого не хочешь.

Он сделал еще один шаг ко мне. Я не шевельнулась, мы смотрели друг на друга в упор. Расстояние между нами исчезло. Он напряженно вглядывался в меня. После протянул руку к моему лицу, как сделал это вчера. Но не успел до меня дотронуться, поскольку я съежилась, поддавшись последнему всплеску страха. Его рука замерла, а я внимательно изучала его лицо, пытаясь поймать намек на досаду, раздражение, недовольство мной. Но прочла только желание и чуткость. Он ждал, пока я заговорю.

– Не играй со мной. Я не готова к новой боли, Гари… Не допущу, чтобы мне было больно любить… Я уже сейчас уверена, что попрошу тебя не уезжать.

– Тебе не придется, ведь ты меня держишь.

Его ладонь легла на мою талию, крепко стиснула, я перестала бороться, положила руки ему на грудь, услышала, как быстро и сильно бьется сердце, его лицо склонилось к моему. Наши щеки соприкоснулись, ласкаясь, наши губы искали друг друга. Каждая частичка моего существа с восторгом проживала это открытие. Гари чуть отклонился, дотронулся свободной рукой до моего лба, до волос, шеи, губ. И поцеловал меня. Этот поцелуй был как прыжок со скалы. От него словно зависела вся наша жизнь. Мы пожирали друг друга, как если бы никто нас раньше не целовал и мы никого не целовали. Благодаря Гари у меня восстанавливалось дыхание, он делился со мной кислородом. Я сбросила пальто – я его не сняла, войдя в квартиру, боялась, что придется сбежать, – и отшвырнула подальше. Не отрываясь от моих губ, Гари увлек меня в спальню. Мы упали на кровать, и минуты начали растягиваться, закручиваться в спираль, давая нам прочувствовать каждый жест, каждый поцелуй, каждый вздох. Мы быстро высвобождались из плена одежды, а когда оба оказались обнаженными, я немного полежала, не шевелясь в его объятиях, запоминая нежность его кожи, прижавшейся к моей, убеждаясь, что с ним я в безопасности. Он терпеливо ждал. Когда он сжал в ладонях мои груди и принялся их целовать, я задохнулась, как будто впервые открывая эту эмоцию, это острое наслаждение. Время не было властно над нами, каждая ласка тянулась бесконечно. Я дотрагивалась кончиками пальцев до его тела, медленно прикасалась губами к нему, смакуя вкус его кожи, узнавая его, расшифровывая его дрожь, его вскрики, эхом отвечающие на мои. Когда желание стало слишком сильным, Гари заглянул мне в глаза, полные взволнованных слез. Он проник в меня бесконечно медленно, его тяжелое дыхание перекликалось с моим. Когда мука ожидания закончилась, у меня вырвался стон. Он перестал двигаться.

– Эрин, не думай, что я тут главный… Если ты позволишь мне любить тебя…

Я прервала его поцелуем, поцеловала так, как еще никогда никого не целовала. Это был поцелуй лихорадочного желания, зарождающейся неуправляемой любви, поцелуй доверия и полного подчинения. Он ответил мне с такой же страстью. Наши губы так и не расстались до самого оргазма – такого волнующего и мощного, какой мне еще не доводилось переживать. Оказывается, секс может быть красивым, способным объединять партнеров в единое целое.

Мы лежали, переплетясь руками, ногами, наши глаза были прикованы друг к другу. Гари продолжил изучать мое тело, мои руки гуляли по его груди, плечам, бедрам.

– Я так же растерян, как и ты, – шепотом поделился он. – И так же напуган, но все из-за того, кажется, что никогда не был настолько счастлив. Я наконец-то очутился на своем месте, так я это себе объясняю… Ты не представляешь, что это для меня значит… Никому не позволю украсть то, что с нами происходит. При любых испытаниях – а они наверняка будут, – я не сбегу, буду бороться за нас, за тебя, за себя, за твоих детей.

Веки опускались сами собой, когда я лежала, уютно устроившись в объятиях Гари без всякого желания шевелиться. Хорошо бы навсегда остаться здесь, в охраняющем меня тепле его кожи.

– Эрин, – шепнул он мне в ухо, – я был бы счастлив, если бы ты осталась со мной на всю ночь, но, по-моему, если дети не найдут тебя дома завтра утром…

Я потерлась носом о его шею, чтобы насытиться пропитанным йодом ароматом и сохранить его на ближайшие часы, когда я буду вдали от него.

Ни за что не помешала бы ему проводить меня. Мы одевались, и каждое наше движение было предлогом дотронуться друг до друга, поцеловаться. Дус послушно дожидалась в гостиной, насмешив нас своей терпеливостью. Гари первым свистнул, отправляя ее на улицу, и она подчинилась, не обращая на меня ни малейшего внимания. Мы проделали весь путь, прижимаясь друг к другу. Гари впервые подошел вместе со мной к дому. Он взял мое лицо в ладони. Откуда у меня такие сильные чувства к мужчине? Он крепко поцеловал меня в губы.

– Ты до которого завтра в “Одиссее”?

– До шести вечера. А ты когда заканчиваешь?

– Постараюсь успеть, пока ты там.

– Со мной точно будет Мило.

Он широко улыбнулся:

– Тем лучше, мечтаю поскорее его увидеть.

Я поцеловала его еще раз и открыла дверь.

– Сладких тебе снов, – пожелал он.

17

Иван

Он метался по опустевшему ресторану, закрытому два дня назад. Не хотел никого видеть. Для дальнейшего ему требовалось сконцентрировать все ресурсы. Он уже месяц дожидался, когда говнюк дайвер сообщит ему конкретные сведения об Эрин. От этого хмыря ничего не добьешься. Ладно, пусть себе пока гуляет, он скоро им займется. В конце концов, он частично сам виноват в том, что эта тварь вмешалась. Но он его отыщет, где бы тот ни прятался. Только сперва нужно еще кое с кем поквитаться.

Первопричина всех неприятностей не кто иной, как его шурин. Сколько раз он еле удерживался, чтобы не врезать этому гаду, который относился к нему свысока, разговаривал с ним как с дебилом?

Он довольно точно представлял себе, как там все складывалось. Картина была ясна. С самого его отъезда брат только и делал, что доставал Эрин своими адвокатскими разглагольствованиями, уламывая ее поскорее развестись. И через семь лет она все же поддалась на постоянные уговоры семьи и согласилась расстаться с ним.

А он полагал, что она сильнее.

Неужели она забыла, что принадлежит ему?

Разве она не подозревала, что раньше или позже он вернется и снова займет свое место?

18

Гари

Я всегда мечтал жить раз и навсегда устоявшейся жизнью. Мне было известно, что некоторые боятся ее больше всего на свете, находят ужасной, разрушающей любовь и желание, но я был уверен в обратном, с нетерпением ждал и надеялся обрести ее. Она прекрасна и превосходит все, что я мог бы вообразить.

Наша с Эрин жизнь сама собой постепенно входила в колею. Каждый вечер я приходил к ней в “Одиссею”. Иногда, после нашей первой ночи, например, в баре с ней был Мило. В самом начале ее младший сын робел, старался оставаться в стороне и пробовал сообразить, кто этот незнакомец, общающийся с его мамой. Спустя две недели мы оставались в той же точке: он искоса следил за мной, если я к нему обращался, отвечал, но тихим голоском и предельно кратко, я не настаивал, терпеливо ждал, пока он привыкнет к моему присутствию. А пока с удовольствием наблюдал за ним. В некоторые дни в бар заходили Улисс и Лу. С ними все шло более гладко. Они были подростками, и потому отношения между их матерью и мной очень скоро перестали быть для них тайной. Брат и сестра вроде бы приняли их и даже перешли со мной на “ты”. Однажды, когда Эрин на что-то отвлеклась, а Лу занималась Мило, Улисс растрогал меня, тайком шепнув: “Не заставляй маму страдать”. Я протянул ему руку, заключая наш тайный договор, и он ее пожал. Старшие дети не стеснялись задавать вопросы о моих путешествиях и о дайвинге. Я очень быстро подметил искру зависти, промелькнувшую у Улисса. Я решил немного подождать, но пообещал себе, что, если все будет хорошо, я предложу ему пройти подводное крещение. Старшие ни разу не задали мне вопросов о своем отце, хотя, впрочем, обстановка объективно к этому не располагала. Я, однако, не терял бдительности, сознавая, что тема Ивана никогда не будет закрыта.

В те дни, когда Эрин уходила из бара до наступления вечера, я провожал ее, а позже она приходила ко мне. Когда она работала вечером, я сидел с ней в “Одиссее”, и после закрытия мы шли ко мне. Я пока еще ни разу не переступил порог ее дома, она как будто не была к этому готова. Я не торопил ее, тем более что не очень-то стремился попасть в дом, где жил Иван.

В последние две недели не было ни одной ночи, когда бы мы не были вместе несколько часов. Моя жажда была неутолима. Ее кожа, губы, груди, живот, вздохи, ее чувственность, в которой она вроде бы не отдавала себе отчета, – все в ней притягивало меня. Она была красивой, изумительно красивой, когда мы занимались любовью. Но в то же время такой хрупкой. Несмотря на грандиозность нашего первого раза и всех последующих, на нее иногда накатывали всплески опасений, сдержанности. В такие минуты ее глаза вдруг затягивало пеленой, как если бы ее поглощали тяжкие воспоминания, и тогда ей требовались долгие секунды, чтобы вернуться ко мне. Я знал почти наверняка, что Иван вел себя с ней грубо. Однажды мы лежали в постели, и я попытался расспросить ее, поскольку боялся ненароком сделать что-то, что ранило бы ее или напомнило о нем. Когда до нее дошел смысл моего вопроса, она съежилась, повернула голову набок, а я стиснул ее в объятиях, с трудом подавляя нарастающий гнев из-за того, что мои худшие подозрения подтвердились. А она голосом, полным муки, прошептала: “Не сейчас”.

Эта недосказанность не могла отравить наше счастье. Но все стало еще лучше, когда я сообщил ей, что Иван, похоже, обо мне забыл. И действительно, он больше ни разу не позвонил и не написал. Я испытал огромное облегчение. Я в полной мере наслаждался свободой, моля высшие силы, чтобы она не оказалась недолговечной. С каждым днем наше взаимопонимание углублялось, мы смеялись, болтали, подкалывали друг друга. Проснувшись утром, я едва ли не щипал себя, чтобы убедиться в реальности происходящего со мной. Я разделял с этой женщиной больше, чем свой идеал жизни: больше того, о чем я когда-либо позволял себе мечтать.

Эрин часто рассказывала мне о своих родителях, о брате и невестке, которых она горячо любила. Этой ночью, когда ей уже пора было к детям, она вся извелась, а я едва ли не слышал, как у нее в голове прокручиваются разные варианты. Ей никак не удавалось придумать, как поставить родных в известность о моем присутствии в ее жизни.

– Они временами бывают невыносимыми! – предупредила она меня. – Мне уже заранее плохо.

Я расхохотался. После чего слегка приподнялся, ухмыляясь:

– Не стану утверждать, что тороплюсь схлопотать от твоего отца или брата, но чем дольше ты прячешься, тем труднее будет потом. К тому же кто гарантирует, что дети или Пал ома не проболтаются?

Эрин не пришлось ничего объяснять подруге. Благодаря своей ястребиной зоркости та все поняла сама, хотя мы внимательно следили за собой и в “Одиссее” старались как можно реже прикасаться друг к другу. Нам было очень трудно взять себя в руки, но мы никогда не целовались, встречаясь в конце дня. Мы брались за руки только после того, как выходили из бара. Это был единственный жест влюбленных, при котором имели право присутствовать дети.

Она пожала плечами и насупилась.

– Напомню тебе, что могу случайно нагрянуть в “Одиссею”, когда они там будут, – продолжал я. – Не надейся, что мне удастся притвориться, будто я тебя не знаю.

– Я тебя ни за что не попрошу об этом!

– Ну и? – Я насмешливо вздернул бровь.

– Ты прав, – сдалась она, – но я тебя предупреждаю: это будет на твой страх и риск!

Я снова засмеялся:

– Как-нибудь переживу…

– Ну а ты? – подколола она.

– Что я?

– Какие у тебя отношения с семьей?

Я хотел бы отреагировать по-другому, но не смог. Я встал с постели и быстро оделся.

Ничего не ответив, сбежал в гостиную, оставив Эрин одну.

Моя семья. Я усердно избегал этой темы вот уже две недели. Передо мной была женщина, сохраняющая тесные отношения с родными. Они виделись каждый или почти каждый день, были единым целым. Я из чисто эгоистических соображений настаивал на том, чтобы она рассказала им о нас. Я ждал, что это признание станет доказательством ее любви ко мне, хотя и побаивался, как бы они не стали вмешиваться в наши отношения и не заставили ее усомниться во мне. Но я был готов сражаться и доказывать, что они ошибаются. Однако все это не решало проблему моей семьи. Что она подумает о моем бездарном общении с родителями, братом и сестрой? Кем она посчитает меня, когда услышит, что я ни разу за многие годы не собрался приехать к ним? Как ей все выложить и при этом не выглядеть жалким? Как объяснить ей, что я по чуть-чуть приближаюсь к ним после очень долгого отсутствия? И злоупотребляю их вечным терпением, дожидаясь своей готовности встретиться с ними.

– Ты будешь сбегать всякий раз, когда тебе что-то не понравится? – обрушилась она на меня, войдя в гостиную.

Она разозлилась и была права. Но ее реакция отнюдь не успокоила меня. Она произнесла то, чего говорить не следовало, и я замкнулся, а потом воскликнул:

– Мне нечего рассказать о своей семье!

Она покачала головой, мой ответ ее расстроил. После чего она схватила пальто и обмотала шарф вокруг шеи. Затем легонько похлопала себя по бедру, подзывая Дус, спящую развалившись на полу, и направилась к выходу. Я остановил ее в последний момент, притянув к себе:

– Эрин, подожди.

– Если ты не способен рассказать мне, что не так с твоей семьей, я задаю себе вопрос, что я здесь делаю…

– Я провожу тебя.

– Я уже взрослая девочка, и я не дожидалась твоего появления в своей жизни, чтобы выходить на улицу поздно ночью.

Она сбросила мои руки резким движением, открыла дверь и сбежала вниз по лестнице.

Мне пришлось напрячься, чтобы от нашей ссоры не пострадала работа, тем более что после ухода Эрин я едва смог ненадолго уснуть. Я злился и на себя – за то, что промолчал, и на нее – за то, что она не нашла в себе силы понять, что я нуждаюсь в отсрочке, не подождала, пока я буду готов раскрыть некоторые особенности своей жизни. И все равно после работы ничто не удержало меня от появления в “Одиссее”. Мне нужно было ее увидеть, и я не собирался идти на поводу у своих комплексов. Я не хотел вдруг потерять ее!

Погода стояла прекрасная, и в этот пятничный вечер залитая солнцем терраса была заполнена. На улице Эрин не было, я нашел ее в баре. Увидев меня, она облегченно вздохнула и смущенно улыбнулась, а я в ответ улыбнулся так же смущенно. Все трое ее детей сидели за стойкой. Она кивнула на младшего и раздраженно закатила глаза. Я двинулся к ним, под ногами у меня путалась Дус, как всегда не отходившая от меня ни на шаг, стоило мне появиться.

– Привет, Гари! – пропела Лу.

– Ты как раз вовремя, – сообщил мне Улисс.

– Даже так? А почему?

Он подмигнул мне, но я не ухватил его намек.

– У нас тут проблема с Мило.

Мило сидел весь красный и заливался слезами, обхватив руками голову.

– Могу я тебе помочь? – предложил я ему.

Он заревел еще сильнее.

– Ты бы хоть поздоровался с Гари, Мило! – упрекнула Эрин.

Я дал ей понять, что это не важно. Но она только больше рассердилась. Так, собственные затруднения мне сегодня, похоже, не уладить. Ладно, займусь этим позже, а пока что замечание Улисса меня заинтриговало.

– В чем дело, Улисс?

Он удовлетворенно потер руки и не заставил себя долго просить. В школе Мило объявили, что скоро начнутся уроки плавания. А плавать он не умел и требовал у матери написать записку с просьбой освободить его от занятий в бассейне. Но она отказалась. По словам Улисса, учить Мило пробовали все – от дедушки до сестры, включая дядю и даже Палому, – но никому не удалось уговорить его оторвать от песчаного дна хотя бы одну ступню. И прежде еще требовалось как-то затащить его в воду. Я вмиг представил себе, что на меня вот-вот свалится. Впрочем, Улисс в некотором смысле помог мне.

– Я уверен, что никто лучше тебя не научит его плавать, – радостно заявил он.

– Успокойся, – велела мать. – У Гари полно дел, и он уж точно найдет себе более интересное занятие, чем учить плавать Мило, который с успехом сделает это в школе!

– Я буду выглядеть как последний лох! – возмутился герой истории.

– Эрин, я же не отказываюсь. – Я поймал ее растроганный взгляд.

Подключившись к обсуждению, я сосредоточился на Мило, который неожиданно одарил меня своим вниманием – склонил голову набок и с любопытством уставился на меня.

– Ты умеешь плавать? – спросил он меня.

Я подавил смех, чтобы он не заподозрил, будто я смеюсь над ним. Эрин пришлось отвернуться, чтобы скрыть улыбку.

– Да, я плаваю каждый день, это типа моя работа. Я даже ныряю под воду.

Его глаза стали большими, как блюдца, он явно был впечатлен и заодно напуган.

– Ты не боишься?

– Бывало, раньше боялся, но страх не помешал мне горячо полюбить это занятие и как можно чаще к нему возвращаться. Вообще-то, Мило, если честно, в воде я в основном только и делаю, что играю. Хочешь, покажу тебе?

Он робко пожал плечами и растерянно покосился на мать, как будто спрашивая совета. Она послала в ответ полную любви улыбку.

Он снова посмотрел на меня, на этот раз обеспокоенно. На самом деле его останавливало не неумение плавать, а элементарная трусость.

– Вот что, Мило! Я покажу тебе, как играть, плавая, но ты не обязан заходить в воду вместе со мной. Сам решишь, стоит тебе присоединяться ко мне или нет, я тебя заставлять не буду.

Он кивнул, немного успокоившись:

– Согласен.

Эрин, Улисс и Лу выдохнули с облегчением. Интересно, не сплели ли они этот заговор втроем.

Вечером Эрин не работала. Поэтому я проводил всю четверку домой. Дети шли впереди, дурачась с Дус, Эрин переплела свои пальцы с моими и уткнулась лицом в мое плечо.

– Спасибо за Мило. Но ты уверен, что это тебе не помешает?

– Нет, конечно, честное слово. Мне дико слышать, что он боится воды! – воскликнул я.

– Я почему-то так и подозревала, – рассмеялась она, а потом снова стала серьезной. – Извини за вчерашний вечер.

– Это я должен просить прощения, вчера я реагировал как последний дебил. Я расскажу тебе о своей семье, познакомлю тебя с ними, но не сразу, мне нужно время…

Мой ответ явно разочаровал ее и почти обеспокоил.

– Эрин, не волнуйся, у меня нет скелетов в шкафу, нет ни драм, ни братоубийственной войны, есть только две-три неувязки в наших отношениях, и я стараюсь их уладить. Но сейчас для меня главное – насладиться тем, что происходит у нас с тобой. Кроме того, сегодня великий день – Мило заговорил со мной.

Улыбка вновь озарила ее лицо. Когда мы подошли к дому, а дети уже вошли внутрь, она спросила:

– Как насчет того, чтобы поужинать вместе с нами и отпраздновать это событие?

Она распахнула передо мной дверь, но был ли я готов зайти в их дом? Чтобы выиграть время, я застыл, изучая фасад здания. Не дав мне замешкаться с ответом, она приблизилась и легонько поцеловала меня в губы.

– Мы живем тут с детьми последние четыре года. Он никогда не был здесь, если тебя это смущает.

Похоже, мои мысли были написаны у меня на лице, раз она сразу прочла их.

– Останься, прошу тебя… А заодно поделишься, как ты планируешь научить Мило.

– Ты не разочаруешься, обещаю!

Переступив порог, я попал в светлую и теплую атмосферу. Как если бы заняв это пространство, Эрин перетянула его из тени в свет. А еще из окон открывалась потрясающая панорама моря, нескончаемого океана. Я разглядел баржу, на которой работал, и обрадовался, что провожу целые дни напротив дома Эрин. Дети поднялись в свои комнаты. Я долго рассматривал гостиную, обстановку, в которой она живет, уютный изысканный мир, полную противоположность грубому миру “Одиссеи”. На стенах радостные, солнечные воспоминания. Веселый кавардак по всем углам. Я понял, как выглядит семейный очаг с детьми, которые разбрасывают вещи где попало. Дом был таким живым. Таким веселым. Я был готов часами разглядывать этот беспорядок.

Эрин приблизилась ко мне сзади, обняла за талию, поднялась на цыпочки и поцеловала в шею.

– Экскурсию по дому мы устроим позже, – промурлыкала она, – а пока помоги мне на кухне.

Она решительно увлекла меня за собой, протянула бутылку вина и штопор.

Пока мы вдвоем готовили ужин, словно семейная пара со стажем и с устоявшимися привычками и маниями, она описывала мне свой переезд и рассказывала, как избавилась от всего, что могло напомнить об Иване. Мне было интересно узнавать об этом периоде ее жизни, я внимательно слушал все, что она мне открывала. Предметы и мебель в доме принадлежали только ей и детям. Иван исчез, она стерла его. Создала новую жизнь, идеально очищенную от следов Ивана – по крайней мере, внешне.

– Ты вообще ничего не оставила?

– Есть письмо, которое он написал перед уходом, но сегодня оно скорее принадлежит детям, чем мне, оно часть их истории. Ничего другого у меня нет… Я выбросила даже свое обручальное кольцо… В мусорку, а не в море. Незачем его загрязнять, – иронично уточнила она.

Она рефлекторно принялась яростно тереть безымянный палец, и вскоре на ее лице проступило смущение.

– Ну вот, с тех пор я, не переставая, делала это, чтобы след поскорее исчез. – Она неистово растирала кожу.

Я схватил ее ладонь, заставляя остановиться, и осторожно погладил.

– Там уже ничего нет, Эрин, как будто ты никогда его и не носила.

– Прости. И не подозревай, что это из-за того, будто я думаю о нем… Все дело в плохих воспоминаниях об этом периоде жизни. По-моему, я должна ответить на все вопросы, объяснить тебе все, даже если сделать это трудно, а некоторые ответы придут не сразу. Если наложить табу на эту тему, мы с тобой далеко не продвинемся.

– Давай еще раз это обсудим? Ты не против?

Она промолчала и принялась помешивать ложкой в кастрюльке. Отпила несколько глотков вина и только после этого оглянулась на меня.

– Не сегодня вечером, ему здесь не место в день, когда ты впервые в нашем доме, с детьми и со мной.

Непринужденная атмосфера, царившая за ужином, меня ошеломила. Мы впятером сели за стол, болтали о том, как прошел день, о планах на уикенд, смеялись по самым ерундовым поводам. Меня радовала непосредственность общения с Улиссом и Лу. Выразительные взгляды, которые бросала на меня Эрин, убеждали, что наша любовь набирает силу. Она дарила мне место в своей жизни и в своем сердце. Позволяла осторожно устроиться рядом с ней. Почему? Неужели я заслужил этот второй шанс, на который еще недавно совсем не рассчитывал? Я запрещал себе даже мысленно произносить некоторые слова, боясь оказаться во власти накатывающих на меня потрясающих чувств. Все развивалось быстро, очень быстро. Я боялся опалить крылья, но был готов рискнуть.

– Мило, завтра я не работаю, – сообщил я ему. – Можем завтра пойти поплавать, ну я, во всяком случае, с удовольствием поплаваю.

– В городском бассейне? – спросил он тоненьким напуганным голосом. – Или в море?

– Не там и не там. И для тебя, и для меня море еще слишком холодное, лучше немного подождем. Но я отправил несколько сообщений и только что получил ответ. Ты будешь рядом с мамой. Глубокий бассейн для дайвинга всю вторую половину дня в нашем с тобой распоряжении.

– Ты о чем? – забеспокоилась Эрин.

Я молча посмотрел ей в глаза. Без слов попросил довериться мне. Со мной Мило был в полной безопасности. Что-то подсказывало мне, что городской бассейн, переполненный в субботу днем, совсем не то, что ему нужно. Она тяжело вздохнула и кивнула, соглашаясь.

– Ух ты, Мило, вот это круто! – воскликнул его брат. – Не пора ли поучить плавать и меня, Гари? Боюсь, я забыл, как это делается.

Младший брат ошарашено посмотрел на него.

– Тобой я займусь позже! – отмахнулся я. – Ну что, Мило, завтра идем?

– Ладно, давай, – робко улыбнулся он.

– Я буду завидовать сыну, – задумчиво промолвила Эрин.

Я подавил смешок, уткнувшись ей в плечо. После прогулки с Дус она предложила мне продолжить знакомство с домом в ее спальне, и я охотно согласился.

– А что? Я бы тоже с удовольствием понаблюдала, как ты резвишься в воде.

– Я бы пригласил тебя завтра, но, по-моему, Мило будет проще решиться, если тебя не будет рядом.

Она долго всматривалась в меня.

– Однажды мы нырнем вдвоем, – пообещал я.

На самом деле мне безумно хотелось очутиться вместе с ней под водой.

– Ты меня научишь?

– Как только погода устоится, а вода прогреется, я устрою тебе боевое крещение! Но уже поздно, тебе завтра на работу, и я оставлю тебя, спи.

Через пять минут она проводила меня до выхода. Поцелуй, которым мы обменялись, потряс меня. Я сжимал ее в объятиях и про себя повторял: “Это нереально”. Я был прав с самого начала: Эрин действительно в силах исцелить меня от всех моих терзаний. Я собрался уйти, но она меня удержала.

– Гари… Все же хорошо, правда? Ну… мы… то, что с нами происходит… Мне трудно в это поверить…

– Мне тоже…

19

Гари

По пути от “Одиссеи”, откуда я его забрал, и до самого дайвинг-центра Мило не открывал рта. Набережная Ба-Саблон, по которой нам нужно было пройти, показалась мне нескончаемой. Я не знал ни что с ним обсуждать, ни как себя вести. Прежде всего надо было следить за тем, чтобы не идти слишком быстро и особо его не обгонять. Непросто было приноровить мои широкие шаги к его мелким робким шажочкам, все более неуверенным по мере приближения к источнику его страха. Я вел себя с ним очень неумело – наедине с Мило я больше не был крутым. Я, конечно, не сожалел о своем предложении, но боялся сделать что-нибудь не так, ведь я никогда не оказывался в подобной ситуации. Накануне я пребывал в эйфории и пришел к выводу, что нет ничего лучше бассейна для дайвинга. Сейчас беспокойство Эрин уже не так удивляло меня. Бассейн глубиной шесть метров, служащий для обучения погружениям, – не лучшее место для ребенка, который боится воды… Если я добавлю ему новую травму, это будет катастрофой, он меня возненавидит, а его мать не простит меня.

Зал бассейна был залит солнцем. В воздухе висел густой запах хлорки. Вид на марину, понтоны и Ла Сите д’Алет был великолепен. Я смог разглядеть даже свою квартиру. Было как-то странно наблюдать за гуляющими, когда мы готовились прыгнуть в большой бассейн. Ну, то есть готов был в основном я. Когда я закрывал за нами дверь, Мило сделал шаг назад. Он был в маленьких плавках, и у него стучали зубы, а на глазах выступили слезы. Я сел перед ним на корточки и осторожно опустил ладони на худенькие плечики.

– Мило, я не заставлю тебя заходить в воду. Я же тебе пообещал. Сядешь на скамейку или на бортик, а я пойду в бассейн. Не ты. Давай медленно подойдем к нему? Только для того, чтобы ты понял, как это выглядит.

Он кивнул. Я выпрямился и двинулся вперед. Украдкой заглянул за спину: он справился со страхом и засеменил за мной. Дрожа, он прижался ко мне, прошептал едва слышное “ой” и сделал то, чего я никак не ожидал, – просунул свою ладонь в мою.

– Ты не дашь мне упасть?

Я не задумываясь крепко взял его за руку. Важно было придать ему решимости, помочь побороть иррациональный страх.

– Ни за что.

– Там глубоко?

– Довольно глубоко: как если бы поставили друг на друга шесть таких мальчиков, как ты.

Мое сравнение вызвало у него робкую улыбку.

– У воды красивый цвет.

– У моря он еще красивее. Однажды, когда вырастешь, ты, я думаю, сам в этом убедишься.

Он удрученно пожал плечами.

– У тебя впереди вся жизнь, чтобы научиться плавать.

Он вздохнул – пожалуй, я не убедил его. Потом он принялся рассматривать все вокруг. Зал с бассейном был довольно маленьким. Глубина бассейна впечатляла, но его ширина была невелика. Такой себе цилиндр примерно с десяток метров в диаметре. Большие застекленные проемы в стенах снимали ощущение удушья. Я, как минимум, надеялся, что это поможет Мило.

– А что это такое? Вот это все?

– Снаряжение для погружения: жилеты, кислородные баллоны, трубки с загубниками…

Он нахмурил брови, как его мать.

– Такая штуковина, которую ты берешь в рот, чтобы дышать под водой. Если ты там остаешься надолго, – уточнил я. – Когда-нибудь ты попробуешь.

Когда ему надоело изучать предметы, кажущиеся ему, не сомневаюсь, диковинными и загадочными, он обратился ко мне.

– Покажешь мне, как ты играешь?

Играю? Ну да, он же ребенок. Важно было, чтобы он открыл для себя удовольствие от плавания, этого будет достаточно. Главное, чтобы он усвоил: море может быть местом увлекательных игр. Меня посетили воспоминания о раннем детстве, после того как отец бросил меня в воду. Я постоянно рвался туда, я всех достал, капризничая и не желая выходить на берег, даже когда становилось холодно или портилась погода. Я никогда не был к ней чувствителен. Но Мило требовалось время. Я не имел ни малейшего представления о том, как разные люди пытались научить его плавать и полюбить воду. Правда, они в любом случае потерпели поражение. Значит, мне придется найти прием, открывающий для него мир, который он и вообразить не мог. Мой долг – разделить с ним то, что воодушевляет меня в каждое мгновение моей жизни.

– Тебе будет удобнее, если ты сядешь на бортик, но ты не обязан опускать ноги в воду. Я спущусь по лестнице.

Он сел и по-портновски скрестил ноги, чтобы ни за что не намочить их. Я же спокойно спустился, не отводя от него глаз и усердно улыбаясь ему. Очутившись в воде, я подплыл к нему двумя спокойными движениями брассом, чтобы зря не пугать его, и облокотился о бортик.

– Ты готов? Я ухожу под воду.

Он утвердительно мотнул головой. Я нырнул. Подышал, чтобы на поверхность поднялись пузыри, и сразу вынырнул рядом с ним.

– Все в порядке?

Он кивнул. Я доплыл до середины бассейна, держа голову над водой, обернулся, подмигнул ему и нырнул. Спокойно опустился поглубже, но дна не достиг, всплыл близко к бортику и высунул голову из воды совсем рядом с ним. Он захохотал.

– Ты куда-то исчез! Ты добрался до самого дна?

– Почти. Хочешь, я опять нырну?

– Да!

– Можешь сесть на лесенку, и тебе будет лучше видно. Возьмись за перила, и все будет окей. Вода теплая, ты не замерзнешь.

Он встал, его ноги немного заплетались, но любопытство помогло ему устоять. Он уселся на изрядном расстоянии от лестницы и заскользил к ней на попке. Протянул руки, чтобы ухватиться за перила, а я подплыл вплотную, когда его ноги наконец-то погрузились в воду. Он поставил их на перекладину и принялся внимательно наблюдать за мной. Я молчал, ожидая его реакции.

– Как у тебя получается не утонуть?

– Я шевелю ногами.

Я немного отплыл от лестницы, чтоб ничто не мешало ему следить за моими движениями.

– А если я лягу, то буду покачиваться на воде.

– Нет, неправда!

– Еще как правда. Посмотри!

Я не стал ждать его ответа и лег на спину. Внутренне я смеялся. Сколько уже лет я этого не проделывал? Слегка подкинуть тело и улечься на воду, раскинув руки. Довериться воде, отдаться на ее волю. Будь я один, я бы оставался в этом положении бесконечно долго. Мне всегда нравился приглушенный шум, обманчивое отсутствие различимых звуков, спокойствие, безмятежность, которые дарит эта поза. Но присутствие Мило заставляло меня заниматься им, а не собой. Главным для меня был он. Поэтому я стряхнул охвативший меня восторг.

– У меня так никогда не получится.

– Ты это обязательно сделаешь, обещаю.

Он покачал головой.

– Ты вернешься на дно?

Я нырнул в глубину бассейна, делая многочисленные развороты, крутясь вокруг своей оси. Опустившись почти до дна, я поднял голову вверх и разглядел Мило: он наклонился и вцепился в перекладину. На него падал свет, и его отражение, окруженное синеватозеленым ореолом, было очень красивым. Я стал подниматься к нему, подчеркнуто медленно колыхаясь всем телом и часто выдыхая воздух, чтобы вокруг меня забурлили пузырьки.

– Вау! Ты как рыба!

Он смеялся взахлеб. Он был счастлив и наконец-то оторвал руку от перил. Я следил за ним, опасаясь, как бы он не потерял равновесие. Ничто не должно было испортить момент, когда он все-таки расслабился и радовался тому, что проживает. Он был настолько возбужден, что его ступни молотили по воде, он не замечал, что больше ни за что не держится, что брызгает водой на себя, а заодно и на меня. Он веселился, и прекраснее этого зрелища не было ничего. Я хохотал вместе с ним. Волна блаженства накрыла меня. Это было простое, естественное, спонтанное счастье, в нем не было ничего преднамеренного. Я развлек ребенка, просто изображая Флиппера[6].

– Можно я с тобой, Гари?

Я взвесил свою ответственность, и меня наполнил восторг. Он доверился мне, чтобы выйти на встречу со стихией, которая составляла всю мою жизнь, а его приводила в ужас.

– Только не на дно!

– С этим мы пока подождем. До следующего раза, пожалуй.

Я подплыл к нему. Его лицо напряглось. Я стал на нижнюю перекладину и ухватился рукой за перила. Он застыл.

– Цепляйся за меня, Мило.

Страх опять пробудился, в уголках глаз заблестели слезы.

– Не отпущу тебя ни на секунду, обещаю. Тебе нечего бояться.

Он обхватил руками мою шею, а ногами талию, как коала дерево. Он все явственнее сознавал, что находится в воде, и на миг у него перехватило дыхание. Я очень медленно переместился назад и вместе с ним осторожно опустился поглубже в воду, сопротивляясь рефлексам ныряльщика и следя за тем, чтобы наши лица оставались над поверхностью. Мило сжимал меня все сильнее, уткнулся лицом в мою шею, цеплялся за меня так, будто от этого зависела его жизнь. Я был его спасательным кругом.

Его маленькое детское тельце, прижавшееся к моему, стесняло мои движения, но это было ерундой по сравнению с новым для меня признанием ответственности за его жизнь, которую я взял на себя. Он зависел от меня, и я напрягал все силы, не подпуская к себе разрушительную волну, напоминающую о том, чего у меня никогда не будет. На самом деле я заблуждался, потому что в мгновение ока очутился в мечте. От Мило я получил лучший подарок – он позволил мне на мгновение ощутить полную близость ребенка и взрослого, самую чистую, самую бескорыстную близость на свете. Я давал ему безопасность и уверенность, знакомил его с тем, что дороже всего моему сердцу, а он целиком полагался на меня. Я не отец и никогда им не буду. Но теперь я понимал, почему хочу им быть и готов принять все что угодно, лишь бы им стать. Нутряной страх сделать что-то неправильно в сочетании с полнотой чувств. Этот ребенок, этот маленький мальчик затронул самую трепетную струну души, которая заставляет нас забыть о себе как о самостоятельной личности. Он был важнее всего, он был прежде всего. Его безопасность. Его счастье. Его расцвет.

Время растянулось, я молча перемещал нас обоих по бассейну, одна моя ладонь приклеилась к его спине, чтобы он ненароком не испугался, и я не уберу ее, пока он сам меня об этом не попросит. Его тело постепенно сбрасывало напряжение, он подчинялся, позволял нести себя.

– Как хорошо, – прошептал он.

Он немного отодвинулся, и мне удалось поймать его взгляд: Мило сиял.

– Тебе нравится?

– Так ведь ты со мной. Мне с тобой не страшно.

– Попробуешь уйти под воду?

– А как?

– Задержи дыхание. Умеешь?

Он кивнул, чуть отодвинулся от меня, и наши лбы почти соприкоснулись.

– На счет три. Один. Два. Три.

Я изобразил глубокий вдох, он повторил за мной. И мы нырнули. Он зажмурился. А я внимательно наблюдал за ним, стараясь не упустить ни одного впечатления. Мы оставались под водой совсем недолго. Все промелькнуло очень быстро. Но его лицо успело расслабиться. Мы почти сразу поднялись на поверхность, чтобы не злоупотреблять удачей.

– Еще, Гари! Еще!

– Подожди, я придумал, что мы сейчас сделаем. Устраивайся у меня на спине.

Я помог ему перебраться. Он снова уцепился за меня, как коала. Мы с ним понимающе переглянулись.

– Давай поплаваем, ладно? Когда я говорю “три”, ты задерживаешь дыхание.

Я катал его, наматывая круги. Чтобы его удовлетворить, понадобился бы олимпийский бассейн. И всякий раз на слове “три” я утягивал нас под воду.

Постепенно его ноги отпускали мою талию, он позволял воде нести его, открывал для себя невесомость. Как только мы выныривали, он заливался смехом. Все громче и громче. Я ни о чем больше не думал, без устали плавая по кругу. После ног кольцо его рук на шее тоже ослабело, он теперь цеплялся за мои плечи. Я даже начал ощущать его толчки, когда мы ныряли. Он повторял каждое мое движение. Ему нравилось то, что он переживает.

Я вдруг обратил внимание на цвет неба: солнце светило не так ярко, как раньше. Сколько мы уже здесь? Я покосился на часы: перевалило за полшестого. Эрин, скорее всего, волнуется. Нас нет уже больше трех часов.

– Мило, пора сообщить маме, что ты побывал в воде.

– Давай еще останемся.

– Представляешь, как она обрадуется, услышав, что у тебя все получилось.

– Мы когда-нибудь еще поплаваем? Ты потом приведешь меня сюда?

– Если ты постараешься сам ухватиться за лесенку!

Я сильно рисковал, но был убежден, что он справится, тем более что мы находились меньше чем в двух метрах от нее.

– Я постараюсь!

Он был готов на все.

– Колоти руками и ногами и следи, куда направляешься. Я буду рядом.

Одна его рука оторвалась от меня, мордочка сделалась перепуганной, но оставалась боевой. Я улыбнулся ему как можно веселее. Вторая его рука бесконечно медленно заскользила по моей шее. С этого момента он был сам по себе и не паниковал. Потом он замахал руками и ногами, взбивая воду и воздух и вытягивая голову вверх, повыше, чтобы не наглотаться воды, но при этом двигался вперед. Мило и впрямь плыл по-собачьи, как маленький щенок. У него получалось, он полностью сосредоточился на своей цели. Включил железную волю, сражался с самим собой и против своего страха. Я не отодвигался от него ни на сантиметр, и не потому, что боялся за него, а чтобы не упустить ни единой детали важного этапа. Он так гордился собой. Он будет вспоминать об этом всю жизнь. Я тоже. Он уцепился за лесенку и победно улыбнулся мне.

– Я смог! Я смог, Гари!

– Ты настоящий чемпион, Мило!

– Мама будет довольна!

Через полчаса мы вышли из дайвинг-центра. Мило взял меня за руку. Это был естественный, непосредственный, великодушный жест. Я ответил ему тем же.

– Кто научил тебя плавать? – спросил он.

Я боялся этого вопроса и надеялся, что он его никогда не задаст.

– Мой папа.

Он еще сильнее вцепился в мою ладонь.

– А-а-а… мама тебе сказала? У меня нет папы, ну, моего папы, он уехал, и я никогда его не увижу.

Я почувствовал себя беспомощным, не зная, что ему ответить. Он плотнее привалился ко мне.

– Ничего страшного, ты же здесь, и это ты научил меня плавать.

У меня прервалось дыхание. Накатило желание сбежать, где-нибудь затаиться, спрятаться, расплакаться от печали, счастья, любви к этому малышу, который сам не догадывался, чем он только что меня одарил.

20

Эрин

Погода сияла. Пришла весна, хозяйка благоденствия, синоним стремительно приближающихся прекрасных дней. Я была счастлива, что сегодня выходные, сгорала от желания услышать, как все прошло у Мило и Гари, и оставила на Палому “Одиссею” с ее веселой террасой, заполненной клиентами в солнечных очках. Спустя три минуты я уже была на набережной Ба-Саблон и присоединилась к гуляющим, которые наслаждались лучами закатного солнца. Пройдя несколько метров, я остановилась. Сегодняшний день действительно был необыкновенным.

Вдалеке появились две фигуры. Большая и маленькая. Они крепко держались за руки. Разве это не чудо? Кто за кого цеплялся? Похоже, они это делали оба, оба цеплялись друг за друга. Боюсь, мне это снится. На глаза набежали слезы. Я застыла, желая убедиться в реальности сцены, за которой наблюдала. Немного погодя мои ноги снова зашагали, как если бы меня кто-то звал. Я пошла быстрее. И чем ближе я подходила, тем ярче представала передо мной потрясающая картина: Мило безостановочно что-то говорил Гари, а тот окутывал его заботливым взглядом, не переставая улыбаться. Они были так близки друг к другу, прижимались друг к другу, как… Нет. Слишком быстро. Слишком мощно. Слишком рано. Мой разум и сердце устремляются к недостижимой мечте.

С другой стороны, любой человек, не знакомый с ними, принял бы их за отца и сына. Если постараться, можно было даже уловить сходство. Тот же цвет волос, не совсем каштановый, а ближе к темно-русому, когда на голову падает солнце. Оно светило им в лицо, ослепляя, но они этого не замечали, взаимопонимание делало их безразличными к остальному миру. Они перемещались в собственном пузыре. Как все сложилось в этом гигантском бассейне, от одного вида которого кружится голова? Неужели они разделили это головокружение? Мой маленький сынок, которого я люблю больше собственной жизни, мой хрупкий малыш, который изо всех сил пытается казаться сильным. Мой мальчик, напуганный водой и впечатленный Гари. И этот мужчина… Этот мужчина, который свалился на мою жизнь как снег на голову и заявился ко мне с самым скверным багажом… Этот ласковый и скрытный мужчина, который с каждым днем все больше становится частицей меня. Этот мужчина, залечивающий мои самые глубокие раны. Этот мужчина, вообще не разбирающийся в детях и растерявшийся от негостеприимного приема Мило. Оба они стали другими. Их соединила незримая, но прочная нить. Она была осязаемой, хотя меня пока отделяло от них большое расстояние. Радость, которую излучал мой сын. Восторженные улыбки, которые он посылал Гари.

Рядом с Мило никогда не было ни одного мужчины, кроме дедушки и дяди. Гари стал первым, с кем он сблизился. И если поначалу он держался настороже, то теперь как будто влюбился. А та нежная защита, какой Гари инстинктивно накрыл моего сына, как куполом, взволновала меня до дрожи.

– Мама!

Я быстро вытерла повлажневшие щеки и постаралась усмирить лихорадочный стук сердца. Свободной рукой Мило посылал мне ликующие знаки. Гари подсказывал ему, что надо бежать к маме, но мой сын отказывался отпускать его руку и изо всех своих детских силенок тащил его ко мне. Меня как будто кто-то подтолкнул, и я помчалась им навстречу. Мило заулыбался еще шире и засмеялся громче. На миг у меня промелькнула мысль, что он вряд ли был таким оживленным когда-нибудь раньше. В последний момент он выдернул свою ладонь из руки Гари и прыгнул в мои объятия. Я его закружила.

– Мама! Мама! У меня получилось! Я вошел в воду!

Я сжала его изо всех сил.

– Родной мой! Это фантастика!

Он посмотрел на меня в упор своими большими глазами, искрящимися счастьем.

– Это все Гари, мама! Он такой крутой!

Он постарался ухватить его, и Гари позволил ему это сделать. Мило подтащил его к себе. К нам обоим. Гари спонтанно обнял нас, как если бы всегда нас защищал, как если бы этот жест был для него привычным. Он зарылся лицом в мои волосы.

– Ты можешь гордиться сыном, – прошептал он.

Я безуспешно ловила его взгляд, прячущийся за темными очками и упорно избегающий моего. Что с ним такое? Он был смущен, взволнован. Растерян.

Но, несомненно, счастлив, а его улыбка была потрясающе нежной.

– Спасибо, – беззвучно поблагодарила я.

– Не благодари меня. Это я… должен быть тебе благодарен.

Если бы не его порыв, я бы сама это сделала, мне надоело обуздывать себя, и я полностью принимала то, что творилось со мной. Он крепко поцеловал меня в губы. Мило расхохотался.

– Ты целуешься с мамой?

Гари не стал притворяться смущенным.

– Да, такое со мной случается.

– Значит, ты ее жених?

– Если она согласна.

Они подмигнули друг другу, довольные собой. Их взаимопонимание потрясло меня.

– Мама! Скажи “да”! – потребовал Мило, который решил, что я слишком долго обдумываю ответ.

Я поцеловала Гари. Мой сын засмеялся еще громче. Когда он был таким счастливым? Таким беззаботным? Он вырвался из моих рук и схватил наши ладони. Мы с Гари прикасались друг к другу через моего сына.

– Пошли быстро домой! Надо все рассказать Улиссу и Лу.

Он ни на секунду не допускал, что Гари может не пойти с нами. По сравнению с последними двумя неделями случившаяся с сыном метаморфоза была ошеломляющей. До сих пор Мило практически не открывал рот в присутствии Гари; у него как будто срабатывало шестое чувство, побуждающее подольше не отпускать меня от себя. По вечерам, когда я собиралась к Гари, выгуливая Дус, Мило, который никогда не капризничал, если пора было спать, начинал требовать сказок, поцелуйчиков и много-много ласк. Старался не отпускать меня как можно дольше. Сын нюхом чуял, что я от него сбегаю. За эти несколько часов он признал, что я привела в его жизнь важного человека.

Гари заколебался, ожидая, что я повторю приглашение Мило.

– Мне не пришло в голову, что тебе требуется особое приглашение, по-моему, это само собой разумеется, – весело заявила я. – Ты же мой жених.

Он тихонько вздохнул и почесал затылок. Мне было непросто скрыть разочарование. Он не придет.

– Конечно, если на сегодня ты уже выполнил свою норму и устал…

К моему удивлению, он ласково погладил меня по щеке.

– Нет, Эрин, я не устал. И я не собираюсь вас бросать…

Он почти шептал. Я потянулась к нему, чтобы поцеловать еще раз.

– Пошли! – поторопил нас Мило, стоящий между нами.

– Уже идем! – Гари взъерошил ему волосы.

На обратном пути Мило тараторил без передышки. Его гордость собой зашкаливала. В то, что я слышала, трудно было поверить. Гари излечил его от боязни воды.

– И мы еще пойдем туда, мама!

– Постой, Мило, Гари не будет все время водить тебя плавать.

– Еще как будет, он сам обещал.

Я покосилась на заинтересованное лицо. Ответом мне была его сияющая улыбка.

– А еще, мама, я собираюсь стать рыбой. Как он.

Я засмеялась, моему примеру последовал Гари.

– Гари – рыба?

– Я там был, а ты нет! – Сын был полон восторга и уважения к своему подвигу.

– Ты себе не представляешь, как Улисс будет тебе завидовать!

– Так ему и надо!

– Давай как-нибудь возьмем с собой твоих брата и сестру? – предложил ему Гари.

Мило недовольно скривился; он хотел, чтобы Гари принадлежал только ему.

– Пусть узнают, что ты научился делать вместе со мной! – уточнил Гари и подмигнул.

Мы уже почти дошли до дома, когда я услышала оглушительный гудок автомобиля, который ни с чем не перепутаешь. Я оглянулась и без всякого удивления обнаружила мамину машину, кое-как припаркованную на набережной в двадцати метрах от дома. Мы буквально угодили в логово льва. Я чуть притормозила. Оттуда, где мы находились, было слышно, как она что-то громко кричит отцу. Судя по всему, она проехала мимо и не могла не обратить внимания на нас с Мило. Я была напугана тем, что вот-вот произойдет, но, с другой стороны, почувствовала облегчение. Неожиданное стечение обстоятельств оказало нам услугу. Я боялась проводить церемонию их представления друг другу и даже просто организовать общую встречу. Мы с Гари давно вышли из этого возраста. Я не ошиблась, мать действительно нас засекла, и оба они уже шли нам навстречу. Они были в боевой готовности; мать, одетая в спортивный костюм, удерживала отца, который вдруг включил свою походку отставного боксера.

– Наши волнения не закончились, – заявила я Гари.

– И что ты мне на этот раз приготовила? – поинтересовался он.

– Моих родителей.

Он с трудом подавил смех, и я тут же расслабилась.

– Смотри, Мило, вон там дедушка и бабушка.

Он отпустил нас и стрелой рванул к ним, вопя: “Я плавал с Гари!” То есть представления он взял на себя. Гари проследил глазами за Мило и увидел их. Он сохранил на лице улыбку и с любопытством покачивал головой.

– Они похожи на твоих родителей, – весело прокомментировал он. – Все пройдет нормально, доверься мне.

Меня немного удивило, что они странным образом спокойны и внимают внуку, который описывает события сегодняшнего дня, помогая себе размашистыми движениями рук и тела и демонстрацией зажатого носа. И не забывая по ходу своего выступления показывать на нас пальцем.

– Пошли? – позвал меня Гари.

Я взяла его за руку, которую отпустил Мило. Он едва заметно улыбнулся, тронутый моим порывом. Мы направились к ним, шагая в ногу. Удивительно, но мне было абсолютно комфортно. Мне было хорошо, я была нормальной взрослой женщиной. Я принимала свои желания, свой выбор и не скрывала их от родителей. В конце концов я пришла к выводу, что это не очень трудно, поскольку я не сомневалась ни в себе, ни в Гари. Мать по-прежнему не выпускала отцову руку, но уже не для того, чтобы помешать ему заиграть бицепсами, а потому, что он зашатался. Ну и заодно чтобы самой не потерять равновесие. Они больше не слушали Мило, а сконцентрировались на приближающейся к ним паре. Как я это не предусмотрела? Я боялась излишнего проявления собственнического инстинкта и желания кинуться на мою защиту, но забыла, что, снова увидев меня с мужчиной и выяснив, что этот мужчина и мои дети, их внуки, привязались друг к другу, они испытают шок. Моих детей – своих внуков – они всегда окружали безграничной заботой и любовью. И успели забыть, что я могу влюбиться и даже создать новую “семью”. Думаю, в этот момент знакомство Гари с Иваном волновало их меньше всего. Их дочка окончательно выросла и стала взрослой. Подойдя к ним, я неохотно отпустила руку Гари и ласково поцеловала их.

– Здравствуй, папа, здравствуй, мама.

Они продолжали молчать. Они крайне редко лишались дара речи, но тут были вынуждены обойтись без комментариев.

– Мило уже вроде бы представил вам Гари. Гари, вот мои родители, Режис и Одиль.

Он снял темные очки и пожал им по очереди руки.

– Очень рад с вами познакомиться, Эрин мне много рассказывала о вас.

Отец опомнился:

– Она нам тоже много рассказывала о вас в связи с И…

– Догадываюсь, – перебил Гари, не теряя бдительности.

Отец был достаточно умен, чтобы не обидеться на это предостережение. Напротив, он удовлетворенно наклонил голову, соглашаясь.

– В последнее время наша дочь старательно нас избегает, неизвестно почему!

– Режис, напоминаю, что ты собирался врезать этому парню! Так что в ее поведении ничего удивительного! – вмешалась мать, выразительно покосившись на него, и принялась оценивающе разглядывать Гари, одобрительно мурлыча.

Мне было предельно неловко, тогда как объект изучения спокойно терпел направленные на него рентгеновские лучи.

– Как вы тут очутились? – поинтересовалась я, чтобы заставить ее прекратить.

– У меня закончились спортивные занятия. Обычно я лучше одета, – уточнила она для Гари. – Но твой отец попросил, чтобы я к нему присоединилась. Мы по тебе соскучились и даже начали беспокоиться. Тебя как корова языком слизала, и теперь понятно почему, ведь у тебя нашлись дела получше.

Она бросила на меня красноречивый взгляд. Мой отец что-то проворчал, он чувствовал себя неловко, как и я. Единственным, кого ситуация развлекала, был Гари, с лица которого не сползала улыбка.

– Итак, вы вроде бы работаете на плотине? – спросил у него отец.

– Именно, я целыми днями вон там, на барже, или, точнее, в основном под водой.

Он указал на платформу в открытом море.

– Работы скоро закончатся, я полагаю?

– Вы правы, осталось две недели.

Он повернулся к нам с Мило и ласково улыбнулся. Я не удержалась и приблизилась к нему. Он положил руку мне на поясницу, успокаивая. Он собирался остаться здесь. Со мной. С нами.

– Пошли домой? – проворчал уставший Мило.

– Да, уже идем.

Я переглянулась с Гари, и он кивнул в ответ на мой беззвучный вопрос.

– Зайдете к нам на аперитив или поужинаете с нами? – предложила я родителям.

Мать открыла рот, готовая откликнуться на приглашение, но отец ее опередил.

– Спасибо, это очень мило с вашей стороны, но давайте сегодня без нас, проведите вечер так, как собирались. А в следующий раз мы с удовольствием придем к вам. – Он охотно протянул руку Гари, и его лицо было спокойным.

Мать разочарованно скривилась, так как ее любопытство не было удовлетворено, а потом поцеловала Гари. Я отдала ему ключи. Он сообразил, что надо делать, и взял Мило за плечо.

– Я провожу вас до машины. – Я вклинилась между родителями и молча прошла несколько метров.

– Простите, у меня просто не получалось поделиться с вами… Примите к сведению, что вы можете ему доверять.

– Мы так и думаем, – ответил отец. – Он похож на хорошего человека.

– Так и есть, папа.

– И при этом красивый, – добавила мать и подтолкнула меня локтем.

Я засмеялась и тут же покраснела.

– Эрван и Люсиль завтра в полдень придут к нам на обед. Нас, конечно, будет многовато, но мы будем вам рады, если вдруг вы…

– Немного позже, мама, обещаю. Пока я предпочитаю, чтобы мы все впятером спокойно провели воскресенье.

– Вот и правильно, – согласился отец. – А мы пока займемся твоим братом, подготовим почву.

– Спасибо, папа. Главное, чтобы Эрван за меня не волновался.

– Он всю жизнь о тебе беспокоился, и его уже не изменишь, – уточнила мать. – Но не тяни, поскорее поделись с ним и познакомь с Гари. Они точно смогут найти общий язык, вот увидишь.

– Согласна.

Я обняла их.

– Я вас люблю.

Они сели в машину, захлопнули дверцы и послали мне воздушный поцелуй. Я отступила на несколько шагов. Отец решительно занял место за рулем. Он с полным основанием не полагался на водительские таланты жены. И все же мотор у него заглох два раза подряд, и он что-то раздраженно выкрикнул. Его руки намертво вцепились в руль. Мать наклонилась к нему, погладила по щеке и осторожно поцеловала. Он повернулся к ней и тяжело вздохнул. Я в очередной раз нанесла им болезненный удар в самое сердце, но об этом ударе я не жалела и не ругала себя за него. Он того стоил. Я следила за уезжающей машиной и улыбалась. Дело сделано. Я познакомила Гари с родителями, и не похоже, что он собирается сбежать. И родители познакомились с Гари и повели себя естественно, весело, приветливо и доброжелательно.

Согласно моим давно устоявшимся представлениям, банальность и нормальность – вещи необычные и так или иначе связанные с волшебством. К несчастью, мне ни разу не удалось испытать их на себе. Иван лишил меня их своим вечным недовольством, вспышками агрессии и раздражения, своими постоянными исчезновениями, которые невозможно было простить.

Сколько вечеров и ночей я провела одна с детьми? Он сбегал от меня, сбегал от нас в поисках дурного адреналина. Я сражалась с ним за то, чтобы “Одиссея” закрывалась по воскресеньям. Это был один из тех редких случаев, когда я выстояла, а он не подавил мою волю, которую обычно игнорировал. Я просила об одном дне и одном вечере в неделю в кругу семьи. По-моему, это не назовешь злоупотреблением. А он утверждал, что я лишаю его свободы. Когда он закрывал бар, то есть каждый день, он никогда не возвращался домой, а отправлялся за чем-то еще: за приключениями, алкоголем, опасностью, драками, женщинами, как я всегда подозревала, и появлялся рано утром, когда я вставала, чтобы заняться детьми. Сутки наедине с семьей раз в неделю были для него невыносимым испытанием.

Второй вечер подряд мы собирались всей семьей, как я позволяла себе думать, вместе с Гари. Мы впятером сели за ужин, который мы с Гари готовили, попивая вино. Пока мы этим занимались, над нашими головами царили шум и гам, устроенные Мило, который как с цепи сорвался после дня, проведенного в бассейне. Он не давал брату и сестре передышки. Для многих в этом субботнем вечере не было бы ничего необычного, но для меня он был идеальным. Хорошо бы провести вместе тысячи таких вечеров. Я пыталась поймать на лице Гари малейший намек на раздражение из-за повседневной рутины или на нервозность из-за постоянно перебивающих нас детей, которые занимали в доме слишком много места. Но ничего подобного не находила. Я видела на его лице только радость, а на меня он бросал влюбленные взгляды. Я мало что слышала, кроме его смеха и теплого голоса. Мы едва ли походили на молодых тридцатилетних влюбленных, свободных и беззаботных, и я опасалась, что он будет недоволен тем, что я уделяю ему недостаточно времени. Мы начинали писать первые страницы нашей истории словами повседневности, а не только словами удовольствия. Вся его предыдущая жизнь была сплошь свободой, путешествиями, бесконечными знакомствами с разными людьми и местами. Разве он может довольствоваться тем, что я ему предлагаю? Мне не хотелось проводить параллели, но ведь не поспоришь, Гари вел именно такую жизнь, о какой мечтал Иван. Никаких привязанностей. Никаких помех. Единственный объект заботы – он сам. Но при этом не существовало более противоположных личностей, чем Гари и Иван.

Гари был в восторге от нормальности и не стремился ни к чему экстравагантному.

Чем ближе я его узнавала, тем больше вопросов себе задавала. Как получилось, что к своим сорока пяти годам он так и не создал семью? Почему его существование всегда болталось между двумя переездами, двумя чемоданами, двумя аэропортами, двумя морями? Вроде бы это ему не соответствовало? Он легко и естественно вписался в мою семейную жизнь и обосновался в ней, как если бы был рожден, чтобы занять именно это место и никакое другое. Почему у него все так сложилось? Почему он развелся? Пока что мне приходилось довольствоваться туманными рассказами о разногласиях, которые им с женой не удалось преодолеть. Почему он не нашел после развода другую женщину? Я была живым доказательством силы его обаяния, и ему наверняка попадалось немало тех, кто мечтал связать с ним судьбу. Я не понимала, что ему помешало. Он не давал мне никаких подсказок, никаких намеков. Гари владел искусством избегать неприятных тем и успешно применял для этого разные приемы. Но несмотря на все его недомолвки и умолчания, я не сомневалась ни в нем самом, ни в его искренности. В отличие от Ивана, он не играл роль. По-моему, к сегодняшнему дню я стала достаточно сильной и проницательной, чтобы быть в этом уверенной. Если бы он просто исполнял роль, то не шутил бы сейчас с Улиссом, не отвечал на реплики Лу и не показывал Мило, как управляться с ножом. Гари требовалось время. Он не научился говорить о себе, он был слишком одинок – по его утверждению, у него было очень мало друзей и он не был близок со своими родственниками.

Жизнь вынудила его самостоятельно разбираться со всеми проблемами, никогда не рассчитывая на чью-то помощь. По всей вероятности, это и было причиной его сдержанности и нежелания обсуждать свои раны. Однажды я о них узнаю. Когда он будет готов.

Улисс получил разрешение отсутствовать до полуночи и после ужина покинул нас, чтобы встретиться с друзьями. Лу поднялась наверх – почитать в своей спальне, а Мило засыпал на ходу после пережитых безумных эмоций.

– Пора в кровать.

Он даже не попытался сопротивляться. Встал и на заплетающихся ногах подошел к Гари. Обвил руками его шею и замер в ожидании ласки. На моей памяти он никогда не соглашался надолго оставаться в чьих бы то ни было объятиях, кроме моих. Потрясающее доверие моего сына к Гари трогало меня до глубины души. Гари сначала удивился, а потом крепко обнял его, зажмурившись. Они прижимались друг к другу долгие секунды.

– Спасибо, – прошептал Мило.

– Я в восторге от того, что мы с тобой сделали. И я очень горжусь тобой.

Мой сын еще крепче притиснулся к нему:

– Уложишь меня?

Гари, не открывая глаз, восстановил дыхание. Потом он взволнованно обернулся ко мне, спрашивая позволения. Я с улыбкой кивнула. Он встал. Мило цеплялся за него, как коала за ствол дерева. Они были созданы судьбой друг для друга, один – чтобы его нес второй, а второй – чтобы нести первого. Их объятие было таким естественным, потому что сегодня они нашли друг друга и никогда больше не расстанутся. Ноги у меня подгибались, но я все равно поднялась по лестнице вслед за ними. На площадке третьего этажа стояла Лу. Она погладила братика по щеке и чмокнула Гари.

– Спокойной ночи, – пожелала она всем, после чего ушла в свою комнату.

Гари опять задышал спокойно. Я зажгла в комнате Мило ночник и откинула одеяло. Гари осторожно положил его в кровать, Мило неохотно отлепился от его шеи, Гари поцеловал его в лоб, и мой полусонный сын улыбнулся.

– До завтра, Гари.

Гари распрямился и отступил на несколько шагов, не отрывая взгляда от Мило. Его эмоции было трудно расшифровать, но они потрясали. Он переключился на меня, предупредив:

– Пойду выгуляю Дус.

Он отодвинулся еще дальше и выскочил на площадку. Я догнала его, когда он уже был готов скатиться по лестнице. От чего он убегал?

– Гари?

Он обернулся ко мне, его лицо пряталось в полутьме.

– Все в порядке?

– Да-да, конечно, – поспешно ответил он и, подойдя ко мне, обхватил мое лицо ладонями и впился губами в мои губы.

– Не беспокойся, я скоро буду.

Он исчез. Я слышала, как он зовет Дус и берет ключи. Дверь захлопнулась, и я возвратилась к сыну, закутавшемуся в простыни. Я села рядом с ним, и мое сердце вылетало из груди от волнения, счастья и любви.

– Ну что, дорогой Мило, – я старалась говорить спокойно, – ты доволен сегодняшним днем?

Он мотнул головой.

– Мама, а Гари не уйдет? Он останется с нами?

– Это будет зависеть от его работы, мой милый, но, учти, я надеюсь, как и ты. И я думаю, что Гари совсем не хочет от нас уходить.

Он с облегчением вздохнул, поудобнее устроился на подушке и очень быстро уснул.

Гари отсутствовал больше часа. Я сидела на диване с чашкой травяного чая, когда открылась дверь. Дус плюхнулась на пол у моих ног. Гари положил пальто на кресло и сел рядом со мной. Его лицо было усталым, но более безмятежным, чем обычно. Он меня поцеловал, и я учуяла аромат ночной прохлады. Он взял бокал с вином, оставленный на кофейном столике. Спокойно и без единого слова сделал несколько глотков. Долго смотрел на меня, гладя по голове.

– Сегодня был идеальный день, – улыбнулся он. – Подозреваю, мне никогда еще не доводилось пережить такой.

Чем дольше я с ним общалась, чем глубже его изучала, чем больше его уязвимых мест становилось мне известно, тем сильнее я его любила. Я не хотела обманываться и убеждать себя, что просто моя влюбленность растет. Нет, за несколько недель Гари стал мне жизненно необходим.

– Останься сегодня ночью… на всю ночь. Мне надо завтра утром проснуться вместе с тобой.

Здорово будет уснуть с ним, спать в его объятиях и проснуться тоже рядом с ним. От этой мысли я наполнялась ужасом и счастьем. Когда я в последний раз спала всю ночь рядом с мужчиной, это был Иван, и он меня бросил. Я отвоевала свое спокойствие, а теперь мне нужно было снова обрести сон с любовью. Только потом я окончательно буду с ним, а к этому я рвалась всей душой.

– Что ж, давай ложиться.

Эта ночь была не такой, как другие. Когда мы занимались любовью, меня не одолевали никакие скверные воспоминания, ничто нам не мешало, Гари больше не надо было осторожничать, боясь ранить меня. Нам нравилось не торопиться, причем настолько, что мы переходили все пределы выносимого. При каждой ласке, каждом поцелуе, каждом толчке бедер у нас шепотом вырывались фразы, которые побуждали нас снизить темп, призывали к терпению и были нам абсолютно необходимы. Вопреки опьянению от удовольствия и желания, мы никогда раньше так ясно не осознавали то, что говорим друг другу. “Как-то мы быстро”. – “Очень быстро”. – “Слишком?” – “Нет”. – “Нет”. – “Невозможно остановиться”. – “Не могу”. – “Невероятно”. – “Боюсь, вдруг мне это снится”. – “Я люблю тебя”. – “Я люблю тебя”.

Я улыбалась в темноте своей спальни, Гари был в моих объятиях, он уткнулся лицом в мою грудь, а моя ладонь бродила по его волосам. Мне было хорошо, очень-очень хорошо. Я чувствовала, что всё на своих местах. Мы услышали вдалеке голос Улисса. Его приход нельзя было пропустить – он споткнулся на ступеньке и еле сдержался, чтобы не выругаться. Деликатностью он не грешил и легонько постучал в мою спальню. Гари приподнял голову и покосился на меня.

– Спокойной ночи, мама, спокойной ночи, Гари.

– Спокойной ночи, мой дорогой, – с трудом выдавила я и толкнула локтем Гари.

– Сладких снов, Улисс.

Мы захихикали, притворяясь, что смущены.

– Круто, – весело ухмыльнулся мой сын и стал подниматься к себе в спальню.

В тот момент, когда я собралась уснуть, меня как будто что-то укололо.

– Если ты встанешь, а я еще буду спать, разбуди меня.

– Да ты что! Зачем тебя будить, если ты спишь?!

– Гари, не дай мне открыть глаза в пустой постели.

Он все понял и крепко поцеловал меня.

– Я тебя разбужу, обещаю.

– И будешь будить каждое утро?

– Каждое утро.

Он обхватил меня руками, и я заснула, прильнув к нему.

21

Иван

Он уже надел рюкзак и дотронулся до внутреннего кармана. Его “Илиада” и “Одиссея” надежно спрятаны. Это главное. У него сохранились неплохие воспоминания о здешнем ресторане.

Проведенная на Реюньоне пауза в странствиях была интересной. Он был доволен собой – ему удалось оставаться на одном месте целых два года. Он обеспечил публике зрелище, повлиял на многие умы. О нем еще сколько-то поговорят. Где бы он ни оказывался, он старался оставить о себе неизгладимое воспоминание. В конце концов, эта заморочка с разводом не так уж серьезна, он все равно не просидел бы здесь долго. Он уже перезнакомился и пообщался со всеми здешними обитателями, после чего заскучал. Он развлекся. Собрал немного денег, чтобы дожить до следующего этапа. Натрахался вволю. Пора поискать другие охотничьи угодья. У него имелось несколько идей насчет продолжения своей одиссеи. Она еще не закончена. В этом он был убежден. Он не позволит каким-то вестникам несчастья принимать решения за него.

Но прежде всего требовалось стереть все следы своего пребывания здесь. Исчезнуть. Это он любил больше всего. Его всегда возбуждали последние минуты перед окончательным переездом. Обычно это был просто некий ритуал, но сейчас в нем появилась насущная необходимость. Он всегда понимал, что сильно рискует, устраиваясь на французской территории, пусть и на другом конце света. Далеко от метрополии. Это слово все время было на языке у придурка дайвера, и он заставит его жрать это слово, пока тот не подавится им. Интересно, сколько он вытерпит, учитывая его потрясающее умение задерживать дыхание? Недостаточно долго. Его терпение бесконечно. Он выследит ныряльщика. Тот допустил громадную ошибку, сообщив, где живут его родители. Сам того не подозревая, он вручил ему возможность совершить акт мести. Придурку придется заплатить за то, что он обманул оказанное ему доверие. Предатель должен ответить за свои действия и повиниться.

Но это будет позже.

Он пройдет этап за этапом.

Его метод навязывал ему определенные обязательства, и, если их не выполнить, удовольствие не будет таким ярким.

Он сделал первый большой глоток рома, потом второй, третий, четвертый. Чиркнул спичкой и глубоко затянулся, сжимая сигарету двумя пальцами. А затем запустил бутылкой в стену и звук разбивающегося стекла вырвал у него довольное рычание. Вторая спичка. Он уставился на ее пламя, улыбнулся и швырнул горящую спичку на сухие листья банана. Они начали потрескивать, и он возликовал. Бросил на пол телефон и раздавил его яростным ударом каблука. Собрал осколки, убедился, что от симки остались одни воспоминания и выбросил все в кучу, которая скоро превратится в огромный костер, освещающий тьму ночи.

Без малейших душевных переживаний он повернулся спиной к этому этапу своего приключения.

Пора было садиться в самолет.

22

Гари

Несколько часов назад мой контракт закончился. Я уже закрыл дорожную сумку, уложил снаряжение и готовился покинуть квартиру. В ожидании владельца, который придет за ключами, я в последний раз полюбовался картиной, открывающейся из моих окон. Она была великолепна, особенно на закате. Никогда не забуду, как она восхитила меня в первый раз. Я тогда был потерянным, но готовым снова распорядиться своей жизнью, хоть и не знал, как за это взяться. Инстинктивно делал какие-то шаги. Два месяца. Восемь недель. Короткий срок для некоторых. Длинный для других. Для меня – интенсивный. Невероятный. Нереальный. Сбивающий с толку. Фантастический.

Эта квартира символизировала целый этап. Мне захотелось сделать ее своей, обустроиться здесь, пусть и всего на пару месяцев, научиться распаковывать чемоданы. Мне это удалось. Я ощущал легкие уколы ностальгии, но никакой грусти.

Погружение в незнакомый океан не страшило меня. Я обладал всеми необходимыми навыками. Но погружение в неизвестную жизнь оказалось гораздо более головокружительным. Буду ли я на высоте своих обязательств? Я проживал последние дни того, что составляло все мое существование с восемнадцатилетнего возраста. Я отворачивался от самолетов, одиночества, отсутствия привязанностей, бродяжничества. Начинал жизнь, о которой всегда мечтал, и не сомневался, что найду в ней свое место.

Наконец-то я переключался на оседлую жизнь.

Первой в этом направлении стала работа. Хозяин позвал меня два дня назад и объявил, что готов к долгосрочному найму. Этот кекс потрепал мне нервы своей проверкой, но оно того стоило. Я прошел ее с блеском, сохранял спокойствие, старательно работал и не бросил контракт на полпути. Я постепенно восстанавливал свою профессиональную репутацию. С завтрашнего дня я буду в штате, с собственной строчкой в зарплатных ведомостях, оплачиваемыми отпусками, четким рабочим графиком, постоянными коллегами – со всем тем, с чем я до этого не сталкивался ни разу за всю свою трудовую жизнь.

Ну а дальше меня ждет самое большое, самое прекрасное и самое головокружительное приключение: через час я поселюсь у женщины, которую люблю, и буду жить с ней и ее детьми. Когда срок моей аренды подходил к концу, мы с Эрин думали поискать мне другую квартиру. Мы тогда молча, как в последнее время это случалось с нами все чаще, уставились друг на друга, после чего оба расхохотались. Мы сообразили, что мне не нужно новое съемное жилье. После первой ночи, целиком проведенной в ее доме две недели назад, я больше ни разу не ночевал у себя. Значит, аренда псевдохолостяцкой квартиры пригодилась бы только как подтверждение того, что мы не торопим события. Но кого мы собирались в этом убеждать?

Никого. У нас самих не было никаких сомнений и ни малейшего желания притормозить. Мы, напротив, чувствовали, что должны наверстать упущенное, возместить утерянное общее прошлое, которое мы не разделили друг с другом, и создать общее будущее.

Мы понимали, что это колоссальный вызов, но все равно решили ответить на него. Эрин спросила детей, согласны ли они, причем я сам настоял, чтобы она это сделала. Я отдавал себе отчет в том, что жизнь Улисса, Лу и Мило резко изменится. В последние годы Эрин полностью принадлежала им и, хотя с каждым днем они проявляли растущую привязанность ко мне, я все равно оставался для них чужаком. Вечером, когда состоялся этот разговор, я оставил их четверых наедине. И как последний кретин мотался по своей квартире, пребывая в страхе и готовясь к мысли, что они меня отвергнут. Все трое детей вместе позвонили мне и попросили присоединиться к ним. Они тоже торопили события и были такими же неуправляемыми, как мы.

Я постоял, не двигаясь, на набережной Ба-Саблон, с сумками у ног. Солнце слепило меня. Я надел темные очки и улыбнулся, как, думаю, никогда раньше не улыбался. Немного погодя я закинул вещи на спину и двинулся в свой дом. В наш дом.

23

Иван

Ему понадобилось несколько дней, чтобы добраться до Сен-Мало. И вот он наконец здесь. Он испытал облегчение, узнав, что “Одиссея” осталась “Одиссеей”. Витрина не поменялась. Яркое солнце служило объяснением, почему он не снимает бейсболку. Его не должны были заметить. Прежде чем приступить к наведению порядка, следовало понаблюдать, оценить обстановку, когда-то хорошо ему знакомую, но теперь ставшую другой. Итака изменилась. Он бродил по окрестным улицам, часто возвращаясь к бару, чтобы не упустить ее. Он дрожал от нетерпения при мысли, что снова ее увидит. С трудом справлялся с дрожью. Все больше нервничал: террасу обслуживала не она, а какая-то неизвестная ему женщина. Неужели Эрин рассталась с “Одиссеей”? Нет, это невозможно. Она слишком ее любила. Как и эти придурки, ее родители.

Он собирался еще раз обойти квартал, чтобы его не засекли, но тут она наконец-то появилась.

Его жена.

Она выходила из бара. Как тогда, когда она впервые возникла перед ним, и он с трудом удержался, чтобы не похитить ее и не отыметь немедленно. Она стала еще красивее, чем в его воспоминаниях, еще желаннее. Откуда у нее эти новые чувственные формы? Его руки скоро схватят их. Он не вытерпит ожидания. Пожалуй, он утолит свою жажду после закрытия, как в их первый вечер. Она будет одна, одна и в его власти. Они снова будут вместе. Наконец-то.

Почему она так улыбается? Она что, счастлива? Не тоскует по нему? Он не верил в эту историю с разводом. Был убежден, что ее заставила семья. Он приблизился, чтобы услышать ее голос.

– До завтра, Палома! – пропела она.

Девушка понимающе подмигнула. Ему это не понравилось. Куда она идет? Он был в недоумении. Она должна была остаться здесь, в “Одиссее”, в их доме.

– Дус! – позвала она. – Нас ждут!

Из бара с веселым лаем выскочила псина впечатляющих размеров. Вот идиотка, поддалась на уговоры детей и взяла барбоса! Придет время, и он от него избавится.

– Хорошего вечера!

Вот она уже смеется с мечтательным выражением лица! Да в чем же тут дело? В нем вскипала ненависть. Он правильно сделал, что приехал. Она направилась к башне Солидор. Зачем?

Забыв о бдительности, он двинулся за ней. Ему нужно было проследить, куда она подалась. К тому же при виде ее изящной, пританцовывающей фигурки у него стояло, как никогда за последние семь лет.

Она вошла в дом перед бухточкой Сен-Пер.

– Дети, я вернулась! Вы готовы к…

Дверь закрылась. Он отшатнулся, будто схлопотал сокрушительный апперкот. Его отправили в нокаут. Он зашатался, с усилием выпрямился, со злостью оттолкнул какого-то прохожего и убежал.

24

Гари

Дорога от моей бывшей квартиры до дома Эрин никогда раньше не казалась мне такой долгой. Я тащил на себе свои рюкзаки и сумки, но все равно шел очень быстро. На этот раз я не отвлекался на разглядывание плотины, бухты Солидор и “Одиссеи”. Море как будто перестало существовать для меня. Меня призывала, тянула к себе только моя цель.

И вот я на месте. Я глубоко задышал, наслаждаясь минутой. Такой важный этап. Я вынул из кармана джинсов ключи. Несколько дней назад Эрин дала их мне. Но сейчас символ развернулся во всю свою полноту. Я обладал ключом, ключом от нашего дома. Я улыбался, как дебил. Но все-таки я бросил взгляд на океан и на баржу, где провел последние два месяца.

Затем я распахнул дверь и сразу услышал детские голоса на третьем этаже. Моя улыбка стала еще шире, если такое возможно. Дус кинулась ко мне, я гладил ее по голове. Собака встречает меня на пороге моего дома. С ума сойти…

– Вот и я! – для порядка объявил я.

Эрин уже стояла передо мной, сияя, и ее улыбка, как всегда, сбивала меня с ног.

– Я немного застряла в “Одиссее”, – поделилась она. – Терраса была переполнена. У меня гора свалилась с плеч, когда я увидела, что тебя еще нет. Я хотела быть здесь, когда…

Не избавляясь от своей поклажи, я закрыл дверь, подошел к Эрин и поцеловал.

– А вот и я, – повторил я. – С тобой. С вами.

Она отступила на шаг, внимательно рассматривая то, что я принес. Потом удивленно нахмурилась.

– Это все? У тебя больше ничего нет?

А ведь я ее подготовил, предупредил, что места для моих вещей не понадобится. Если их кто-то стеснит, то только я сам.

– Ну да…

– Надо будет добавить какие-нибудь метки твоего присутствия!

Я тяжело уронил на пол свою экипировку.

– Вот, пожалуйста!

Она расхохоталась.

– Больше ничего у меня в закромах не найдется, извини.

Ее смех стих, она чуть отступила, а ее лицо вдруг погрустнело. Я перешагнул через свое барахло и обнял ее.

– Гари… ты прямо с этой минуты будешь жить здесь?

– Да…

– Нужно что-то придумать… Иначе я буду приходить с работы и пугаться, что ничего не изменилось и я по-прежнему живу одна с детьми. Этот дом должен стать твоим, нашим общим домом. Чтобы я всюду натыкалась на тебя.

– Я же тебе говорил, что у меня больше ничего нет… никаких сувениров или талисманов, которые я бы таскал за собой.

– Ну да, говорил… но я не подозревала, что до такой степени… Понимаешь… мне будет казаться, что ты…

Она спрятала лицо у меня на груди, я его приподнял.

– Что? Что я что?

– Что ты вдруг исчезнешь… как будто тебя никогда и не было.

– Я не уйду, я стану твердить тебе это каждый день, если надо… В конце концов тебе надоест и ты сама выставишь меня за дверь.

Она закатила глаза, ей не понравился мой ответ.

– Этого можно не опасаться…

– Я постараюсь как-то разобраться, что-то найти… Но мне понадобится твоя помощь, я этого не умею… У меня никогда не было своего дома.

Она выглядела озадаченной.

– Даже с бывшей женой?

– Даже с ней… У меня никогда не было ничего, кроме сумки с одеждой и моего снаряжения, которое я никогда не прятал в шкаф. С тобой все по-другому, не беспокойся, я разберу вещи и поставлю зубную щетку в стакане на умывальник. Я планирую обосноваться здесь, с тобой, с детьми… Меня не унесет порывом ветра.

Она тяжело вздохнула и с насмешливой ухмылкой ткнула пальцем в кучу моих вещей, иронично покачав головой.

– Для начала убери-ка все это с дороги!

Я засмеялся, но не успел ничего сделать: Мило вылетел, как пушечное ядро, и потребовал, чтобы я объяснил ему, для чего служит каждый предмет, каждый индикатор, каждый ремешок. Я показал ему компьютер для погружения. Он натянул одну из моих масок, жилет, который на нем болтался, поиграл с кнопкой стабилизатора и попробовал пройтись в моих ластах, размер которых был раз в десять больше, чем надо. Я остановил его, пока он не расквасил нос, предложил сесть рядом и включил фотоаппарат. Это было такое удовольствие – все ему описывать, пока он сидел в своем клоунском наряде. Эрин положила подбородок мне на плечо, а я показывал ее сыну снимки, сделанные неизвестно где.

– Вот что: надо будет распечатать эту красоту и повесить на стены.

– Если это тебя порадует! – ответил я ей.

Ужин был веселым, даже праздничным. Мы улыбались, смеялись, переглядывались. Наша новая жизнь зарождалась прямо сейчас. Для меня это была жизнь, о которой я всегда мечтал, но не осмеливался представить себе, не верил, что когда-нибудь она у меня будет. Для Эрин, Улисса, Лу и Мило это была жизнь с мужчиной, которому они выделили особое и очень важное место в своем доме.

Эрин собралась подняться наверх и уложить Мило.

– Я погуляю с Дус.

Я решил взять на себя обязанность выгуливать собаку. Я открыл входную дверь, намереваясь выйти, Дус выскочила с лаем, а Эрин притормозила меня на пороге и легонько поцеловала в губы.

– Это была классная идея – пригласить тебя жить здесь, – лукаво подмигнула она.

– Обрати внимание: я, конечно, не принес в дом бабушкино кресло, но какая-то польза от меня все-таки есть.

Она засмеялась. Мне нравился ее смех, особенно если его вызывал я.

– Только возвращайся побыстрее!

25

Иван

Он негодовал, ее переезд оскорбил его. Почему она покинула квартиру над баром? Это же их дом. Там они занимались любовью и в первый, и в последний раз. Он был не прав, не надо было убегать, его могли разоблачить, он мог привлечь внимание. Оставалось только надеяться, что этого не случилось. Так что пока самое важное – раствориться в толпе. Чтобы привести мысли в порядок, он отправился на поиски жилья, и ему не пришлось долго искать – он сразу нашел его рядом с рыбным рынком. Не придется далеко ходить, когда потребуется отдохнуть. Он посмотрел на себя в засиженное мухами зеркало. За семь лет он наверняка изменился, но все же не мешало оценить свою нынешнюю внешность.

До того как занять наблюдательный пост, он позволил себе сопряженную с риском роскошь получить порцию адреналина – отправился выпить в “Одиссею”. Его никто не узнал. Он словно призрак бродил по собственному дому. Сучка, которую она наняла, успешно управляла баром, она не напряглась, когда он заказывал свою пинту, не поглядывала на него выразительно – типа, не встречались ли мы с вами раньше. Он был предельно любезен с ней, это его возбуждало.

Он сразу обратил внимание, что его кухня закрыта. Это хороший знак, значит Эрин не пришло в голову поставить кого-то на его место. То есть она все еще принадлежит ему. Как если бы он по-прежнему оставался здесь. Это его обнадежило. Их “Одиссея” не изменилась, Эрин все оставила как было. Те же фотографии в потертых рамках, звучит та же музыка, плавают те же запахи. Скорее всего, ему не составит труда напомнить ей о своей власти над ней. Вдруг он сообразил, что не проверил книжные полки. Укрывшись за стаканом, он тщательно рассматривал каждый уголок. Это невозможно, немыслимо. Он снова заскользил взглядом по полкам. В результате ему пришлось признать очевидное. Эрин убрала свою “Илиаду” и “Одиссею”. Почему? Где она теперь? Наверное, она унесла ее в свой новый дом, чтобы то, что было у них общим, хранилось рядом. Да, именно так. В этом все дело. Она держала ее у себя, сберегая для него.

Расплатившись, он оставил чаевые.

Он поглубже надвинул бейсболку и двинулся к бухте Сен-Пер. Эрин всегда была романтичной, поэтому его не удивило, что она переехала поближе к башне Солидор. Наверняка она каждый день любовалась деревянным альбатросом, указывающим направление ветра. Когда-то давно он убедил ее, что эта фигура его очаровала, и она тоже полюбила ее. На самом деле лучшего места для жизни она бы не сумела найти. Ему будет удобно следить за ней столько, сколько понадобится. Проходя мимо, он обуздал себя и не постучал в дверь. Слишком рано. Он был намерен понаблюдать за ней, проверить, не появились ли у нее новые привычки и новые друзья. Ему нужно было разобраться с ее родными: проверить, остались ли они такими же навязчивыми. Ночь, черная и беспощадная, наконец-то накрыла скалы под дорогой Кордери. Идеальная позиция для слежки.

Он караулил, как хищник. Стремился разузнать все повадки своей добычи, чтобы без помех вцепиться в нее.

Вдруг у входа произошло какое-то движение, и он выпрямился. Недовольно покачал головой. В свете, исходящем от двери, возникла мужская фигура. Из дома выскочила собака. На пороге нарисовался силуэт Эрин. Она поцеловала мужчину. Его охватило бешенство. Она посмела впустить в их постель другого, не его. Придется ей заплатить за это оскорбление. Желание разобраться пожирало его. Кто этот перец, вознамерившийся занять его место? Ему не придется бежать за ним, тип сам направился в его сторону. Этот лакей выгуливал псину.

Он глубже забился в тьму, чтобы его не обнаружили. Но чем ближе мужчина приближался к нему, тем труднее ему было бороться с собой. Он узнал чувака, который только что поцеловал его жену. Дайвер. Круто ублюдок поиздевался над ним. Предатель. Он посмел обмануть его. Утверждал, что не поедет в Сен-Мало, то есть соврал, чтобы украсть его жену. Хмырю было весело, он свистел, общаясь с собакой. Кем этот урод себя возомнил? Он что, полагает, что ухитрится похитить его жизнь? Он не отставал от наглеца всю прогулку. Тот не покидал Ла Сите д’Алет, что давало идеальную возможность избавиться от него. Ночь была темной, тем не менее несколько раз ему приходилось прятаться в кустах. Собака его учуяла и рычала, поглядывая назад. И все-таки он продолжал преследование. Как просто было бы столкнуть гада в пропасть. Но еще слишком рано. Он продолжит играть с ними. Растянет удовольствие. От этого наслаждение станет только острее, когда он будет лицезреть, как предатель разбивается на скалах. Пусть Эрин посильнее привяжется к нему, она заслужила страдания. А ведь она не могла забыть, как опасно его провоцировать.

Он следил за ныряльщиком, пока тот не ввалился к Эрин. Он не удержался и приблизился к окнам. Увидел, как эта сволочь швыряет пальто на кресло, будто явился домой.

Пусть пока ловит кайф.

Пусть насладится своими последними мгновениями.

Он уже приговорен.

26

Гари

Я возвратился с прогулки с Дус, бросил пальто на кресло и подошел к дивану, на котором сидела Эрин с чашкой травяного чая. Я сел рядом и обнял ее, вздыхая от блаженства. Я никак не мог привыкнуть к тому, что я здесь…

– Если бы сейчас вошли родители, они бы не поверили своим глазам…

Вспомнив мою реакцию, когда она в первый раз затронула эту тему, Эрин ничего не сказала, но дернулась и ей не удалось это скрыть. Я был готов к чему-то подобному. Готов к тому, что ее глаза, прикованные ко мне, потускнеют.

– Когда мне позвонили, пригласив на работу на плотине, я как раз ехал к ним.

– Да ты что? И ты так с тех пор не повидался с ними?

– Нет, я воспользовался предлогом, чтобы и дальше их избегать.

Она молча ждала, прижавшись ко мне. Это потрясающее ощущение – я больше не в одиночестве, я живу ради кого-то – налагало на меня обязательства. В частности, обязательство быть искренним и, главное, говорить правду. Тем более такой женщине, как Эрин. То, что ей пришлось пережить, – ложь, предательство, притворство, – вынуждало меня быть честным и не допустить, чтобы она усомнилась во мне. Она попросила меня не играть с ней, и, хотя такое, естественно, мне бы и в голову не пришло, я все равно прятал от нее отдельные стороны своей жизни – а что это было, как не игра? Она открыла мне свой дом со всем, что он для нее символизировал – ее битву, ее возрождение, – а я вел себя как трусливый ребенок, стыдясь признаться, что довел свои отношения с родными до такого жалкого состояния. Это было несерьезно и недостойно нашей будущей жизни с Эрин.

– Я понимаю, зачем тебе мои разбросанные по дому вещи, но ты можешь во мне не сомневаться, я тебя не подведу. Но сейчас, думаю, есть более важное дело: пора решиться и рассказать тебе о моей семье. Я и сам этого хочу. Вообще-то в нашей истории нет ничего необыкновенного или позорного, но она предопределила большую часть моей жизни. И объясняет, кем я был до того, как встретил тебя.

Она выпрямилась и погладила меня по щеке.

– Давай, я тебя слушаю.

Я поцеловал ее ладонь и встал с дивана. Я полагал, что уверен в себе, но под ее заинтересованным взглядом утратил это чувство. Я побрел на кухню, налил себе вина. Я в нем нуждался. Эрин терпеливо ждала.

– Я пять лет не был у родных, – начал я. – А за последние лет двадцать встречался с ними… раз пять или шесть.

Она открыла рот от удивления:

– Неужели? Однако…

– Даже когда я развелся, а тогда я, между прочим, жил во Франции, я не поехал к ним… По-прежнему рассчитывал только на себя. Я не был готов выслушивать очередные упреки отца. Я вечно его разочаровывал… Из меня не получился старший сын, о каком он мечтал. Тем, кем должен бы стать я, стал мой младший брат, и отец мне этого не простил.

– Не простил чего, Гари?

Я сделал еще глоток и вытер лицо, как если бы только что плакал.

– Что я не он… Что у меня другая жизнь, не такая, как у него…

Я молча молил ее прийти мне на выручку. Она ободряюще улыбнулась мне:

– А какая у него жизнь?

Я глубоко втянул воздух и мысленно вернулся на несколько десятилетий назад, готовый погрузиться в прошлое. Я не сводил с нее взгляда, хватался за нее, как за якорь, чтобы не сбежать и все не испортить.

Отец посвятил жизнь своей маленькой судоверфи, гаражу для лодок, как он ее называл. Первым у мамы родился мальчик, и отец мечтал, что он будет работать с ним, то есть со мной, что выучит меня своей профессии. Лодки, море, моряки были семейной страстью. Отца воспитывали сурово, и так же сурово он воспитывал меня, хотя мать старалась облегчить нам – мне, брату и сестре – существование. Мне, как старшему, приходилось тяжелее, зато брат и сестра от этого выигрывали, потому что я огребал и за них тоже. Достаточно вспомнить, как отец познакомил меня с морем. Когда я описывал, как он меня, четырехлетнего, швырнул в воду, чтобы научить справляться со страхом, на лице Эрин проступил ужас. Тем не менее этот эпизод стал моим лучшим воспоминанием об отце. Ему не пришло тогда в голову, что он подарил мне мою жизнь и похоронил собственные мечты. Знай он это, отец не рискнул бы меня чуть ли не топить. Но было уже поздно. С этого момента у меня осталось одно жгучее желание: проводить свои дни под водой, а не на земле, ремонтируя и строя лодки для других. Но отец думал иначе. Все детские и подростковые годы я работал на эллинге, симулируя хотя бы подобие интереса к столярным работам, механике, возне с морилкой, буксировкой, парусами, и это была моя плата за очередные курсы погружения. У нас с ним похожий характер, поэтому я не желал подчиняться его воле и открыто бунтовал. Не обходилось и без яростных стычек между нами. Чтобы щадить мать, брата и сестру, я старался помалкивать. И продолжал сражаться на два фронта: нырял, переходил с уровня на уровень обучения, когда он давал мне такую возможность, и поддерживал миф об эллинге. Самое неприятное заключалось в том, что у меня хорошо получалось, я старался, и заказчики постоянно нахваливали отцу мою работу. И это побуждало его продолжать. Мне удалось убедить его, что я учусь подводной сварке с единственной целью: улучшить качество работы на судоверфи и усовершенствовать свои навыки. Он воспринял это как знак того, что я наконец-то смирился. Так все и шло до того дня, когда мне сообщили, что я принят в Национальную водолазную школу. Я ошалел от радости, уверенный, что он будет мной гордиться, но, услышав о моем поступлении, он отказался меня отпускать. В восемнадцать лет я сбежал из дома и ухитрился получить субсидию для оплаты обучения. Я вернулся через несколько месяцев, ободренный успехом, ведь я окончил школу лучшим в выпуске. Но он вывалил на меня поток оскорблений. Я ему ответил. И без всяких угрызений совести уехал – меня уже ждала работа на другом конце света. Я окончательно открестился от него и оставил мать, брата и сестру справляться с его злостью на меня. Тем не менее в последующие годы я делал все, чтобы доказать ему: он имеет право мной гордиться. Это стало моей навязчивой идеей. Я исправно сообщал все свои новости, рассказывал о крупных судоверфях, где работал, о строительстве плотин одна внушительнее другой, об обслуживании нефтяных платформ крупных корпораций. Я регулярно отправлял им сообщения о самых заметных своих успехах, о рекордной глубине моих погружений, об экспедициях одна удивительнее другой. Но ничего не менялось. По неизменному убеждению отца, я был дезертиром, бездельником, туристом, трусом, бросившим свою семью и ни на что не годным. Он был прав: в отчаянном стремлении заставить его гордиться мной, я упускал свою жизнь. Мне, как и большинству коллег, с которыми я общался, было некогда за кем-то ухаживать, где-то оседать, устраивать нормальную жизнь. Мы были горсткой вечных кочевников, существующих вне системы и безнадежно одиноких. Когда младший брат взял на себя управление семейной судоверфью, я для отца перестал существовать. У него наконец-то появился сын, достойный его. Я больше не утруждал себя попытками вырасти в его глазах, изменил род деятельности, занялся подводными фото-и видеосъемками и исследованием затонувших кораблей. Это только ухудшило наши отношения. Мы вообще прекратили разговаривать, даже в мои редкие приезды.

– Какой милый человек твой отец…

Ее ирония вырвала у меня мимолетную улыбку.

– После нарисованного мной портрета у тебя не могло сложиться другого впечатления… Но в этой истории я тоже не белый и пушистый, доля ответственности лежит и на мне.

Она потрясенно покачала головой и пошла за вином для себя. Пробормотав что-то себе под нос, снова села на диван. Сделала глоток и недовольно уставилась на меня в упор.

– С учетом того, что я о нем услышала, любопытно было бы разобраться, что такое ты исхитрился ему сделать, чтобы считать себя виноватым.

Неужели она любит меня настолько, что уверена, будто я никогда не делал ничего плохого? Скоро она разочаруется, ведь она так уважает своих родителей.

– За годы я успел стать придурком, Эрин, полным придурком, и притом самоуверенным… Заносчивость – скверный недостаток.

Она пожала плечами, как будто я выдал банальность.

– Ты реагировал на рану, которую он тебе нанес.

Пора было прекращать строить из себя святого.

– Может, и так, но это меня не извиняет. Я относился к нему высокомерно, смотрел на него как на пустое место, вел себя с ним пренебрежительно, ты даже не представляешь себе насколько. Чтобы отомстить ему, я в красках расписывал крупные судоверфи – не чета его маленькому предприятию, – которые посещал и на которых время от времени работал. Мне хотелось причинить ему боль, показать, как много он потерял, упиваясь своей отцовской властью. Но на самом деле все было наоборот – да, он всегда был жестким, но никогда не хотел меня сломать. Мой отец, Эрин, всю жизнь пахал ради семьи и своих детей, то есть и ради меня…

Отец едва не разорился, когда в 1990-х в судостроительной отрасли случился кризис. Он решил, что все потерял, в том числе себя. Своим спасением он был обязан матери. И он не прекращал работу ни при каких обстоятельствах, посвящал ей дни и ночи. Отец был трудоголиком, храбрым, стойким к неудачам. Даже получив травму, он оставался на стапеле. Никакого отдыха, никаких отпусков.

– Он никогда не запрещал мне нырять, оплачивал мне курсы и первую экипировку. Единственное, чего он от меня ждал, это чтобы я работал вместе с ним. Он надеялся, что я сохраню то, что он создал, хотел передать мне свое дело; он догадывался, что оно мне нравится, и он не ошибался. Вот только я мечтал о другом. О погружениях, о том, чтобы уходить под воду… Но я не смел признаться ему в этом, не провоцируя его, не бросая ему вызов. Я вел себя как мелкий кретин, каким я и был. А он, взобравшись на пьедестал отца семейства, не готов был выслушать меня и принять мой выбор.

Нас поглотила глубокая тишина. Я не догадывался, что Эрин ответит мне. Она как будто замкнулась, погрузившись в свои мысли. Но вдруг резко подняла голову и посмотрела на меня с интересом.

– Когда вы с ним разговаривали в последний раз?

– Не помню… Лет шесть назад или больше.

Она пришла в ужас. Как ей принять подобное, если у нее совсем другие отношения с родными?

– Мы с ним оба замкнулись в молчании, характер у нас дерьмовый. И мой неудачный брак не способствовал росту его уважения ко мне. Он окончательно убедился, что я полный лузер…

– Какая связь?

Я слишком рано поднял эту тему. Я не готов был прямо сейчас выложить ей все остальное. Скоро я это сделаю, но не сегодня вечером. Для родителей эта история не секрет. Луиза потребовала, чтобы я выяснил, не было ли у кого-то в семье трудностей с зачатием ребенка. Я долго сопротивлялся, сам наводил справки, но потом сдался и спросил у матери, а она, вероятно, проговорилась отцу.

– Если ты не в состоянии удержать жену, значит, по мнению моего отца, грош тебе цена. – Я извернулся, уходя от прямого ответа.

– Но это бред! Это его слова?

– Нет… Мы больше не разговариваем, я уже тебе сказал… Я навсегда разочаровал его. Как-то так…

Она недоверчиво хмыкнула:

– Твоя бывшая жена не пробовала ничего сделать? Ну, чтобы помочь тебе восстановить отношения с ними? Ей было наплевать?

– Эрин, я сказал Луизе, что поругался с родными, которые не согласны с моим жизненным выбором, и ей этого хватило, она не стала копать дальше. Впрочем, я не дал ей такого шанса. Так я защищался, а ее это вообще не заботило…

– Как такое возможно?

– Неважно… Ты первый человек, кому я это рассказал…

– А что ты намерен делать?

– Понятия не имею… Мне только ясно, что родители стареют. У меня есть брат и сестра, у них свои семьи, но я с ними даже не знаком. По-моему, это ужасно. Я стыжусь себя, Эрин. Я обязан перед ними извиниться…

– От нас до них меньше двух часов езды, Гари, навести их! Чего ты на самом деле ждешь? Если ты не против, сделаем это прямо завтра? У тебя выходные, я попрошу Палому прийти в “Одиссею” пораньше, и проблема будет решена.

– Постой, постой… Ты собираешься поехать со мной? – Я был ошеломлен.

– Я всюду буду с тобой, Гари. Значит, так. Завтра мы поедем к ним. Ни о чем не думай, ты просто встретишься с ними, и все. Если для тебя легче, чтобы я была рядом, я буду рядом.

И вот Эрин здесь. Вместе со мной. В машине. С ума сойти.

Есть поездки, которые невозможно забыть. Они остаются в памяти, словно выжженные каленым железом. Я вел машину на автопилоте, не думая ни о чем, выбросив из головы все мысли. Чем ближе мы подъезжали, тем больше я каменел. Я сражался с собой, пытаясь расслабиться, но у меня плохо получалось; не помогал даже ласковый взгляд, которым меня окутывала Эрин.

Я припарковался. Перед родительским домом. Домом, в котором я вырос. Перед эллингом. Перед тем, что стало бы моей жизнью, подчинись я отцу.

Я перевидал по всему миру множество мест, одно удивительнее другого; мало кому выпала удача побывать в своей жизни хотя бы в некоторых из них. Мне повезло. Мне была знакома красота. Такая, от которой перехватывает дыхание, а по щекам катятся слезы, потому что ты чувствуешь себя крошечным перед лицом природы. Красота, которую мечтаешь всегда держать перед глазами, но никогда не сумеешь описать. Красота, которую не передаст ни одно фото, даже сделанное лучшим из лучших. Красота, полнота которой укладывается в одно мимолетное мгновение. Тем не менее созерцание этих чудес ни разу не вызвало у меня таких эмоций, которые пронзили меня сейчас. Я был на суше, и я был счастлив, но при этом растерян, парализован. Как если бы я очутился в этом месте в первый и последний раз в жизни и при этом сознавал, что привязан к нему частью моего существа. А ведь тут не было никакой красоты – в том смысле, как ее понимает большинство людей. Но для меня все было великолепно. Все здесь слилось воедино: море, работа, мощь, кровь, пот, усилия, слезы, любовь. Земля, изуродованная грязью и следами от колес буксиров. С одной стороны – длинный каменный одноэтажный дом родителей. Мать старалась, чтобы он не выглядел как пристройка к верфи. От дома, покрытого белой краской, веяло уютом, несмотря на узкие окна. Он смягчал суровость жизни, какой жили отец и мать. С другой стороны – эллинг. Огромный центральный ангар из дерева и стальных листов, по бокам – два ангара поменьше. Когда-то они были выкрашены в темно-синий цвет. Сегодня синева почти исчезла, ее заменили черные следы, ржавчина и мерзкая зеленая плесень.

Эрин положила руку на мои ладони, вцепившиеся в руль: я даже не заметил, что пытаюсь его сломать.

– Давай. Иди к ним, иди к нему…

Я повернул к ней голову.

– Не беспокойся за меня. – Она догадалась, что я хочу сказать. – Я погуляю по пляжу. Позови меня, когда будешь готов. Я приду к тебе или останусь здесь. Я рядом с тобой, Гари.

Мне удалось улыбнуться ей. Потом я ее поцеловал.

– Я люблю тебя.

Я вышел из машины, не оглядываясь. Преодолел несколько метров жидкой грязи, привычной по детским воспоминаниям. После чего замер на месте. Провел рукой по волосам, лицу, пробуя встряхнуться, вспомнить, что я существую и нахожусь здесь. В нескольких метрах от моей семьи. От моих семей. От той, которая вылепила меня. И от той, что я пытаюсь создать с женщиной, которую люблю до безумия, и с ее детьми, уже занявшими место в моей душе. От этих семей я никогда не сбегу. Я несколько раз глубоко вдохнул воздух, как будто собирался задержать дыхание. Сделал шаг, второй, третий и так далее, пока не подобрался к эллингу. Несколько лодок дожидались своей очереди на обслуживание. На земле валялись куски ветоши. Некоторые были свернуты в клубки, другие, использованные, но не убранные, валялись на земле. Буксиры. Двигатели. Я снова остановился на площадке, служившей стоянкой. Две фигуры, укрывшиеся от дождя и ветра и освещенные несколькими фонарями, хлопотали вокруг суденышка, старого как мир. Я его хорошо помнил, с тех пор как был ребенком. Остов этого кораблика отец взял в работу еще в ту эпоху, когда швырнул меня в море. Он хотел, чтобы когда-нибудь мы всей семьей поплыли на нем. Этим кораблем он занимался, когда не было заказов, то есть не занимался никогда. Но мой брат обладал способностью, которой отец был лишен. Не жалеть времени на то, что важно и ценно.

Две фигуры. Постаревший я сам. И тоже я, но помоложе. Так странно было находить себя в них. Встретиться с самим собой.

Я сделал еще несколько шагов и опять остановился. Мое внимание поглотил эллинг. Я узнавал каждый элемент надводной части судна, каждый инструмент, каждый тип заготовленных парусов. Но главное, на меня обрушились запахи. Моторное масло. Морилка. Растворитель. Лак. Дерево, гниющее от пребывания в морской воде. Изъеденные солью металлические детали. Запахи моего детства и отрочества. Ароматы, среди которых я рос и от которых стремился сбежать. Сегодня они звали меня. Напоминали, откуда я родом. За что бы ни цеплялся мой взгляд, тут же выплывало воспоминание. Мне не будет покоя, пока я не возобновлю отношения с ними. Если я не займу свое место здесь, мне не стать тем мужчиной, который нужен Эрин. Я молча и бесшумно подходил к ним. Они не услышали моего приближения. По пути я поднял валяющийся рубанок, снял пальто и бросил на козлы, и тут они вздрогнули и прекратили работать. Я наклонял голову, отворачивался, что-то мешало мне хотя бы поздороваться с ними. Они тоже ничего не говорили. Я взялся за дело, встав напротив отца и брата. Я давно выучил наизусть все жесты; они принадлежали мне. Отец с братом так же без слов возобновили работу. Я сфокусировался на том, чем занимался, и видел только разлетающиеся стружки и руки отца. Его руки труженика, морщинистые, с пятнами от возраста и работы, с благородно почерневшими ногтями. Они были великолепны. Я скучал по ним. Руки моего брата были моложе, но следовали тем же путем. Мои тоже были изуродованы, с той лишь разницей, что их обесцветила морская вода. Мы трудились в полной тишине, и это продолжалось, как мне казалось, целую вечность. Но мне было наплевать. Им тоже. Все остальное перестало представлять для нас интерес. Мы разделяли общую цель. Нам надо было вновь обрести друг друга и продвинуться в реставрации суденышка. Мы постоянно меняли инструменты, и, если я не находил то, что искал, брат без единого звука протягивал это, инстинктивно угадывая, что мне нужно. Передавая инструмент, он понимающе и ласково подмигивал. Брат никогда не держал на меня зла, он всегда меня прощал.

И я понемногу сбрасывал с себя всю шелуху. Моя скорлупа растрескивалась, и я обретал себя. Чем дольше я, работая рядом с ними, избавлялся от сжимавшего меня в тисках напряжения, тем сильнее я плакал. Слезами облегчения. Грусти. Радости. Слезами примирения – с ними и с самим собой. Как описать то, что я переживал? Но каждая пролитая слеза приносила мне еще чуть-чуть душевного покоя.

Когда совсем стемнело, Артур первым отложил инструменты и направился вглубь ангара. Возмутился царившим бардаком, который он никогда не приведет в порядок. Я усмехнулся, распознав отцовские и свои собственные интонации. Брат покинул ангар, а я продолжал работать, слыша сосредоточенное дыхание отца, который тоже не собирался останавливаться. Мы разыгрывали сражение нервов. А может, тянули время. Как себя вести, если вы давным-давно перестали друг с другом разговаривать, если из общего остались только злость и обида, но вы все еще любите друг друга, несмотря ни на что и вопреки всему? В конце концов он остановился, обошел судно, внимательно рассматривая мельчайшие детали. Иногда он ворчал и замирал возле того, что его беспокоило. Наконец он добрался до меня и долго стоял за моей спиной, не делая ни малейшего движения. Немного погодя он опустил руку мне на плечо, сильно стиснул его и долго не разжимал пальцы. Он дрожал, я не шевелился. Я проглотил рыдание. Он шумно засопел. Не отпуская меня, он погладил дерево, которое я старательно обрабатывал.

– Отличная работа…

И снова молчание. Он еще сильнее сжал мое плечо.

– Я горжусь тобой, сын…

Груз этих слов придавил меня. Никогда раньше я не слышал их от него. И я догадался, что он подразумевает не проделанную мной сегодня работу. Я наконец-то выпрямился. Мы уставились друг на друга и простояли так едва ли не вечность.

– Прости, – прошептал я.

Он потряс головой, его взгляд снова стал жестким.

– Тебе не за что извиняться. Ты здесь.

Наши глаза встретились, мы изучали друг друга. Отец навсегда останется таким же властным, сильным, суровым. И тем не менее нежность, угадывающуюся в выражении его лица, было ни с чем не спутать. Отец любил меня. Я любил отца. Связь, которая сегодня установилась между нами, стирала все ошибки, залечивала раны от взаимных упреков, сглаживала все шероховатости и недопонимания.

– Иди поздоровайся с матерью.

Я кивнул и улыбнулся. Он улыбнулся в ответ.

Мы были на середине двора, когда к нам присоединился вышедший из дома Артур. Он притянул меня к себе и хлопнул по спине. Отец наблюдал за нами.

– Братик, мне надо уходить, но я рад тебя видеть. Когда Соня поймет, что упустила тебя, она взбесится и превратится в фурию.

Я обнял его еще крепче.

– Успокой сестричку, скажи ей, что скоро я опять приеду, совсем-совсем скоро, и пробуду подольше.

Он отодвинулся и ласково похлопал меня по затылку с веселой ухмылкой:

– Постарайся взять ее с собой.

Мне понадобилось меньше двух секунд, чтобы въехать.

– Эрин что, уже с мамой?

Он со смехом кивнул и убежал. Что они рассказали друг другу? Мы с отцом пошли дальше. Перед тем как войти внутрь, он меня остановил:

– У тебя были проблемы на Реюньоне?

Я тут же напрягся, взял его за плечо и отвел в сторону от дома.

– Нет, почему ты спрашиваешь?

– Какой-то тип оттуда звонил нам несколько недель назад. Разыскивал тебя. Я забыл его имя, а впрочем, не помню, назвался ли он.

Я почувствовал, что бледнею.

– Он хотел с тобой поговорить, заявил, что ты задолжал ему какую-то услугу…

– Ты сообщил ему, где я?

– Нет. Он показался мне каким-то мутным.

Я покосился на окна, в которых различил силуэты Эрин и матери; они что-то обсуждали. Зачем Иван испоганил такой прекрасный, такой грандиозный момент?

– Эрин не должна об этом узнать, – распорядился я.

Он насторожился:

– У вас неприятности?

– Необязательно, но я боюсь, как бы он не охотился за ней и детьми.

Он отшатнулся. Такого он не ожидал. В свою очередь, он долго изучал происходящее внутри дома.

– Гари, мы всегда готовы прийти на помощь ей и детям, если ты попросишь. Ты привел ее к нам, она – часть твоей семьи и, стало быть, нашей.

27

Эрин

Застекленная дверь открылась. Порог гостиной перешагнул отец Гари, никто другой это быть не мог. Он долго и внимательно всматривался в меня, после чего подошел, протянул руку, я ее схватила, он сильно сдавил мою ладонь, глядя мне прямо в глаза, и я ответила и на его взгляд, и на рукопожатие. Этот человек был суровым, требовательным, но от него исходила искренность, трогательная грубоватость и он умел любить – таким я его восприняла. Все мои прошлые предубеждения рассеялись. Пусть он допускал ошибки, но именно он сделал из Гари мужчину, которого я любила.

К нам присоединился Гари и сразу направился к матери, с трудом сдерживающей волнение. К ней возвратился сын. Когда он приблизился, она взяла его за плечи, хотя точнее сказать, она вцепилась в него, как если бы опасалась, что он вот-вот улетучится в облаке дыма.

– Здравствуй, мой родной. – Она поцеловала его.

– Здравствуй, мама.

Его голос был мягким-мягким, полным любви. Они обменялись ласковыми улыбками. Затем он оглянулся на меня:

– Ты здесь…

Он выглядел изнуренным, как после нескольких бессонных ночей, но и гораздо более безмятежным. Другим. Более спокойным и решительным. Более сильным, хоть я и не думала раньше, что ему не хватает силы. Но очень скоро на его лице проступила озабоченность.

– Все в порядке?

Два часа, проведенные с его матерью, не прошли для меня бесследно. Как же быстро он научился расшифровывать мои настроения. У меня никогда не получалось что-нибудь от него скрыть, и это к лучшему. Но только не сейчас. Момент неподходящий. Я вдохнула-выдохнула пару раз и улыбнулась ему как можно убедительней. Гари не до конца мне поверил и склонил голову набок, как бы намекая, что это мы еще обсудим. Он положил руку мне на поясницу и обернулся к родителям, которые внимательно наблюдали за этой сценой. Мать выглядела безумно счастливой. Отец тоже должен был быть по-своему счастлив. Она посмотрела на часы.

– Останетесь на ужин?

Она очень на это надеялась.

– Нам еще ехать назад, и нас ждут дети Эрин…

– Я позвоню Улиссу, – перебила я. – Ты же не удивишься, если он будет рад заказать пиццу.

Гари засмеялся и подождал моего окончательного согласия. Он хотел остаться, но не готов был что-либо навязывать мне.

– С удовольствием, спасибо, – поблагодарила я его мать.

Она убежала на кухню. Я сразу последовала за ней:

– Для меня дело найдется?

Она обернулась, осторожно погладила меня по щеке:

– Эрин, ты как будто взволнована. Не возражаешь, если я буду обращаться к тебе на “ты”?

Я кивнула.

– По-твоему, он догадался? – спросила она меня.

– Да…

Она огорчилась.

– Это ничего не изменит, клянусь, – быстро уточнила я. – Я просто разозлилась на судьбу, она обошлась с ним так несправедливо…

– Не надо злиться. Вы же друг друга встретили. Мне не понадобилось много времени, чтобы убедиться, насколько он счастлив. Пожалуй, таким я никогда его не видела.

Двумя часами раньше Гари покинул машину, не ожидая моего ответа на свое признание в любви. Я не справилась с искушением и тоже открыла дверцу, прошла за ним несколько метров, но он не обратил на меня внимания. Через несколько шагов он застыл, и я остановилась. Он поник, взъерошил волосы, сильно потер лицо, как будто старался проснуться. И неожиданно гордо выпрямился. В чем ему удалось убедить себя? Без малейшего колебания он двинулся вперед. Он готов был вступить в битву со своими демонами, угрызениями совести, а заодно и с сожалениями. Его силуэт на фоне клонящегося к закату солнца взволновал меня до глубины души. Мне больше не требовалось доказательств моей любви к нему, однако сам того не подозревая, он только что предъявил мне такое доказательство. Когда он скрылся вдали, мне стало одиноко без него, без его присутствия. Я подошла к машине. Позвонила детям, чтобы проверить, все ли в порядке. Они успокоили меня и поинтересовались, как там Гари, потому что, когда мы уезжали, он был какой-то не такой. Их сближение впечатляло. Гари пользовался у детей авторитетом, они уважали его, хоть я ничего от них не требовала, не ожидая от их взаимоотношений ничего, кроме мира и спокойствия. Но они нашли друг друга. Дети уже полюбили Гари, а он возвращал им любовь в стократном размере.

Я собралась садиться за руль, когда меня окликнул женский голос:

– Подождите, мадемуазель!

Я обернулась: ко мне легкими шагами бежала женщина средних лет, красивая, естественная, без макияжа, с опаленной ветром и солнцем кожей, с большими влажными и сияющими глазами.

– Вы приехали с Гари… Я его мать.

– Добрый вечер, мадам, я Эрин.

Почему я так представилась, если у нее не было ни малейшего представления о том, кто я такая? Она вежливо улыбнулась:

– Уже уезжаете?

– Э-э-э… да… Я собиралась прогуляться, пока его жду… Но вообще-то я не знаю.

– Вдруг ожидание затянется? Во всяком случае, я на это надеюсь, это стало бы добрым знаком. Заходите в тепло, подождете вместе со мной.

Я присоединилась к ней, не задавая никаких вопросов. Если все пойдет плохо, я буду рядом и смогу забрать его, подставить ему плечо. Отвезти домой. Я запретила себе оглядываться по сторонам в поисках чего-то, что позволило бы мне больше узнать о Гари. Однако сразу мысленно зафиксировала разительный контраст между грубостью стапеля и теплой атмосферой дома. Все – мебель, интерьер – было простым, но светлым, удобным и гостеприимным. В этом доме тянуло отдохнуть у камина, с хорошей книжкой в руках, перед окнами, в которых вдалеке мелькало море. Атмосфера была и ободряющей, и умиротворяющей. Возможно, источником мягкости Гари был как раз этот дом, в котором он рос.

– Как насчет грога, Эрин? Я всегда пью его, когда мой муж и сыновья ссорятся, а это длится уже сорок лет… Я вижу вас впервые, но догадываюсь, что с вами все наладится.

Я улыбнулась ей; ее замечание меня по-настоящему порадовало.

– С удовольствием.

– Располагайтесь.

Она вышла. Я не утерпела и подошла к окну, выходящему на эллинг. Я различила два силуэта, похожих на Гари, но ни один из них не был Гари, его закрывало от меня старое судно. Он взялся за работу вместе с отцом и братом. Что он испытывает рядом с ними?

В моей руке появилась дымящаяся ароматная чашка. Его мать стояла рядом со мной и жадно всматривалась в мужа и сыновей.

– Спасибо, спасибо, что вернули его домой.

– Я здесь ни при чем, это все он… Это все Гари.

Она снисходительно помотала головой:

– Я пока еще неплохо знаю своего сына: если бы его не поддержал кто-то, кого он любит, его бы здесь не было. Вы точно того стоите, раз он сдвинулся с места.

– Ему надоело страдать, он нуждается в спокойствии.

– Ради вас.

– Ради него самого, уверяю вас.

– Тогда ладно… Они там пробудут несколько часов. Проходите, садитесь.

Следующий час мы с перерывами на молчание болтали обо всем и ни о чем, о Сен-Мало, об их доме. А потом темы беседы исчерпались. Она не отвлекаясь следила за стеклянной дверью, чтобы узнать, кто войдет первым. Ее муж? Есть вероятность, что он будет зол. Младший сын? Или старший, которого она так ждала, так надеялась на его приезд?

– Послушайте, Эрин, вот уже два месяца, как он обещает приехать… С тех пор как прилетел с Реюньона – впрочем, он мог быть где-то в другом месте, нам же ничего не известно, – он начал общаться с нами немного чаще, но все равно ему это трудно. Так что я счастлива, даже если я его не увижу, не дотронусь до него. Сын вернулся домой…

Мои дети еще маленькие. Я не представляла себе, каково это – не видеться с ними годами, даже когда они станут взрослыми. Страдание матери Гари было практически осязаемым, и я ей сопереживала. Мне неизбежно пришел на ум Иван, пусть здесь ему и не место. Иван не был отцом. Он без сожалений бросил своих детей и забыл их.

– Как у вас получилось? Ну, то есть как вам удалось продержаться без сына и почти без новостей от него? С такой раной…

– Я ждала… Я в нем не сомневалась… И не ошиблась.

– Вряд ли я бы такое вытерпела.

И тут она собралась мне ответить, но прервала сама себя и внимательно всмотрелась в меня.

– У вас есть дети, Эрин?

– Да. Трое.

Меня немного удивило, что она как-то слишком уж обрадовалась, услышав о существовании Улисса, Лу и Мило.

– Это чудесно, – покивала она. – Следовательно, вы у него их не потребуете.

– Простите? – переспросила я, не совсем поняв смысл ее слов. – Я не потребую у него детей?

– Да.

К чему она клонит? Я помимо воли покраснела. Я подозревала, что меня заносит, но эта мысль пришла мне в голову, когда я любовалась Гари в компании моих детей. Я себя не обманывала: я действительно полюбила его слишком быстро и слишком сильно, но, если бы я встретила его более молодой и менее изломанной, я была бы готова родить ребенка от Гари. Реакция его матери ошеломила меня. Она попала в точку – для меня этот вопрос был действительно одним из самых болезненных: почему Гари не создал семью с бывшей женой?

– О чем вы? Гари не хочет детей?

Стоит ли мне копаться в этом? Вдруг то, о чем она намеревалась поставить меня в известность, войдет в противоречие с образом Гари, который у меня сложился? Она побледнела и резко вскочила.

– Надо же быть такой идиоткой! – воскликнула она. – Почему я вообразила, что он вам в этом признался?

– Вы о чем? – теперь уже задергалась я. – Что вы пытаетесь мне сказать?

– Он говорил вам, что был женат?

– Да!

– Вообще-то мы ее никогда не видели. В отличие от вас… Надеюсь, это докажет вам, как сильно он вас любит.

Она повторила, что сын, который не приезжал к ней много лет, любит меня, и это было очень мило, но суть не в том.

– Ну и? – занервничала я.

Она печально вздохнула:

– Они так и не смогли родить ребенка… и… Иона из-за этого его бросила. Хотя Гари и не обсуждал это со мной, я всегда знала, что он мечтает создать семью… но не может. Он так и не узнал почему. Он искал причины, именно поэтому мы в курсе… но… ответ не нашелся. Он не может и никогда не сможет… А раз у вас уже есть дети, я подумала, что вы не бросите моего сына.

– Нет! Конечно, нет.

Я полюбила его еще сильнее. Чувство несправедливости и гнева охватило меня с новой силой. События последних недель на большой скорости прокрутились в мозгу. Злость Гари на Ивана, когда я упомянула о существовании детей; взгляды, полные недоверия и восторга, в которых читалось инстинктивное, почти животное желание их защитить. Уважение, с каким Гари воспринял мое материнство. Его постоянный страх излишне надавить на детей. Грусть, с какой он на них смотрел. Буря эмоций, после того как ему удалось научить Мило плавать… Уверенность в том, что отец относится к нему как к жалкому неудачнику – из-за его развода, из-за того, что он не сумел сделать ребенка. Я-то как раз полагала, что отец, напротив, должен переживать за сына. Мне было безумно больно за Гари. За его рану, за отторжение, с которыми ему пришлось справляться самому. Насколько же лучше я понимала его сейчас. Его одиночество. Его сдержанность. Его скрытность. Его отказ рассказать мне все. Он мучительно сомневался в себе, тогда как…

– Эрин? Умоляю вас, не меняйте свое отношение к нему. Я поделилась с вами этим секретом и никогда себе не прощу, если…

– Не волнуйтесь… Я не буду его меньше любить и не собираюсь его жалеть, совсем наоборот. Я восхищаюсь им. Теперь я понимаю, почему он скрыл это от меня: после того, что он пережил, Гари наверняка вообразил, что, поделись он со мной своей тайной, я буду смотреть на него другими глазами.

Ей стало легче. Вдруг она прислушалась к звукам, доносящимся со двора.

– Они идут. Не показывайте вида…

Но это был его брат Артур. Он сразу догадался, что за женщина сидит с его матерью, поцеловал меня, как будто мы знали друг друга с давних пор, бросил: “До скорого, и спасибо, что он снова дома” – и тут же ушел. Его неожиданное появление позволило мне более или менее привести в норму лицо до появления Гари и его отца.

Ужин был простым, скромным и веселым. Гари с отцом разговаривали о судне и дайвинге на языке, знакомом только им двоим. Мать задала мне множество вопросов о детях. Когда пришло время отъезда, они проводили нас до машины. Гари обменялся с отцом крепким рукопожатием и взглядом, полным бесконечной нежности. Он обнял мать. Отец поцеловал меня и едва слышно шепнул: “Спасибо”. Мать прижала меня к груди.

– До новой встречи, Эрин. Надеюсь, до скорой, и в следующий раз обязательно возьмите детей. У нас всем места хватит.

– Мы с Гари вывезем ребят в море, – пообещал его отец.

– Они будут в восторге, – ответила я. – Но не показывайте им слишком много всего, иначе они будут постоянно рваться сюда!

– Здесь вы у себя дома, – добавил отец.

Это не было простой формулой вежливости. Я наслаждалась его словами, как они того заслуживали. Мне никогда не приходило в голову, что у меня появится новая семья, но это произошло.

Первые километры обратного пути мы преодолели в полном молчании. Ни Гари, ни я не были в состоянии разговаривать. Но я взяла себя в руки и нарушила эту болезненную тишину:

– Тебе стало легче? Вы с отцом простили друг друга?

– Да. В конце концов это оказалось совсем не трудно.

– Вы были к этому готовы.

– Ты абсолютно права.

Тишина опять надолго поглотила нас. Я наклонилась и положила голову ему на плечо. Я дышала им.

– Мать тебе сказала? – прошептал он.

Я потеснее прижалась к нему. Обидно, что мы в машине, мне бы очутиться в его объятиях, раствориться в нем.

– Гари, – тихонько ответила я, – зачать детей не значит стать их отцом. То, как ты их опекаешь, как ты, сам того не сознавая, смотришь на Улисса, Лу и Мило, гораздо важнее.

Его рука вцепилась в руль, и он зарылся губами в мои волосы.

28

Иван

Откуда они так поздно приехали? Изображают идеальную парочку, прижимаются друг к другу. Его тошнило от вида грязных лап дайвера на теле его жены. Она его жена. Всегда была и останется ею. Она принадлежит ему.

Он страшно разозлился, когда они сегодня умчались куда-то вдвоем. Но вскоре успокоился, объяснив себе, что успеет понаблюдать за детьми. Еще чуть-чуть, и он будет готов прийти к ним в дом. Детям тоже надо напомнить о себе. Хочешь не хочешь, а ему придется как-то мириться с их существованием. Старший, Улисс, всегда протестовал против его власти. Он был тем, с чьего рождения все началось, тем, кто первым украл у него жену, и заодно тем, чья красота всегда потрясала его. Что до среднего ребенка, его дочери Лу, то она единственной из трех детей ненадолго утихомирила его. Она была так похожа на свою мать. А последнего, Мило, он просто не знал. Эти трое всегда пугали его. Они были его противниками.

Отсутствие Эрин и дайвера подарило ему несколько интереснейших событий. Бесценные подарки. Лу вышла на улицу и гуляла с друзьями, он устремился за ней, рассматривал ее, наблюдал, подслушивал. Она выглядела очень счастливой. Он вернулся к дому и едва успел спрятаться поблизости. Оба брата тоже отправились на прогулку, один на велосипеде, другой на самокате. Они смеялись. У всех его детей все было отлично. Без него.

Он стал дожидаться их возвращения. Прошло два часа. Потом троица замаячила вдалеке, они шли ему навстречу. Они были красивыми, очень красивыми. Два бога и богиня. Они что-то обсуждали, смеялись, дурачились. Он рискнул пройти мимо них, натянув поглубже бейсболку. Они заметили его, но не узнали, напомнив ему приход Телемаха к отцу. Они прошли совсем рядом, ему не трудно было дотронуться до них, поймать, увести. Но он остановил себя. Зазвонил телефон Улисса. Их мать. Он подобрался еще ближе, стремясь поймать хоть обрывки разговора. Дети успокоили ее и сразу поинтересовались, как все прошло у дайвера. Его дети беспокоились об этом обманщике. Что тут происходит?

Младший остался на улице, он без присмотра играл на пляже перед домом. Ребенок не поймет, кто он такой, ведь ему был всего лишь год, когда он их бросил. Поэтому он последовал за ним, ничего не опасаясь. Сел на откос парапета рядом с сыном. Он долго рассматривал его, удивленно округлив глаза, не узнавая его и не находя сходства с собой. Затем он поздоровался с ним. Малыш вздрогнул и вежливо ответил ему тонким голоском. Он улыбнулся, встал и подошел к нему, не отрывая от него взгляда. Остановился рядом и навис над ним. Его фигура закрыла солнце, и тень поглотила мальчишку. Он спросил его, что тот делает на пляже совсем один.

И прочел страх на лице своего сына. Почему? Когда малыш убежал, он едва удержался, чтобы не пуститься за ним и не расспросить, что не так.

Но торопливо спрятался в скалах, боясь, как бы его не застукали старшие. Он намеревался весь вечер не покидать свой наблюдательный пост. Ему пришлось бороться, чтобы не поддаться сильному позыву. Ведь представился шанс забрать в свои руки бразды правления в этом доме. Дети были одни и на расстоянии пары шагов. Но ему нужно было восстановить власть над Эрин. Дети последуют за ней, у них не будет другого выбора.

И все же, когда он увидел, как после возвращения дайвера и Эрин в доме погас свет, что-то в нем надломилось.

29

Гари

Меня осторожно трясли за плечо. Я отказывался просыпаться. Вчерашний день был насыщенным, мы такого не ожидали, и он буквально выпотрошил нас с Эрин. Мы свалились в постель и тут же уснули, обнявшись. Мне казалось, что мы вроде бы о чем-то говорили, засыпая. Уже не вспомнить, кто первым из нас не смог закончить фразу. Но я, как ни крути, чувствовал на своем плече маленькую ручку. Я приоткрыл один глаз: надо мной наклонилось улыбающееся личико Мило.

– Ты вернулся! – воскликнул он.

Эрин зашевелилась.

– Тсс, мама еще спит, – прошептал я. – Ну да, конечно, а почему ты спрашиваешь? Ты боялся, что я не вернусь?

Мило сконфуженно кивнул. Он и впрямь испугался.

Я прижал палец к губам, прося помолчать и кивая головой на его мать.

– Пошли, позавтракаем вместе.

Он беззвучно захлопал в ладоши и выскочил из спальни. Я уже собрался закрыть за нами дверь и тут вспомнил о своем обещании. Вернувшись, я присел на корточки у кровати поближе к лицу спящей Эрин.

– Эрин, – прошептал я ей на ухо, – я встаю.

Она слабо улыбнулась и похлопала ресницами.

– Вообще-то я проснулась раньше тебя.

– Ты никак не реагировала…

– Он пришел к тебе, а не ко мне.

Я страстно поцеловал ее.

– Ого-го! Я собираюсь поспать подольше.

– Спи сколько захочешь.

Днем я с изумлением услышал, что накануне дети волновались из-за меня. Дело в том, что перед самым нашим отъездом к родителям я был не очень-то разговорчивым и не таким жизнерадостным, каким они привыкли меня видеть. Облегчение, проступившее на лице Мило, когда он понял, что я опять здесь, растрогало меня до глубины души, и я сделал вывод, что обязан ограждать их от перепадов моего настроения. Правда, я надеялся, что скоро таких перепадов будет гораздо меньше. Я стал более раскованным. Воссоединение с родителями превзошло все мои мечты и стало реальностью почти само собой. Нам еще придется пройти оставшуюся часть пути, но первые шаги уже сделаны. Нам нужно будет заново узнавать друг друга и учиться быть вместе. Потерянное время невосполнимо, но я не сомневался, что мы еще проживем вместе много прекрасных моментов. Мне было так хорошо у них, почти как у себя, в их доме сохранилось мое место. Конечно, очень помогло, что я был с Эрин, и меня успокаивало, что родители познакомились с ней и оценили такой, какая она есть. Мне даже начало казаться, что они знакомы с Улиссом, Лу и Мило. Отец взял под свое крыло всех нас пятерых. А мать оказала мне величайшую услугу, рассказав все Эрин. Я не уточнял у нее подробности их беседы, меня это вообще не касалось. Главное, что отныне Эрин известно обо мне все – мои раны, горести, радости и недостатки. И она эти недостатки восполняла. Улисс, Лу и Мило восполняли их. Они выделили мне особое место в своей жизни.

Не поверить, что еще два месяца назад моя вселенная ограничивалась моим собственным жалким существованием. Меня разъедали сожаления, а сегодня я ради них сознательно задвинул свои переживания в дальний угол. Ради них четверых.

Странная это штука любовь. Она увеличивается в десятки раз и дробится; ты не успеваешь заметить, когда она зародилась, как вдруг ее очевидность сбивает тебя с ног. Я полюбил Эрин не ради детей. Я полюбил ее самое. Я любил ее как восхитительную женщину, какой она и была – раненая, но сильная. Я любил ее глаза, ее смех и улыбки. Ее кожу и вздохи. Я любил ее, когда она дулась или притворялась, что сердится. Я любил ее, когда она управляла своим баром железной рукой в бархатной перчатке. Я любил ее, когда она собиралась заплакать, но пыталась это скрыть. Я любил ее, когда она подгоняла меня или ставила на место. Я любил ее за привязанность к своей семье. Я любил ее, потому что она была щедрой и оказала мне доверие, сблизив со своими детьми, которых охраняла, как волчица.

Я был достаточно проницательным, чтобы отчетливо представлять себе, что мои теплые отношения с ее детьми в наших с ней интересах. Если бы мы с ними не выносили друг друга, если бы они инстинктивно отвергли меня, я не был бы здесь, с ними. В принципе мне было бы достаточно просто считаться с ними. Мне бы этого хватило, а Эрин, скорее всего, удовлетворило.

Но в действительности все вышло иначе. Я бы никогда не стал претендовать на то, чтобы быть их отцом, занять его место, пусть он сам его оставил и никогда не собирался себе его возвращать. Я не ждал, что они полюбят меня как отца. С другой стороны, я любил их больше жизни и именно благодаря им, даже если они этого не сознавали, открывал для себя, что такое отцовская любовь. За них я мог бы и убить, и умереть. А ведь я их так мало знал. Как будто они и на свет появились для того, чтобы я их полюбил.

Я любил Улисса за его ироничность, за его хрупкую, с маленькой трещинкой, радость жизни. Любил за его стремление защитить мать, брата и сестру. За всегдашнее воодушевление. За юмор, искренность, зашкаливающее обаяние, укорененность в невымышленном мире.

Я любил Лу за ее серьезность, за хитрый взгляд, намекающий, что не такая уж она усердная ученица, какой старается выглядеть. Любил за тонкость, за всегдашнее желание вникать во что-то новое и разговаривать с людьми. За глубокую печаль, которую никому и никогда не утолить. За умение держать голову высоко. И за ее невинное очарование.

Я любил Мило, потому что он был таким трогательным. Любил, потому что он боялся вырасти, но при этом отчаянно силился выглядеть постарше. Я любил его за беззаботность и просил небеса навсегда сохранить ему частицу этой беззаботности. Любил за веселье, смех, за обидки и капризы. А еще за то, что он не управлял своими эмоциями и делился со мной своими мыслями и чувствами.

Я любил их всех четверых, потому что они были такими красивыми, когда собирались вместе. И я любил их за то, что они разрешили мне стать за них ответственным.

Быть сильным, не обманывать себя. Занять свое место. Быть тем, кто я есть. Я любил их, потому что они стали моей семьей. Моими родными детьми.

Вечером я собирался выйти с Дус, но Эрин меня остановила:

– Постой, Мило нужно что-то тебе сказать.

Весь день он не отходил от меня.

– Но ты не обязан идти к нему, Гари, нечего потворствовать всем его капризам.

– А это точно каприз?

Она покачала головой, явно растроганная.

– По-моему, он привыкает, привыкает к тому, что ты всегда рядом, учится любить тебя, но боится, всегда будет бояться. Как и Улисс с Лу. Ты готов постоянно успокаивать их?

Я поцеловал ее и взобрался на последний этаж.

– В чем дело, Мило?

– Ты никогда не уедешь? Ты нас не бросишь?

Я погладил его по голове.

– Иногда мне нужно будет уехать по работе на несколько дней, но я обязательно буду возвращаться. Всегда. Пока ты, твой брат, твоя сестра и особенно твоя мама будете этого хотеть, я останусь с вами.

Он вскочил на кровати и повис у меня на шее.

– А ты когда-нибудь отведешь меня в школу? И придешь за мной днем?

Я такого никогда не делал, но мечтал об этом.

– Если мама согласна, я с удовольствием. А теперь тебе пора спать. А то она будет недовольна.

Он засмеялся и снова улегся. Я поцеловал его в лоб.

– Хороших тебе снов.

На лестничной площадке я встретил Улисса и Лу.

– Это правда – то, что ты обещал Мило? Что никогда не оставишь нас? – спросила Лу.

– Предполагаю, что вам обоим трудно доверять мне, но я не брошу вас, и я не брошу вашу маму. Я здесь. Ради нее. Ради вас. Ради каждого из вас.

– Тогда все прекрасно, такой ответ нас очень радует, – с облегчением заключил Улисс.

30

Иван

Дайвер вывел собаку Эрин на прогулку, как каждый вечер. У него уже завелись привычки. Он автоматически направился в Ла Сите д’Алет, насвистывая по дороге.

Он позволил дайверу опередить себя метров на двадцать, а потом вышел на охоту. Весь день он присутствовал при семейном выходном. Его такое времяпрепровождение никогда не устраивало. Он всегда отказывался от этого. Избегал. И даже когда считал себя довольно терпеливым, так или иначе все портил в конце концов. А этот придурок охотно проводил день с семьей. Для начала утром он отправился в булочную, прихватив Мило, и они вдвоем принесли свежий хлеб и круассаны. Позже дайвер совершил пробежку, на этот раз с Улиссом. Они бежали вместе, в одном ритме, изредка обмениваясь какими-то дружескими фразами. Днем, в пять часов, они вышли все вместе. Он последовал за ними. Вел слежку. Лу без умолку болтала с этим типом, она им восхищалась, а он внимательно слушал ее, всякий раз отвечал, ему как будто было интересно и важно каждое слово в том потоке, который она на него обрушивала. Постоянно, как бы мимоходом, он притягивал к себе Эрин, целовал ее волосы или ждал, чтобы она прижалась к нему.

А он брел за ними, таясь, и часто искушал судьбу, приближаясь к ним. Он играл с разделяющим их расстоянием, пытаясь поймать обрывки разговора. Постепенно его внимание ослабевало. Несколько раз он заподозрил, что его засекли. Дайвер был настороже, он то и дело поглядывал за спину. Эрин, его жена, была счастлива, улыбалась, смотрела на хмыря с острым и нежным желанием. Обращаясь к нему, глядя на него, она была полна доверия. Ловил ли он когда-нибудь на себе такие взгляды? Он не припоминал. Может, забыл? Нет. Он всегда думал о ней. Он высматривал ее во всех женщинах, с которыми спал в последние семь лет. Он трусливо бросил дом, чтобы прожить свое приключение, чтобы спастись от хаоса, боясь уничтожить Эрин, но он не мог запретить себе искать ее в других.

По дороге к ним неожиданно подошли брат Эрин и его жена. Чем они здесь занимаются? Когда он уехал, они жили в Париже. Всей компанией они пошли выпить, а он забился в угол, чтобы понаблюдать за ними. Дайвер ухитрился навешать лапшу на уши его зятю. Они разговаривали, казались серьезными, и бросалось в глаза, что они хорошо ладят и уважают друг друга.

Он двигался по следу дайвера и собаки, и на него накатила ненависть. Он должен избавиться от него. Убить гада. Заставить исчезнуть. Помешать украсть его жизнь. Нельзя позволить ублюдку еще один вечер заниматься любовью с его женой!

Собака рванула вперед. Придурок остался без защиты. Он ускорил шаг. Вот он, шанс, которого он ждал, чтобы покончить с предателем раз и навсегда. Он зайдет слева и изо всех сил столкнет его в пропасть. Даже если этот кретин не умрет до того, как упадет в воду, его способности задерживать дыхание не хватит, чтобы выжить после ударов о скалы. Дайвер будет страдать, вспоминать о ней, о детях и, нет сомнений, беспокоиться о них.

Он двигался за врагом, и его все сильнее одолевали картинки последних дней, застрявшие в воображении. Дети в поисках отца, которым он не способен быть и, впрочем, никогда не хотел становиться; влюбленные взгляды Эрин на дайвера. Он давно знал этого парня, и, если оставить в стороне краткий миг слабости под водой, тот всегда был классным чуваком, здоровым, симпатичным. Он так и не догадался, почему дайвер всегда один и откуда у него частые приступы печали. Однажды ему пришло в голову, что они похожи друг на друга. Но он понял, что ошибался, когда тот принялся разглагольствовать о желании где-то осесть. И вот к чему это привело: он отправил его к Эрин…

Если он избавится от него прямо сейчас, есть риск, что Эрин будет недоступна, ускользнет у него между пальцами. Эрин – женщина, которая любит всем сердцем. Для него это было очевидно. Она все отдала ему гораздо раньше, чем этому пришельцу. А сегодня он для нее не существует. Не существует для детей. Его жена и дети живут ради этого предателя.

Кого он собирался заставить страдать?

Тех, кто лишил его Эрин.

С кем планировал закончить свою жизнь?

С Эрин, и так было всегда.

Он замедлил шаг и позволил дайверу уйти вперед.

Он был сломлен.

31

Эрин

Едва проснувшись, я без всякой на то причины почувствовала, что мне холодно. Мы провожали Мило в школу вместе с Гари, и его присутствие согрело меня. Он впервые присоединился ко мне, чтобы отвести Мило. Завтра я отправлю их в школу вдвоем. Я предупредила их об этом полунамеками, чтобы ни на кого не давить – ни на детей, ни на Гари. Как-то незаметно для самих себя Улисс, Лу и Мило открывали в нем отца, папу. Это возбуждало их, делало счастливыми, но и обеспокоенными тоже. Они боялись новых страданий. Как и я. Всем нам понадобится время, чтобы вернуть себе безмятежность.

Я нехотя оставила его на рабочий день в порту. Водолазы засвистели нам, я засмеялась. Но стоило ему отойти от меня, и я снова замерзла и потому решила не тянуть с Дус – этим утром ей придется обойтись короткой прогулкой. Мы сразу направились к башне Солидор. Я недовольно покосилась на небо. В последние две недели погода радовала по-настоящему, солнце и весна прочно вступили в свои права. Но только не сегодня, когда у погоды было дурное настроение и дул ветер. Поднимаясь по ступенькам на террасу “Одиссеи”, я куталась в пальто и посматривала на море – оно угрожающе волновалось. Я внимательно проверила всю набережную – у меня возникло ощущение, что за мной следят. Но я убедила себя, что просто слишком устала.

Я полагала, что камин не придется разжигать до следующей осени, однако, едва войдя, развела огонь. Мне нужно было срочно согреться. Как только появились языки пламени, Дус улеглась у очага, но оставалась настороженной. Как если бы Гари приказал ей послеживать за мной. Я тяжело вздохнула, пора было заняться баром, который я забросила в последние недели. С Паломой мы только пересекались, и Гари был тут ни при чем. Он первым просил меня не торопиться, медленно двигаться ему навстречу, даже когда мы были вместе. Но мне не удавалось прислушаться к голосу разума, мне надо было наслаждаться его присутствием, наверстывать потерянные нами дни счастья.

Я была права, придя гораздо раньше десяти, до открытия бара. Меня ждала работа. Довести до ума документы. Подписать сметы на ремонтные работы. И помнить о новом названии, эта задача становилась все более насущной. Я сделала себе кофе, и тут кто-то вошел. Я про себя ругнулась. В город нахлынули туристы, и некоторые приходили за завтраком очень рано. Дус недовольно зарычала.

– Мы еще закрыты! – крикнула я, не оглядываясь.

Ответом был молчание. Дверь закрылась. Я прислушалась, чтобы убедиться, что кроме меня здесь никого нет. Раздались шаги. Дус поднялась, рыча все громче. Атмосфера в баре стала тяжелой, давящей, удушливой, но я не поняла почему. По моей спине скатился холодный пот. Дрожь пробила меня с ног до головы. Я знала, что должна обернуться. Других вариантов не было. В “Одиссее” появился клиент, который сильно не понравился Дус. Нужно было растолковать этому человеку, что бар еще закрыт, что я не буду его обслуживать и пусть он зайдет позже. Или выберет другой бар. Я должна обернуться. Дус рычала сильнее и сильнее. Нужно было велеть ей успокоиться или подозвать к себе. Но мне не удавалось открыть рот. Как будто я утратила дар речи. Я сходила с ума. Чего я боялась? Это просто смешно. Что мне здесь угрожает?

– Извините, – обратилась я к пришедшему, отвернувшись от стойки, – Можете…

Сердце пропустило удар.

В глубине души я всегда ждала, что этот момент однажды настанет.

Он постарел. Изменился. Черты лица стали резче. Будто вырубленные из камня. Изможденное лицо и покрывающая его седеющая щетина подчеркивали его выразительную жесткость. Но он оставался таким же красивым. Гипнотизирующим. Опасным. Притягивающим. И так же, как раньше, парализовал мою волю. Он смотрел на меня в упор своими черными, глубокими, волнующими глазами. И чем дольше он меня рассматривал, тем более маленькой я себе казалась рядом с ним. Как я сумела забыть его власть надо мной? Его присутствие в помещении само по себе сминало меня. Я боролась с собой, не позволяя себе опустить глаза и пытаясь противостоять ему. Я отказывалась выпускать на волю свои рефлексы. Они никуда не делись. Но я их победила. Уничтожила за семь лет. И вот его господство надо мной возвращалось с каждой секундой.

Его тень, его аура простирались надо мной, и, хотя я прилагала все усилия, чтобы воспротивиться ему, это не выбивало его из седла. Хуже того, он забавлялся. На его лице цвела та самая улыбка, которую я всегда находила обаятельной, соблазнительной, обволакивающей. Я растерялась. Как я должна на него реагировать? Если я буду сражаться с ним, брошу ему вызов, он все равно возьмет верх, для него это очевидно. Если я сдамся, он еще быстрее одержит победу. Но в любом варианте он выигрывает. Почему? Откуда у него такая власть? Тем не менее его появление спустя столько лет потрясло меня, ведь из-за него и о нем было пролито море слез. Даже сейчас я была не в состоянии унять слезы, и они текли по моим щекам. Он стоял здесь, передо мной. Он был жив. Да, я это знала, но знание того, что он существует, и его реальное появление не имели между собой ничего общего. Это была мощная эмоция. Разрушительная. Все всплывало на поверхность: моя патологическая любовь, мой ужас, моя боль, моя зависимость, мое вечное беспокойство. Десять лет я все терпела от него. Он был отцом моих детей. Я умирала от любви к нему. Я верила его красивым словам и извинениям и боялась за него. Я терпела его грубость, потому что желала его всем телом и всей душой. Я боялась его вспышек гнева, его выходок. Старалась его спасти. Поддержать его. Излечить. Но мне ничего не удалось. Когда он меня бросил, я почти не сомневалась, что скоро прощусь с жизнью. Я разучилась существовать без его ядовитого взгляда. Сегодня все кончено, и я отказывалась начинать это заново.

Чем дольше я к нему присматривалась, тем больше я открывала едва заметных и загнанных вглубь общих с моими детьми черточек. Улисс унаследовал от отца телосложение и такую же осанку. У Лу было его утонченное обаяние, а у Мило – капризные гримаски.

Этот кошмар никогда не прекратится.

Почему он не умер? И, глядя на него, стоящего передо мной во плоти, я сообразила, что, покуда он жив, покоя мне не видать. Как я могла желать смерти человеку, которого когда-то невероятно любила? Он был воплощением зла. Моего личного зла. Что должно было случиться, чтобы я попала в такую западню?

Дус, оскалившись, двигалась к нему, и благодаря этому я ухитрилась ненадолго взять себя в руки. Он зло покосился на нее. Я забеспокоилась о своей собаке. Пойди пойми, как мне это удалось, но я похлопала себя по бедру и едва слышно свистнула. Он не должен причинить ей вред. Нельзя этого допустить.

– Лежать, Дус.

Она заскулила, подняла на меня горящие глаза и послушалась.

– Вот так, правильно, – одобрил он.

Его низкий, властный голос. Тот самый, который заставлял меня вздрагивать и трепетать. Сперва от желания, потом от страха. Продолжая неотрывно смотреть на меня, он отступил к двери. Я задышала быстрее. Он не забыл. Слишком хорошие для этого мозги. Он взялся за задвижку, которой пользовался он один, пока жил здесь. Почему я ее не сняла? Он запер нас. Я еще не включила все лампы, было слишком рано, и я постаралась, чтобы меня не беспокоили. Он помнил обо всем, о моих привычках и маниях. “Одиссея” будет закрыта столько, сколько он сочтет нужным. Он двинулся ко мне медленным размеренным шагом. Меня парализовало. Он стоял совсем близко, и он был сильнее меня. Он приблизил свое лицо к моему, его губы дотронулись до моего виска, щек, губ, опустились к затылку, и он уткнулся в него. Я вздрогнула. Он глубоко втянул воздух.

– Ты поменяла духи.

Пытаясь защититься, я отступила назад, он потянулся за мной, и я припечаталась к книжным полкам, а он прилип ко мне. Его тело точно повторяло изгибы моего.

– Эрин… побудь моей еще немного.

Он выпрямился и впился в меня взглядом, который я прекрасно помнила. Беспокойный, пожираемый жаждой господства и монополии на право. Он хотел меня. Нет, он не должен все начинать сначала, я не согласна. Где Гари? Под водой. Я могу звать его как угодно громко, он меня все равно не услышит, не возникнет из ниоткуда, чтобы избавить меня от него. С ним, с Гари, я только что познала настоящую любовь. Ту, о которой всегда мечтала. Почему не существует телепатической силы, которая бы в мгновение ока привела его ко мне? Единственное облегчение – дети в школе, они защищены от ярости и безумия своего отца. Его пальцы пробежались по моему лицу и телу, он грустно улыбался, внимательно рассматривая меня. Я была обязана призвать на помощь всю свою внутреннюю силу и бороться, не поддаваться наваждению прошлого. Я не оправлюсь, если он добьется своего здесь и сейчас. Но я стала сильнее. Он лишился всевластия, я избавилась от его ядовитой любви. Отныне я представляла себе, что такое красота. Что такое небывалое. Его рот распластался по моему, язык прорвал заслон моих губ. Он целовал меня грубо, со злостью. Я оставалась безжизненной, позволяла ему неистовствовать, но не реагировала. Он не вызывал у меня никакого отклика, разве что отвращение и бесконечную грусть. Когда-то я плавилась под натиском его поцелуев и считала, что воспоминание о них оставило на мне несмываемое клеймо. Выходит, я ошибалась: теперь для меня имели значение только страстные поцелуи Гари.

– Иван! – взмолилась я, отталкивая его.

Было так больно произносить его имя, обращаться к нему.

– Иван, пожалуйста.

Меня удивило, что он сам остановился, такое было не в его привычках. Задыхаясь, он сжал в ладонях мое лицо. Он снова изменился, стал таким, как в свои мрачные и грустные дни. Те, когда у него было замкнутое лицо, знакомое лишь мне.

– Извини… Мне так тебя не хватало… – Он осторожно погладил мои щеки, дрожа. – Это долго – семь лет без тебя. Я искал тебя в других.

Он бросил на меня извиняющийся взгляд. Знал бы он, до какой степени мне плевать.

– Зачем ты здесь, Иван?

– Ты намерена развестись? Разорвать нашу связь?

– Ты сам ее разорвал. Ты ушел… Бросил меня, оставил детей. Ты больше не существуешь. Ты умер для нас. Что ты здесь делаешь?

Его лицо как будто сползло. Мне показалось, что он прямо тут, передо мной разваливается на куски.

– Я думал, что… но нет… Ты же не… ты… и… он…

– Иван? Я ничего не понимаю. Объясни.

Он снова улыбнулся мне, но его лицо хранило ту же отстраненность, как в прошлом, когда это меня беспокоило. И продолжало беспокоить по сей день. Ему было очень плохо. В таком состоянии я его никогда не видела. Неконтролируемые спазмы сотрясали его тело. Я сражалась со слишком привычным мне чувством: я боялась за него.

– Тебе не понадобится развод.

Он неистово поцеловал меня, причиняя мне боль, его руки сдавливали мое тело – спину, бедра, руки, грудь, они пробирались под свитер, и они были ледяными, твердыми, сухими. Он укусил мои губы. Я застонала от боли. Он слизнул капельку крови, отступил на шаг, дотронулся пальцем до моей губы, потом до своей, как если бы хотел связать нас, заново соединить моей кровью.

– Все будет хорошо, Эрин…

Он опять погладил меня по щекам, в последний раз тронул поцелуем мои саднящие губы, после чего отшатнулся от меня и, сгорбившись, направился к выходу.

– Иван? – окликнула я.

Он открыл задвижку. Меня охватила паника, он не мог уйти вот так, ничего больше не сказав, не признавшись, зачем сюда приехал. На что он надеется? Чего ждет? Дело в детях?

Он обернулся ко мне.

– Я люблю тебя, – ответил он. – Я всегда тебя любил. И всегда буду любить. Я хотел, чтобы ты была только моей… Но не получилось. Вселенная или боги упорно возводят между нами преграды. Улисс, Лу, Мило и он… Я один во всем виноват… Не беспокойся, ни о чем не беспокойся.

– Чего ты хочешь?

– Предупреди Гари, что я приду поговорить с ним.

Гари? Откуда он про него узнал? Сколько он уже здесь?

– Что? Гари?

Я покачнулась. Он не должен причинить зло и ему тоже. В нашей истории Гари делать нечего.

– Оставь его. Оставь его в покое, прошу тебя!

Он посмотрел на меня – грустно, но торжествующе:

– Не забывай, что познакомилась с ним благодаря мне.

Он исчез. Я не сразу отреагировала и на пару секунд замерла. Потом побежала к выходу. Дус устремилась за мной. Мы промчались по террасе, я огляделась по сторонам, но он как сквозь землю провалился.

32

Иван

Я оторвался от нее, сохранив во рту ее вкус и ее кровь. Ее аромат в носу, нежность ее кожи на ладонях. Она не позвала меня. Не удержала. Меня трясло, я спотыкался и высматривал, где бы затаиться и пересидеть в ожидании следующего этапа.

Все последние семь лет у меня не было сомнений насчет правильности принятого решения. Но, возможно, я ошибался. Эрин оттолкнула меня. Эрин не была Пенелопой. Неужели проявленная годы назад трусость лишила меня всего?

СЕМЬЮ ГОДАМИ РАНЬШЕ

Я выпроводил последнего клиента и не мог больше ждать. Наконец-то “Одиссея” закрыта. Я свободен. Или почти. Кто-то более сентиментальный, чем я, побродил бы по бару. Только не я. Не буду же я терять время, чтобы попрощаться с домом, который уже десять лет был местом моего заточения. И ее заточения тоже. Этот бар. Кухня, за которую я безрассудно взялся ради нее, чтобы доставить ей удовольствие. Именно ей. И еще из-за того, что мне нужно было чем-то себя занять, чтобы забыть, что я угодил в западню. Отныне с этим покончено. Я содрал с себя намордник. Освободился. И это освобождение выразит себя через хаос. Я все разрушу.

Мое внимание зацепил пивной насос, но я взял себя в руки и не налил бокал. Я был трезв и должен таким остаться. Впрочем, мое воздержание удивило вечерних клиентов. Но я нуждался в полной сосредоточенности. Я должен был контролировать свои жесты и точно следовать плану. Это странно, но я как будто никогда раньше не ощущал подобной безмятежности. А ведь я собирался совершить непоправимое. Пути назад уже не будет. Я чувствовал себя всемогущим, наделенным неведомой мне силой. Почему я не обрел ее раньше? Зачем так долго ждал? Так долго ради того, чтобы она принадлежала только мне.

Я убедился в том, что все выходы заблокированы. Нужно будет постараться, чтобы проникнуть внутрь “Одиссеи”, в особенности при пылающем огне. Канистры с бензином покорно ждали за дверью кухни. Разлить повсюду горючее? С этим я справлюсь быстро. Бутылки с алкоголем будут взрываться одна за другой, устраивая фейерверк.

Мы все сгорим.

Я покинул бар через заднюю дверь и поднялся в нашу квартиру. В последний раз. Нужно было удостовериться, что они крепко спят. Ни дети, особенно дети, ни Эрин не должны мне помешать. Это делается ради нашего блага – ее и моего. Я бесшумно отпер дверь. Все было погружено во тьму. Я обошел всю квартиру – это было сильнее меня. Меня привлекло свадебное фото, прилепленное магнитом к холодильнику. Она на нем была идеальна. Светящаяся. Веселая. Влюбленная. Но я-то зачем ломал комедию? Я досадливо ухмыльнулся. Никакой комедии, тогда я во все верил. Меня загнали в угол. Я убедил себя, что справлюсь, обуздаю себя и не уйду отсюда, потому что мое счастье здесь. Именно здесь, так как здесь Эрин. Почему же? Почему она отказала мне в счастье? Она ня – вперед к приключениям… Наша с ней одиссея.

Я огорченно отвернулся. И все же у меня не получалось злиться на нее, я ее слишком любил. Я направился к детским комнатам. Начал со своего старшего сына, с Улисса. Мой первый тюремщик. Он растянулся на кровати, красивый как бог. Моя ладонь потянулась к его светлым и кудрявым, как у ангела, волосам. Я впитал их шелковистость, унес ее в самую глубину своего естества.

И быстро отвел глаза – меня ранило само его существование. Затем я открыл дверь в спальню моей дочки. Моей принцессы. Моей Лу. Такой же красивой и лукавой, как ее мать. Она тоже в конце концов заперла меня в темнице, лишила своей матери. По крайней мере, я помешаю ей отравить существование мужчине, который неизбежно попал бы в плен ее обаяния, колдовского обаяния ее матери. Мой палец скользнул по ее щеке, и я насладился мягкостью ее кожи.

Еще одна комната. Я подкрался на цыпочках к кроватке с решеткой. Мой последний ребенок. Мило, младенец, которого я никогда не знал и никогда не узнаю. Тот, кто навязал себя мне и лишний раз показал, до какой степени мне невыносимы эти цепи. Я положил свою большую ладонь на его голову и вздрогнул, ощутив тепло его пушка.

Я в ужасе отдернул руку. И вот, наконец, наша спальня. Моя жена спала. Я приблизился к ней. На ее лице отражалось напряжение, не отпускающее ее. Брови были нахмурены. Я боялся дотронуться до нее в последний раз. Как позволить это себе, если она обладает такой колоссальной властью надо мной? В том-то и проблема. Я осторожно наклонился. Она меня почувствовала. Ее веки затрепетали. На губах появилась сонная улыбка. Когда она зашевелилась, простыня соскользнула, открыв ее тело. Она была обнажена. Ей нравилось спать обнаженной. Почему я забыл об этой ее привычке, которой так восхищался? Меня с жуткой силой прошили любовь и желание. Я не был готов к тому, что захочу ее. Я уже давно лишал себя ее кожи, ее стонов. Так давно, что не был уверен, помню ли их еще. Она схватила меня за руку.

– Иван, ложись, – пробормотала она.

Перед тем как мы умрем в огне, я в последний раз стану ее пленником. Взять ее. Показать ей, что она принадлежит мне. Ее оргазм станет ее последним осознанным вздохом, и я это сделаю. Я разделся в темноте. Она удовлетворенно охнула. Не надо было ей этого делать. Я скользнул к ней, вытянулся, прижался к ее спине. Мои руки проложили дорогу по ее бедрам, животу, ягодицам, грудям, которые я стиснул в ладонях. Она застонала. Я приподнял ее и положил лицом к себе. Она так легко подчинялась мне. Мне надо было ее видеть. Видеть ее лицо, когда она достигнет вершины наслаждения. Она отвечала на все мои требования. Я отказывался думать об остальном. Не сейчас. Меня истязало желание. Я терзал ее губы, меня так сильно тянуло взять ее до того, как все кончится. Ее бедра позвали меня. Я больше не сопротивлялся и с силой проник в нее. Она широко распахнула глаза под ударом наслаждения. Сжалась от удовольствия. Обвила руками мои плечи и притянула меня еще ближе.

Уже много месяцев мы не переживали вместе такой мощный оргазм.

Я прижимал ее к себе и догадывался, что она с трудом справляется с желанием снова погрузиться в сон.

– Спи, Эрин, – прошептал я.

Она поцеловала меня страстно и нежно. Потерлась лицом о мою шею и прильнула спиной к моему торсу. Схватила мою руку, чтобы я обнял ее. Она доверяла мне.

– Мы справимся, Иван. Мы обязательно справимся.

Я зарылся лицом в ее волосы, ничего не ответил и подождал, пока ее дыхание успокоится. Ждать пришлось недолго. Я задрожал. Мое безумие обрушилось на меня. Любовь с Эрин настолько ошеломила меня, что поставила под вопрос мой замысел. Яркими вспышками замелькали лица детей. Я услышал их вопли, ее крики, когда пламя будет лизать их кожу. Кожу Эрин, которую я только что сам облизывал, целовал, кусал. Я увижу, как огонь займет мое место, и буду ревновать к огню. Я не мог допустить, чтобы она исчезла. Не мог ее убить. Но если я останусь с ними, я в конце концов сломаю ее, заставлю страдать. Моя необузданность однажды проявит себя. Я уничтожу ее. Наступит день, когда мне не удастся остановить себя. В тот день любовь с Эрин уже не поможет мне сохранить хотя бы минимальную ясность ума. Мне больше нельзя здесь оставаться. Я слишком труслив, слишком слаб, чтобы утянуть их в адское пламя. Точнее, ее, а не их. На них мне плевать, они принесли мне только несчастье. Лишили меня смысла существования. Того самого смысла, который сковал меня цепями.

Я должен исчезнуть. Исчезнув, я сохраню свою власть, им не удастся меня забыть.

Она никогда меня не забудет. Запомнит, как исступленно я занимался с ней любовью перед тем, как уйти. На ней будет стоять мое клеймо, набита моя татуировка. Всю оставшуюся жизнь я стану неотступно преследовать ее. В конце концов, это еще более сильный шаг. Меня будет пожирать жгучая тоска по ней, а ее по мне. Я осторожно прикусил в последний раз тонкую кожу ее шеи. Завтра, проснувшись, она ощутит следы укуса. Я автоматически оделся, бросил на нее прощальный взгляд: она была расслаблена и больше не хмурила брови. Утолив голод, она крепко спала.

Я отвернулся, опустошенный. Когда я снова буду с ней? Когда я займу свое место? Я твердо знал, что она сохранит его для меня. Она нас защитит. Я покинул спальню, которая с этой минуты больше мне не принадлежала. Не оборачиваясь и не раздумывая, я направился к двери. Прежде чем переступить порог, я вынул из кармана джинсов свою связку ключей и положил на тумбочку у входа. После этого шагнул к лестнице и бесшумно закрыл за собой дверь.

Я снова спустился в “Одиссею”, разблокировал двери. Взял валявшийся листок бумаги. Долго писал ей длинное письмо. Она будет благоговейно беречь его, по-другому быть не может. Порывшись на книжных полках, я спрятал письмо в ее экземпляре “Илиады” и “Одиссеи”. На Песне I. Смысл она поймет. Свою книгу я забрал. Я никогда не должен был ставить ее на полку. Лучше бы она лежала в моем рюкзаке все десять лет. Если бы эти поэмы не были для нас общей страстью, мы бы не связали наши жизни, а на мои плечи не легло бремя семьи. Я бы не стал рабом моей любви к ней, и меня не грызла бы горечь.

Слишком поздно.

Но она меня дождется.

Я отправлялся на битву со своими сожалениями, и однажды, когда буду готов, я приду и заберу свою жену.

Спустя несколько минут я включил зажигание, тронулся с места и с погашенными огнями покинул город.

Я смеялся. Плакал. Вопил. Но не оглядывался назад.

СЕГОДНЯ

Я прервал свою одиссею, чтобы приехать и навести здесь порядок, даже не подозревая, что возникнут сомнения в моем давнем решении. Эрин не оставила мне выбора. Я должен дойти до конца. Вернуться ровно туда, где допустил ошибку. Но до этого необходимо было встретиться лицом к лицу с предателем. Выведать его мотивы. Посмотреть ему в глаза. Напомнить, в чьих руках власть.

33

Гари

Меня по шлангу вызвали наверх. Я поднимался, и мое плохое настроение усиливалось. Я нервничал с самого утра, что-то мешало мне оставить Эрин одну. В атмосфере ощущалось что-то странное, необъяснимо странное, чего я не понимал. Я надеялся, что под водой успокоюсь. И вот мне сообщили, что мой рабочий день окончен. На поверхности погода оставалась такой же ненастной. Небо затянуло тучами, сеял мелкий дождь и поднимался ветер. Я снял скафандр.

– Зачем меня вызвали? – довольно раздраженно спросил я. – Мне еще час работать на глубине!

– Эрин пробовала дозвониться до тебя по радиосвязи, – ответил кто-то из коллег.

Я покачнулся и немедленно приступил к сражению со своим гидрокостюмом.

– Почему вы меня не предупредили? Раз она сюда позвонила, значит, случилось что-то серьезное, черт возьми! – занервничал я.

– Вот-вот, учитывая твое состояние, поневоле порадуешься, что не сообщили тебе раньше. Ты что, хотел, чтобы тебе по шлангу сказали, что она ищет тебя, а заодно передали тебе трубку, чтоб ты сам с ней поговорил? Если это что-то серьезное, что бы ты сделал?

– Заткнись!

Они были правы, я бы натворил там, под водой, глупостей. Подверг бы опасности себя и других. Я кое-как стянул с себя часть костюма и исхитрился схватить телефон. Она пыталась связаться со мной бессчетное число раз. Я не стал прослушивать ее сообщения, а сразу позвонил.

– Гари! Ты где? – В ее голосе явственно слышались рыдания.

– Я еще в море. Что стряслось?

– Иван… Иван…

– Что?

Ее дыхание срывалось, она бормотала что-то невнятное:

– Он… Он здесь… Утром он заявился в “Одиссею”.

Я распрямился, тело напряглось, готовое к атаке, я оглядывался по сторонам, как если бы он мог в любую минуту откуда-то выскочить.

– Ты как? Где ты? Где дети?

Все они были в безопасности. Дети по-прежнему в школе. Эрин в “Одиссее”, под защитой Паломы, отца и Эрвана. Из ее панического, бессвязного объяснения я понял, что он явился несколькими часами раньше, твердил что-то несуразное и собирался найти, поймать меня, потолковать со мной. То есть ему известно, что я здесь и что я с ней и с детьми. Как ему это удалось? Он явно следил за нами. Но как долго?

– Куда он пошел? – спросил я.

– Понятия не имею, Гари, но он точно тебя ищет.

– Скоро приду, не беспокойся за меня.

– Приходи скорее, пожалуйста. И будь осторожен! Он вел себя очень странно.

Я отключился, швырнул телефон и заорал:

– Перевезите меня на сушу! Я нужен Эрин.

Они не стали задавать вопросы. Зная ее, они были уверены, что она не позвала бы меня из-за ерунды, и они уже достаточно долго работали со мной, чтобы не сомневаться: просто так я их не брошу. Несколько секунд я пребывал в смятении, стоял, обхватив голову руками, и с трудом сдерживал яростные вопли. Он рядом с ней, с ними. А я в море, далеко от них, и не могу их уберечь.

– Забирайся! – позвал меня коллега, который уже спрыгнул в надувную лодку.

Меня трясло, но в лодке я все же как-то переоделся. Слова застревали у меня в горле. Мне показалось, что поездка длилась несколько часов, хотя мы перемещались на полной скорости. Судно разбивало волны, на нас обрушивались снопы воды, ветер хлестал наши лица. Небо и море бушевали вокруг в такт одолевавшим меня мыслям. На что нацелился Иван? Забрать ее и детей? На что он готов пойти, чтобы вернуть себе место рядом с ней? Эрин не хочет возвращаться к нему, в этом я не сомневался. С другой стороны, трудно, если не невозможно стереть все, что они разделили за десять лет их общей истории. Что по сравнению с этим наши два месяца, пусть и прожитые с невероятным накалом чувств? Но я буду бороться, чтобы сохранить ее. Я знал, что она меня любит. А я люблю ее больше жизни. Я не откажусь от нее.

И дети, как будут реагировать дети? Улисс настроен к отцу скорее враждебно, но, когда тот предстанет перед ним, его решимость подвергнется испытанию.

И я его пойму. Лу всегда ужасала мысль о том, что отец, возможно, их попросту бросил. Но вот он вернулся. Как она встретит своего исчезнувшего героя? Он ее отец. А Мило… Мило практически никогда не видел его, не сохранил о нем никаких воспоминаний. Он привык, что у него нет отца, а тут он наконец-то его увидит. Проснется ли у него инстинкт, полюбит ли он его просто за то, что он его отец? Тончайшие связи, которые мы начали плести, немногого стоили. Я взрослый человек. Я должен буду, не дрогнув, принять их отказ, их отдаление от меня, найти в себе силы порадоваться за них. Но только при условии, что они будут счастливы. У меня нет никаких прав, упорно твердил я себе, как если бы в этом была необходимость…

Что я заявлю Ивану? Что ему здесь нечего делать? Что уже слишком поздно? Что я не обязан что-либо ему объяснять? Если по правде, ничего такого я не скажу. У него были все основания злиться на меня. Я всегда ждал чего-то такого. Вспоминал Ивана каждое утро, просыпаясь рядом с Эрин, и спрашивал себя, не придется ли мне однажды ответить на его вопросы и заплатить за то, что занял его место на руинах, которые он оставил после себя. Судя по всему, час настал.

Иван ждал меня на краю причала. Он легко меня нашел. Сколько он следил за нами, вынашивая планы мести? Я отправил Эрин сообщение: “Не волнуйся, я с ним, успокой детей, скажи, что мне пришлось остаться на работе из-за ночного погружения. Я тебя люблю”. Я выбрался из лодки. Коллега, покосившись на него, спросил:

– Кто этот перец?

Он его не узнал.

– Не имею представления.

– Какой-то он мутный. Удачи, Гари, и поцелуй от нас Эрин. До завтра.

Я подождал, пока лодка отплывет, и только тогда повернулся к нему. Мне было важно, чтобы мы с Иваном говорили один на один.

Иван не шевелился, ждал, когда я подойду к нему. За два с небольшим месяца он изменился. Как если бы был полностью опустошен. От него осталась лишь телесная оболочка, изможденная и внушающая беспокойство. Его харизма стала призрачной, тот, кто не имел дела с ним раньше, не догадался бы о силе его обаяния. Мы долго с вызовом смотрели друг на друга. Он пристально разглядывал меня, так же как я его. Я тоже, безусловно, изменился: спина выпрямилась, взгляд больше не бегал, а сделался решительным, я стал сильным и был на своем месте. И я не спасую перед ним. Он мотнул головой, приглашая меня идти за ним. Я так же молча двинулся вслед, не раздумывая и готовясь дать отпор.

Мы прошагали добрых четверть часа, он повел меня в Интра-Мурос, в узкие, темные улочки, где я никогда раньше не бывал. Толкнул дверь в маленький, плохо освещенный бар. Я будто покинул день и переместился в ночь. У бармена закаменело лицо, когда он понял, кто пришел, но Иван заткнул ему рот, мрачно зыркнув на него. Никто не позволил себе ни одного комментария. Ничто не выйдет за пределы этого притона, нет сомнений. Он сел у стойки и оглянулся через плечо. Я остановился рядом. Он сразу заказал бутылку рома.

– Платить тебе: по-моему, я уже поставил тебе достаточно выпивки, – заявил он, не глядя на меня.

Я не ответил. Меня одолевали воспоминания о нашем общении с Иваном. Мы с ним вместе смеялись, отрывались в его ресторане, я ел за его столом, приходил к нему мрачным и грустным, разговаривал с ним, жил с ним. Он знал меня в прошлой жизни, которую я стремился оставить позади. Это, конечно, не было его целью, но он все равно напоминал мне о ней, тем самым подтверждая правильность моего выбора. И все же вопреки всему, что мне было известно, вопреки тому, что по его вине вынесли Эрин и дети – вопреки вообще всему, я не мог отрицать, что в конце концов начал воспринимать его как друга. Он был единственным, перед кем я раскрылся, даже если мои откровения были весьма сдержанными.

Он проглотил три стопки одну за другой, не поморщившись. После этого он налил и подвинул стопку мне. Я тоже выпил ром одним глотком, и это наэлектризовало меня. С тех пор как я поселился здесь, я пил меньше – не было такой потребности.

– Ты опять работаешь под водой? – спросил он.

– Сам видел.

– Забавно сидеть здесь с тобой… Когда до меня докатился слух, что ты тут обосновался, это стало для меня шоком, должен сказать. Я не считал тебя обманщиком. С другой стороны, на твоем месте я поступил бы так же…

Вот это наглость.

– Что до обмана, Иван, не тебе меня упрекать. Трудно было предупредить, что у тебя трое детей. Это был бы перебор, да?

Он разразился горьким смехом:

– Ты все равно ставишь меня не то чтобы очень высоко, так что я позволю себе объяснить, как я ко всему отношусь. По первому впечатлению, они красивые, счастливые, вот и славненько…

Он казался таким уверенным в себе. Он шпионил за ними. Бродил вокруг них. Никто не заметил его присутствия. Задним числом мне стало страшно.

– Я не желаю им зла, – спокойно продолжил он. – Они всего лишь мелкая подробность, и заодно худшее, что со мной случилось…

Я едва отвел кулак, который уже нацелился на него.

– Они украли у меня Эрин… задолго до того, как за это взялся ты.

Он иронично ухмыльнулся:

– В общем… это уже не важно. Как-то все это чудно. Я несколько дней слежу за вами пятерыми, в особенности за тобой. Тебе как будто нравится убогая и спокойная семейная жизнь. Ты вкалываешь, погружаешься в море, занимаешься детьми, собакой, каждый вечер, насвистывая, проделываешь один и тот же путь, ни о чем не беспокоишься… После чего идешь домой и спишь с моей женой. Тебе больше ничего не нужно. Впрочем, зря я удивляюсь, накануне отъезда ты признался мне, что именно об этом мечтаешь. У тебя все получилось…

Сколько еще он будет повторять, что она его жена? Эти слова звучали так, будто она его собственность. Эрин – свободная женщина, имеющая право выбора, право на собственное тело и на свою жизнь. Покинув ее, он возвратил ей свободу. Мне было нестерпимо слушать, как он набрасывает грязную завесу на мои чувства к ней: выходило, будто я с Эрин лишь для того, чтобы досадить ему, лишить принадлежащей ему вещи, словно только это мне и нужно. Как если бы это было единственной причиной, по которой мы стали парой.

– Я не стану оправдываться, Иван, но должен уточнить, что люблю Эрин не потому, что она была твоей женой. Ты не имеешь никакого отношения к нашей истории. Я неожиданно нашел здесь работу… И попал в ее бар еще до того, как выяснил, кто она такая.

Он снисходительно приподнял бровь.

– И мгновенно угодил в ловушку. Я все это знаю, сам через это прошел, – печально уточнил он.

Параллели, которые он проводил между своей ситуацией и моей, вызывали у меня неловкость, но что я мог поделать? Ничего, все это чистая правда. Любовь с первого взгляда к одной и той же женщине была у нас общей.

Он выпил еще и налил нам обоим. Мне почудилось, будто я переживаю ту же сцену, что на Реюньоне. С той лишь разницей, что мы сидели в убогой забегаловке и разговаривали без всяких уверток. Мы больше ничего не скрывали друг от друга. Не обращая внимания на запрет, он закурил и помутневшими глазами стал следить за завитками дыма. Потом обратился ко мне:

– Обалдеть, Гари, у тебя была жизнь, о которой я мечтал, пока не встретил ее. А у меня была жизнь, которой ты возжаждал после встречи с ней… Тебе выпал второй шанс. Мне – нет. У меня его не будет потому, что я никогда не излечусь от Эрин, которую я желал получить только для себя одного. Пойми, я бы с удовольствием и дальше жил с ней, но у нее есть дети. Эрин – это мать, Гари, надеюсь, ты это осознаешь.

Я кивнул, глядя на него в упор. Он как будто меня проверял. Но зачем? Он удовлетворенно покивал:

– Так, хорошо… Ну, и дети наконец-то обрели отца, это вроде бы важно… Но я не уверен, потому что у меня их никогда не было.

Что ж он такое несет? Отдает мне детей? Не такой уж я эгоист, чтобы проглотить его заявление, не поморщившись. А как же Улисс, Лу и Мило?

– Да ладно… на это плевать… Но у меня нет сомнений, что я не вынесу, если буду знать, что… Поэтому я закончу дело, начатое семь лет назад.

Он встал, подхватил бутылку рома и зашагал к двери. На пороге он обернулся ко мне:

– Не забывай, что ты познакомился с ней благодаря мне… Если бы я не вытащил тебя из воды, ты бы сейчас гнил за коралловым рифом.

Он исчез. Сколько-то секунд я не реагировал. Потом бросил на стойку банкноты и выбежал на улицу. Я озирался по сторонам, но он бесследно исчез.

34

Иван

Все спали. Кроме меня. Мне оставалось потрясти умы в последний раз. Финальный выход. Самый красивый. Самый впечатляющий. Окончательное фатальное исчезновение. Апофеоз. Довершить то, что я по трусости не сумел сделать семь лет назад.

В разгар ночи я бродил по закрытой “Одиссее”. Свет не включал, чтобы не вызвать любопытство запоздалого прохожего. Я знал этот бар наизусть – не проблема передвигаться по нему на ощупь. Зачем мне свет? Я и без него легко обойдусь. Я пил ради анестезии, чтобы свалиться в сон в нужный момент. Я и так слишком долго страдал, поэтому хотел избежать физической боли.

Мне не суждено уйти с Эрин. Зато я уйду с уверенностью, что всегда буду неотступно преследовать ее. И его тоже, всегда. Без меня они бы ничего не получили. У них бы не было этой семьи. В каждый миг своей жизни, всякий раз, когда Гари посмотрит на детей, он будет видеть меня. Как бы он ни старался, я все равно останусь их отцом. Навечно. Эрин никогда не забудет, кто был отцом ее детей. Ему никогда не удастся стать мной.

Я был творцом их истории, но это останется для них тайной.

Получение письма с заявлением о разводе подействовало на меня, как удар под дых. Меня засекли, и Эрин меня больше не ждет. Нужно было реагировать. Разобраться, как там обстоят дела в действительности. И напомнить ей, что она моя и только моя и должна ждать меня, пока не завершится моя одиссея. Все резко ускорилось, некогда было размышлять. Гари пришел ко мне в ресторан вечером того дня, когда пришло письмо с сообщением о желании Эрин расстаться со мной. Он застиг меня врасплох, предупредив о срочном отъезде; говорил, что хочет полностью изменить свою жизнь, но заодно подбросил идею. Я отправлю его в Сен-Мало на разведку. Это драгоценный шанс узнать в точности, что там с Эрин и какова реальная ситуация. Мне нужен был ответ на вопрос, почему она вдруг решила разводиться. Но как заставить дайвера туда поехать? Меня спас сам Гари и его доверие ко мне. Я ухватился за эту возможность, когда он надумал поплавать, чтобы протрезветь перед полетом. Он достаточно долго плескался, и я успел поработать с его телефоном. Я покопался в списке его контактов в поисках какой-нибудь зацепки, и одно имя привлекло мое внимание. Я едва сдержал смех. Удивляться тут было нечему. Все эти мудацкие водолазы – тесно спаянное сообщество. Один из его контактов проработал несколько месяцев в Сен-Мало, когда я там жил, я его щедро угощал в “Одиссее”, он пил и жрал у нас. Я этих типов не выносил, они вели себя так, будто круче всех. Если повезет, у него еще остались связи на государственных предприятиях, выполняющих в тех краях подводные работы, и он клюнет на приманку. Нужно было пробовать все, я ничем не рисковал. С электронной почты Гари я отправил сообщение о моем (его) приезде и попросил помочь найти работу во Франции. Гари вышел из воды, когда я молил высшие силы, чтобы моя затея удалась. Я отдал ему мобильник, соврав, что тот выпал на песок, когда он раздевался перед тем, как нырнуть в море. Он поблагодарил меня. Чтобы не упустить ни единой лазейки и обеспечить тылы, я все же попросил его оказать мне услугу – разузнать об Эрин, моей жене.

Вопреки всем моим усилиям и настойчивым попыткам выведать хоть что-то, Гари наплел, что находится не в Сен-Мало и не собирается туда ехать. Мой план поиска вакансии для него сработал, но я понятия об этом не имел. Он обвел меня вокруг пальца, а я ничего не заподозрил. Слепо положился на него. Я, который не полагался никогда и ни на кого. Я не воспринимал его как соперника. Оказался полным кретином, неспособным вообразить, будто он залезет в постель к моей жене. Но выяснилось, что Гари – грозный противник, гораздо более умный, чем я полагал.

Он заслуживал моего уважения.

Так что мне пришлось покинуть свою берлогу. Все у меня пошло наперекосяк. Я не предвидел, что Эрин считает меня мертвым и изберет Гари на роль возлюбленного и приемного отца ее детей. А ведь мне полагалось бы знать собственную жену. Такой мужчина, как Гари, должен был притянуть ее, как магнит. Ну, а ей уж точно хватило одного взгляда, чтобы околдовать его – она была той, к кому он стремился, кого ждал. Если бы меня не существовало, они были бы созданы друг для друга. Я не сомневался, что в моих силах обыграть его, пока не услышал, как Эрин произносит его имя. Она волновалась за него. До этого я питал крохотную нелепую надежду на то, что воспоминание обо мне победит.

С собой нужно быть честным. Пора, сейчас самое время для этого, другой возможности у меня не будет. Если бы я хотел кого-то для нее подыскать, мой выбор пал бы на него. Разве это не очевидно? Гари идеально подходит ей. Красив грубоватой, изломанной красотой. Здоровый. Умный. Любящий. С характером. К тому же не заурядный, вовсе нет. В нем угадывался какой-то надлом, рана, секрет, который я так и не смог разгадать, но который делал его еще более привлекательным. К счастью, моя жена недостаточно сильна, чтобы превратить его в безумца, которым стал я. Таким мужчинам, как он, вручают свою жизнь, семью, любовь и при этом чувствуют себя рядом с ними в полной безопасности.

Я сыграл и проиграл. Но, в конце концов, не так чтобы совсем, потому что отныне они будут жить на моей могиле. И не забудут, что их любовь отправила меня в адское пламя. Я буду вечно стоять между ними. Меня радовало, что завязка их истории – моих рук дело.

Я все решил за них. Пусть сами они думают, что их соединила судьба.

Их судьбой был я.

Продолжая пить, я в последний раз обошел “Одиссею”, провел рукой по каминной полке, закрыл дверь на задвижку. Мою задвижку. Ту самую, из-за которой несколькими часами раньше в глазах Эрин вспыхнул ужас. Я заточил себя в баре. Я уже начал спотыкаться. Зрение помутилось. Наконец-то алкоголь сработал. Я ухватился за стойку. Вцепился в нее, зарычав в бешенстве. Нельзя упасть, пока я не ввергну все в хаос.

Пора.

Пора покончить с этим и организовать уход, достойный меня.

Я сделал огромный глоток рома. Он потек по моей шее.

Затянулся сигаретой.

Выпил еще.

А потом я… ухмыльнулся. С досадой. Горько. От бездонной боли.

Я чиркнул спичкой и швырнул ее в одну из многочисленных бензиновых луж. Пламя мгновенно взяло меня в кольцо, оно уже карабкалось по стенам, которые я тоже полил бензином, нырнуло в каминную топку. Ничто не помешает мне дойти до конца. Ничто не заставит меня сбежать.

Оставались ли у меня сожаления? Нет. Их больше не было. Семь лет назад я был прав, отказавшись от своей затеи. Жар становился нестерпимым.

Я на миг зажмурился и тут же в воображении всплыла улыбка Эрин, улыбки детей. Они были такими красивыми.

Такими красивыми без меня и с ним.

Я допил бутылку и швырнул ее в огонь. Она взорвалась.

Пламя подползало ко мне, всесильное, беспощадное. Разрушительное.

Я непроизвольно похлопал себя по внутреннему карману.

Моя книга.

Моя “Одиссея”.

По щеке скатилась слеза.

Книга была в безопасности. Она не сгорит вместе со мной.

Я принес жертву – согласился уйти без нее. Без той, которая всегда сохраняла мне жизнь.

Книга, которая управляла моим существованием.

Я уходил без нее.

Ради нее.

Ради Эрин.

Наконец-то моя одиссея завершилась.

Тьма поглотила меня.

35

Эрин

Мы задремали на диване, измученные и потрясенные сегодняшним днем. Весь вечер мне не удавалось избавиться от ощущения, что я провалилась на семь лет назад. Мы с родителями, Эрваном и Люсиль лгали детям, потому что я не была готова сообщить им, что приехал их отец. Родные остались на ужин “просто так”. Хотя на самом деле они примчались, чтобы защищать нас, пока не появится Гари. И помочь мне скрыть приступы страха при мысли, что Иван причинит ему зло. Гари вернулся, и меня поразил его вид: он был таким удрученным и взволнованным, каким я никогда его не видела. Но он уверил меня, что они не говорили на повышенных тонах, что скандала не было и никто не разъярился и даже не разозлился. Как и я, он был не в состоянии более подробно описать свою встречу с Иваном.

Я задвигалась, просыпаясь. Интересно, который час? За окном было темным-темно. Дус отчаянно скребла входную дверь дома и вдруг залаяла. Гари подскочил и обнял меня.

– Что с ней такое? – недоумевала я.

– Лежи, я ее выгуляю.

– Только недолго…

Он поцеловал меня в голову и морщась поднялся с дивана. Собака все отчаяннее скреблась в деревянную дверь. Это было ненормально. Она что-то учуяла. Гари обеспокоено приподнял брови и открыл ей. Она влетела к нам с душераздирающим лаем. Не раздумывая, я схватила шарф, обмотала вокруг шеи и поспешила за ней.

– Дус! К ноге!

Стоило мне забежать за угол, как передо мной вдалеке выросло алое сияние. Я застыла, как в параличе. Этого не может быть.

– Эрин? – позвал меня Гари.

– “Одиссея”! Гари! Это “Одиссея”!

Ноги сами понесли меня. Я слышала зов.

Рдеющий, горячий свет рвал на части черную ночь и манил меня.

Огонь призывал меня.

Я бежала, задыхаясь. Пока не очутилась перед “Одиссеей”. Моей “Одиссеей”, которую пожирало пламя. Я автоматически двинулась к ней. Гари схватил меня за талию, когда я собралась поставить ногу на террасу, которая уже занялась. Пятясь, он отволок меня на противоположную сторону улицы. Сжал изо всех сил. Перепуганная Дус носилась вокруг нас. Скорее всего, без Гари я бы окончательно и бесповоротно сломалась.

Окна и двери взрывались от страшного жара. Гари закрыл меня своим телом, чтобы защитить от искр и обломков, падающих рядом. Было жарко, невероятно жарко, мне чудилось, будто у меня вот-вот расплавится, растает кожа. Я высвободила лицо из кольца его рук. Пламя пожирало все внутри. Я подавила рыдание, уткнувшись в Гари. Одна за другой лопались бутылки. Звуки трескающегося, разлетающегося, разбивающегося вдребезги стекла навсегда сохранятся в глубинах моей памяти. Шум был оглушительным, пламя ревело. Это была битва в аду. Огонь перепрыгивал на верхние этажи. Он набирал силу и пробивался сквозь каждое отверстие, неостановимо карабкался по стенам фасада. Камень чернел с впечатляющей скоростью. Терраса тоже занялась. Вслед за ней раскололись окна нашей старой квартиры. Огонь разрушал то, что было когда-то моим домом. Нашим домом.

Я стала свидетельницей истребления всей моей истории с Иваном.

Соседи один за другим выбегали на улицу. Я слышала, как они говорят, что пожарные вот-вот подъедут. Кто-то их уже вызвал. Некоторые спускались на пляж, чтобы наполнить ведра морской водой. Это было потрясающе, но смехотворно. Ничто не остановит крушения.

– Эрин, я пойду, – шепнул мне на ухо Гари.

Я ошеломленно посмотрела на него. Он мне грустно улыбнулся. Я вцепилась в его руку.

– Нельзя дожидаться пожарных, – объяснил он.

Я отчаянно мотала головой справа налево и еще сильнее впивалась пальцами в его свитер.

– Нет, Гари, я не хочу тебя терять. Я не могу потерять тебя ради спасения Ивана! Его вообще там нет!

Но он мог оставаться только там. Я это чувствовала. И Гари это чувствовал. Иван сжигал наши воспоминания, нашу жизнь. Этим ужасным, фатальным, трагическим поступком он защитил меня, защитил нас – детей, Гари и меня. Защитил нас от себя.

Гари обхватил ладонями мое лицо, он метался между своей любовью ко мне и верностью другу. Они все же были друзьями, я поняла это, когда он недавно пришел домой. Между ними была связь, и она навсегда останется для меня неразрешимой загадкой, потому что принадлежала только им двоим.

– Я должен идти, Эрин. По-другому нельзя! Недавно Иван меня спас. Вытащил из моря… Без него меня не было бы в живых…

– А сейчас он спасает тебя от себя самого… Он сделал свой выбор. В любом случае уже слишком поздно!

– Мама! – перебил нас панический голос Улисса.

Дети мчались к нам. Мило повис на шее у брата, державшего за руку Лу. Душевные терзания рвали душу Гари. Он хотел вытащить из огня отца моих детей, которых любил как своих. Я же отказывалась терять его. Только не его. Я еще крепче ухватилась за Гари и вонзилась в него взглядом.

– А как же дети?.. Гари! Твои дети! Не ходи туда! Ради них… ради меня…

Он не успел ответить мне, не успел даже пошевелиться. Лу бросилась к нему. Он обнял ее, зарылся в ее волосы, стал покачивать. Но дочкины полные слез глаза не отрывались от пожара. Гари изо все сил держался за мою дочь, страдая из-за Ивана. Улисс прижался ко мне, Мило сомкнул руки у меня на шее. “Одиссея” никому из нас не давала от нее отвернуться.

Пожарные наконец-то приехали, но уже ничего нельзя было сделать. Вскоре появились и родители. Отец пошатнулся, и мать подхватила его, не давая упасть. Его жизнь. Его бистро. То, которое он спас.

То, которое спасло его. Место, которое спасло и спаяло нашу семью, на глазах обращалось в пепел.

Мы с отцом невероятно любили этот бар. Он был продолжением нас и наших сердец. Мы носили его в себе. Эрван и Люсиль узнали обо всем и тоже приехали. Мой брат сел на корточки, обхватив руками голову; слезы заливали его лицо. Этот бар был нашей историей. Нашей семейной историей. Вскоре Палома присоединилась к нам с криками, приказывая всем что-то делать, помогать, носить воду. Я позвала ее, и она меня услышала. Я протянула ей руку, она подбежала и, рыдая, обняла меня.

Пожарные усердно спасали то, что уже невозможно было спасти. Мы сидели на клумбе возле дома напротив, прижавшись друг к другу. Мы с Гари в центре, он обнимал Лу, я – Мило, Улисс уткнулся мне в шею. Последний уголек погас, когда наступил рассвет. Едкий запах гари пропитал воздух квартала. Дым поднимался к небу, которое сегодня будет ясным. От “Одиссеи” и ее дома остались только четыре почерневшие обугленные стены. Крыша улетела к облакам. Пожарные вышли из развалин, их начальник направился к нам. Мы с Гари поднялись вместе с приклеившимися к нам детьми, остальные члены семьи последовали нашему примеру.

– Вы хозяйка?

– Да…

– Кто-нибудь жил в баре или в здании?

– Нет…

Пожарный огорченно покачал головой и пробормотал себе под нос:

– Мы предполагаем, что там кто-то был…

Я сражалась с приступом тошноты. Гари задышал быстрее. Ради детей мы были обязаны скрыть свои эмоции. Родители и Эрван услышали пожарного и, как по команде, посмотрели на меня. Они все поняли.

– Мы ненадолго оставим вас в покое. Скоро с вами свяжутся.

Все собрались у нас. Я позвонила в школу, коллеж и лицей и механическим голосом сообщила, что дети сегодня не придут, хоть и не сомневалась, что новость быстро облетит город. Гари предупредил коллег, что не выйдет на работу, и подтвердил, что все обсуждают нашу историю. Мама, от которой не отходила Люсиль, занялась приготовлением кофе для всех и бутербродов для растерянного Мило, чтобы чем-то себя занять и, главное, не дрогнуть: она и в этой ситуации, как всегда, стояла у штурвала. Улисс и Лу не отрывались друг от друга и при этом прилипли к Гари. Он стал их компасом. Эрван и мой отец оцепенели, ни одному из них не удавалось взять себя в руки.

Кофе остывал. Все в основном молчали, потухшими растерянными глазами поглядывая друг на друга.

Присутствие детей не позволяло нам произнести его имя. Как я объявлю им, что их отец умер? Семь лет подряд я задавала себе этот вопрос, семь лет я к этому готовилась, но так и не нашла нужных слов. Теперь я была приперта к стенке. Такова реальность. Иван мертв. Его больше не существует. Он не вернется. С ума сойти, всего несколько часов назад я говорила себе, что не обрету покоя, пока он жив. Я закрыла ладонью рот, пряча тяжкое рыдание. Я ведь сказала ему, что для нас он умер… Виновата ли я в том, что он сделал? Гари почуял, что меня накрыли страх и чувство вины, и вывел меня на улицу подальше от детей.

– Эрин, ты тут ни при чем. Не забывай, что это ты убедила меня не лезть за ним. “Он спасал нас от себя… ” Вот что ты сказала. И мне кажется, что я догадался: это не первый раз, когда он спасает тебя и вас всех, детей и тебя…

По его щекам потекли слезы. Он обхватил меня руками. Его трясло, и меня трясло вместе с ним.

– Я мог бы не узнать тебя… не полюбить… не полюбить детей…

Меня прошила сильная дрожь.

– Он предупредил меня, что закончит работу, начатую семь лет назад… когда он исчез… Подозреваю, он собирался сотворить это в ночь своего исчезновения. Но говорил, что струсил. Не смог… Не смог утянуть вас за собой…

Мое дыхание на мгновение прервалось. Иван хотел погибнуть вместе с нами… Вместо этого он удрал. Скрылся, не оставив следов. Канистры с бензином, которые отец нашел за кухонной дверью… Мы всегда считали, что Иван собирался взять их, чтобы уехать куда-нибудь подальше. И вообразили, будто он в спешке забыл их взять. На самом деле они были заготовлены для нас. Мы все должны были умереть той ночью. Я подавила мучительный крик, Гари еще крепче обнял меня и стал осторожно баюкать. В памяти снова возникло пламя, пожирающее “Одиссею”. Дети, мои дети должны были сгореть в огне. И я вместе с ними. Я бы не спасла их. Смерть легонько прикоснулась к нам, дотронулась до нас, едва не подхватила, но передумала. Иван планировал нас убить… А потом отказался от этой идеи.

Сейчас его письмо предстало передо мной в другом свете. Он догадывался, что рано или поздно причинит нам боль, разделается с нами. Наша семья стала для него невыносимой мукой. Но ему не хватило смелости увлечь нас в свое безумие. Или – и эта мысль устраивала меня больше – он слишком любил нас, как бы он это ни отрицал. По-своему любил своих детей.

– Мы оставим вас, – прервала нас мать. – Вам пора отдохнуть. И вам, и детям.

Она с любовью обняла Гари и прошептала ему: “Спасибо, спасибо вам, что спасли мою дочь”. Отец подошел ко мне и крепко поцеловал в лоб.

– Мы все восстановим, доченька… У тебя снова будет твой бар.

– Наш бар, папа…

Вечером Улисс и Лу вышли погулять. Я догадывалась, что они пойдут к развалинам “Одиссеи”. Я не собиралась их останавливать. Но я не обладала их храбростью. Меня ждали тяжелые дни. Мило был у себя в комнате. Мы с Гари, все еще не избавившись от шока, прижимались друг к другу и были не в состоянии выдавить ни слова. Нам важно было обниматься, чтобы осознать, что мы живы и что Иван выбрал смерть.

– Мама, – прерывающимся голосом позвал меня Улисс, когда они вошли в дом. – Где Мило?

Я подняла голову: он был белый, как мел.

– Наверху. Смотрит мультики.

– Что случилось? – спросил Гари, которого, как и меня, обеспокоили их лица.

Трясущейся рукой сын протянул мне книгу.

– Мы нашли ее в почтовом ящике.

Тело прошил электрический разряд. Я сразу узнала его “Илиаду” и “Одиссею”. Экземпляр Ивана. С загнутыми углами страниц, потертый, весь в пятнах, кое-где надорванный, с пометками. А внутри письмо. Он сунул его в Песнь XVI, ту, где встречаются Одиссей и Телемах. Письмо было адресовано детям. Я поймала взгляд сына, который все понял. Он задрожал, но ради сестры сдержался.

– Мама? Это папина книга? – голос Лу был полон слез.

Выходит, она тоже догадалась? Судя по ее бледности, да. Я покивала, не в состоянии что-либо ответить. Поискала глазами Гари, и он ободрил меня.

– Здесь письмо для вас, – сказала я им.

– Может, ты первая его прочтешь? – спросил Улисс.

– Нет… но я могу прочесть его вместе с вами. Оно адресовано вам.

Они переглянулись и согласились.

– А как мы поступим с Мило? – запаниковала Лу.

– Подождем, пока он подрастет, – мягко ответила я.

Нужно было поберечь его. Еще успеется, я все ему объясню, когда он начнет задавать вопросы. Слишком он еще мал, чтобы обрушивать на него все за один день. Нельзя, чтобы моего младшего сломали горе и растерянность.

– Я поднимусь к нему, – заявил Гари.

– Нет! – нервно возразила Лу. – Ты должен остаться с нами.

Он заботливо улыбнулся ей, но встал.

– Я не имею никакого отношения…

– Гари, пожалуйста, – в голосе Улисса звучала мольба. – Кончай свои глупости!

– Нет, Улисс, нет, я не останусь здесь. – Гари твердо пресек дальнейшие возражения. – Кто-то должен проследить, чтобы Мило не спустился к вам. Это моя задача, и она мне подходит. Вы должны познакомиться с письмом своего отца вместе с матерью, и только с ней.

Я не пыталась его переубедить, хотя и была согласна с детьми: его место рядом с нами. Но оно и рядом с Мило – чтобы оградить его. Нам пришлось разделиться, чтобы заняться детьми. Я нуждалась в Гари, но его присутствие возле моего младшего сына наверху было важнее. Сложись обстоятельства иначе, он бы там не сидел… Гари наклонился ко мне и осторожно поцеловал.

– Позовете, когда будете готовы. Я здесь…

Он обнял и ласково поцеловал Улисса и Лу и исчез на лестнице.

Спустя несколько секунд Мило разразился счастливыми воплями, приветствуя Гари, который пришел составить ему компанию, и мы заулыбались. Старшие дети сели по обе стороны от меня.

– Давай, мама.

Я вскрыла конверт, сражаясь с дрожью и слезами. Расправила письмо, глубоко вздохнула и прочла последние слова Ивана своим детям.

Улисс, Лу, Мило!

Гари, наверное, рассказал вам обо мне и сообщил, что у меня все в порядке. Не буду подробно останавливаться на своей жизни, это бесполезно и неинтересно. Гари хороший человек, он позаботится о вашей матери и о вас тоже.

Я пробыл несколько дней в ваших краях, но никто об этом не знал. Я собирался подарить вашей маме свой экземпляр “Илиады” и “Одиссеи”. Я уезжаю очень далеко, туда, где эта книга мне не понадобится. Пусть она хранится у нее, в безопасности, и не исключено, что однажды перейдет вам. Если вы захотите. Это единственное, что я могу оставить вам на память обо мне.

Вы очень красивые, просто великолепные. Меня пугает ваша красота, она меня всегда пугала. Я наблюдал за вами, проходил совсем рядом, слышал ваши голоса. Вы меня не видели и не узнали. Вы забыли меня, и это прекрасно. Только этого я и добивался. У вас нет никакого повода скучать по мне, продолжайте жить без меня, будьте счастливы без меня, это лучшее, что может с вами случиться.

Я не отец и уж точно не папа. Никогда им не был ине в состоянии им быть.

Зато ваша мать – самая прекрасная мама.

Я просто человек, который до безумия любил женщину, вот и все.

Я ухожу далеко, но с мыслью, что я все же сделал ей подарок – подарил три ваши жизни.

Иван

Зб

Гари

ЧЕРЕЗ ДВА ГОДА

Море всегда хранило мне верность, ни разу не предало меня. Оно выкидывало фортели, пугало меня, но мы всегда мирились. Сорок один год это была наша и только наша любовь, одна на двоих, но я всегда мечтал разделить ее с кем-то близким.

Сегодня и последние два года я живу в сбывшейся мечте.

Во сне наяву.

И я наслаждаюсь своим сном, как он того заслуживает, потому что мы пришли в него издалека.

Я не двигался и любовался Улиссом, Лу и Мило, счастливыми и прекрасными, разгуливающими в глубине нашего прохладного бретонского моря. Теперь мы команда, спаянная группа ныряльщиков. Мы защищаем друг друга. Вместе исследуем морскую пучину. И вместе развлекаемся.

Мило – выдающийся маленький ныряльщик. Будущий водолаз. Он по-прежнему мечтает стать рыбой, как я. И он явно лучше меня в его возрасте. Мило колышется в воде, кружится, сбегает от моего наблюдения, но никогда не подвергает себя опасности. Он легче всех пережил жуткие месяцы, последовавшие за гибелью Ивана. Его радость жизни стала еще более бурной, чем раньше. Он с трудом вникает в то, о чем мы ему толкуем. Воспоминания об отце у него отсутствуют. Он никогда не ждал его возвращения, поэтому для него мало что изменилось. Он грустит из-за сгоревшей “Одиссеи” и в особенности из-за брата с сестрой: догадывается, что они чем-то огорчены и стали какими-то не такими. Но для Мило мы все вместе, впятером – единое целое, и это самое главное.

Я посмотрел на Улисса. На глубине он ведет себя очень спокойно. Наблюдает, никуда не торопится, наслаждается каждой минутой, проведенной под водой, и при этом с любовью приглядывает за каждым из нас, готовый в любой момент прийти на помощь. Смерть отца сделала его взрослым мужчиной. На первых порах он замкнулся в глухом молчании – достаточно пугающем, надо заметить, – и неотрывно следил за нами. Эрин, Лу и Мило с трудом выносили его тревожные взгляды и бесконечные вопросы о том, что они делают, куда идут. В конце концов я увез его на выходные к моим родителям, чтобы выдернуть из повседневной рутины, забрать подальше от матери, брата и сестры. Он был болен своим беспокойством за близких. Нам пришлось силой усадить его в машину. Всю дорогу он еле сдерживался и без конца твердил, что мы не должны были оставлять их одних, без нас. Отца и брата я заранее предупредил. Стоило нам приехать, они заставили его работать как каторжного. Ему было ужасно тяжело, с него градом катил пот, он стискивал челюсти, боролся с собой и с нами, а я запрещал себе вмешиваться, успокаивать его, утешать и защищать. И Улисс сдался. Он расшвырял все, что попалось под руку, и закричал о своем горе, ужасе и смятении. Мои родные тихо удалились. Я обнял его. Он долго-долго молотил кулаками по моей груди, а потом обмяк и горько зарыдал, изливая все свои слезы. Он умолял меня никогда не бросать его. Я твердо ему это пообещал. После этого Улисс становился спокойнее с каждым днем. Мы никогда не обсуждали с ним этот эпизод.

Под водой Лу далеко не уплывает. Она постоянно ждет от меня подтверждения, что все в порядке. Часто ее ладонь хватается за мою. Я улыбаюсь ей из-под маски. Тогда она делает большой глоток воздуха, мотает головой и отпускает меня. В отличие от старшего брата, Лу с самого начала много говорила и много плакала. Эрин просиживала целые ночи рядом с дочкой, стараясь ее успокоить. Она страдала не только из-за смерти отца, но и мучилась виной за то, что не узнала его, когда он ненадолго очутился рядом с ней. Она с болью сознавала, что забыла отца задолго до его смерти. Однажды мы были с ней дома вдвоем, и она попросила прочесть вместе с ней письмо Ивана. Мы прочли его, и она снова заплакала.

– Ты был с ним на Реюньоне… ты последним общался с ним. Ты действительно считаешь, что он не обиделся на нас за то, что мы не обратили на него внимания? Или он не написал об этом, чтобы не огорчать нас?

– Я в этом не сомневаюсь… Твой отец никогда не был так уверен в себе, как в те минуты, когда писал вам это письмо. Он действительно хотел, чтобы вы были счастливы. Он так и сказал мне, когда я был с ним за несколько часов до того, что случилось.

Она прижалась ко мне, громко и облегченно вздохнула. Я ощутил, как ее тело понемногу сбрасывает напряжение.

– Думаю, он был бы рад, если бы узнал, что ты с нами, – предположила она после долгого молчания. – Когда к тебе вернется твоя улыбка, Гари?

– Скоро, Лу… вот увидишь.

Я поцеловал ее в голову. Расставаясь со своим горем, Лу обостряла мою печаль, мое беспокойство за Эрин и ощущение, что я занимаю место ее отца не совсем по праву.

Эрин редко ныряла в море вместе с нами. Она оставляла нас вчетвером. Смотрела, как мы покидаем дом, проходила с нами несколько метров в компании Дус и посмеивалась над нами, обвешанными снаряжением и возбужденными в ожидании погружения. Если она вдруг решала поплавать под водой, то предпочитала делать это наедине со мной. Тогда дети отходили в сторону и говорили, что им неохота нырять. Эрин переживала гибель Ивана, не навязывая детям свою боль и не делясь с ними его последними откровениями. Она была рядом с ними в каждое мгновение, при каждом взрыве гнева, при каждой слезинке. Но из ночи в ночь она внезапно просыпалась, дрожа из-за кошмаров, содержание которых она от меня скрывала. Мне она ни в чем не признавалась, однако иногда разговаривала во сне. Она изредка произносила мое имя, но в основном я слышал, как она стонет, вспоминая Ивана, иногда она просила его вернуться, иногда – оставить ее в покое, но так или иначе она все время звала его. По утрам она просыпалась измученная и прятала от меня глаза. У нас с ней остались лишь две темы общения: дети и пепел “Одиссеи”. И вот наступила ночь, которая возвратила нас друг к другу. В этот раз я забыл о своем обещании будить ее, если покидаю постель. Эрин спала почти спокойно, а я страдал от очередной бессонницы. Я так и не простил себе, что не бросился за ним в пламя и не сумел ему помочь. Я чувствовал себя виноватым и потому, что злился на Ивана за его попытку разрушить то, что мы только что начали создавать. Неужели он отнял у меня мой второй шанс в отместку за украденную мной свою собственную жизнь, от которой он отказался? Я сидел в гостиной, погруженный в мрачные мысли, как вдруг услышал душераздирающий крик Эрин. Я не успел даже вскочить, когда она сбежала по лестнице, громко зовя меня:

– Гари! Гари! Ты ушел! Ты оставил меня!

Она кинулась ко мне и стала молотить меня кулаками, как это раньше сделал ее старший сын.

– Ты меня бросил!

Я схватил ее за руки.

– Нет! Я тебя не бросал, я был здесь, совсем рядом. Мне не спалось…

– Ты не должен! Ты мне обещал!

И тут я в свою очередь сорвался:

– Эрин, я больше не могу каждую ночь слушать, как ты его зовешь!

Она отшатнулась, ее душили слезы.

– Я понимаю, какой ужас вы переживаете, ты и дети. Вы его потеряли! Но я оставил его подыхать, а я здесь, с вами.

– Он сам выбрал смерть! Твоей вины тут нет!

– С того дня ты больше со мной не разговариваешь… Что я должен делать, как себя вести? Я бессилен тебе помочь. Я тоскую по тебе. И боюсь, что это он… что ты продолжаешь ждать его…

– Прости… прости… ты ошибаешься… Я отдалилась от тебя, потому что меня преследует страх, что из-за всего этого ты уйдешь… Из-за нас ты уже много месяцев живешь в аду. Он подкарауливает меня в кошмарах, потому что я знаю, что он хотел убить тебя. Ты заслуживаешь лучшего, чем мы, чем я.

– Не смей так говорить! Я люблю тебя, люблю детей больше всего на свете. Я готов жить с призраком Ивана, ведь он отец твоих детей, он был твоим мужем и моим другом… Но при единственном условии: мы должны восстановить то, что уже успели создать.

Назавтра Эрин прошла крещение погружением в море.

Несмотря на ее опасения, она тоже была талантливой ныряльщицей. Она танцевала под водой, гипнотизируя меня. На глубине она забывала обо всем и обо всех, кроме меня. Это была наша любовная церемония. Под водой мы ждали, что нас вместе окутает море. Мы кружились вдвоем, касались друг друга, искали друг друга. Становились магнитами, притягивающими друг друга, и, играя, расходились в разные стороны, чтобы с еще большим удовольствием снова встретиться и слиться в единое целое. Мы любили друг друга. Мы отдыхали.

Возрождение “Одиссеи” требовало от нас сил и терпения. Когда я не был на работе, я делал все, чтобы помочь Эрин. Насущная необходимость возродить бар на месте пепелища удесятеряла наши силы и желание справиться. Да, стройка была необъятной, но работа все же продвигалась. Эрин никогда не приходило в голову сдаться. Она стремилась написать продолжение истории, проявив уважение к прошлому.

Много месяцев подряд Эрин придумывала новое название бара и однажды пригласила всех к себе в дом. Все – это мы впятером, ее родители, Эрван и Люсиль и Палома. Она нас усадила, налила шампанского – еще немного, и она изобразила бы барабанный бой. Придя к выводу, что мы наконец-то достаточно спокойны и внимательны, она удовлетворенно улыбнулась. Затем ее глаза наполнились слезами, но она пересилила себя.

– Мы все возвращаемся из долгих странствий… После большой одиссеи… Путешествие завершилось. Мы покрыты рубцами и шрамами. Мы не раз отклонялись от маршрута… – Тут она выразительно посмотрела на меня: по ее мнению, я особенно часто выбирал обходные пути, чтобы дойти до нее. – По дороге мы потеряли некоторых попутчиков. Мы теряли и самих себя. Соглашались с тем, что все кончено… что больше нет надежды… что мы никогда не отыщем дорогу к дому. Мы полагали, что дома больше нет… что нет родного очага. Но мы ошибались. Наш дом – в конце улицы. Или здесь, с теми, кого мы любим. И по всем этим причинам “Одиссея” останется “Одиссеей”.

Иван не погубил “Одиссею”, он сделал ее сильнее. Лучше. Притягательней. Он уничтожил дурные воспоминания, оставив место только для самых красивых – его, их, моих, наших. Полицейское расследование и вскрытие найденного тела не показали ничего, что позволило бы установить личность “неизвестного из «Одиссеи»”. Мы с Эрин забрали тело. Режис задействовал свои контакты, чтобы нам не пришлось объяснять, почему нам должны его выдать. Я вспомнил кладбище, глядящее на море, недалеко от дома моих родителей. Я поднял всех на ноги и, подключив отца и брата, добился места на нем. Иван покоится перед открытым океаном, а на его надгробии высечена надпись: “Странник, который отвергал прямые пути”. Мы приходим туда всякий раз, когда гостим у родителей.

В тот день я довольно быстро поднял свою команду на поверхность. Эрин велела нам не задерживаться, потому что надо было успеть собрать вещи. На следующий день мы отправлялись в гости к моим родителям. Мы с отцом организовали выход в море на несколько суток. К моему удивлению, дети согласились, не торгуясь. Когда мы вошли в дом, Эрин объявила, что мы будем ужинать на пляже. Нас и впрямь ждал там пикник. Это как-то противоречило ее опасениям, что мы не успеем подготовиться к отъезду.

– Ты что-то от меня скрываешь?

Она несколько раз клюнула мои губы, перед тем как ответить:

– Вовсе нет! Погода великолепная… и я радуюсь лету! В будущем году, когда оно настанет, я буду подавать выпивку на террасе. Так что я ловлю все преимущества вынужденного перерыва. Беги в душ, ты весь в соли!

Я вроде как пробыл в душе не дольше обычного, но, когда я спустился в гостиную, дом был пуст. Только Дус терпеливо ждала меня. Я свистнул, и она потрусила за мной. Чтобы присоединиться ко всем, достаточно было спуститься с набережной. Собака помчалась вниз, а я ненадолго остановился, чтобы полюбоваться ими. Они сидели кружком на пляже и разговаривали, смеялись, подкалывали друг друга.

Я любил их. Любил до безумия. Мы все уже успокоились и научились жить с воспоминаниями об Иване. Естественно, мы иногда ругались, раздражались, горячились, но не проходило ни вечера без того, чтобы я им не сказал, как я их люблю. Я боялся умереть во сне, не зная, известно ли им, что теперь вся моя жизнь – в них.

Если бы в Улиссе, Лу и Мило текла моя кровь, я бы все равно не любил их сильнее. Они были мной. Без них я больше не существовал.

Эрин. Женщина, которая не дала мне погибнуть. Ее улыбка дарила мне силы каждый день всплывать на поверхность. Женщина, которую я с радостью называл бы своей женой. Но я не мог себе этого позволить, зная, как она настрадалась от проявлений собственнического инстинкта. Это чувство жило в глубине моего сердца, но, когда наши взгляды встречались, я убеждался в том, что она ощущает то же, что и я. Мы принадлежим друг другу. Навсегда.

Они позвали меня, и я вынырнул из своих размышлений о любви. Спустился к ним, уселся на песок и приготовился налить себе вина.

– Погоди, – остановила меня странно взволнованная Эрин. – У детей есть кое-что для тебя. Кое-что, о чем они намерены тебя попросить.

Заранее недовольный, я поджал губы.

– О чем? Вы же не отказываетесь завтра ехать? У нас там будет суперпрогулка на лодке, и мы сможем понырять…

– Ой, нет, конечно, мы поедем! Не беспокойся, – перебила меня развеселившаяся Лу.

– Тогда что же?

Между ней и братом состоялся их привычный безмолвный разговор.

– Давай, Улисс, скажи ему! – занервничал Мило, ударяя кулачком брата.

– Окей! Окей! Я сейчас! Вы двое не облегчаете мне задачу! – проворчал он.

Мило и Лу нежно прильнули к нему. На их лицах, обращенных ко мне, была написана любовь – по крайней мере, я позволил себе так подумать. Я молча спросил Эрин, в чем дело, но она прикрыла ресницами сияющие глаза.

– Вот, это тебе! – Улисс откуда-то вытащил и протянул мне бумагу.

Я автоматически схватил и прочел ее. Это были официальные документы.

“Ходатайство об усыновлении”.

Время замерло.

Сердце перестало биться.

Тело парализовало.

– Мы попросили Эрвана. – Я не реагировал, и в его голосе прорезалась паника. – Будет непросто… с учетом всех событий… Но у нас есть шанс добиться своего. А мы все только этого и хотим.

На меня обрушился вихрь эмоций.

Любовь.

Любовь – потрясающее чувство. Мощное. Разрушительное. Восстанавливающее. Созидательное.

– Гари? – еле слышно позвала меня Эрин. – Гари?

Я заставил себя вернуться к ним. Все четверо обеспокоенно всматривались в меня. Эрин улыбалась мне, ее лицо было залито слезами, она шептала, что любит меня. Мило не выдержал, вскочил и сел рядом со мной. Я смог улыбнуться – сначала Эрин. Потом – широко – Улиссу и Лу, а затем перевел взгляд на Мило.

– Гари… Ты согласен?

Слова благодарности

“Последнее приключение странника” помогло мне понять, что всем нам нужно время, чтобы встретиться, приручить друг друга, а затем стать единым целым.

В этом процессе участвовали – более или менее активно – разные люди, и я хочу от всего сердца поблагодарить их.

Спасибо Маитэ Ферраччи, моему редактору, которая читает меня между строк и заботится о моих романах и обо мне. Сентябрьским вечером на террасе отеля я нервно объявила тебе, что моего нового романа придется ждать лишние полгода, и ты мне ответила: “Тебе и им (моим персонажам) решать, власть принадлежит вам”. Все остальное тебе, Маитэ, известно, и присущая нам обеим деликатность не позволяет мне добавить что-либо еще.

Моя благодарность тебе, Эльза Лафон. Ты оставляешь за мной свободу выбора, ты ведешь Издательский дом Michel Lafon с невероятной и заразительной энергией. Эльза, твое элегантное спокойствие по отношению ко мне глубоко трогает меня.

Благодарю дайвинг-центр Сен-Мало “Эмерод” за мои два крещения. Первое состоялось ноябрьским утром в бассейне для дайвинга. Я так давно и так сильно мечтала об этом, что опасалась разочарования. Но все оказалось гораздо круче, чем я себе представляла. Я была потрясена, всплыв на поверхность. До сих пор помню, как сразу спросила – примерно как Мило: “Когда можно будет повторить?” А немного погодя было мое второе крещение, на этот раз в море и в окружении моих мужчин, которым я не оставила выбора. Какие сильные, безумные эмоции, особенно когда я увидела, как один из моих сыновей улыбается под водой… И в этот момент мне стало ясно, что я нахожусь в правильном месте.

Спасибо тебе, ресторан “Ле-Канкале”. Еще девочкой я научилась тебя узнавать, стоя у плотины Ля-Ранс. Каждый день из твоих окон и с террасы открывается вид на башню Солидор и скалу Бизе. Ты так часто угощал меня утренним кофе и летним или зимним обедом. Ты не “Одиссея”, но ты вдохновил меня на ее создание.

Спасибо, Грег Лекер, подводный фотограф, который возник в моей жизни как знак, когда я писала этот роман. Грег, наша встреча для меня бесценна. Ты, не раздумывая, ответил согласием на мою просьбу заняться обложкой романа. Твоя щедрость и твой талант, с которыми я познакомилась тем утром съемок, не поддаются описанию.

Спасибо большое, Гийом. Ты произнес вслух и громко то, что мой герой нашептывал мне: “Не торопись и не теряйся”. А одним воскресным вечером ты подсказал мне имя – Улисс. Ты – необыкновенный, единственный, кому известно все, что я, что мы, вложили в этот роман. Без тебя, без наших отклонений от маршрута, я бы не написала эти несколько строк и эта история – как и все остальные – не появилась бы на свет.

Спасибо Симону-Адероу и Реми-Тарику, моим сыновьям, вы – плоть от моего сердца, в общем, вы поймете…

Гари, Эрин, Иван… Я люблю вас. Я так люблю вас. Я преклоняюсь перед вашей силой, перед вашей хитростью. Вы явились нежданными вместе со всеми вашими недостатками, надеждами, гневом, и вы оставили на мне отпечаток на всю жизнь. Вы никогда меня не покинете.

Плейлист

Без музыки я бы не смогла писать. Она необходима моему творческому процессу. Она помогает мне двигаться дальше и дальше, создает алхимию отношений между мной и моими персонажами.

Не удивляйтесь, заметив повторы: благодаря некоторым фрагментам я глубже проникала в душевное состояние Ивана, в его навязчивые идеи, другие подхватывали воспоминания Эрин, всплывающие одно за другим.

Поэтому я делюсь с вами плейлистом “Последнего приключения странника”, который можно найти на Spotify и Deezer. Он следует хронологии романа. Первый фрагмент относится к первой сцене. Последний совпадает с последней главой.

“La Grande Sarabande pour cordes et basse continue”, George Frederic Haendel, Karol Teutsch

Handel: La Grande Sabarabande (etautres chefs-d'oeuvre)

“Lullaby Love – Single version”, Roo Panes, Lullaby Love Single Version

“Different Pulses”, Asaf Avidan, Different Pulses

“Darpa”, Wim Mertens, Strategic de la rupture

“Why Does My Heart Feel so Bad?”, Moby, Play

“Truth”, Balmorhea, All Is Wild, All Is Silent

“Arrival of the Birds”, The Cinematic Orchestra, London Metropolitan Orchestra, The Crimson Wing: Mystery Of The Flamingos

“Why Does My Heart Feel so Bad?”, Moby, Play

“Watching You Fade”, Will Hanson, Hope On Top

“Should I Stay Or Should I Go – Remastered”, The Clash, Hits Back

“Smalltown Boy”, Bronski Beat, The Age of Consent

“I’m Still Standing”, Elton John, Too Low for Zero

“Hold Me Tight”, Berlinist, Landscapes

“Owl”, She keeps Bees, Eight House

“I’m so Tired”, Jennylee, Heart Tax

“Porcelain”, Moby, Play

“Mount”, The Blaze, DANCEHALL

“Never Step Back”, Evgueni Galperine, Sacha Galperine, Baron Noir (bande originale des saisons i et 2)

“La Celestina”, Lhasa De Sela, La Llorona (Remastered Edition)

“Popular”, Nada Surf, High/Low

“Love Came Here”, Lhasa De Sela, Lhasa

“Blue Night”, Cocoon, Blue Night

“By this River (Arr. Badzura)”, Brian Eno, Roedelius, Moebius, Mari Samuelsen, Konzerthausorchester Berlin, Jonathan Stockhammer, Christian Badzura, Eno, Roedelius, Moebius: By This River (Arr. Badzura)

“Autumn Romance ”, Anne Sophie Versnaeyen Gabriel Saban, Soul Stories 2 (Emotional Orchestral Drama Tracks)

“Facing the Past”, Anne Sophie Versnaeyen, Gabriel Saban, Soul Stories 2 (Emotional Orchestral Drama Tracks)

“Le Vol des Sorcieres”, Abraham Fogg, Blakulla

“Two One Four”, Fyfe & Iskra Strings, Extended Play

“There’s No Place like Home – Frome “Lost: Season 4””, Michael Giacchino, Lost: Season 4 (Original Television Soundtrack)

“Why Does My Heart Feel so Bad?”, Moby, Play

“Never Step Back”, Evgueni Galperine, Sacha Galperine, Baron Noir (bande originale des saisons 1 et 2)

“Beauty”, Love Supreme, Love Supreme

“Reckless”, Lost Horizons, Simon Raymonde, Ghostpoet, Ojald

“One of These Mornings”, Moby, 18

“Shot in the Back of the Head”, Moby, Wait for Me (deluxe edition)

“Bloodflow”, Grandbrothers, Open

“Not Ready Yet”, Eels, Beautiful freak

“This Love”, Julia Stone, The Memory Machine

“Ouvre”, Cecilie Noer, Train Track Home

“Clouds – Theme”, Solomon Grey, The Last Post (Original Music from The Television Series)

“Peaks”, Fyfe & Iskra Strings, Extended Play

“Colours”, Hilmar Orn Hilmarsson & Sigus Ros, Angels of the Universe

“Timelapse”, Uno Helmersson, Mari Samuelsen, Jesper Soderqvist, Gunnar Flagstad, TrondheimSolistene, Nordic Noir

“I Swore”, Denai Moore, Elsewhere

“Feathers”, Poppy Ackroyd, Feathers

“Never Step Back”, Evgueni Galperine, Sacha Galperine, Baron Noir (bande originale des saisons 1 et 2)

“A Shallow in the Sun”, Eels, The Cautionary Tales of Mark Oliver Everett

“Acts of Man”, Mildlake, The Courage of Others

“The Way I Feel”, Fotheringay, Nothing More – The Collected Fotheringay

“In and Out”, Applause, Acids

“Insight XVIII”, Julien Marchal, Insight II

“Vladimir’s Blues”, Max Richter, The Blue Notebooks (15 Years)

“Earnestly Yours (feat. Ren Ford)”, Keaton Henson, Ren Ford, Romantic Works

“Keep Running”, Yodelice, Keep Running

“Kissing Disease”, Melodium, Cerebro Spin

“Fragments of Self”, Max Cooper, Tom Hodge, Fragmented Self

“I Lived on the Moon (Accoustic Version)”, Kwoon, The Guillotine Show

“This Woman’s Work”, Kate Bush, The Sensual World

“5AM”, Amber Run, 5AM (Expanded Edition)

“Blue Crystal Fire”, Fire! Orchestra, Arrival

“Never Step Back”, Evgueni Galperine, Sacha Galperine, Baron Noir (bande originale des saisons 1 et 2)

“On A Roll – Sand Castle Tapes”, Balthazar, Sand Castle Tapes

“That Look You Give That Guy”, Eels, Hombre Lobo

“Some Needs”, Rover, Let It Glow

“The Winner Is”, DeVotchKa, Mychael Danna, Little Miss Sunshine (Original Motion Picture Soundtrack)

“Life on Mars? – 2015 Remaster”, David Bowie Hunky Dory (2015 Remaster)

“Knockin’on Heaven’s Door”, Bob Dylan, Pat Garrett & Billy the Kid (Soundtrack From The Motion Picture)

“Perfect Day”, Lou Reed, Transformer

“Inform 221 bis”, Rob, Le Bureau des legendes – Saison 4 (bande originale de la serie)

“Where I Want to Go – Single Version”, Roo Panes, Where I Want to Go

“Inform 221 bis”, Rob, Le Bureau des legendes – Saison 4 (bande originale de la serie)

“Hypocrite”, Jean-Michel Blais & CFCF, Cascades

“Research 2”, Rob, Le Bureau des legendes (bande originale de la serie)

“Californication”, Red Hot Chili Peppers, Californication (Deluxe Edition)

“I Am a Levi”, Ijahman Levi, Soul Warrior

“The Chase”, Crawjax, Puzzles: Year Zero.

“Waves”, Anna Phoebe, Aisling Brouwer, AVAWAVES, Waves

“Inform 221 bis”, Rob, Le Bureau des legendes – Saison 4 (bande originale de la serie)

“Home”, Will Hanson, Hope On Top

“Inform 5221”, Rob, Le Bureau des legendes – Saison у (bande originale de la serie)

“Requiem for a Dream – Main Theme”, Jonas Kvarnstrom, Requiem for a Dream – Main Theme

“Nisi Dominus per chalumeau e В. C, RV 608 “Cum dederit””, Antonio Vivaldi, Giovanni Antonini, II Giardino Armonico, Vivaldi: Concerti per Flauto

“Mom’s Got Work”, Adma Taylor, The Handmaid's Tale (Deluxe Edition) (Original Series Soudtrack)

“Ouverture 1”, Olivia Merilahti, Sparring (bande originale du film)

“Research 18, Pt.2”, Rob, Le Bureau des legendes (bande originale de la serie)

“Ouverture 2”, Olivia Merilahti, Sparring (bande originale du film)

“Horizon”, Olivia Merilahti, Sparring (bande originale du film)

“Requiem for a Dream”, Scott Benson Band, Volume II

“Moving On”, Michael Giacchino, Lost: The Final Season (Original Television Soundtrack)

“Hearing ”, Sleeping At Last, Atlas: II)

Примечания

1

Перевод В. Вересаева.

2

Бродяги-попрошайки с собаками – распространенное явление во Франции, возникшее в начале 1980-х. Ренн считается их столицей. – Здесь и далее – прим, перев.

3

Тропа таможенников – прибрежная тропа в Бретани, которая тянется вдоль океана на 2000 км. С XVIII века по ней передвигались таможенные патрули, ловившие контрабандистов.

4

Старый город в Сен-Мало, обнесенный крепостной стеной.

5

Ла Сите д’Алет – квартал старого города в устье реки Ране.

6

Дельфин, герой одноименного американского сериала.

Content

Аньес Мартен-Люган
Последнее приключение странника

1 Гари

2 Гари

3 Эрин

4 Эрин

5 Гари

6 Иван

7 Эрин

8 Эрин

9 Иван

10 Гари

11 Эрин

12 Гари

13 Иван

14 Эрин

15 Гари

16 Эрин

17 Иван

18 Гари

19 Гари

20 Эрин

21 Иван

22 Гари

23 Иван

24 Гари

25 Иван

26 Гари

27 Эрин

28 Иван

29 Гари

30 Иван

31 Эрин

32 Иван

33 Гари

34 Иван

35 Эрин

Зб Гари

Слова благодарности

Плейлист

Примечания