Джон Бойн

Путешествие к вратам мудрости

John Boyne

A Traveller at the Gates of Wisdom

© Елена Полецкая, перевод, 2024

© Андрей Бондаренко, макет, дизайн обложки, 2024

© «Фантом Пресс», издание, 2024

Copyright © John Boyne 2020

Полу, моему брату, посвящается

От автора

Названия стран в главах современные, а точнее, те, что использовались в 2020 году. Все прочие географические названия – городов, поселков, деревень – даны такими, какими они были в эпоху, описываемую в главе, либо являются наиболее ранними из известных исторических наименований того или иного места.

Часть первая

Путешествие во тьме

Палестина

1 г. от Р. Х.

В ночь, когда я родился, мой отец Мари́н ушел из дома, пока мать моя мучилась схватками, и в последующие восемь часов зарезал с дюжину маленьких мальчиков, сыновей наших соседей и друзей. Никому из умерщвленных малышей не исполнилось и двух лет.

У отца имелось четыре клинка, в том числе два гладия и украшенная орнаментом сика́[1], что передавалась по наследству на протяжении трех поколений в нашей семье, но, чтобы лишать младенцев жизни, отец выбрал из своего арсенала самое компактное оружие – короткий обоюдоострый меч с деревянной рукояткой и серебряным лезвием, так называемый паразониум. В поперечине меча поблескивал рубин изрядной величины, и водянисто-розоватый камень с готовностью вспыхивал алым цветом крови, хлеставшей из детских тел.

Человек долга, Марин не испытывал сомнений, шагая от двери к двери, отыскивая в каждом доме спрятанных грудничков и вонзая меч в сердце каждого обнаруженного мальчика под неистовые вопли матерей, осыпавших моего папашу градом проклятий, тогда как отцы жертв, молчаливые и бессильные, жались по углам, понимая, что осмелься они заговорить – и серебряное лезвие чиркнет по их глоткам прежде, чем они закончат фразу. Братья и сестры постарше дрожали от страха, глядя, как Марин свершает свое черное дело, и обделывались, вообразив, что им тоже грозит кара богов за какой-нибудь проступок. Но нет, мой отец едва удостаивал их взглядом, и, отправив младенца на тот свет, шел в соседний дом, а потом в другой соседний и так далее, ибо требовалось найти как можно больше маленьких мальчиков и как можно больше жизней предать безвременному концу.

После каждого убийства Марин дочиста вытирал клинок о свою тунику; ткань, намокая, теряла изначальный цвет, а тем временем над горизонтом на востоке всходило солнце – пылающий свидетель неслыханного преступления, – и вскоре серый окрас туники растворился в насыщенном багрянце.

Разумеется, Марин был не единственным участником кровопролития, свершившегося в ту ночь. Более тридцати солдат разослал царь Ирод по городам вокруг Вифлеема, от Рамат-Рахели на севере до Рафиды на юге и от Хар-Гилу на западе до Джухазма на востоке, и не вернул их назад, пока солдаты не казнили более трехсот младенцев, возможных претендентов на трон царя Иудеи.

Рано утром Марин вернулся домой человеком вроде бы таким же, как прежде, но не совсем – с той поры его душа обрела варварский оттенок, неистребимый вовеки. Я в тот час сосал материнскую грудь, и отец, положив дрожащую ладонь на мое темя, наскоро благословил меня и попросил прощения у бессмертных богов. А когда он отнял ладонь, на моей голове остались следы крови – жуткий подарок ко дню рождения. И меня постоянно тревожит мысль: а что, если этот след от отцовских бесчинств въелся и в мою душу тоже – татуировкой, невидимой никому, кроме богов, памяткой о резне невинных младенцев, происходившей, когда я впервые наполнял легкие воздухом.

Можно, конечно, усмотреть злую иронию в том, что отец отправил в мир иной дюжину ребятишек, ибо ровно столько же отпрысков он привнес в этот мир, хотя мало кто из его потомства не умер в раннем детстве.

Он и своих четырех жен проводил в последний путь, но спешу добавить: ни одна из них не погибла от его руки. Моя мать Флориана была последней, сочетавшейся с ним браком, но далеко не последней, с кем он делил постель либо свой дом.

Первый раз Марин женился, когда ему было всего двенадцать лет, на своей двоюродной сестре Юнии, согласия жениха и невесты никто не спрашивал, венчали их в каменном храме Заатары – городка, где они оба родились. Но семейного счастья им вкусить не удалось. Отец и дядя Марина, люди алчные и нахрапистые, всю жизнь то враждовали друг с другом, то были не разлей вода; за их вздорность расплатились их дети. Молодожены были столь юны, что, по слухам, в ночь после обрядовой церемонии все четверо родителей стояли по обе стороны брачного ложа, в самых простецких выражениях объясняя своим голым, ошарашенным детям, как достичь совокупления, и когда Юния в отчаянии потеряла сознание, а Марин разрыдался, детей отколошматили и предупредили, что не выпустят их из супружеской спальни, пока они не довершат начатое, ко всеобщему удовлетворению.

Не прошло и года, как Юния умерла, рожая моего единокровного брата, названного Юнием. Ее хрупкое, почти детское тело было плохо подготовлено к материнству, роды порвали ей внутренности. Отец горевал, однако уже успел пристраститься к супружеским радостям, и во второй раз Марин женился немедля, на служанке по имени Ливия, подарившей ему еще с полдюжины детей, почти все они не протянули и полгода; Ливия ненамного пережила своих младенцев: промокнув до нитки в грозу, она слегла в горячке и дней через пять умерла. Затем настал черед третьей жены, Капеллы, свалившейся в колодец, будучи под винными парами; спустя месяцы из колодца случайно выудили ее тело уже в стадии разложения. Четвертая, Реза, найденная висящей в петле, пала жертвой собственных тревог и недомоганий.

Марин, по всем признакам, был хорошим мужем, куда более заботливым, чем многие прочие в Вифлееме, в гневе он никогда не поднимал руку на жену, но ни одну из своих супруг по-настоящему не любил. Это чувство проснулось в нем на двадцать третьем году жизни, когда его взору явилась моя мать. И пусть он не всегда был верен ей – моногамия казалась ему чем-то противоестественным, – я думаю, к своей пятой жене он питал более глубокое чувство, нежели ко всем ее предшественницам.

Отец обожал женщин, всех женщин, и был неразборчив в своих предпочтениях, прямо как собака в течке. Он говорил, что высокие женщины возбуждают его, а низкорослые греют ему душу. Худые женщины его веселят, а от толстух он просто без ума. Сам он был отборным самцом, высоким, широкоплечим, красивым и мужественным на вид, с мощными грудными мышцами и густыми золотистыми кудрями, спадавшими на плечи, на ярком солнце его кудри сверкали, а в глазах цвета сапфира мерцал огонек, притягивая к нему очарованных женщин, гипнотизируя и внушая им ложную мысль о поэтичности, таящейся под его красотой. Единственным изъяном в его внешности был поперечный шрам на левой щеке – след детской ссоры с ровесником. Но этот дефект лишь добавлял ему привлекательности, ведь без шрама, судачили женщины, Марин выглядел бы настолько неотразимым, что его и мужчиной нельзя было бы назвать.

Поднаторев в приемах соблазнения, он редко сталкивался с противлением его желаниям, брал кого хотел и когда хотел, независимо от происхождения, возраста или семейного положения женщины. Марина можно было застать как в постели девственницы, так и на ложе ее бабушки, а когда его заигрывания отвергали, он полагал, что строптивица страдает умственным расстройством, и все равно брал ее, поскольку не признавал ничьих прав, кроме собственных и тех, коими были наделены его соратники по легиону. Верно, он был грубым и бесстыжим, но люди тянулись к нему, в чем я от них не отставал, изо всех сил добиваясь его любви и особого расположения ко мне, его сыну. Эту битву я так и не выиграл.

Когда Марин познакомился с Флорианой, она была просватана за другого человека, до свадьбы оставалась неделя. Жениха она не любила, разумеется, но возникни у женщины какое-либо чувство, отличное от благодарности, к мужчине, захотевшему на ней жениться, ее сочли бы придурковатой. Суженого Флориане подыскал ее отец Невий из Вифлеема. В то утро он отправился с дочерью на рынок, чтобы обговорить с уличным торговцем цену на изюм. Пока мужчины торговались, Флориана ускользнула к лавкам с тканями, она оглаживала пальцами муслин из Дакки[2], и продавец уверял, что ткань ему доставили из царства Ванга[3] за огромные деньги.

– Очень красивая, – твердил торговец, сложив ладони в молитвенном жесте, дабы девушка не усомнилась в его честности. – В той далекой стране женщины шьют себе наряды из таких тканей, и мужья начиняют их животы многими младенцами.

Флориана продолжала осматривать муслиновые товары – именно тогда мой отец, выйдя из соседнего дома, увидел ее впервые. Утро он провел в кровати супруги местного сборщика податей, оприходовал женщину трижды почти без перерывов, возмещая таким образом понесенные убытки, исчисляемые процентами от его жалованья, что оседали в имперской казне. Но его эротический задор полыхнул с новой силой, когда на другой стороне улицы он заметил девушку необычайной красоты. Наблюдая, с какой трепетной нежностью касается она шелковистой ткани подушечками пальцев, будто лаская материю, и в восхищении проводит кончиком языка по верхней губе, Марин почувствовал, что в нем зарождается желание, не похожее на привычный позыв к соитию, не отпускавший его ни на миг в часы бодрствования. Это новое желание было иным, оно разгоралось внутри живота, чтобы затем проникнуть в вены, возбуждая все до единого нервные окончания. Ощутив на себе его взгляд, моя мать обернулась, встретилась глазами с Марином и тут же залилась краской, ибо никогда прежде не сталкивалась с мужчиной столь поразительной красоты. И в ней также шевельнулось нечто, до сих пор мирно дремавшее. В конце концов, лет ей было всего шестнадцать, а ее жениху раза в три больше, и был он таким толстым, что в Вифлееме его называли не иначе как Слон Громада из Бейт-Сахура. Виделись они лишь однажды, когда жених приходил в дом ее отца посмотреть на невесту. Флориану он разглядывал придирчиво, словно племенную кобылу; подозреваю, брачную ночь – понимала она, что сие означает, или нет – Флориана ожидала с ужасом и безропотным смирением. Усилием воли она заставила себя отвернуться от прекрасного незнакомца и, взбудораженная ранее неведомыми и волнующими переживаниями, устремилась прочь от прилавка с тканями в поисках тихого места, где она могла бы перевести дух.

Далеко она не ушла, впрочем, – перебежав через улицу в мгновение ока, перед ней вырос Марин.

– Думаешь, от меня так легко отделаться? – Он улыбался, едва ли сознавая, как несет от него застарелым потом и сексом. В баню он ходил обычно раз в месяц, когда вонь, исходившая от его кожи, начинала бить ему в нос, но почему-то запах его тела нередко действовал как возбуждающий аромат.

– Мы знакомы? – спросила Флориана.

– Пока нет, – ответил он, улыбаясь во весь рот, отчего на его правой щеке образовалась ямочка, а шрам на левой побелел. – Но это легко исправить. – Сделав шаг назад, он склонился в глубоком поклоне: – Марин Кай Обеллий. Служу в Римском гарнизоне, размещенном здесь, в Иудее. А вы кто?

– Дочь Невия из Вифлеема, – ответила Флориана, бросая торопливый взгляд на рыночные ряды, где ее отец азартно сбивал цену на изюм.

– Купца? – поинтересовался мой отец.

– Да.

– Но ведь у вас имя должно быть, разве нет?

– Флориана.

– Удивительно, как столь уважаемый человек позволяет своей дочери расхаживать по улицам одной.

– Я не одна, – осмелилась слегка пококетничать Флориана. – Я с вами.

– Но я очень опасный человек. – Наклонившись к ней, Марин понизил голос. – Такую я стяжал себе славу.

Моя мать покраснела. По ее меркам, молодой человек уже зашел слишком далеко.

– Знаете, он вон там. – Флориана указала подбородком туда, где сидел ее отец. – Пожалуй, ступайте-ка своей дорогой. Отец не обрадуется, увидев, что вы со мной разговариваете.

Марин пожал плечами. Он никогда не придавал значения подобным тонкостям и не собирался изменять своим привычкам. Позволение – это для простых людей, не для римских легионеров, глядя на которых кажется, что Юпитер и Венера им родня.

– Вы ходите на рынок с отцом, – на всякий случай спросил он, – а не с мужем?

– У меня нет мужа.

– Мое сердце ликует.

– Но скоро будет. Через неделю ровно.

– Мое сердце печалится.

Глядя вдаль, Марин прикидывал вероятное развитие событий в течение ближайшей недели, и пока он соображал, как бы расстроить помолвку Флорианы, мой дед решительно направился к нему, дабы попенять парню, имевшему наглость обратиться к его дочери в общественном месте. Флориана надвинула покрывало на лицо и отступила назад, когда к ним подошел Невий и пригрозил позвать римскую стражу, если незнакомец не поубавит дерзости.

– Но я сам из их числа, – дружелюбно улыбнулся мой отец. В тот день у него был выходной и оделся он как обычный человек из провинции Иудея, хотя и не успел привести одежду в порядок после турнира с женой сборщика податей. – Марин Кай Обеллий, – добавил отец, вновь отвешивая поклон в надежде, что его манеры докажут: он добропорядочный человек, а не верткий хищник, что рыщет по рынку в поисках девственниц с целью их обесчестить.

Невий замялся; всю жизнь он боялся властей, но и оскорблений терпеть не желал, тем более на глазах у уличных торговцев.

– Моя дочь – замужняя женщина, – с нажимом произнес он.

– Нет, – покачал головой Марин, – свадьба пока не сыграна.

Невий грозно уставился на Флориану, та покраснела до корней волос и низко опустила голову.

– Семь дней осталось всего-то, – гнул свое Невий. – А затем…

– Семь дней – долгий срок, – перебил его мой отец. – Мы все можем умереть за семь дней. Или за семь минут. Памятуя об этом, вы ведь позволите мне сделать предложение от моего собственного имени, пока не станет слишком поздно? – Тон его был смиренным, и он дотронулся до руки старика в знак покорности его воле. – У меня и в мыслях не было проявить неуважение к вам. Но, когда сталкиваешься с такой несравненной красавицей, как ваша дочь, с девушкой из достославной именитой семьи, разве не естественно всей душой возжелать взять ее замуж? Вы не согласны со мной?

– Согласен. – Невий выпятил грудь в ответ на льстивые банальности. – Но это невозможно, разумеется.

– Почему? – настаивал Марин.

– Потому. Спросите Слона Громаду из Бейт-Сахура, – ответил мой дед, подаваясь вперед и столь зверски тараща глаза, что отец смог разглядеть расползавшиеся по склерам сосуды, похожие на речные притоки, что ведут в никуда.

– А он тут при чем?

– Он – мой жених, – вставила моя мать, и дед замахнулся на нее, желая наказать за столь дерзкое вмешательство в мужской разговор, но мой отец перехватил его руку, склоняя Невия к миру.

– Вы отдадите вашу дочь за Слона Громаду из Бейт-Сахура? – переспросил Марин тоном одновременно негодующим и настолько почтительным, насколько у него хватило выдержки. – За человека, раздувшегося от жира так, что он еле протискивается в дверь своего дома? За человека, что сломает хребет любому ишаку, усевшись на него верхом? Да он переломает ей все кости в брачную ночь, если, конечно, найдет свой член в мерзкой колышущейся куче сала. Слон Громада из Бейт-Сахура? Нет, мой господин, он Боров Громада из Бейт-Сахура!

– Согласен, у него завидный аппетит, – не мог не признать мой дед. – Но он богач, и с этим не поспоришь. Один из богатейших купцов в нашей округе. И уже почти месяц, как он овдовел – естественно, ему требуется новая жена.

– Не он ли убил двух своих предыдущих жен? – спросил Марин.

– Да, но они изменяли ему, – пожал плечами Невий. – Так что он был в своем праве.

– Первую он скормил льву, а со второй неделю напролет сдирал кожу.

– Ходили слухи, – не стал отрицать Невий. – Горазд он на жестокие выдумки.

– Тогда ваша дочь ступает на зыбкую почву, – раздумчиво кивая, произнес Марин. – Не пойму, зачем человеку с вашей репутацией и положением в обществе такой зять, когда вашей дочери представилась более благоприятная оказия?

Турция

41 г. от Р. Х.

Благосклонность судьбы, каковой моя мать искренне радовалась, для нее означала, кроме всего прочего, наш небольшой дом из высушенного на солнце глинобитного кирпича и грубо обтесанных камней по углам строения, эти каменные острые углы наделяли нас рангом чуть повыше, чем у большинства соседей в округе. Деревянные потолочные балки, промазанные глиной, уберегали от протечек, земляной пол был выложен булыжником, пусть и не везде, а лишь местами. Спали мы каждый в своей постели, но все в одной комнате, что исключало всякое уединение, однако огонь в большой печи горел с утра до ночи, из чего мы извлекали двойную пользу: не мерзли и могли в любое время приготовить еду.

Мой отец не был расположен к шуткам, и тем более поразительно, что в одном из моих самых ранних воспоминаний отец входит в дом, смеясь безудержно, до слез, катившихся по его щекам. Я тогда только встал на ноги и с опаской сделал свой первый шаг, но мне так хотелось разделить с отцом его веселье, что я поковылял к нему через всю комнату, желая узнать, что же его так рассмешило.

– Ты в хорошем настроении, – заметила моя мать Фолами, не прекращая месить тесто и наблюдая искоса, как отец сажает меня к себе на колени. Жалованья отца, римского легионера на службе в Каппадокии, едва хватало на то, чтобы содержать семью из шести человек, но мать славилась в округе своей выпечкой, и каждое утро к нам заглядывали женщины, покупавшие на медные деньги испеченный ею хлеб и сладкие булочки. День изо дня, за редким исключением, мать возилась с мукой, тестом, дрожжами, маком, семечками льняными и подсолнуховыми, поэтому от нее исходил особый запах, и стоило мне унюхать эти ароматы, как меня, спотыкливого малыша, охватывало ощущение уюта и безопасности.

– Сегодня поступил новый приказ, – сообщил Маре́к, утирая лицо тыльной стороной ладони. Отец поцеловал меня в макушку, а я потянулся пощупать маленький шрам на его левой щеке. Этот узкий желобок шириной ровно с мой крошечный палец приводил меня в восторг. – Приказ исходит от самого Квинта Верания[4], – продолжил отец. – Вроде бы вчера в порт Бартына прибыл корабль прямиком из Рима, и на борту у него весьма любопытный груз.

– Неужели? – откликнулась Фолами.

У солдатских жен была, разумеется, своя компания; встречаясь, женщины сплетничали и делились сведениями, неосторожно оброненными мужьями за обеденным столом либо под одеялом, но в целом Каппадокия жила тихо и размеренно, вдали от нескончаемых интриг наших имперских повелителей.

Впрочем, так было не всегда. За несколько столетий до моего рождения Александр Македонский пытался завоевать наши земли, но люди, любившие своего царя, прогнали его прочь; независимость государство утратило, лишь когда разгорелась гражданская война, вызванная тем, что знать долго не могла решить, кого выгоднее поддерживать – Помпея, Цезаря или Антония. К ногтю нас прижал не кто иной, как император Тиберий, превратив некогда гордую страну в римскую провинцию. Граждане восприняли поражение с достоинством, если не с облегчением, и вновь зажили мирно и спокойно; римские гвардейцы легко уподобились местному населению, враждебности между завоевателями и покоренными почти не наблюдалось.

– Более сотни каменных голов, – продолжил рассказ отец. – Их перевезут на юг, а там головы приделают к статуям.

Оторвавшись от теста, Фолами повернулась к мужу, выгнув бровь:

– Не пойму. Они что, прислали головы без торсов?

– Торсы давно здесь, – ответил Марек. – Они здесь уже десятки лет. В храмах, в здании суда, на обочинах дорог. Всем статуям в Каппадокии отрубят головы и заменят их новыми. То же самое происходит сейчас по всей империи.

– Дай-ка догадаюсь, – хмыкнула моя мать. – Новые головы изображают…

– Императора Калигулу, ясное дело. Юпитер на троне станет Калигулой. Нептун с трезубцем станет Калигулой. Даже богини – Юнона, Минерва, Веста, Церера – все они превратятся в Калигулу. Истинное благо для глаз видеть черты его лица, куда бы ни упал твой взгляд!

Мать покачала головой и спросила:

– Выходит, ты заделаешься каменотесом, чтобы осквернять лики древних богов?

– Ты же знаешь, – отец снял меня с колена, встал и обнял мать, – слово императора для меня закон.

Я смотрел на родителей, и меня согревала их любовь и привязанность друг к другу. Тепло рассеялось лишь с появлением моего старшего брата Юная – увидев обнявшихся отца и мать, он скривился. Сыну моего отца от второй жены в ту пору было лет десять, и я боялся его: по большей части меня для него будто не существовало, а если он и замечал мое присутствие, то лишь затем, чтобы будто ненароком причинить мне физическую боль. Вдобавок с отцом он разговаривал без трепета и страха, за что Марек его уважал. Полной противоположностью брату в обращении со мной была моя сестра Азра, дочь отца от третьей жены, она играла со мной, как с живой куклой, и, случалось, обнимая, едва не душила меня от избытка чувств.

– Словом, все статуи будут похожи друг на друга, как… боевые сандалии легионеров. – Такое лестное сравнение подобрал отец, стараясь не задеть чувства своего первенца, и вновь уселся у очага. – А меня назначили главным в этом деле. Почетное задание, разве нет?

– Тщеславия в императоре не меньше, чем вздорности, – ответила Фолами. – Говорят, он делит ложе со своей сестрой, хочет произвести в консулы своего любимого коня и мнит себя богом. Не удивляйся, Марек, если в скором времени нам объявят о его смерти. Выхватят ножи и разберутся с ним, если он не прекратит безобразничать.

– Женщина, – негромко произнес отец с ноткой предостережения в голосе, ибо пошутить – это одно, а резкие высказывания, что позволила себе его жена, – совсем иное. А вдруг подслушают соседи, мечтающие о повышении в должности, и донесут прокуратору. Мой брат глядел на Фолами с отвращением. Будучи верным слугой империи, он молча развернулся и выбежал из дома. Я помню, что было написано на его лице, когда он убегал. Отвращение. Ненависть. Злость. Впрочем, Юнай всегда не ладил с мачехой, и, вероятно, рано или поздно их натянутые отношения неизбежно привели бы к печальному финалу.

Что до статуй, отцу, разумеется, не впервой было снимать головы с плеч. Двумя годами ранее он познакомился с моей матерью, когда до ее свадьбы с одним из богатейших купцов срединной Анатолии оставалось всего семь дней. Жених был настолько дородным, что все звали его Слон Громада из Кесарии и никак иначе. Очарованный красотой моей матери, Марек осмелился завести с ней разговор на рынке и, узнав о помолвке, на следующее утро ринулся к жениху, прихватив мешочек с золотом в надежде, что драгоценный металл освободит Фолами от данных ею обещаний.

В дом Слон Громада моего отца впустил, но предложение молодого легионера ничуть его не заинтересовало. Скорее, развеселило и одновременно уязвило скудным числом монет, за которые Марек надеялся заполучить девушку.

– Моя жена почти месяц как умерла, – сказал Слон, – с тех пор постель моя стынет. В доме нельзя без женщины, и моим детям нужна мать. Фюсун молода, бедра у нее широкие, она сможет дать мне еще больше потомства. Мужчина обязан плодиться! Если бы я…

– Фолами, – поправил его мой отец.

– Что?

– Ее зовут Фолами, – повторил отец. – При всем уважении, если вы не помните имени девушки, вряд ли вы любите ее.

Запрокинув голову, Слон Громада расхохотался и потянулся к бархатной подушке, на которой стояло блюдо со сластями.

– А при чем тут любовь? – спросил он, запихивая в рот пригоршню рахат-лукума и слизывая остатки сахара с пальцев. – Я думал, речь идет о браке. А это две вещи совершенно разные, друг мой.

– Но в Каппадокии столько других девушек, – не сдавался Марек. – И кое-кто из них даже красивее, чем Фолами. Человек с вашими достоинствами может выбрать любую из них.

– Если бы вы и впрямь так думали, не пришли бы сюда. Но сами бы охотились за теми девушками.

– И все же, если вы к ней равнодушны…

– С чего вы взяли? – нахмурился Слон Громада.

– Вы же сами сказали, что любовь и брак – вещи совершенно разные.

– Да, но вы хотите эту девушку. Значит, она представляет собой ценность – по крайней мере, для вас. А я не из тех, кто отказывается от ценностей, и тем более когда они мне уже обещаны. Просьбами и сюсюканьем о любви меня не проймешь, я заключил договор с отцом девушки и не намерен брать свои слова обратно. Главное для человека – его доброе имя, и мое имя будет запятнано, если я расторгну эту сделку. Касаемо вашего подношения, – и тут Слон Громада швырнул моему отцу мешочек с золотом, приземлившийся с ехидным звоном у ног Марека, – за такие деньги я вам и собаку не продал бы, не говоря уж о юной красавице в детородном возрасте. Да вы оглянитесь вокруг, Марек из Каппадокии! Вам прямо-таки необходимо увидеть, в каком изобилии я живу.

Мой отец, человек гордый, не стерпел бы унижения, но речь шла о Фолами, и он не собирался терять эту девушку. Если он не смог выкупить ее, тогда он применит силу. На поясе у него висел упрятанный в ножны килидж, его любимый клинок, передававшийся по наследству на протяжении трех поколений в нашей семье, и когда отец потянулся к клинку, на рукоятке сверкнул рубин. Слон Громада невозмутимо, равнодушно даже щелкнул пальцами, и от четырех углов комнаты отделились четверо стражей, целясь остриями обнаженных ятаганов в горло Марека.

– Вы надумали убить меня? – Слон Громада покачал головой, скорее жалея парня, чем гневаясь на него. – Люди получше вас пытались, друг мой. Люди получше вас попытаются снова. И возможно, однажды кто-нибудь из них достигнет своей цели. Но не вы. И не сегодня.

– Если не отдаете мне девушку, – сказал Марек, – тогда, по крайней мере, сразимся за нее. Выбор оружия за вами. А можно и голыми руками. Побьемся на кулачках.

– Не говорите ерунды, – ответил купец. – Зачем мне вступать в бой, который я заведомо проиграю? Вы молоды и сильны. Чего обо мне не скажешь.

– Тогда найдите себе замену, и либо он падет, либо я.

Слон Громада долго оглаживал свои множественные подбородки, размышляя. Наконец он кивнул:

– Полагаю, это меня позабавит, во всяком случае. Нынче стоит такая жара, что я не могу выйти из моего роскошного дома, где царит прохлада, и мне не хватает развлечений. Я принимаю ваш вызов, Марек из Каппадокии. Но выберу я на замену не одного, а четверых. Тех, что стоят сейчас перед вами. Если одолеете их всех, можете забирать девушку. Устраивает вас мое предложение?

Отец присмотрелся к стражам. Здоровяки как на подбор и наверняка умело орудуют своими мечами, но и Марек поднаторел в боевых искусствах, был опытным бойцом, к тому же ему было за что биться, а им нет.

– Вполне, – ответил он, выхватил килидж, крутанулся, не сходя с места, и вмиг снес башку первому из четверки.

Голова со стуком покатилась по полу прямиком к Слону Громаде, преградившему ей путь носком домашней туфли; Слон заливался смехом, восторгаясь шустростью моего отца, и хлопал в липкие ладоши, пока охранники, число которых сократилось до трех, пытались опомниться от потрясения.

Позднее один из слуг припомнил: все произошло так быстро, что голова под ступней Слона Громады в течение нескольких мгновений продолжала жить, ошарашенно вращая глазами, прежде чем дважды моргнуть и, широко распахнув веки, умереть. Марек стремительно приблизился к следующему стражу; отец мой был мужчиной крупным, но двигался с легкостью танцора и, предусмотрев потасовку, накануне ночью отточил свой килидж до предельной остроты; этим клинком он запросто снял голову второго стража, чтобы тут же переключиться на двух оставшихся. Один из них, тот, что помоложе, был жутко напуган, и рука его, державшая меч, дрогнула, когда Марек метнулся к нему. Юнец неуклюже подался назад и жалобно вскрикнул, когда килидж отца пронзил ему сердце, а Марек развернулся к последнему охраннику – этот сражался храбро, но был не чета сопернику и вскоре оказался прижатым к стенке, ощущая холодок лезвия, приставленного отцом к его шее.

– Я управился с тремя из них, – сказал Марек, оборачиваясь к Слону Громаде, внезапно побледневшему.

Возможно, купец занервничал: а не случится ли так, что спустя всего несколько секунд и он сам убавит в весе, лишившись собственной головы? Сбросив туфлю, Слон массировал пальцы на ноге, водя ими по волосам первой снесенной черепушки. – Если позволите, я помилую парня и заберу девушку, как было обещано.

– Я человек слова. – Купчина взгромоздился на ноги, что было непросто с его непомерной тучностью. – Девушка ваша, если сразите всех моих молодцов. Таково условие сделки, заключенной нами, и вы обязаны чтить договоренности, как чту их я.

Отец не тратил даром ни секунды, и, прежде чем страж обрел голос, чтобы взмолиться о пощаде, его плечи также освободились от груза.

Не заходя домой, не сменив заляпанную кровью одежду, Марек отправился к моему деду и предъявил права на невесту.

Примерно через месяц после того, как мой отец обезглавил все статуи в Каппадокии и снабдил торсы высеченными из мрамора ликами императора, произошли два примечательных события.

Во-первых, пророчество Фолами сбылось – Калигулу убили, а во-вторых, пропал я.

Хотя я был слишком мал, чтобы понимать важность того, о чем шел разговор в нашем доме, меня усадили рядом с братом и сестрой, и мы слушали, как Марек пересказывал слухи, распространявшиеся по всей империи, от Испании до Иудеи и от Германии до Карфагена.

– Он был на спектакле во дворце, играли какую-то дрянную пьесу, – рассказывал отец. – И в своей обычной пленительной манере Калигула высмеивал актеров и попутно издевался над сенаторами из своей свиты; сенаторы, все до единого, одним глазом смотрели на сцену, другим на императора, дабы не пропустить момент, когда он засмеется, чтобы рассмеяться вместе с ним, но не раньше и не позже. В перерыве между актами император объявил: в зависимости от того, что ему сегодня приготовят на обед, мясо или рыбу, половину сенаторов ближе к вечеру отволокут в Колизей, где бросят львам на съедение. «Все, кто сидит по левую руку от меня, – продолжил он, – умрут, если на обед подадут рыбу. Все, кто по правую руку, умрут, если подадут мясо». Затем он зашагал в свою личную столовую, ему не терпелось выяснить, что томится под крышками-колпаками; тут его и нагнал Кассий Херея из преторианской гвардии и пырнул в плечо. Калигула упал, и Херея, не дав ему подняться, медленно взрезал императорскую шею ржавым ножом.

– Что ж, – пожала плечами моя мать, – по всей видимости, не только статуи теряют голову.

Спустя несколько дней Фолами понесла на рынок испеченный ею хлеб, оставив меня на попечение брата, но перспектива просидеть полдня дома с малышом удручала Юная, зато возможность ослушаться мачехи весьма его взбодрила, и он помчался к своим дружкам. Когда Фолами вернулась с рынка, меня она не обнаружила, нигде.

Вскоре явился отец, и родители обошли всех соседей в поисках младшего сына, но безуспешно. Мать места себе не находила, и когда Юнай к вечеру вернулся домой, ни сном ни духом не ведая, что я пропал, отец, разъярившись, выпорол его, что было редкостью в нашем доме, ибо нас, детей, отец по большей части баловал и к рукоприкладству почти никогда не прибегал.

Поскольку Марек служил в римских войсках, возникло подозрение, что меня похитил кто-то из местных – либо подвергнутый наказанию по приказу прокуратора, либо жаждущий отомстить завоевателям его родной Каппадокии. Всех слывших преступниками вытаскивали на улицу и пытали, добиваясь правдивых ответов. Но если и были среди них знавшие, кто и почему меня забрал и где меня держат, они предпочли помалкивать.

События той недели остаются для меня загадкой. Я напрочь не помню, при каких обстоятельствах меня вернули домой, но, согласно семейной легенде, через семь дней после моего исчезновения Марека и Фолами разбудил громкий стук в дверь. Отворив дверь, они обнаружили меня – я сидел на земле и горько плакал. Сколько родители ни расспрашивали, я ничего не мог им сказать, то ли потому, что был запуган похитителем, то ли временно онемел от того, что со мной случилось, кто знает.

На следующий вечер меня осмотрел местный лекарь, не обнаруживший на моем теле ни малейших следов жестокого обращения. И, кажется, во время моего отсутствия я вдоволь питался и обо мне заботились. Все бы хорошо, если бы не одна необъяснимая странность: когда по дороге домой мы поравнялись со слепой женщиной, я начал изо всех сил рваться к ней, но мать, наученная горьким опытом, решительно отказывалась отпускать сынишку от себя хотя бы на полшага. И как ни рыдал я и ни вопил, уверяя, что эта убогая странница и есть моя семья, меня отвели в наш уютный дом к отцу, брату и сестре, а слепая, звали ее Тезерия, в одиночестве потопала дальше, не проронив ни слова, лишь тыча пальцем в небо – туда, где в наступившей тьме зажигались звезды.

Румыния

105 г. от Р. Х.

Несколькими годами позже среди ночи моя мать Флорина родила близнецов. Входя в этот мир, они орали в замешательстве, им вторила мать, вопившая от боли. Для ребенка моего возраста такая симфония звучала чересчур зловеще, и я почти не сомневался, что мать умрет. Сидел, дрожа от страха, зажав уши ладонями и даже не отваживаясь вообразить, что за будущее ждет мальчика, оставшегося без мамы, каковым я непременно окажусь еще до восхода солнца.

Это была ее пятая беременность, но, кроме меня, никто из детей не выжил. Флорина, трепетно относившаяся к материнству, твердо решила, что новорожденные – мальчик, нареченный Константином, и девочка по имени Наталия – обязательно выживут, и поэтому принялась обучать моего старшего брата, как управляться с нашим скромным молочным хозяйством, чтобы сама Флорина могла бы целиком посвятить себя заботам о младенцах, не нанося ущерба семейным доходам. Поначалу Юлиу отказался, полагая возню с коровами женской работой, но мой отец, жаждавший вырастить своих новых отпрысков, велел брату делать то, что ему говорят. Мариус от природы был человеком властным, никому из нас и в голову не приходило перечить ему, и тем не менее мой брат воспринял отцовский приказ как очередной повод для вражды с мачехой. Что бы она ни делала и сколько бы сердечности ни выказывала пасынку, Юлиу не мог примириться с ней.

Мы жили в городе под названием Каллатис, на берегу Черного моря, того самого, где некогда плавал на судах Ясон с аргонавтами в поисках золотого руна. Когда царь не посылал Мариуса сражаться с римлянами, угрожавшими вторгнуться на наши земли, отец просто рыбачил с лодки под видавшими виды парусами, что передавались по наследству от деда Мариуса к его отцу и теперь к нему. Юлиу предпочитал выходить в море с отцом, полагая это занятие более подобающим мужчине, чем то, которое ему пыталась навязать Флорина, и я его не осуждал. Отец не часто брал меня с собой в лодку, и каждый раз меня одинаково приводили в восторг и волны на море, и стаи рыб, которых мы ловили в течение дня. В нашем городе сыновья почти поголовно рыбачили с отцами, а потом сбывали на рынке осетров, угрей, сельдь, порою даже морского ангела[5], и все прекрасно понимали, что рано или поздно эти ребята возьмут дело в свои руки, когда их постаревшим отцам станет трудновато ходить под парусом. Но как бы я ни любил море, я понимал: отцовский промысел не моя стезя. Мир вокруг, верил я, способен дать мне куда больше, чем ежедневная ловля рыбы от зари до зари.

Ведь сколько я себя помнил, во мне всегда пульсировала творческая жилка, мне нравилось играть в одиночестве на песчаных дюнах или на пляже, где я собирал камушки, гальку и сооружал из них приятные глазу фигуры, а нарвав соцветия тростника, составлял из них узоры, сохранявшиеся лишь до возвращения Юлиу, – брат не уставал насмехаться над моими наивными художествами и одним пинком развеивал их по ветру. Но и сидя дома, я мог часами водить пальцем по пыли на полу, рисуя всякие картинки, и мысленным взором видел иные незнакомые миры и людей, с которыми я мечтал сблизиться. Меня охватывало смутное предчувствие, что однажды эти образы станут реальностью, судьба не позволит мне прозябать до преклонных лет в нашем городке и в конце концов я окажусь среди племен и обычаев, доселе абсолютно мне чуждых.

– Художник, не воин, – обронила однажды моя мать, глядя на мои напольные рисунки. На одном судно плыло по реке с матросами, вооруженными пилами. На другом мужчина и женщина стояли как вкопанные у колодца, напуганные диким зверем. На третьем не было ничего, кроме тюремной решетки. Отец, внимательно изучив мои творения, сердито тряхнул головой и сплюнул в огонь, горевший в очаге.

– Я выбью из него эту дурь, – проворчал он, но даже тогда, будучи ребенком, я знал, что отец не добьется своего.

Однако что меня завораживало более многого прочего, так это звезды. После захода солнца я ложился на траву и пристально, с упоением разглядывал созвездия в ночном небе, проводя воображаемые линии между вспыхнувшими звездочками и гадая, кто обитает – если, конечно, обитает – на этих светящихся конфигурациях. По ночам мне снилось, что я плыву по мерцающему небу путешественником во тьме, глядя на земной мир с орбиты, высоту которой я по малолетству не мог определить. А когда я заявил родителям, что со временем переселюсь на небо и буду жить среди звезд, они только рассмеялись в ответ: «Дурачок ты наш».

Близнецы заинтересовали меня сразу, со дня их появления на свет; закутанные в пеленки, они глядели на меня пристально, и любопытство было написано на их личиках. Наверное, оттого, что Юлиу не питал приязни ко мне, я вознамерился стать добрым братом малышам и вскоре сделался их защитником и покровителем. За это моя сестра Андреа обозлилась на меня и, снедаемая ревностью, она с упоением мучила близнецов. Естественно, моя мать радовалась, наблюдая, как ее сын печется о братике и сестренке, в отличие от отца – он находил мою заботливость ненормальной для мальчика, но возиться с малышами не запрещал. За несколько месяцев близнецы набрали вес, и мы более не сомневались: малыши справятся с опасностями первого года жизни; вскоре они превратились в крепеньких, шумных членов нашего семейства.

Туго пришлось Флорине – вскоре после рождения близнецов она заболела и слегла. Ее душераздирающие стоны приводили меня в ужас, напоминая о ночи, когда она рожала. Я боготворил свою мать и был убежден, что она опять на пороге смерти. Отец тоже испугался и вызвал лекаря, который из крапивы и разных кореньев приготовил для больной снадобье с мерзким запахом и велел ей лежать, не вставая, до тех пор, пока ее тело не излечится от тяжких испытаний многими беременностями. Дня через два-три лекарь снова навестил мать, и я подслушал его разговор с отцом: горячка утихла наконец, но боль оставалась настолько острой, что лицо матери посерело под стать глинобитным стенам в нашем скромном жилище.

– Должен тебя предупредить, Мариус, – сказал лекарь. – Если она опять понесет, и она, и ребенок умрут. Это наверняка. Не ложись с ней, разве что риск ее потерять тебя не смущает.

Отец сидел у очага, хмурился, размышляя.

– Она больше не может быть мне женой? – горестно спросил он, ибо Флорину он любил самозабвенно, и никого, более преданного своей жене, в нашей деревне не водилось.

– Отчего же, может, – ответил лекарь. – Но не в супружеской постели. Стряпать, наводить чистоту, латать одежду она не разучилась, эти женские обязанности ей по плечу, но удерживайся от близости с ней, если хочешь, чтобы она выжила. Ее чрево изрядно пострадало при рождении двух последних младенцев, еще одной такой напасти оно не выдержит. Просто треснет, яды попадут в кровь, и твоя Флорина умрет в страшных мучениях.

– Тогда я больше к ней не притронусь, – объявил отец, вставая, и решительно кивнул, словно заключая священный пакт со своим создателем. – Без прибавления потомства я обойдусь, но не без Флорины.

– Ты можешь иметь столько детей, сколько захочешь, – напомнил ему лекарь. – Но не со своей женой. Существуют и другие женщины. Нельзя лишать себя естественных мужских надобностей. В городах вокруг полно девушек в брачном возрасте, особенно с тех пор, как мы потеряли столько мужчин в сражениях с римлянами.

И тут я заметил искру, вспыхнувшую в глазах отца, лицо его порозовело, а шрам на левой щеке раскраснелся. Возможно, не заболей мать, он никогда бы не изменил ей, но в нынешней ненормальной ситуации, да еще с разрешения врачевателя… Это в корне меняло дело.

Притом что более всего на свете Мариус любил рыбачить, сидя в лодке, царю он был предан истово, и с тех пор, как император Траян привел свои легионы в Дакию, отец регулярно на протяжении многих лет воевал с римскими псами. Немало его друзей детства полегло в этих войнах, и отец проникся такой ненавистью к имперской державе, что когда наш царь Децебал[6] нарушил мирный договор и Траян в отместку наводнил войсками Дакию, вознамерившись прижать нас к ногтю, а заодно и преподать урок грядущим поколениям, Мариус, оставив лодку на попечение Юлиу, снова вступил в ряды царской армии и отправился в Сармизегетузу[7].

Накануне моя оправившаяся мать встала на ноги и, проводив отца, опять занялась изготовлением мягкого сыра и орехового масла на продажу соседям, но тоска, словно пеленой, окутала ее с головы до ног. Иногда я заставал мать беззвучно плачущей в постели, а ее ладони были прижаты к пустому животу. Болями она больше не страдала, но то обстоятельство, что отныне ей нельзя вынашивать детей, угнетало ее безмерно. И вероятно, она боялась утратить любовь своего обожаемого мужа – мысль, которую он бы решительно отмел и которая со временем оказалась предательски верной.

Тогда же мой брат подружился с рыбаком по имени Катурикс[8]. Двадцатилетний Катурикс годился Юлиу в старшие братья, но в своей семье он был младшим сыном, что лишало его надежды унаследовать отцовскую лодку. На пропитание он зарабатывал, снуя по побережью у Каллатиса, помогая захворавшим рыбакам либо тем, кому уже не хватало сил трудиться с утра до ночи. В отсутствие моего отца он работал в паре с Юлиу, каждое утро ребята садились в лодки, а к концу дня относили улов на рынок. Случалось, брат приглашал напарника поужинать у нас дома. Флорина не отказывалась угощать Катурикса – в конце концов, в наставшие для нашей семьи тяжелые времена он помогал нам, пусть и за оговоренную плату, – но сколь бы юн я ни был, я мог бы поклясться, что на уме у нового приятеля Юлиу не только еда.

Катурикс был красив, но совершенно иначе, чем мой отец. Мариус гордился своими светлыми кудрями почти как Нарцисс. Катурикс свои темные прямые волосы закручивал в узел на затылке. Отец был широкоплеч и мускулист; Катурикс в кости был поуже, но высок и строен, а на его предплечьях, подобно иссиня-голубым венам, проступали крепкие жилы. Как и у моего отца, его руки были руками рыбака с отметинами, оставленными веревками и лезвиями, с красными от ушибов костяшками и столь же алыми рябинками – следами крючков, то и дело впивавшихся в кожу. Я смотрел на этого харизматичного парня снизу вверх, завидуя Юлиу, проводившему с ним много времени на воде, и думая про себя: мне бы такого брата.

Понимай я, что такое флирт, я бы сообразил, что Катурикс флиртует с моей матерью, хотя не напрямую, но этак исподволь: нахваливает еду, приготовленную ею, ее платья, чистоту, в которой она содержит наш дом, и Флорине, изголодавшейся по вниманию с тех пор, как отец вернулся на воинскую службу, любезности Катурикса явно льстили. Вскоре он начал приносить ей маленькие подарки. Например, разноцветный камень, выброшенный на берег приливом. А то и бархатную подушку, приобретенную на рынке. Или засушенный цветок. И мое восхищение потихоньку превращалось в раздражение; когда Катурикс приходил к нам, я начинал злиться, сознавая, что мой отец не одобрил бы эти регулярные визиты.

И наоборот, Юлиу всячески потворствовал дружбе Флорины с его новым приятелем, изыскивая любую возможность оставить этих двоих наедине.

– Жена моего отца! – гаркнул Юлиу, усаживаясь за стол. Именно так он всегда обращался к моей матери, не позволяя ей забыть: если они и родня, то весьма дальняя. – Добавки Катуриксу сегодня на ужин! – не менее громко потребовал Юлиу и стукнул кулаками по столешнице, когда мы принялись за нашу постную еду. – У него тяжесть на сердце.

– Отчего же? – спросила Флорина, добавляя немного рису на тарелку гостя поверх куска соленой рыбы.

Я наблюдал за Катуриксом: он покосился на Флорину, и улыбка, пусть и сдержанная, заиграла на его губах. А когда он поймал ее взгляд, моя мать слегка покраснела.

– Девушка, которую он любит, не отвечает ему взаимностью, – сообщил Юлиу с нарочито горестным вздохом, и Катурикс посмотрел на него с укором.

– Верится с трудом, – сказала Флорина. – Что же это за девушка, если она воротит нос от Катурикса? Ей бы нужно радоваться обретению такого хорошего мужа.

– К алтарю он не рвется, – ухмыльнулся мой брат. – Его потребности куда приземленнее.

– Юлиу! – рассердилась мать, вульгарности она терпеть не могла.

– Я всего лишь говорю правду, – ответил брат.

– А ты сам, Катурикс, с той девушкой разговаривал? – спросила Флорина. – Поведал ли ей о том, что у тебя на сердце?

– Не осмелился.

– Но почему?

Он пожал плечами:

– Я бы не вынес отказа. Лучше отрезать себе уши, чем услыхать ее презрительное «нет».

– Но ведь ты не узнаешь, что она скажет, пока не спросишь, – парировала Флорина. – А вдруг она тоже питает к тебе чувства.

– Тут все непросто.

– Что значит «непросто»?

– Она замужем.

– О-ох. – Флорина покачала головой. – Тогда тебе стоит поискать где-нибудь в другом месте. В конце концов, женщина, бросившая мужа, не будет тебя достойна. Забудь ее, Катурикс, вот мой совет.

– Забыть самую красивую, самую ласковую, самую необычайную женщину, какую я когда-либо встречал? Все равно что попросить меня забыть свое имя.

Флорина оглядела нас всех, сидевших за столом, и улыбнулась. Думаю, ее привлекала возможность немножко посплетничать.

– Не скажешь нам, кто эта девушка? – спросила она, чуть подавшись вперед, и Катурикс помотал головой:

– Не могу.

– А ее муж? Он старый? Если так, то, может статься, природа вернет ей свободу много раньше, чем ты думаешь.

– Он не старый, – ответил Катурикс. – Но сейчас он в отъезде, играет в войну, поэтому, может статься, боги займут мою сторону и поразят его.

– Нельзя говорить такое!

– Если я вас обидел, беру свои слова обратно. Но он уже месяца три отсутствует и семье ни единой весточки не прислал. Бьется с римскими псами, если, конечно, его уже не заперли в клетку и не везут в Колизей, где ему прикажут драться со львами, откуда нам знать. Либо он уже мертв, мало ли что.

Флорина уставилась на него, и, к моему удивлению, добродушное выражение на ее лице сменилось насупленным, а затем гневным. Она поднялась и собрала со стола, стуча пустой посудой. Я не понял тогда, что ее так расстроило, но, вытерев столешницу, она объявила: Катуриксу пора домой и было бы весьма недурно, если бы впредь он ужинал отдельно от нас. Парень молча кивнул и ушел, свесив голову, но когда мой брат, вскочив со стула, последовал за ним, Флорина схватила его за предплечье и крепко стиснула пальцы.

– Твоих рук дело? – спросила она. – Хочешь нас поссорить?

– Ты о чем? – невинным тоном осведомился Юлиу. – Уж не вообразила ли ты… – Запрокинув голову, он расхохотался. – Жена моего отца, ты давно видела себя в зеркале? У тебя лицо серое, волосы жидкие, глаза подслеповатые. Не говоря уж о том, что ты бесплодна, как невспаханное поле. Неужто парень вроде Катурикса…

– Ты, Юлиу, всегда был на пакости горазд, – резко перебила она моего брата. – Я уверена, ты это подстроил. Если и впредь будешь гадить, Мариус об этом узнает.

Брат вырвал руку из ее цепких пальцев, а его смех сменился издевкой.

– Не тебе приказывать, что мне делать, а чего не делать в доме моего отца, – сказал он как отрезал. – Пока его нет, я здесь хозяин, и ты со своим отродьем находишься под моей защитой. Лучше бы тебе помнить об этом.

Три ночи спустя я лежал на матрасе рядом с постелью Флорины, по другую сторону от меня в люльке пыхтели спящие близнецы, и вдруг я услышал, как открывается входная дверь, и сноп света прокрался в комнату. Моя мать спала, но, разбуженная скрипом, села лицом к двери, чтобы разглядеть, кто побеспокоил нас в столь поздний час.

Как же я был потрясен, опознав Катурикса! Вот он, совершенно раздетый, шагает во тьме к постели моей матери, ступая неслышно, словно кот, и разбухший член ведет его прямиком к намеченной жертве.

– Откуда ты взялся? – прошипела Флорина, кутаясь в грубое пеньковое одеяло, служившее ей для обогрева по ночам. – Тебе здесь не место…

– Юлиу сказал, что я могу навестить тебя, – перебил ее Катурикс. – И передал мне твою записку.

– Записку? – изумилась мать.

– Да, ты пишешь, что мне следует прийти и возлечь с тобой сегодняшним вечером. Обещаю, никто никогда ничего не узнает.

Флорина вскочила и выбежала из комнаты, голый Катурикс устремился за ней. Они долго и громко препирались за дверью, и на следующее утро, когда я открыл глаза, мать лежала одна в постели, а Юлиу будто сквозь землю провалился.

Иран

152 г. от Р. Х.

Когда мой отец Марван вернулся из Армении, где он воевал против римлян, атмосфера в нашем доме заметно переменилась. Побывав в бесчисленных войнах, потеряв многих друзей, погибших страшной смертью, он явился домой вымотанным и вспыльчивым, чуть что переходил на крик, и даже на нас, детей, у него не хватало терпения. Громкий шум приводил отца в ярость, порою бешеную, и тогда он походил на богиню Иштар, ту, что насылает бури на Землю и подменяет воду в реках кровью.

Отчасти его дурное настроение можно было объяснить загадочным исчезновением моего брата Ованесса: с тех пор как брат пропал двумя годами ранее, мы не получали от него никаких известий. Слыхали только, что Ованесса видели у храма в Ктесифоне[9], – с обезьянкой на плече и тигренком на поводке он попрошайничал у прохожих. Но кое-кто утверждал, что мой брат добрался аж до Митридаткерта[10], где женился на девушке, происходившей по прямой линии от самого Аршака[11], и теперь живет в несказанной роскоши и великолепии. Ходили и другие слухи – якобы Ованесс вовсе не покидал нашей деревни, а был убит нашей мачехой Фабианой и сброшен в пустой колодец либо зарыт под полом одного из новых строений, что возвели в деревне рядом с нашим домом. Марван постоянно расспрашивал жену о том, что могло подтолкнуть его сына уйти из дома, но всякий раз она отвечала уклончиво.

– Он всегда меня ненавидел, ты же знаешь, – не без раздражения поясняла Фабиана. – И да, мы ругались, пока тебя здесь не было, но я его не выгоняла и уж тем более не причинила бы ему никакого вреда. Однажды ночью мы легли спать, все мы, а утром, когда я проснулась, его уже не было. Больше мне и сказать нечего.

Марван допускал, что так оно и было на самом деле, и прекращал расспросы, но некая холодность возникла между моими родителями, и когда отец вновь отправлялся на берег, где ранее промышлял починкой лодок и где стояла его мастерская, заброшенная с тех пор, как Ованесс покинул наши края, чувствовалось, что без наследника и помощника Марван теряет интерес к своему промыслу. Изредка я сопровождал отца, но по малолетству толку от меня было чуть, и отец непрестанно злился на меня, а домой возвращался в дурном настроении.

Я огорчался, припоминая, как родители любили друг друга до войны, и хотя мать неустанно пыталась возродить нежность и задушевность в их отношениях, ее усилия были напрасны. По ночам, когда они укладывались в постель, я слышал, как отец, раздосадованный, ворчит и тяжко вздыхает, а потом встает, одевается и растворятся в ночи, не сказав ни слова. Тогда я скатывался со своей койки и ложился рядом с матерью; она плакала, что расстраивало меня до глубины души, и я как мог старался ее утешить. Фабиана крепко обнимала меня, целовала в лоб, но оставалась безутешной. А когда я отважился спросить ее, куда уходит отец столь поздней ночью, она ответила кратко: искать удовольствий, каких она ему более не в силах предоставить. Я был слишком мал, чтобы понять смысл сказанного, но поклялся матери, что никогда ее не покину и не променяю ни на какую другую мать, и тут же, вообразив, как я вынужденно выбираю между мамами, я тоже расплакался, и вскоре подушка намокла от наших горьких слез.

– Покинешь, мой ненаглядный сын, – вздохнула мать. – Мальчики всегда уходят из дома.

В то время наши друзья и соседи, как и мы, жили в постоянной готовности к новой войне, ибо мирный договор, заключенный между нашим правителем Вологезом и императором Антонием Пием[12], был в лучшем случае недолговечным. Наше чудесное Парфянское царство, да не оставят его боги, пребывало в неизменно неровных отношениях с Римской империей. Я любил своего отца и, однако, мечтал о том дне, когда его вновь призовут надеть воинские доспехи, поскольку война между двумя державами оборачивалась относительным миром и покоем в нашем доме. Впрочем, слова матери застряли в моей голове, и я начал размышлять, не является ли воинственность естественным признаком мужского пола и не настанет ли день, когда и я помчусь разить мечом некоего неведомого врага.

Теперь я должен рассказать подробнее о моей старшей сестре Абир. Блестящий ум и одаренность, данные от рождения, сочетались в ней с ревнивым характером. В годовалом возрасте она рисовала, и весьма умело. В пять лет лихо разъезжала верхом, а в девять фехтовала на зависть многим. В придачу она была настойчивой, храброй и за словом в карман не лезла, то есть обладала теми качествами, которые мой отец страстно желал бы увидеть в сыне, но для дочери почитал зряшными. Как и я, Абир всячески стремилась заслужить отцовское одобрение, но женское потомство интереса для Марвана почти не представляло, заботили его главным образом отсутствующий Ованесс и я. Один из близнецов, мальчик Конштанц, страдал слабоумием, его еще в детстве отдали прислуживать в богатую семью, прежде чем он навсегда испарился из нашей жизни. Дочерей же растили как будущих жен и матерей, полагая, что этого вполне достаточно.

Мой брат по большей части мирился со своеволием сестры, но его благорасположение к Абир потускнело, когда на детском турнире воинов сестра превзошла Ованесса. Вооруженная лишь плетеным щитом и коротким копьем, она сумела сбить его с ног, свидетелями чему была вся деревня, а затем брату пришлось молить о пощаде, когда Абир приставила острие копья к его горлу. Я наслаждался этим зрелищем – ранее мне не доводилось видеть брата в роли просителя; Ованесс побагровел как от унижения, так и от обиды на своих друзей, свистевших и насмехавшихся над ним.

В возрасте девяти лет Абир уже слыла прелестной, и когда стало окончательно ясно, что из нее вырастет женщина исключительной красоты, один из старейшин обратился к Марвану с предложением объявить Абир невестой его сына. Отец ответил отказом, он твердо решил, что никто не разделит с его дочерью брачное ложе, прежде чем ей исполнится шестнадцать. На самом деле Марван не искал ни высокопоставленного жениха, ни богатого, и, думаю, отец надеялся, что Абир выйдет замуж за человека, который просто полюбит ее, как сам Марван некогда влюбился в мою мать с первого взгляда.

В деревне немало парней ухаживало за Абир. Самые храбрые составляли букетики из высушенных цветов и клали их у нашего порога, а затем наблюдали, прячась за деревьями, как моя сестра подбирает букет и вдыхает ароматные запахи. И страшно ревновали Абир к ее другу Хакану, калеке, жившему со своей матерью Нирой неподалеку от нас. Хакан, ровесник моей сестры, в трехлетнем возрасте угодил под копыта испуганной лошади и не погиб разве что только чудом. Однако ноги у него были переломаны, а несведущий лекарь даже не попытался вернуть кости в надлежащие им места, и с годами нижняя часть тела Хакана искривилась, без костылей он и шагу не мог ступить, причем костыли он выстругал сам из белой березы, что росла вокруг нашей деревни, а на рукоятках Хакан вырезал двух воронов. Издевались над ним непрестанно, но Абир с давних пор взяла его под свое крыло, и с ее репутацией ярого бойца мало кто осмелился бы потешаться над Хаканом, когда она была рядом.

Мне же Хакан казался уродливым до жути: его переломанные ноги напоминали корешки имбиря, изогнутые самым нелепым образом, с противными сморщенными наростами под кожей. Сидя с ним бок о бок, я безумно боялся, как бы его тело не соприкоснулось с моим, и постоянно ерзал на стуле, стараясь увеличить расстояние между нами. Я не гордился собой, скорее стыдился, понимая, что не по своей вине Хакан заполучил столь отвратительные ранения, и все же я не мог заставить себя относиться к нему приветливо, а тем более по-доброму, как моя сестра, и хотел лишь одного: чтобы он держался от меня подальше.

Естественно, я был потрясен и напуган, когда однажды вечером отец вернулся с речного берега вместе с этим пареньком и объявил, что Хакан погостит у нас некоторое время.

– Я столкнулся с ним на улице, он плакал, – объяснил Марван, ероша волосы мальчика, темные, спутанные и давно не стриженные. – У Ниры мать при смерти, она отправилась ее навестить и – бессердечное существо – бросила мальчика одного, мол, пусть сам о себе позаботится. Я не мог такого допустить. Вот и пригласил его пожить у нас, пока мать не вернется.

Фабиана, как обычно стряпавшая, обернулась в недоумении; Хакан ей нравился, и по натуре своей мать была человеком щедрым, но внезапный приступ самоотверженности у ее мужа Фабиану немало озадачил.

– Глава семьи, а где мальчик будет спать? – осведомилась она.

– С нашим мальчиком, – ответил отец, кивая в мою сторону.

– И как долго его мать задержится у его бабушки? – задала уточняющий вопрос Фабиана.

В ответ Марван пожал плечами и уселся за стол в ожидании, когда перед ним поставят тарелку с едой. На этом их беседа и завершилась.

Весь вечер я только и думал о грядущей ночи. Меня мутило при мысли о том, как в моей узенькой кровати тело Хакана прижмется к моему, и ведь мы оба будем голышом, а когда настало время укладываться в постель и он приковылял в спальню, где я, уже раздетый, лежал под тонким покрывалом, слезы брызнули у меня из глаз; я побежал на кухню к родителям узнать, нельзя ли мне спать в их постели, и услышал категорическое «нет». Марван глянул на меня с таким презрением, что я заплакал еще горше, поскольку более всего на свете боялся осрамиться перед отцом.

Побывав во многих битвах, навидавшись жестокой резни и всяких увечий, уродство Хакана отец едва замечал. И в моей истерике не усматривал ничего, кроме эгоизма чрезмерно избалованного ребенка, не желавшего делить постель с ровесником. Фабиана, однако, понимала, почему я упрямлюсь, и ругала меня за бессердечие. Ночью я почти не сомкнул глаз, и когда искореженные конечности Хакана касались моих ног, я отодвигался от него дальше и дальше.

Минула неделя, другая, а Нира все не возвращалась, и когда я спросил, нельзя ли Хакану делить постель с Абир, – в конце концов, рассуждал я, он был ее другом, не моим – отец, рассердившись, ударил меня. Мне и в голову не приходило, что укладывать вместе одиннадцатилетних детей означало покрыть их позором, а затем немедля объявить женихом и невестой, дабы замять скандал.

Сестра простила мне мою глупость, подолгу злиться на младшего братика у нее не получалось, но когда я поинтересовался, почему ей так нравится Хакан, притом что другие дети от него шарахаются, Абир сказала: «Вот ты и ответил на свой вопрос».

– Отверженность делает его интересным, – добавила она чуть позже, пришивая желтые ленты к подолу юбки, – наделенная многими талантами, Абир была еще и отличной швеей. – Все свои самые увлекательные истории он приберегает для меня. Делится со мной самыми дерзкими мечтами. И секретами.

Секреты возбудили мое любопытство, и я попытался выведать у сестры тайны Хакана, но она, улыбаясь, покачала головой.

– Ты собираешься выйти за него замуж? – спросил я, испугавшись, как бы Хакан не превратился в члена нашей семьи и не остался с нами навеки, но Абир молча продолжила шить. Хотя, должно быть, рука ее разок дрогнула, потому что она вдруг тихо ойкнула и сунула палец в рот. А когда она вынула палец, капля крови упала на разукрашенный подол, оставив яркое красное пятнышко на одной из лент.

– Ну-ка, – Абир протянула мне окровавленный палец, – чем болтать попусту, лучше оближи его.

Зажав палец в губах, я тут же ощутил солоноватый вкус крови и принялся зализывать ранку. А когда кровотечение прекратилось, Абир ошарашила меня, проколов подушечку второго пальца с тем же результатом, а затем велела облизать и этот пальчик тоже.

– Ты сделаешь все, о чем бы я тебя ни попросила, верно? – задумчиво произнесла она, пока я отсасывал кровь из ее пальца. – Мне это нравится.

Спустя месяц в деревню наконец вернулась Нира. Случилось это вечером, когда наша семья вместе с Хаканом сидела у очага, поедая тушеную баранину, сдобренную шафраном. Зима уже наступила, вечерами холодало, и за ужином мы зябли. Моя мать делилась с нами сплетнями, подслушанными утром на рынке, когда мы услыхали чьи-то шаги, приближавшиеся к входной двери. Все обернулись как по команде – в столь поздний час к нам редко наведывались гости.

Дверь отворилась, и вошла Нира, с виду усталая, отощавшая. Хакан вскочил и поковылял к ней, радостно выкрикивая ее имя. В руках Нира держала узел, и сперва я решил, что она принесла еды в знак благодарности нашей семье за то, что мы печемся о ее сыне. Но нет, по жалобному прерывистому хныканью мы догадались, что в узле ребенок, младенец; Нира развернула одеяльце, и мы увидели крошечную головку и алые губки, сосавшие палец матери, – точно так же я отсасывал кровь из пальца Абир.

– И? – спросил мой отец, глядя в упор на Ниру.

– Девочка, – ответила она.

Отец кивнул, вздохнул, зажмурился на миг и опять уселся у очага.

– Жена, – обратился Марван к Фабиане, хотя и опасаясь поднять на нее глаза. – Отныне Нира и моя дочь будут жить с нами. Мирно жить, без распрей и раздоров. Я хочу, чтобы все было точно так, как я сказал, и так оно и будет.

Отец замолчал, наступившая тишина длилась будто целую вечность. Я посмотрел на мою мать, боль и стыд исказили ее лицо, а сама она ссутулилась и обмякла – видимо, она не только чувствовала себя униженной, но и понимала: о том, чтобы сопротивляться, не может быть и речи. Добрая женщина Фабиана обернулась к Нире и радушно поздоровалась с ней – для моей матери прощать было так же естественно, как дышать.

– Ты, наверное, проголодалась в пути, – сказала она. – Дай-ка я принесу тебе поесть.

Италия

169 г. от Р. Х.

Члены нашей семьи, обновившейся за счет отказа от кое-каких условностей, в течение нескольких месяцев сумели приспособиться друг к другу; к парнишке, которого ранее я на дух не выносил, я начал относиться как к двоюродному брату, и внезапно для самих себя мы подружились. Но вскоре у меня завелся еще один товарищ по играм, куда менее дружелюбный и куда более опасный, чем кто-либо из моих друзей.

С императорским сыном Ко́ммодом я познакомился на нескончаемой погребальной церемонии, хоронили Луция Вера, наследника императора Адриана. Коммод сидел по правую руку от своего отца Марка Аврелия[13], нового главы Римской империи, я же, будучи сыном одного из старших офицеров преторианской гвардии, удостоился почетного места в глубине главной трибуны. Во время очередной хвалебной речи Коммод случайно посмотрел в мою сторону и, поймав мой взгляд, широко, проказливо зевнул; я рассмеялся и торопливо прикрыл рот ладонью, дабы никто не заметил моей неприличной выходки. Затем наследник престола что-то прошептал в ухо императору, и ему позволили удалиться. Горделиво шествуя мимо моего ряда с высоко поднятой головой, как и подобает мальчику столь высокого ранга, он знаком приказал мне следовать за ним, и мы вместе зашагали обратно ко дворцу.

– Просиди я там еще минуту, – с царственной небрежностью Коммод махнул ладонью в направлении трибуны, – я бы вытащил из ножен отца кинжал и отрезал себе голову. Обещаю, когда я стану императором, подобные церемонии укоротятся настолько, насколько это возможно. Зато жертвоприношений богам будет больше. Я обожаю жертвоприношения, когда их исполняют надлежащим образом, а ты разве нет? Иначе они ужасно скучны. Мне нравится слушать вопли и визги, они для меня как музыка.

Разумеется, я не осмелился ослушаться его приказа, хотя, по правде говоря, мне было жаль покидать это пышное зрелище, не увидев, как мой отец Марив встанет во главе кортежа, сопровождающего тело императора-воина, которому мы возносили посмертные почести. Ведь не кто иной, как Луций Вер, окончательно разгромил гнусное Парфянское царство и сверг их коварного царя Вологеза, расширив границы Римской империи столь значительно, что Сенат причислил Луция к сонму богов едва ли не сразу же после его смерти. Марив сыграл свою роль в тех славных победах, и я гордился его подвигами.

– Да, Светлейший, – ответил я, с восхищением уставясь на Коммода: в изящно сшитой разноцветной тоге с пурпурными вставками вдоль рукава, означавшими его принадлежность к власти, он походил на юного бога. – Я бы выдавил себе глаза большими пальцами, если бы мне пришлось остаться там еще хотя бы на одно мгновенье.

С некоторым удивлением он искоса глянул на меня, затем рассмеялся и продолжил беседу:

– Ты сын Марива, так? Из преторианской гвардии? Я видел тебя около дворца. Ты шумлив. Иногда чересчур. Тебе нужно научиться хранить молчание. Иначе кому-нибудь захочется отрезать тебе язык.

Я извинился за свою разболтанность и дал слово отшлифовать мои мальчишеские манеры, хотя упрек был чрезмерно суровым – я всегда числился среди наименее бойких ребят в Риме. Я принялся рассказывать Коммоду о моем отце, о военных кампаниях, в которых он сражался, но, увы, новый знакомец скоро утратил интерес к моему повествованию. Может, Марив и был важной фигурой в дворцовой коннице, но для императорского сына он оставался никчемным плебеем, каких много, простым смертным, затесавшимся в сообщество богов.

Коммод повел меня к себе в комнаты, великолепно украшенные, и я жадно рассматривал шпалеры на стенах, вытканные с необычайным мастерством. На всех шпалерах были изображены ратные подвиги римлян, начиная с битвы при Сильва Арсии почти семисотлетней давности, послужившей к упрочению республики в Риме во главе с Луцием Юнием Брутом[14], и кончая великой победой Юлия Цезаря над галлами в Алезии[15]. Я потрогал ткань, и меня поразило сочетание твердости и хрупкости, ощущавшееся в каждом стежке. Марива многое во мне раздражало, но по-настоящему бесило мое упоение красивыми вещами, такого сорта увлечения отец считал недостойными мужчины и уличал меня в слабохарактерности, если не в женоподобности, но я и ухом не вел. Уже тогда красоту я ценил превыше всего.

Шпалеры были не единственной роскошью в жилище наследника. Балдахин над кроватью Коммода был бархатным, простыни атласными, а ковры, покрывавшие каменный пол, были трофеем, привезенным с Дакийской войны, и некогда по ним ступал сам царь Децебал.

Единственное, что нарушало абсолютный покой в комнатах, – наличие двух собак с желтыми лентами, повязанными вокруг шей; до нашего появления псы спали у очага, а когда мы вошли, заскулили от страха и бросились прятаться за трехстворчатую ширму с изображением погребального пира, стоявшую у окна. Коммод и не взглянул на них, но я заметил, что собаки оставались настороже, а ту, что помоложе, щенка, била дрожь. Что же происходило в этих комнатах в отсутствие посторонних лиц, хотелось бы мне знать, и почему несчастные животные столь напуганы.

– Ты играешь в тали? – спросил Коммод, беря со стола мешочек с овечьими бабками и вываливая их прямо на пол. Этой игрой увлекались многие римские дети – мы подбрасывали бабки в воздух, а затем пытались поймать их на ладонь, что было куда сложнее, чем кажется.

– Конечно, – ответил я, и Коммод указал мне на подушку, лежавшую напротив. Когда я уселся, он высоко подбросил бабки и поймал все, кроме двух. Игроком он был искусным.

Играли мы долго, усердно, в полном молчании, пока хозяин комнат не объявил:

– Мой отец, император, хвалебно отзывается о твоем отце. И если бы не его благоприятное мнение, я бы не пригласил тебя сюда. Ясное дело, я не могу пускать кого ни попадя в мою спальню. От тебя не воняет столь же противно, как от других детей, чему я весьма рад. Хотя ты уродливее, чем большинство из них.

– Спасибо, Светлейший, – сказал я.

– От отца я слыхал, что у твоего папаши две жены, – продолжил Коммод, когда мы вернулись к игре. Мне удалось поймать только одну бабку, и мой проигрыш доставил ему огромное удовольствие. – Неужели это правда?

– Не совсем, – мягко возразил я. – Марив женат на моей матери Фабии. Но с нами живет еще одна женщина, Ноэми, родившая отцу дочь. А у самой Ноэми есть сын от бывшего мужа.

– Калека? – спросил Коммод.

– Да, – кивнул я и напрягся, опасаясь насмешек над Аганом, ибо с годами я распознал в нем паренька невероятно отзывчивого и понимающего и возблагодарил судьбу за то, что он живет в нашем доме, где женщин было больше, чем мужчин. Брезгливая нотка в голосе Коммода резанула мне слух, но не драться же плебею с сыном императора.

– А твоя мать не против столь диковинного состава семьи?

– Она бы никогда не воспротивилась желаниям моего отца.

– Конечно, нет. Нельзя противиться естественному ходу событий. Но позволь спросить, ее это не печалит?

Я промолчал. За два года, минувших с тех пор, как Марив представил нам свою любовницу, две хозяйки дома объединились в мощный матриархальный союз, и теперь они более походили на сестер, чем на соперниц.

– Отныне, – сообщил Коммод, важно кивая, – ты будешь приходить во дворец каждый день. Всегда садись рядом с моими покоями, и если я пожелаю с тобой поиграть, тогда призову тебя к себе. А если не пожелаю, то я на тебя и внимания не обращу, просто сиди тихонько, как мышь. Понял?

– Да, Светлейший. – Я почтительно склонил голову, а по заключении этого договора мы играли в кости до тех пор, пока я наконец не обыграл его. Я подпрыгнул, весело крича, и он тут же распалился – повалил меня на пол и давай пинать по ребрам с такой силой, что я едва дышал. Избиение не прекращалось, и когда он лягнул меня в лицо, два моих зуба вылетели изо рта и приземлились в углу комнаты. Лежа на спине, с окровавленным подбородком, я корил себя за то, что не угодил ему, и клялся, что такое больше не повторится. Коммод, дошло до меня, был не из тех, кто благородно принимает поражение.

Неделя за неделей, скрупулезно следуя инструкциям юного цезаря, я целыми днями сидел перед дверьми его комнат, прикидывая, что он еще выдумает, когда захочет развлечься. Иногда он звал меня в комнату, чтобы сыграть в кости или в табулу[16], и хотя я неукоснительно уступал ему победу, Коммод находил повод, чтобы поколотить меня, прежде чем отпустить восвояси. Но куда чаще я просто сидел без еды и питья, и Коммод, проходя по коридору, не замечал меня ровно так же, как плитку на стене.

Восемь дней кряду я не видел его ни разу, только слуг, что входили и выходили из его спальни с озабоченными лицами, и я задумался, уж не случилось ли с императорским сыном какого несчастья. И окончательно разволновался, когда на утро девятого дня отец сказал, что проводит меня во дворец. Фабия плакала и так крепко обнимала меня, будто не сомневалась: она видит своего сыночка в последний раз. Когда мы с Маривом ушли, мать рыдала навзрыд на плече Ноэми.

Миновав казармы, где обитали семьи преторианских гвардейцев, отец взял меня за руку и, к моему величайшему удивлению, назвал меня хорошим сыном.

– Может, надо было раньше выказать отцовскую любовь к тебе, мальчику это важно, – негромко добавил он. – Но в твоем брате Юлиано я души не чаял, любил его безоглядно, и когда он сбежал, я решил быть поосторожнее и не проявлять столь откровенно чувства к моему второму сыну.

Я не стал упоминать о том, что равнодушие ко мне он выказывал задолго до исчезновения Юлиано.

– Но сейчас я горжусь тобой, – сказал Марив. – Очень горжусь.

– Благодарю тебя, отец, – ответил я, глядя прямо перед собой на огромные каменные двери и высокого бородатого мужчину, словно поджидавшего кого-то. Во мне крепло убеждение, что Коммоду наскучило со мной играть и он решил разнообразить обеденное меню львов мною. Когда бородач шагнул нам навстречу, Марив опустился на колени, сгреб меня в объятие и прижал к себе с той же пылкостью, с какой чуть ранее обнимала меня моя мать.

– Долг каждого из нас сделать все, что в его силах, во славу Рима, – сказал отец. – И ты, мой сын, идешь на величайшую жертву, доныне неслыханную. Ты прославишь и возвеличишь нашу фамилию.

Отец поднялся с колен, повернулся ко мне спиной и зашагал прочь. Меня затошнило. То, что должно было произойти, непременно произойдет, сопротивляться бессмысленно.

Мною занялся высокий бородач – положив ладонь на мое плечо, он назвался Галеном[17], медиком из Пергама, удостоившимся чести быть личным лекарем императорского наследника.

– Меня съедят? – спросил я, и он сдвинул брови, словно не понимая, о чем я спрашиваю. – Львы, – пояснил я, в ответ он покачал головой, коротко рассмеялся и повел меня по знакомому коридору.

– Нет, – сказал он. – По крайней мере, не сегодня.

– Значит, Светлейший желает поиграть со мной? – допытывался я.

Гален вздохнул:

– Ты слыхал о чуме?

Я кивнул. В последние месяцы в Риме ни о чем другом и не говорили. Болезнь пришла в наш город вместе с войсками, возвращавшимися из Западной Азии, и меньше чем за месяц убила сотни людей. Обычно у ее жертв сперва начиналась лихорадка, затем их истощал смрадный нескончаемый понос; ослабленные, прикованные к постели, они жалобно бредили. Далее они утрачивали способность говорить, глоток воды причинял им ужасную боль из-за мерзкой сыпи, образовавшейся в гортани. А вскоре кожа прорастала множеством нарывов, из которых сочился гной, расползавшийся по лицу и телу. И тогда им уже ничем нельзя было помочь, больной либо выздоравливал, либо умирал, и неважно, к какому сословию он принадлежал, чума стригла всех под одну гребенку.

– Конечно, – ответил я. – Но я здоров. И никаких признаков болезни у меня нет. Родители говорят, что за всю мою жизнь я ни одного дня не болел…

– Я не о тебе беспокоюсь, – перебил меня врач, когда мы подходили к спальне Коммода. – Но те, кого свалила чума, должны находиться на строгом карантине, дабы не распространять далее эту заразу. К сожалению, у императорского сына обнаружились симптомы и он тяжело болен.

Я насторожился и замедлил шаг, врач обернулся ко мне.

– Мальчик лежит совсем один, – объяснил он. – Нужно, чтобы кто-то был рядом. Тот, кто будет спать у него под боком, приносить ему еду и заботиться о нем. О тебе все отзываются с похвалой, и разве ты не был товарищем наследника по играм?

– Был, – подтвердил я, и меня охватил страх при мысли оказаться в комнате, где бушевала чума. – Но, кажется, я ему не очень нравлюсь. Он частенько лупил меня и обзывал. Вряд ли я гожусь ему в напарники. Да и происхождения я не знатного, и…

Не слушая моих возражений, Гален отворил дверь в спальню Коммода, втолкнул меня внутрь и молниеносно запер дверь.

Я огляделся и затаил дыхание в надежде, что зараженный воздух не проникнет в мои легкие, но, разумеется, я не смог продержаться, не дыша, долее нескольких секунд. В комнате жутко воняло рвотой и нечистотами, на одном из столов гнил недоеденный фрукт, а взглянув на ложе, я увидел распластавшегося Коммода – одной рукой он прикрывал лицо, другой призывал меня подойти поближе. Я двинулся вперед мелкими шажками, надеясь, что он велит мне остановиться, прежде чем я окажусь в опасности, но он упорно подманивал меня жестом.

– Ты молодец, что пришел, – прошептал он – или, скорее, прохрипел, и я едва узнал в этом надсадном хрипе голос самоуверенного, задиристого паренька, каким я его знал и боялся. – Мне тоскливо здесь одному, отец и мать, оба страшатся навестить меня. Даже моя сестра Луцилла, которая клялась, что любит меня больше всех на свете, обходит стороной эту комнату. Наверное, надеется завладеть моим наследным правом и стать императрицей, если я умру. Боги ни за что не допустят столь непристойного исхода, правда ведь? Я и сам божество. Мое место на вершине горы рядом с Юпитером, Марсом и Аполлоном.

Сделав еще два шажка вперед, я увидел, как изменилось его лицо с нашей последней стычки. Кожа у него стала рябой и пятнистой – признаки чумы налицо. Он протянул руку, и я пожал ее, выбора у меня не было. Коммод наверняка погибнет, а следом и я поддамся болезни.

– Могу я принести вам воды, Светлейший? – спросил я, но он покачал головой и, похлопав ладонью по другой стороне огромного ложа, попросил меня улечься рядом с ним – мол, так ему станет легче; сняв сандалии, я исполнил его просьбу.

– Я был бы превосходным императором, – выдавил он, и я кивнул, поскольку был достаточно юн, чтобы уважать старые порядки – плохие порядки, и когда мое поколение придет к власти, начнется революция. И сколько бы жестокостей и обид ни претерпел я от Коммода, в соответствии с моим образом мыслей воспринимал я его как знамение перемен.

– Не теряйте надежду, – сказал я. – Помните, половина умирает, а половина выживает.

– Боги жаждут заполучить меня к себе, – прошелестел Коммод. – Они страшно нуждаются в моей мудрости и норовят забрать меня на Олимп. Я чувствую это, и с каждым днем все сильнее. Их желание закономерно, конечно. Я всегда был слишком хорош для этого мира.

За дверью спальни, пока Гален перечислял мои обязанности, меня трясло от страха, но здесь, в комнате больного, буквально на краю чумной пропасти, я обнаружил, что готов ко всему, что бы ни случилось. Наклонившись, я поцеловал Коммода в лоб, губы защипало от прикосновения к мерзкому нарыву, но хотя от смрада, исходящего от его тела, меня подташнивало, я смирно лежал с ним бок о бок: а вдруг ему и в самом деле полегчает. Застыв в этакой живой картине преданности, насквозь фальшивой, мы оба вскоре уснули.

В течение месяца или около того изо дня в день повторялось одно и то же. Стук в дверь, означавший, что нам принесли еду: пир горой юному наследнику, который почти ничего не ел, жалкие поскребки, если не объедки, мне. Естественно, я всегда был голоден, но приложиться к яствам Коммода опасался. Гален часто переговаривался со мной через дверную щель, допытывался о самочувствии больного и передавал снадобья, коими я поил моего подопечного, чувствуя, что от лопнувших волдырей, обезобразивших его лицо, меня воротит уже много меньше.

А потом в один прекрасный день, к моему изумлению, Коммод повел себя как выздоравливающий. Бред прекратился, острая боль в горле утихла. К нему вернулся аппетит, он съедал все, что ему приносили, и когда я мыл его в горячей воде, смешанной с козьим молоком и кокосовым маслом, пораженный слой кожи соскальзывал с его тела, оставляя на память о себе лишь красные шрамы. Наконец двери распахнулись настежь, и спустя примерно месяц, проведенный в изоляции, Коммод вернулся ко двору здоровым и оживленным и, не могу не добавить, не сказав мне ни единого слова благодарности. Я тоже вернулся домой к моей семье, где меня встретили плачущие от радости Фабия с Ноэми и явно гордившийся мною Марив.

За все то время, что я просидел с Коммодом взаперти, мне удалось не подцепить чуму. Ни малейших признаков болезни не проявилось у меня ни разу, и я говорил себе, когда никого не было рядом, что, наверное, я сильнее, чем кажусь со стороны, сильнее даже самого императорского сына. И хотя человеку не дано знать, что припасли для него боги, моя невосприимчивость к чумной заразе навела меня на мысль, и ранее мелькавшую в моей голове: мне суждена долгая жизнь, исполненная любопытных происшествий, чему я искренне радовался, потому хотел увидеть и разузнать об этом мире как можно больше, прежде чем предать бумаге мои приключения и уйти на покой.

Часть вторая

Великое унижение

Швейцария

214 г. от Р. Х.

Мой отец Марвел любил рассказывать байку о том, как его предок по имени Лонус совершил героическую попытку убить Юлия Цезаря задолго до того, как заговорщики обнажили кинжалы у входа в римский Сенат. До поражения в битве при Бибракте[18] нашим людям, гельветам, оставались считаные дни, и мысль о капитуляции перед такими наглыми варварами Лонусу была отвратительна. Посему он поскакал прямиком в армейский лагерь римлян и, вращая мечом, отсек головы трем легионерам, не ожидавшим нападения, а затем рванул к палатке, где Цезарь держал военный совет со своими военачальниками. Если бы не находчивость Красса, метнувшего копье, что застряло меж лопаток несостоявшегося убийцы, судьба Римской империи могла бы сложиться совсем иначе. Добавлю не без грусти, что рассказ о Лонусе, которым отец столь гордился, заканчивался не только неудачей, но и мучительной смертью его далекого предка: копье Лонуса не убило, далее тупым ножом ему отпилили пальцы на руках и ногах, прежде чем содрать с него кожу и, не торопясь, обжарить храбреца на вертеле.

Эту же историю отец рассказывал темным вечером в лагере, разбитом юношами из нашей деревни в гористых Альпах, которые мы называли родиной; отец же и другие взрослые мужчины намеревались обучить молодежь, как противостоять римлянам. Собралось нас около сотни, в лагерь явились все лица мужского пола, проживавшие в деревне, в возрасте от четырнадцати лет – крошечная армия по сравнению с когортами, что вскоре прибудут из Италии, и – что было для меня полной неожиданностью – я тоже оказался среди этих воинов, хотя мне исполнилось всего десять лет. В тот день отец впервые позволил мне сопровождать его в мир мужчин, к бурному недовольству моей матери Фабиолы, утверждавшей, что я слишком мал для участия в боевых действиях.

– Жена, Юлиан не был бы слишком мал, – сказал отец и пренебрежительно кивнул в мою сторону. – Если бы мой первенец не пропал бесследно, я бы повел в горы его, а не этого мальчонку.

– А как насчет меня? – спросила моя сестра Альба; хотя и девочка, в боевых сражениях она преуспела куда заметнее, чем я.

– Ты стоишь больше братца, кто бы спорил, – сказал ей отец. – Но нет, дочь, ты останешься дома. Горы не место для женщин.

– Пока он убьет одного римлянина, я уложу десятерых, – настаивала сестра, повышая голос.

– Не сомневаюсь. Но не позволю тебе пойти с нами, – твердо ответил отец. – Сама мысль об этом кощунственна.

– А меня возьмешь с собой? – спросил Агун.

И хотя по выражению лица Марвела было видно, как он безмерно гордится этим мальчишкой, отец лишь покачал головой:

– От паренька с кривыми ногами пользы будет еще меньше, чем от девочки. – Отец положил ладонь на макушку Агуна. – Но я уважаю тебя за храбрость. Как и тебя, Альба.

– Ну да, с тобой пойдет тот единственный, который не хочет идти, – подытожила сестра, закатив глаза и опираясь рукой о плитку на стене, словно у нее голова пошла кругом. – Родиться здоровым мальчишкой самое главное в этой жизни, так ведь, папа?

В нашем горном лагере Марвел обучал молодежь приемам рукопашного боя, дабы мы обрели уверенность в себе и были готовы защищаться, когда отборные императорские солдаты устроят резню.

Каждому из нас выдали меч, щит, кинжал – и больше ничего, что позволяло нам двигаться проворнее, чем нашим римским противникам, те обычно тащили на себе недельный запас еды и кирки с лопатами. Мы бились друг с другом попеременно – то один на один, то один на двоих, троих, четверых или пятерых, наши мускулы крепли, как и выносливость, и никто не отлынивал, зная: Марвел может быть суровым командиром и не без удовольствия задаст жару любому, по нерадивости не выполняющему его требования.

По вечерам, однако, отец, оставив в покое наши тела, принимался за наш разум, потчуя нас старинными сказаниями о предках-гельветах и приводя длинный список преступлений, грабежей и насилия, совершенных римлянами на захваченных ими землях с той поры, когда девственная весталка родила от Марса мальчиков-близнецов[19].

Я был самым младшим в горном лагере, и хотя я обрадовался случаю заслужить уважение моего отца, ярость и жестокость, что бушевали на моих глазах изо дня в день, угнетали меня. Конечно, мужчины обращались со мной осторожно, делая скидку на мое малолетство, но меч, занесенный над моей головой, нагонял на меня жуткий страх, и я поднимал щит выше головы в надежде уберечься от удара. А когда я спотыкался и падал и мои соперники, хохоча, замахивались мечами, будто собираясь разрубить меня пополам, мой страх лишь удваивался.

Учитывая род наших занятий, коим мы предавались в ограниченном пространстве на вершине горы, а также множество молодых разгоряченных ребят, пребывающих в непрестанном возбуждении, и то обстоятельство, что в отсутствие женщин некому было охладить их пыл, наверное, беда неизбежно случилась бы рано или поздно. Холодным сырым полуднем, всего за несколько дней до появления римлян, отец поставил меня биться с парнем по имени Лоравикс, он был на шесть лет старше меня, но среди ребят слыл трусом. Думаю, целью Марвела было унизить его, или меня, или нас обоих, потому что он собрал всю нашу армию посмотреть, как мы сражаемся, и поиздеваться над нашими суматошными, неуклюжими движениями. Мужчины встали вокруг нас, и мой отец издавал рык, стоило нам чересчур поспешно замахнуться мечом или подзабыть об искусстве маневрирования. Когда Лоравикс направил меч на меня, я поднял щит, обороняясь и одновременно целясь мечом сопернику в лодыжки, но он высоко подпрыгнул, как его учили, ловко крутанулся и едва не снес мне голову с плеч. Отец прикрикнул на нас, мол, нам велено только сражаться, а не убивать друг друга, и я опять замахнулся мечом, полагая, что мое оружие уткнется в щит Лоравикса, но тот внезапно, будто что-то вспомнив, повернулся к Марвелу, опустив правую руку. Моя правая двигалась слишком быстро, чтобы вмиг остановиться, и мой меч вонзился в запястье Лоравикса, лишив его кисти руки, а из обрубка тут же ручьем брызнула кровь. Я был в ужасе от содеянного, в глазах у меня потемнело, а когда Лоравикс заорал, я поспешил отвернуться и меня стошнило. Ребята подбежали к Лоравиксу, перевязали ему рану, но больше ничего нельзя было поделать, и парня отправили обратно в деревню. Я же трясся, не в силах унять дрожь, и тут Марвел удивил меня, проявив в кои-то веки отцовскую заботу. Если бы такое не случилось во время учебы, внушал он мне, то как пить дать случилось бы на поле битвы, и тогда не кисть Лоравикса покатилась бы под гору, но его голова.

Впрочем, тем же вечером, в сумерках, отец подошел ко мне, когда я, отойдя на некоторое расстояние от лагеря, мочился у дерева, развернул меня вполоборота и с размаху врезал по лицу перчаткой. Я ошалел, не понимая, какое еще непотребство я совершил, меня качнуло, и тогда он опять ударил меня, и опять, пока я не растянулся на земле. Мой проступок, конечно же, заключался не в том, что я изувечил парня, а в том, что блевал на глазах у всех. Марвелу претило любое проявление слабости, и тем более сыновней, особенно когда это могло плохо отразиться на самом Марвеле.

– Я таки сделаю из тебя мужчину, – пообещал он, глядя, как я катаюсь по траве, стараясь не заплакать от боли. – Когда мы с этим покончим, когда изгоним римлян, ты больше не будешь отираться днями напролет в компании женщин, но под моим надзором станешь наконец мужчиной. Таким, как я.

Мы бились храбро, наша маленькая армия против целой когорты римских легионеров, поэтому на одного убитого римлянина приходилось пятеро наших павших, империи хватило считаных часов, чтобы усмирить нас. Более шести десятков наших мужчин порубили безжалостно, остальных заставили спуститься с горы в кандалах. На лодыжках мужчин позвякивали цепи, и тяжко было смотреть на эту вереницу побежденных жителей деревни, унижение высвечивалось на их лицах, а в глазах – ожидание смерти.

В разгар битвы я спрятался, следуя наказу старших, в дупле дерева и с болью и отчаянием наблюдал, как мужчин, рядом с которыми я провел почти месяц, рубят на куски. Когда же отловили последних повстанцев – группу, возглавляемую моим отцом, – к моему удивлению, их отвели обратно в деревню, вместо того чтобы убить на месте.

Караулила их горстка солдат в ожидании центуриона Приска, отвечавшего за сохранность каменных укреплений, возведенных вокруг Ретии[20]. В битве Приск не участвовал, полагая, видимо, что наши деревенские оборванцы, осмелившиеся на мятеж, не достойны его внимания. Не появился он и на следующий день взглянуть на закованных в кандалы мужчин, задремывавших от усталости, голодных, провонявших мочой, дерьмом и рвотой. Тела погибших собрали в кучу днем ранее и положили на кострище, разрешив женщинам, потерявшим мужей и сыновей, самим разжечь этот костер. Смрадный запах горящей плоти носился в воздухе, добавляя тошнотворного амбре нашему поражению, и всю ночь напролет не смолкали надрывный плач и горестные поминовения.

Передвигаясь украдкой, то и дело прячась и выжидая, в дом моего отца я пробрался под покровом ночи, никто меня не видел. Фабиола и Наура успокаивали своих детей, напуганных жутью происходящего и отвратительными запахами. Поэтому первой меня заметила Альба, когда я тихонько проскользнул в дверь и ввалился в комнату. Сестра закричала от радости, и тут же все домочадцы – моя мать, женщина, которую я привык называть моей тетей, близнецы и мой искалеченный двоюродный брат – бросились обнимать и целовать меня. Я как мог отвечал на их вопросы о том, что все-таки произошло, и они то ужасались («Что будет, если центурион наконец появится»), то вздыхали с облегчением – по крайней мере, мне удалось выжить.

На следующее утро всем жителям деревни приказали выйти на улицу встречать Приска, прибывшего на белом коне и в седле цвета бирюзы. По обе стороны от него ехали четверо его молодых приспешников с флагом Римской республики – золотой орел, распростерший крылья на фоне лавровой гирлянды, а под ним три буквы, СНР – Сенат населения римского, и добавлением чуть ниже: Сенат и народ Рима. Приск оказался огромным мужчиной, пугающе высоким и широким, с необычайно рыжей бородой. Я покосился на провонявших мужчин в кандалах, лежавших на земле, – какое может быть сравнение между ними с их землистой кожей и неказистым поношенным тряпьем, служившим им одеждой, и великолепием центуриона? Приск явно почувствовал это вопиющее неравенство, ибо он даже не слез с коня в знак уважения к нам, унизив пленников еще болезненнее тем, что остался в седле, обращаясь с речью к выжившим мужчинам, женщинам и детям Ретии.

– Гельвеция завоевана, – прокричал он, – и сколько же мы времени потратили на эти нудные мелкие разборки! Многие из ваших соседей умерли вчера, еще больше людей умрут сегодня. И так мы подадим весточку тем, кто вздумает не подчиниться императору Каракалле[21].

Он оглядел пленников, когда их силком поставили на ноги в одну длинную линию. По сигналу Приска четверо легионеров встали за спинами первой с краю группы мужчин, вынули мечи и держали их вертикально острием вверх так, чтобы лезвие было прижато к основанию шеи их подопечных. Женщины возопили, умоляя о пощаде, но Приск жестом, подняв вверх ладонь полусогнутой руки, потребовал тишины. Когда, кроме приглушенных всхлипываний, все стихло, центурион обернулся к первому с краю солдату, покрутил ладонью с сомкнутыми пальцами и вытянул большой палец вверх. Солдат спрятал меч в ножны, сделал несколько шагов вдоль линии, остановился за спиной пятого мужчины и снова вынул меч, держа его точно так же, как и в первый раз.

Люди с облегчением выдохнули – первого из наших соседей пощадили, но Приск опять покрутил рукой, и на сей раз большой палец был направлен вниз, на землю. И тут же меч второго солдата врезался в позвоночник мужчины, того самого, что катал меня на загривке, когда я был маленьким, – коротко вскрикнув, он рухнул замертво. Толпа взвыла истошно, а солдат передвинулся дальше вдоль линии, и Приск пощадил третьего человека в линии, затем предал казни четвертого, пятого и шестого, сохранил жизнь седьмому, умертвил восьмого. Получалось, что почти половину из этих восьми помиловали, а больше половины убили, хотя выбирали будто бы наугад, и нельзя было просчитать, погибнет следующий мужчина или выживет.

Я взглянул на моего отца, стоявшего ближе к концу линии, и не увидел страха на его лице – правда, шрам на его левой щеке алел ярче, чем обычно. Затаив дыхание, я наблюдал за убийственной рукой центуриона в уверенности, что он намерен прикончить моего отца, но нет, Приск пощадил его, и хотя отец наверняка желал бы сохранить стоическую невозмутимость, кажется, я заметил облегчение, мелькнувшее на лице Марвела.

В конце концов в живых оставили только шестнадцать мужчин, и Приск обратился к нам с заключительной речью:

– Все мужчины, что уцелели, все женщины и все дети утратили право жить как свободные люди. Отныне вы обречены на рабство, и вас доставят в Рим, где продадут другим хозяевам, на которых вы будете работать и не сметь на что-либо жаловаться. А если вздумаете обвинить кого-то в перемене вашей участи, тогда вам стоит лишь посмотреть на себя.

Сомали

260 г. от Р. Х.

Вечером, накануне прилюдной продажи рабов, мой отец, мать и тетя собрались обсудить, сколько закупок им необходимо сделать на этих торгах. Почти два года минуло с тех пор, как Бал Прискуми́, работорговец из Момбасы[22], в последний раз наведывался к нам со свежими приобретениями, и многие большие семейства, включая наше, нуждались в пополнении рабочей силы. Моя мать Фюраха́ заведовала домашним хозяйством, и хлопот у нее было хоть отбавляй, однако в то утро она первым делом переговорила с Нейлой касательно хозяйственных надобностей.

У нас уже имелось восемь рабов, и Макена взял за правило не давать имена рабам и запрещать им называться именами, которые они носили до прибытия в Сарапион[23], ибо имена, они для людей, а рабы не люди, но скарб, целиком и полностью подвластный желаниям и прихотям хозяев. С Один по Пять обитали в хижине на задах нашего поместья задолго до моего рождения, Шесть появилось, когда я был маленьким, Семь и Восемь отец купил в предыдущий заезд Бала Прискуми. И тем не менее Фюраха страшно переживала из-за того, что у нас маловато рабов, по ее представлениям, семье вроде нашей, с большим достатком и влиятельностью, полагалось удвоить их число. И напротив, мой отец предпочитал не увеличивать количество рабов: каждое утро, твердил Макена, рабы здороваются с ним, и при этом у них такие тоскливые и мрачные физиономии, словно они нарочно норовят подпортить ему день и заодно лишить ничем не омраченного отдыха в свободное время.

– И с чего им быть такими несчастными? – вопрошал отец. – Им следовало бы чувствовать себя польщенными, что их вообще кто-то купил, тем более такие люди, как мы.

– Кто их знает? – пожала плечами Фюраха. – И не жди от меня объяснений, мне не понять, что творится в головах рабов. Но дело в том, муж мой, что нашему хозяйству недостает еще девятерых. Мне стыдно заглядывать в нашу невольничью лачугу, потому что там слишком просторно по сравнению с лачугами… – И она перечислила соседей, имевших куда больше рабов, чем мы.

Мать знала, что делает: перечень подействовал на Макену безотказно, ибо выглядеть ниже уровня соседей моему отцу было невыносимо.

– Еще девятерых заселить, еще девятерых кормить, еще на девятерых смотреть, – хрипло простонал отец, хватаясь за голову. – А вы двое так и будете весь день напролет бездельничать, вместо того чтобы заняться делом? – Он перевел взгляд с Фюрахи на Нейлу, та, опустив голову, молчала.

Обычно Нейла не встревала в супружеские пререкания, предоставляя моей матери доказывать правоту обеих женщин.

– Мы? Бездельничаем?! – вскричала Фюраха, всплеснув руками. – Мы только и делаем, что работаем с утра до ночи, потому что рабы, купленные тобой в прошлые годы, ни на что не годны. Ленивые, никчемные выходцы из Нубии и Пунта[24], а ведут себя так, будто мы обязаны отпустить их на волю, где они заживут как хотят, а не по указке своих хозяек. Нет бы тебе купить сильных, молодых рабов, да куда там – не дай бог наши сундуки оскудеют! У нас денег больше, чем у любого человека на версты вокруг, но разве ты потратишь хотя бы монетку?

– Потому и много, что я их не трачу!

– Тогда зачем они? Заберешь с собой в могилу?

– Ладно! – рявкнул Макена, устав от громогласной напористости жены. – Но почему девять? Зачем так много?

– Двоих на стряпню и троих для работы по дому, – без запинки пояснила Нейла.

– И еще двоих для работы в саду, – добавила Фюраха. – Наш сад – позорище, ведь Три и Пять состарились и плохо управляются с землей.

– Я насчитал лишь семерых, – сказал отец, загибавший пальцы.

– И еще двоих помогать с детьми, – уточнила Фюраха.

– Дети – твоя обязанность!

– Еще двоих помогать с детьми, – не дрогнув, повторила моя мать.

– И где они будут спать, эти распрекрасные сильные, молодые рабы? У нас их станет… – Макена умолк, и я видел, как шевелятся его губы, пока он подсчитывает количество рабов. – Семнадцать ровным счетом. Итак, скажи мне, жена, где они будут спать?

– В невольничьей лачуге, разумеется, – ответила Фюраха, – остальные потеснятся. Два и Четыре за их леность выселим на улицу, и можно присоединить к ним Три и Пять, эти совсем одряхлели, и толку от них никакого. По сути, число рабов возрастет с восьми лишь до тринадцати.

– Добрый брат, – произнесла Нейла, пуская в ход примирительный тон, как всегда в подобных случаях, а также прозвище, которым она иногда наделяла своего любовника. – Возлюбленная сестра Фюраха права, твое имя уже не столь уважаемо, потому что у нас маловато рабов. Новые пополнения только возвысят тебя в глазах соседей. Мы говорим так не для того, чтобы утомить тебя или расстроить, но исключительно из любви и заботы.

Отец призадумался и, понимая, что ему ни за что не выиграть, когда эти женщины объединяются против него, сдался и кивнул.

Нейла, сообразил я, в таких делах умела убеждать отца куда искуснее, чем моя мать, в последнее время Фюраха все чаще срывалась на крик и была постоянно недовольна нами. Естественно, мать знала, что Макена завел в деревне несколько новых любовниц, много моложе, чем его жена или Нейла, и жила в страхе: а вдруг одна из новеньких подарит Макене ребенка и свежеиспеченную роженицу с младенцем возьмут жить к нам.

– Вы победили, как всегда, – сказал отец. – Но поскольку рабы нужны вам, сами их и выбирайте. У меня найдутся дела поприятнее. Нейла, на торги пойдешь ты. Здравомыслия у тебя побольше, чем у моей жены. – Он встал, чтобы уйти, затем передумал и обернулся к Нейле: – И возьми с собой мальчика, – отец взглянул в мою сторону, – он знает счет деньгам.

На рыночной площади было не протолкнуться, но поскольку мы принадлежали к городской верхушке, почти все расступались, пропуская нас с Нейлой вперед. Многие пришли на торги исключительно из любопытства, покупки им были не по карману, но они предвкушали драматическое действо, что неизбежно развернется прямо у них на глазах.

Городские торговцы понаставили ларьков, пользуясь случаем умножить свои доходы и нисколько не сомневаясь, что ярмарка рабов оправдает их ожидания. В ларьках со снедью продавали тонкие лепешки из молотого абиссинского проса, самбусу и кюрак[25], в руках ювелиров поблескивали драгоценные камни, а в их ларьках взгляд притягивали красивые вещицы, в том числе золотой орел, серебряная статуэтка Минервы и уйма стеклянных фруктов, улавливающих солнечные лучи. Когда я приподнимал эти стекляшки, мои ладони искрились всеми цветами радуги.

Торгам отвели место в центре Сарапиона, в колоннаде соорудили помост, вбили столбы, к которым, удобства покупателей ради, привязали рабов, дабы люди со средствами могли тщательно осмотреть этих дикарей, не опасаясь, что они вдруг попытаются сбежать. Мы с Нейлой заняли места в первом ряду, среди других богатеев нашего города. Они с таким изумлением пялились на женщину, которой поручили столь важное дело, что я не выдержал, вынул из кармана кошель с деньгами и принялся перебрасывать его с руки на руку, давая им понять: я уже не ребенок, мне удалось наконец заслужить доверие Макены. В кошельке позвякивали кусочки золота и наконечники стрел, а хранителем этих сокровищ назначили меня, чем я страшно гордился.

В конце нашего ряда я заметил хозяина харчевни Виниума, чья дочь была нынешней любовницей моего отца. Недавно я выследил их, прошагав через весь город по пятам Макены до хижины в лесу, где она поджидала его. А когда он появился, она улыбнулась и сразу же сняла платье. Я едва не взвыл от боли – настолько прекрасна была эта девушка. Отец взял ее по-быстрому, даже не думая притворяться нежным и влюбленным; подглядывая за ним, я чувствовал разом презрение и смущение. Вскоре он удалился, я слез с дерева, где укрывался от чужих глаз, и уже собрался отправиться домой, как из хижины вышла та девушка, Сейна ее звали, и наткнулась на меня. Мы уставились друг на друга, от унижения меня подташнивало, но, к моему удивлению, она лишь улыбнулась зазывно и спросила, не желаю ли я заняться теми же играми, что и мой отец.

– Ты пока очень молод, – сказала она, спуская платье с левого плеча достаточно низко, чтобы я мог увидеть ее грудь, эти манящие округлости с темными сосками, одновременно возбуждающие и пугающие. – Но рано или поздно любой мальчик должен научиться доставлять удовольствие женщине.

Мне хотелось потрогать ее, но внезапно я ощутил жаркое набухание под моей туникой и, не зная, как вести себя на входе во взрослую жизнь, бросился бежать со всех ног, а в лесу эхом раздавался ее язвительный смех. Вернувшись в деревню, я плюхнулся на колени и молился о том, чтобы Сейна не выдала меня Макене, – он бы наверняка поколотил меня, узнав, что я шпионил за ними.

– Интересно, что они сейчас чувствуют, – пробормотал я, ерзая на стуле.

– Кто «они»? – обернулась ко мне Нейла.

– Рабы. Их запросто покупают и продают. Разве это не оскорбительно для их достоинства?

Нейла пожала плечами, словно я попросил ее объяснить простейшее явление природы – вроде того, почему небо голубое или почему сон нам жизненно необходим.

– Чушь городишь, мой обожаемый племянник, – ответила она. – Нет у них достоинства. Они всего лишь рабы, и только. Их чувства не имеют значения. Сомневаюсь, есть ли они у них вообще.

– У Семь есть, – возразил я, потому что всего несколькими днями ранее я застал оно плачущим на обочине одного из наших полей, где Семь полагалось неотлучно пасти скот. Когда я спросил, почему оно слезы льет, Семь ответило, что тоскует по дому. Естественно, я напомнил, что теперь Сарапион его дом, но оно только покачало головой, и на лице его проступило нечто похожее на ненависть. Насколько я помню, прежде я почти не обращал внимания на тех, кто вкалывал ради нашего блага, как не удостаивал вниманием траву, или колодец, или ковры на нашем полу, но поведение Семь смутило меня и побудило задуматься, почему кто-то хозяин, а кто-то раб.

– Семь упрямится, – сказала Нейла. – Ему самое место среди животных, потому что оно и само животное. А у Восемь тяга попереживать. Когда в прошлом году оно родило и Макена продал младенца, Восемь потом долго не работало. Мы с твоей матерью проявляли сочувствие время от времени, но даже нам надоело с этим возиться. И поди ж ты, каждый раз, когда Восемь проходит мимо, оно глядит на меня так, будто смеет иметь обо мне свое особое мнение.

Я вспомнил этот случай, дело было прошлым летом. В семье представления не имели, кто обрюхатил Восемь, но мой отец настоял на том, чтобы продать ребенка, как только его отлучат от груди. Помнится, ему дали за младенца хорошую цену, однако потом Восемь выло часами, и утихомирить его удалось, только когда ему в рот засунули кляп. Теперь оно вообще не говорит, будто онемело, но я удивился, узнав, что оно столь непочтительно к моей тете. Восемь – как одичавшая лошадь, подумал я, покалеченная кобыла.

Рынок в колоннаде ожил, когда появился Бал Прискуми, постаревший и растолстевший с предыдущего визита к нам, но его рыжая борода впечатляла не менее, чем прежде. За Прискуми следовала группа мужчин, женщин и детей, все с опущенными головами и выражением безысходности на лицах, черных лицах, изрядно чернее, чем у любого жителя Сарапиона и у меня тоже. Белки глаз у этих черных людей были испещрены кроваво-красными венами и выглядели устрашающе. Вдобавок они были почти голыми – на мужчинах и мальчиках ничего, кроме набедренной повязки, женщины и девочки кутались в тряпье, едва прикрывавшее их чресла. Я смотрел на девушек, обхвативших руками свои груди, и опять пылал желанием, как и при встрече с Сейной. С недавних пор вожделение непрестанно беспокоило меня. Если раньше я не испытывал ни малейшего интереса к женщинам, полагая их годными лишь для работы по дому и уходу за детьми, теперь ловил себя на том, что на улице таращусь на юных девушек, а если кто-нибудь из них встретится со мной взглядом, я впадаю в необъяснимую тоску и одновременно горю желанием потрогать себя, ибо на днях я обнаружил, что мое тело, если умело с ним обращаться, способно доставить ранее неведомые мне наслаждения.

Низким звучным голосом, перекрывавшим шум толпы на рыночной площади, Бал Прискуми объявил число рабов на продажу – шестнадцать мужчин и более двадцати женщин и детей, – и я засомневался, удастся ли нам купить девятерых, учитывая немалое количество других заинтересованных покупателей. Нейла проводила осмотр мужчин, приказывая им показать подошвы ног, затем побегать на месте и согнуть руку так, чтобы видны были мускулы. Она ощупывала руками их кожу, будто уже была их хозяйкой. У некоторых приподнимала набедренные повязки и разглядывала те части тела, что делают мужчину мужчиной, а когда она пыталась взвесить эти части на своей ладони, бескрайнее унижение читалось на лицах рабов. Затем Нейла взялась за женщин, исследуя их ладони в поисках отметин от тяжелой работы, проверяя зубы и десны, нет ли на них признаков заболевания, – точно так же осматривают жеребцов или племенных кобыл, прежде чем решить, стоит ли торговаться за них. Дети Нейлу мало интересовали, но она все равно осмотрела и детей тоже.

Когда она закончила, мы перебрали содержимое кошелька, прежде чем вступить в переговоры с Балом Прискуми. Ей нужны пять мужчин, заявила Нейла и указала, какие именно, и четыре женщины.

– А как насчет ребенка? – спросил я, обернувшись к малышовой группе, и столь пристальное внимание явно напугало детишек.

– Детей нам хватает, – покачала головой Нейла.

– Ну хотя бы одного ребенка, – упорствовал я. – Женского пола. У ребенка много лет впереди, чтобы работать и работать, замена долго не потребуется. Разве нам это не выгодно?

Поразмыслив несколько секунд, Нейла кивнула.

– Наверное, ты прав, – признала она. – Но только одного. Выбирай по своему вкусу.

Я медленно обошел детей, меря взглядом всех и каждого с головы до ног, а когда остановился перед самой хорошенькой девочкой, потянулся, чтобы приподнять подол ее платьишка, беря пример с Нейлы, которая проделывала то же самое с набедренными повязками мужчин. Но стоило моим пальцам коснуться драной ткани, как паренек, стоявший рядом с девочкой, потянулся к железному пруту с тавром для клеймения, воткнутому в горящие угли, чтобы мигом пометить раба – собственность его нового владельца. Не отпрыгни я вовремя, безобразный рубец остался бы на мне навсегда. А так кончик раскаленной железяки лишь царапнул мою шею. Я закричал от боли, кожу жгло немилосердно, и должен признаться, начни корова с нашего поля потчевать меня сплетнями о стаде, я бы удивился куда меньше, чем порывистому наскоку этого раба.

Парень громко заговорил на неведомом мне языке, но я уже сообразил благодаря невероятному сходству между ними, что эти двое брат и сестра, и ни с того ни с сего он разобиделся, когда я дотронулся до его родственницы. Я бы с наслаждением нанес ему ответный удар, но работорговец уже лупил его палкой, и я вернулся к девочке.

– Вот это, – сказал я Нейле.

Встав лицом к оно, я улыбался, давая понять, что не причиню ему зла, но физиономия у оно будто окаменела, а в глазах застыла лютая ненависть. Я приподнял платьишко на оно и остался доволен тем, что увидел.

Выходит, моя мать Фюраха была права. Некоторые рабы легко возбудимы и склонны к буйству, и мы должны осторожно выбирать тех, кого мы хотим купить. У меня мелькнула мысль – может, вообще никого не покупать, а переждать денек-другой, когда на рынок, возможно, привезут более послушных рабов, но Нейла уже заключила сделку с Балом Прискуми, и мне пора было с ним расплатиться.

Заплатив, мы скрепили кандалами лодыжки нашего имущества и повели наших новых рабов домой.

Южная корея

311 г. от Р. Х.

Двумя годами позже в доме, куда нас забрали против нашей воли, я впервые забрал чужую жизнь.

С тех пор как нас подвергли великому унижению, я ощущал едкую тошноту в глубине живота, тошнота крепко оплетала внутренности и давила в самую сердцевину моего естества. Я просыпался поутру, и боль была уже тут как тут, в течение дня она становилась злее, а ночью была почти невыносимой. Не в последний раз в моей жизни я сознавал, что жажду мести, и на этот раз кровавой.

Я с трудом сдерживался, чтобы не обвинить вслух нашего Досточтимого Отца в том, что именно он довел нашу семью до столь жалкого состояния. Всю свою жизнь отец обретался в городке Бинцон на берегах реки Гоньэнчиэ[26], где чинил лодки рыбакам, сбывавшим дневной улов на рынке. Работа была стоящей: мы обзавелись собственным домом, пусть и небольшим, нам было чем прикрыть наготу и во что обуться. И мы никогда не голодали. Но Досточтимый Отец был жаден, возмущался необходимостью платить налоги нашим небожителям-землевладельцам, и наконец при поддержке людей, которых он знал с детства, отец взбунтовался против пошлин, считавшихся в Бинцоне чем-то само собой разумеющимся с того мгновения, как Тангун[27], спустившись с небес, основал дивную страну Чосон. Восстания всегда обречены на провал, и мятежников наказали, лишив вкупе с их домочадцами свободы. Нас отдали под надзор работорговцу, он приволок нас в Инчхон[28] и продал могущественному торговцу пряностями по имени Цон Йон Сеок, а тот забрал нас к себе домой в Вайерисон[29], чтобы на веки вечные превратить нашу семью в домашний скарб, а вместо имен нам присвоили номера.

Как же я презирал Досточтимого Отца за его гордыню! Он всегда смотрел на меня свысока, потому что я не хотел всю мою жизнь рубить древесину для починки лодочных днищ или нарезать ткань для парусов! Отец усердно давал мне понять, насколько я недотягиваю до моего Старшего Брата, героя, пропавшего без вести, единственного, твердил отец, героя в нашей семье, – притом что брат сбежал от нас много лет назад, и кто знает, какую жизнь он вел и не погряз ли в разврате либо иных отвратительных грехах! Меня же отец постоянно высмеивал за то, что я не болтался по улицам, словно бездомное животное, не дрался с другими мальчишками и не проливал ни своей крови, ни чужой, а предпочитал жить, размышляя и занимаясь искусством!

– Ха, тоже мне! – язвил глава семьи.

Я сейчас расскажу о том постыдном дне, когда Досточтимый Отец, вернувшись домой, обнаружил, что Добрая Мать учит меня издревле уважаемому искусству шитья. Она шила новое платье для Старшей Сестры, отрезая куски от рулона ткани, присланного прямиком из Когурё[30], и как раз завершала работу вышивкой огненного дракона по подолу платья[31]. Наблюдая за Матерью, я придумал другой узор, изображавший течение великой Ханган[32], и нарисовал его хворостиной на нашем песочном полу. Платье с таким подолом, казалось мне, получится необычайно красивым. Добрую Мать восхитила моя выдумка, и я спросил, не разрешат ли мне самому поработать над узором. Мать согласилась, и около двух часов кряду я трудился над вышивкой с самозабвением творца, ничего не видя и не слыша вокруг. Придя домой, Досточтимый Отец выбил из-под меня табурет и швырнул платье в огонь, где оно сгорело дотла прежде, чем стих плач Доброй Матери. Отец бил меня, лежащего на полу, приговаривая, что я, его сын, позорю его, занимаясь женской работой.

– Ха! – выкрикнул я сквозь слезы и взбесил Отца еще сильнее, заявив, что сотворение красоты стоит любых побоев, пусть лупит меня сколько хочет, я все равно найду другое платье, другую иголку, другие нитки, чтобы создавать мои собственные узоры. Отец воздел руки к небу, вопрошая, с какой стати небеса навязали ему такого сына, но мне было плевать на его оскорбления. «Ха!» – крикнул я опять и затем в третий раз «Ха!», что побудило Досточтимого Отца пнуть меня в лицо, дабы я больше не «хакал».

Я рыдал и проклинал себя за слабость, однако отцовская жестокость нанесла урон не только моему телу, но и моему образу мыслей. В дальнейшем каждый раз, когда со мной скверно обращались, я утешал себя тем, что наступит день, когда я покину Бинцон навсегда, следуя примеру Старшего Брата, и заживу, как хочу, в мире, где я смогу шить ночью и днем сколько пожелаю! Все это у меня отняли, когда Досточтимый Отец вообразил, будто такому молодцу, как он, не пристало платить налоги!

Цон Йон Хи[33], сына моего хозяина, я возненавидел с первой же нашей встречи. Он был на год старше меня, и когда нас продавали, он присутствовал на торгах, тыкал пальцами в меня и мою родню, словно ощупывал фрукты, выясняя, достаточно ли они созрели на его вкус, а потом срывал с нас одежду и разглядывал наши тела. Этот паскудник возвращался в Вайерисон верхом на собственном коне, нас же побросали на телегу, и, глядя, как его толстая задница подскакивает и вновь обрушивается на спину несчастного животного, я кипел от злости. Когда мы сделали остановку, давая лошадям передышку, слуги поднесли Цон Йон Хи тушеную курятину, сдобренную красным перцем, в бульоне из морских водорослей, и он нарочно жрал это блюдо на глазах у нас, измываясь над нами, голодными. Недоеденное он попросту выбросил и рассмеялся, сообразив, как нам неймется вылизать эти остатки с пыльной дороги. Добрая Мать и Уважаемая Тетушка рыдали, настолько голод истерзал их желудки, и Цон Йон Хи обзывал их гнусными словами, за что его никто не упрекнул, некому было. Досточтимый Отец сидел на краю телеги, уставившись на окрестные поля, а я молился, горько сожалея о тех вздорных поступках, что стали причиной нашего великого унижения.

Ехали мы долго, дней чуть ли не десяток, но в конце концов прибыли в огромное поместье, где Цон Су Мин, жена нашего хозяина, объяснила сварливым тоном, каковы отныне будут наши обязанности, и не преминула напомнить, что свободы мы лишены. Досточтимого Отца отправили трудиться на полях, а Доброй Матери и Уважаемой Тетушке выпала тяжелая и оскорбительная обязанность мыть полы, стоя на четвереньках. Старшую Сестру отослали на кухню, меня же назначили мальчиком на побегушках: я должен был являться на любой зов днем и ночью и делать что прикажут. На задах хозяйского дома стояла небольшая лачуга с шестью койками, где Старшей Сестре и мне, вместе с четырьмя другими детьми, работавшими в поместье, предлагалось спать. На двери были вырезаны три свечи, две горевшие и средняя погасшая; в жару крышу сдвигали, и я мог смотреть на небо, забывая обо всем на свете.

– Когда-нибудь я буду жить среди звезд, – сказал я мальчику, чья койка была справа от меня, он хохотал и потешался надо мной, тогда я врезал ему промеж глаз, и впредь ему уже было не до смеха! Ха!

Между койками висели тонкие занавески – слабая замена домашнему уюту, но мы со Старшей Сестрой спали рядом и могли перешептываться по ночам, прежде чем найти утешение в мире сновидений.

Жирная свинья Цон Йон Хи проводил на кухне почти столько же времени, сколько те, кто там работал, ибо каждый час ему требовалось набить утробу. Он был непомерно толст и постоянно потел с ног до головы; стоило мне взглянуть на него, как я тут же чувствовал позыв к рвоте. Подбородков у него было больше, чем у меня пальцев! Ха! Иногда он бросал что-нибудь на пол лишь затем, чтобы я поднял брошенное. Меня он терпеть не мог, так же, как я его. Приятно было сознавать, до чего же он бесится, глядя на меня, стройного и красивого, ведь сам он был безобразным чудищем, и девушки-кухарки подумывали, а не выколоть ли себе глаза, лишь бы не видеть его мерзкую харю. Однажды Цон Йон Хи застукал меня целующимся с девушкой на кухне. От злости он покрылся красными пятнами, сорвал с меня рубаху и велел двум рабам привязать меня к столбу, а затем отдубасил палкой. А когда я в обмороке рухнул на землю, кровоточа, он вынул свою крошечную пипиську и поссал на меня. Струя вонючей желтой гадости вызвала у меня желание содрать кожу с тела и бродить по миру в образе окровавленного скелета!

Старшей Сестре Цон Йон Хи не прекращал оказывать знаки внимания, наведываясь на кухню ночью и днем и требуя приготовить ему кимчи ччигэ или манду[34]. И пока Сестра готовила, он подкрадывался и прижимался к ней тучным телом, нередко она выбегала из кухни в слезах, оскорбленная его приставаниями. Он свирепел и швырял наполовину приготовленную еду на пол, предоставляя мне убирать за ним это месиво. Как мне хотелось поговорить с Досточтимым Отцом, рассказать ему, что происходит, и придумать, как нам устроить побег, но с первого же дня нас держали порознь друг от друга.

Я понимал, что если Цон Йон Хи не уймется, мне придется в одиночку защищать честь Старшей Сестры.

Час расплаты пробил наконец, когда однажды поздним вечером поведение Цон Йон Хи стало чересчур непристойным. В течение нескольких последних дней на кухне кипела работа. Наш хозяин Цон Йон Сеок пригласил свою престарелую родню, проживавшую в городе, на торжественный ужин, и вся прислуга трудилась от зари до зари, наводя порядок и готовя угощения. Мне приказали подметать дорожку перед домом, чистить овощи и обжаривать овес для лошадей. Что только добавило унижения, ведь меня заставили готовить для животных еду куда более вкусную, чем та, которую ел я сам! Ха!

Однажды вечером я стоял во дворе, вываливая овощные очистки в корыто для свиней и корчась, ибо в сумеречной тишине до меня отчетливо доносился разговор между скотиной Цон Йон Хи и его приятелем по имени Кхим До Йон – парнем, бесчестным до мозга костей. Всем было известно, как он дурно обошелся с местной девушкой низкого происхождения: заключив с ней договор о свадьбе, впихнул ей в живот младенца, хотя она сопротивлялась, а потом отказался взять ее в жены. Подлец! Родители увезли ее куда подальше, обвинив дочь в том, что она позволила Кхим До Йону украсть ее девственность, хотя все вокруг знали, что он взял ее силой. Однако Цон Йон Хи только что не молился на своего приятеля, таскался за ним по пятам, словно никчемная хворая псина, кем он и был на самом деле!

– Глянь, какой он худой, – кивнул в мою сторону Кхим До Йон и не соврал – мои ребра, обтянутые кожей, можно было легко пересчитать. – И от него воняет в придачу! Даже сюда доносится эта жуткая вонь!

– Он самый тупой из всех рабов, – внес свою лепту Цон Йон Хи. – И урод каких мало. Никогда не видел рожи противнее. Его нельзя в коровник пускать, молоко сразу скиснет.

Я обернулся, и мои руки сами собой сжались в кулаки. Я бы кинулся на него, но из кухни вышла Старшая Сестра с ведром помоев, приблизилась ко мне, парни перестали насмехаться надо мной и занялись Сестрой, оглядывая ее с ног до головы. И дьявольским вожделением горели их глаза.

– Кто эта красотка? – спросил Кхим До Йон. – Прежде я ее здесь не видел.

– Эта еще тупее, чем ее братец, – ответил Цон Йон Хи. – Ну да, с виду очень даже ничего. Эй, иди сюда, кухарочка, сядь ко мне на колени! – окликнул он Старшую Сестру.

Та в оторопи глянула на него в упор, заливаясь краской, покачала головой и зашагала в дом.

– Я сказал – иди сюда! – заорал Цон Йон Хи, и ей ничего не оставалось, как подчиниться.

Когда Сестра подошла к ним поближе, Кхим До Йон схватил ее и рывком усадил к себе на колени. Сестра вскрикнула, и в тот же миг Цон Йон Хи потянулся к ее платью, разорвал его сверху, и груди Сестры вывалились наружу. Оскорбление было столь превеликим, что я, бросив ведро, изготовился свернуть ему шею, но в этот момент матери толстяка вздумалось выйти на воздух, и он отпустил Старшую Сестру. Плача, она убежала обратно на кухню.

Ближе к ночи, когда мы устраивались на наших койках, Старшая Сестра все еще горько переживала унижение, которому ее подвергли, и я обнимал ее и клялся, что вызволю нас из этого треклятого места как только смогу. Потом я улегся на свое место и уже задремывал, когда вдруг услыхал, как открылась входная дверь и по полу шлепают чьи-то босые ноги. Сперва я подумал, что мне это почудилось, ибо совершенно незачем кому-либо наведываться в нашу лачугу среди ночи, и тут же на занавеске, висевшей между моей койкой и койкой Старшей Сестры, я увидел огромную бесформенную тень, и до меня донесся приглушенный плач Сестры – мерзавец Цон Йон Хи зажимал ей рот ладонью.

Гнев мой обрел мощь смерча, я всем телом ощутил этот вихрь и, вскочив на ноги, отдернул занавеску. Грязная скотина Цон Йон Хи забрался в постель Сестры и раздевал ее, коленом пытаясь раздвинуть ей ноги. Увидев меня, он замер, потом слез со своей жертвы и, ругаясь, оттолкнул меня к моей лежанке, прежде чем снова задернуть занавеску. Я увидел, как его тень снова пытается овладеть моей Старшей Сестрой, и метнулся на кухню в надежде найти что-нибудь, чем бы я мог остановить его. На подоконнике я углядел серебряную статуэтку Минервы, схватил ее и ринулся обратно. Подбежав к койке Старшей Сестры, я с размаху ударил Цон Йон Хи статуэткой по затылку! Он застонал, повалился на пол, и я опять ударил его, и опять, чувствуя, как становлюсь сильнее с каждым взмахом руки.

Когда он умирал, что-то мерзко булькало в его жирном теле. Потом изо рта хлынула бурным потоком кровь, потекла по губам и всем подбородкам. Вскоре тело дернулось в судороге, голова свесилась набок, и когда я, собравшись с духом, наклонился и посмотрел ему в глаза, я понял, что убил его.

О содеянном я не сожалею, ничуть! Он был скотиной и заслуживал смерти! Ха!

Часть третья

Господин Умелец

Эритрея

340 г. от Р. Х.

Звали ее Лерато, что на моем языке означает «красивая женщина», хотя женщиной она пока не была, как и я мужчиной. Мы с Хэлином впервые увидели ее холодным весенним утром, когда засуха, терзавшая наши земли целых два года, наконец прекратилась, и тогда же знаменитый торговец специями Чусеок привез Лерато в Адулис[35]. Купил он ее несколькими днями ранее, и ему не терпелось щегольнуть своим свежим приобретением, как и дюжиной других новых рабов, поэтому он повел их на рыночную площадь с утра пораньше, когда там скапливается больше всего народу. К Чусеоку не всегда относились с почтением, потому что был он чрезвычайно низкорослым, жирным и походил на омерзительный пузырь из крови и сала. За долгие годы на его долю выпало немало издевок и насмешек, остряки называли его не иначе как Страус Громада из Асмары[36], но торговля специями – дело прибыльное, и Чусеок был твердо намерен добиться признания и почестей в своем родном городе.

Коротко стриженные волосы Лерато плотно облегали голову, а ясность сверхъестественно огромных голубых глаз даже на расстоянии была ослепительной. Щеки впали – наверное, от голода, – и кости под шеей заметно выпирали. Неудивительно, что от столь неотразимой девушки ни я, ни мой двоюродный брат не могли глаз отвести. Я настойчиво упрашивал Хэлина познакомиться с ней, ибо, невзирая на физические изъяны, ему куда лучше, чем мне, удавалось разговорить девушек, позабавив их для начала дурацкими шутками. Я же до сих пор стеснялся и не знал, как себя вести, оставаясь чуть ли не единственным парнем в округе, кому еще только предстояло перейти через границу между детством и возмужалостью. Но когда Лерато прошествовала мимо нас, на три шага позади своего хозяина, Хэлин не успел собраться с духом, чтобы обратиться к ней, и я, разумеется, тоже, однако Лерато, вероятно, почувствовала на себе мой взгляд, поскольку обернулась в мою сторону, мы глянули друг другу в глаза, и я ощутил, как внутри меня всколыхнулось нечто, мне прежде неведомое.

Ее красота так потрясла меня, что до конца дня я с трудом мог сосредоточиться на работе. Наконец-то достаточно повзрослев, чтобы пренебречь требованиями моего отца, я занялся изготовлением деревянных стел. На кладбище, коим завершался наш округ, стелы служили вековечными надгробиями на могилах усопших. Естественно, только богачи могли позволить себе почтить память родных и близких рукодельной стелой, все остальные закапывали своих мертвецов, никак не помечая захоронения. Впрочем, скромность была не в чести среди моих соседей, и люди даже со скудными средствами, норовя поважничать, прибегали к моим услугам, когда кто-нибудь из их родни отчаливал в мир иной. Навыки мои совершенствовались, репутация крепла, и семьи начали соперничать друг с другом – кто закажет памятник с самым изысканным рисунком.

Стелами я занимался уже почти два года, древесину брал в ближайшей дубовой роще, и нередко, по настоянию заказчиков, мои сооружения бывали раза в два выше человеческого роста, а шириной в треть от длины. Обычно края я делал прямыми и лишь на верхушке вырезал изящный полукруг, но лучше всего мне удавались рисунки на фронтоне – они будто свидетельствовали о прожитой жизни покойных. Прежде чем приступить к работе, я проводил сколько-то времени с осиротевшей семьей, и в моей голове возникали образы, словно вызванные бестелесным призраком. Стоило этим образам обрести форму, как я принимался за дело.

В тот день, когда я впервые говорил с Лерато, она пришла в мою мастерскую в сопровождении Сюмин, ее хозяйки, недавно потерявшей одного из своих одиннадцати сыновей при загадочных обстоятельствах. Не то чтобы Сюмин отчаянно горевала, утратив сына. Парень был из женоподобных и славился развязностью и грубой речью. Однажды, когда мы были еще совсем юными, он пристал ко мне в бассейне с просьбой погладить его затвердевшую «штуковинку», я исполнил его просьбу, но тут же устыдился своей покладистости и понадеялся, что Ману ничего об этом не узнает, иначе он непременно высек бы меня за непристойное поведение.

Несколько дней минуло с того утра, когда паренька обнаружили в кровати бездыханным, затылок его был расквашен статуэткой римской богини Минервы, и все подумали, что это дело рук его отца Чусеока, но тот решительно отверг обвинения, утверждая, что жестокую расправу над его сыном учинил слуга, прежде чем сгинуть во тьме ночи. Пусть сын позорил их при жизни, семейство не желало допустить, чтобы он бесчестил их и в смерти, для того Сюмин и явилась в мою мастерскую с заказом на стелу, которая подобающе отразила бы семейное истолкование случившегося.

– Недаром у вас такая репутация, – обронила она, глядя на мои работы, выставленные для заказчиков. – Говорят, вы настоящий умелец. У кого вы учились вашему искусству?

Я низко поклонился в ответ на похвалу, а выпрямившись, сказал:

– Ни у кого, госпожа Сюмин. Этими умениями я владею с детства, но, конечно, пришлось потрудиться, чтобы улучшить их. Работая с деревом и резцом, я чувствую себя как никогда спокойным и счастливым.

Она коснулась пальцами стелы, которую должны были забрать днем и установить на могиле девочки, растерзанной львом. Девочку я изобразил восходящей к небесам, а все животные, какие только есть на свете, кланялись ей смиренно, умоляя о прощении за то, что натворил своевольный выродок из их царства.

– Я хочу, чтобы стела была выше других, – сказала Сюмин, разгуливая по мастерской и присматриваясь к деревянным колодам с еще не снятой корой. – Скажем, пятнадцать футов высотой.

– Пятнадцать? – оторопел я. – Таких высоких я еще никогда не делал.

– Отлично. Именно такая мне и нужна.

– Вам не кажется, что это будет выглядеть немного…

– Немного как?

На языке у меня вертелось слово «нескромно», но я не решился произнести его вслух из боязни оскорбить Сюмин.

– Вам не под силу сделать такую стелу, Умелец?

– Силы я найду, – ответил я, подчиняясь ее воле. – На самом деле это весьма интересное задание.

– И я хочу, чтобы на фронтоне была вырезано лицо моего сына, каким оно выглядело, когда он бывал одержим.

– А юбки, которые он обожал носить? – спросил я без всякой задней мысли. – Их тоже добавить?

Она ударила меня по лицу с размаху, и, покачнувшись, я упал на пол; прижимая ладонь к щеке. Я старался понять, почему мой вопрос так сильно задел ее. В конце концов, я ничего не выдумал, парень действительно наряжался в юбки, а иногда я заставал его за растиранием жуков и клешней лобстера до состояния жидкой пасты, которую он использовал в качестве румян и краски для губ. Если я знал обо всем этом, то она уж и подавно. Опершись левой рукой на стол, где лежали мои кисти и где я вырезал ястреба с прутиками в клюве, предназначенными для плетения гнезда, я поднялся на ноги.

– Вы нарисуете моего сына увлеченным его любимыми занятиями, – сказала Сюмин, когда я выпрямился. – Охота, ловля рыбы, бег. Метание копья и дротика. Борьба. Восхождения на горные вершины.

– Конечно, госпожа Сюмин, – кивнул я, хотя ни разу не видел ее сына принимающим участие ни в чем подобном.

Словом, мне преподали урок: знай свое место. Я оглянулся на Лерато. Она стояла перед стелой, законченной тем утром по заказу недавно овдовевшего здешнего фермера-овцевода. Стела была довольно заурядной, но обрезанная наискось верхушка придавала ей изящество. В центре я поместил лицо усопшей в профиль, окружив портрет изображениями шитья, поскольку жена овцевода слыла превосходной швеей. А сверху вырезал три свечи, средняя погашенная, ибо покойница была матерью троих сыновей, один из которых погиб, свалившись в колодец.

И пусть стела не была самой оригинальной либо затейливой из моих работ, я радовался, что Лерато она понравилась. Когда она провела рукой по бороздкам, я почувствовал шевеление в глубине живота и обнаружил, что не могу глаз оторвать от этих длинных тонких пальцев, завидуя дереву, удостоенному столь нежного касания.

– Что с вами? – спросила Сюмин, ударив меня по плечу, однако на сей раз я не упал. – Вы раскраснелись. У вас лихорадка?

– Нет. – Тряхнув головой, я вернулся к привычной жизни. – Мои извинения, госпожа Сюмин, я отвлекся. – Оглядевшись по сторонам, я шагнул к противоположной стене мастерской, где стояла громадная необработанная колода. Судя по размеру, колода вполне соответствовала нуждам заказчицы – правда, прежде я подумывал распилить ее надвое и сделать две стелы. Когда я показал эту древесину госпоже Сюмин, она кивнула, осведомилась о цене и о том, сколько времени уйдет на работу. Оба моих ответа ее удовлетворили, дата завершения памятника была обговорена, и вскоре Сюмин собралась уходить.

Когда я провожал их, Лерато улыбнулась мне. Ее зубы сверкали белизной на фоне черной кожи.

– Вы это вырезали? – спросила она, указывая на стелу, которую до того разглядывала.

– Да, – ответил я, слегка заикаясь, – все, что здесь есть, вырезал я.

– Вы немножечко ниже, чем следовало бы, держите рукоятку резца, – продолжила Лерато. – Попробуйте держать резец чуть повыше и доверьтесь большому и указательному пальцам, пусть они поработают за вас. И быть может, ваши стелы станут еще лучше.

Я молчал, потрясенный и рассерженный тем, что какая-то молодая рабыня осмеливается меня поучать. Позднее я взглянул на стелу, о которой шла речь, и понял, что Лерато права. И мне есть над чем поработать.

Несколько дней я бился над рисунками для памятника сыну Сюмин и уже начал беспокоиться, не забракуют ли мою стелу и не заставят ли переделывать все заново, хотя прежде подобные сомнения были мне не свойственны. Обычно, принимаясь за исполнение заказа, я безоглядно погружался в этот процесс, напрочь забывая обо всем на свете. Теперь же мои мысли витали где-то далеко, и я попросту не мог сосредоточиться на работе.

Я влюбился.

Я и раньше интересовался девушками, и многие мне нравились, но ни одна не произвела на меня столь же глубокого впечатления, и как я ни пытался заняться своим ремеслом, в голове у меня была только эта девушка, эта взятая в плен рабыня. Я был готов запереть мастерскую и отправиться бродить по улицам в надежде внезапно столкнуться с ней на рыночной площади или у прилавков торговцев рыбой на берегу моря. Однако, прежде чем признать свое поражение и отказаться от стелы для Сюмин, я припомнил совет, что дала мне Лерато, и взялся за резец. Работая, я держал рукоятку повыше, и, к моему изумлению, образы начали формироваться сами собой. Да, лживые образы, но именно на таких настаивала мать убитого парня. Вскоре, много скорее, чем я ожидал, стела была закончена, и я гордился своим достижением, будучи уверенным, что воодушевила меня моя возлюбленная в самый что ни на есть переломный момент. И как было бы чудесно, если бы Лерато снова пришла в мою мастерскую и я показал бы ей то, что сотворил в ее честь.

Мой отец Ману всегда хотел, чтобы я стал солдатом, как и он, и сыграл свою роль в нескончаемых войнах, бушевавших вокруг царства Аксум[37], но в конце концов отец, видимо, утратил всякую надежду на то, что я буду жить согласно его предписаниям. Думаю, ни о чем Ману не мечтал так страстно, как о том, чтобы меня зверски прикончили на поле боя, а он бы триумфально, водрузив на плечи мое тело, словно зарезанного ягненка, принес меня домой и опустил к ногам моей матери. Он обзывал меня лентяем, трусом, полумужчиной, но ни первым, ни вторым, ни третьим я не был, меня всего лишь куда более привлекало созидание, а не разрушение. Ману стыдился моих наклонностей, но я не мог быть не самим собой; во сне и наяву образы прокрадывались в мое сознание, и я пробовал воспроизвести их мелом в камне, дереве или металле. А то и самозабвенно чертил пальцами ног на песке, когда под рукой не было иных материалов. Люди, которых я никогда не видел, места, где я никогда не бывал, все это я воспринимал как непреложную реальность. А увидев тех людей и побывав в тех краях, я понял, что у меня нет иного выбора, кроме как воссоздать их, прежде чем они растворятся в небытии, словно сахар в воде.

Естественно, мое поведение побуждало отца непрестанно горевать о сгинувшем старшем сыне. Я часто задумывался, что могло приключиться с моим старшим братом, а порой ловил себя на том, что костерю его на все лады. Когда мы были детьми, он дурно со мной обращался, однако оставался моим братом, и я вспоминал о нем много чаще, чем можно было представить. Теперь, когда мы оба повзрослели, я задавался вопросом, научимся ли мы дорожить нашей родственной связью, если, конечно, брат вообще вернется домой.

За несколько месяцев до знакомства с Лерато я случайно набрел на потайную пещеру на берегу реки Дамас. Немедля встав на четвереньки, я сунулся в узкий проход и увидел перед собой длинную плоскую стену, примерно в сотню футов из конца в конец. Ее девственная чистота очаровала меня, в тишине, царившей в пещере, стена будто что-то нашептывала мне, выдыхая неслышимые слова, много сотен лет поджидавшие моего появления. Я приложил ладонь к плоскости стены, и меня словно искрой обожгло. Новые, неожиданные образы возникали в моей голове, и я понял, что если я хочу изгнать их из моего воображения в материальный мир, то лучшего места для этого не найти. Сев на землю, я уставился на гранитную пустоту; долго я так сидел, иногда вытягивал руку наружу и рисовал в воздухе либо обводил пальцем перемещения птиц в небе. Вечером, вернувшись домой, я сгреб в кучу все мои мелки самых разных цветов и размеров, какие только смог найти, и припрятал их, чтобы наутро взять с собой.

Проснулся я рано, пещера звала меня. Прибыв на место, я ступил внутрь – в прохладное гостеприимное пространство. Растроганный тоскливым одиночеством пещеры, я не стал терять времени даром: схватил первый попавшийся мелок и, стоя ровно посередине каменной поверхности, провел большую вертикальную линию, затем еще одну, параллельную предыдущей. И принялся рисовать статуи – начал с постаментов, затем перешел к телам, а когда я добрался до голов, мне страшно захотелось подпустить неразберихи, сделав так, чтобы головы и торсы принадлежали разным статуям, создав впечатление, будто чьи-то неумелые руки виновны в этой путанице. В итоге каждый рисунок выглядел странным и хаотичным, но я знал, что таким он и должен быть.

Слева, ближе к концу стены, я изобразил мелками рыночную площадь в некоем селении, контуры людей шагали там по своим делам. Откуда ни возьмись появился слон, а за ним громадный медведь. Я рисовал, не думая ни о чем, позволяя образам сыпаться сквозь пальцы, а те словно только и ждали, когда же их выпустят в большой мир.

В то утро, собираясь в пещеру, я наперед знал, что не уйду оттуда, пока не закончу начатое, и предусмотрительно запасся провизией на неделю. Ночевал я в пещере, просыпался рано, и мое тело потрескивало от прилива сил. Каждый день я продвигался к следующему участку моего каменного полотна, объединяя изображения с историями, им сопутствовавшими, и с упоением создавая мир, мне незнакомый и беспредельно будоражащий. Позднее мне скажут, что я провел в пещере двенадцать дней, а мог и бы больше, не раздайся снаружи чьи-то голоса. Я обернулся в испуге, когда тени накрыли вход в пещеру, а затем превратились в группу мужчин под предводительством моего отца Ману.

– Вот он где! – воскликнул отец и жестом велел другим мужчинам оставаться снаружи. – Я нашел его.

В руке у него был факел, и лишь когда отец прополз сквозь расселину и поднес факел к моему лицу, едва не опалив мне кожу, я сообразил, что все это время работал почти в полной темноте. Я не понимал, как я мог видеть свои рисунки, и тем не менее я видел их достаточно ясно. Появление Ману в пещере меня удивило, а свирепость его физиономии устрашила. Он схватил меня за плечи:

– Твоя мать места себе не находит. Мы думали, ты бросил нас, как твой брат, или погиб.

– Нет, отец. – Я покорно упал на колени перед ним. – Я рисовал, и только.

Он поднес факел к стене и медленно прошелся по пещере, глядя на мои работы. Многие изображения предстали в ином свете, а о некоторых я и вовсе позабыл и теперь сомневался, действительно ли я их автор. Больной мальчик, лежащий в постели, а рядом другой мальчик, который за ним ухаживает. Вершина горы, где собралась ватага мужчин. Рынок и группа рабов, опутанных цепями. Я разглядывал эти рисунки не менее пристально, чем мой отец, с ощущением, что не имею к ним никакого отношения и все же накрепко с ними связан. Я был одновременно зрителем и участником.

– Ты все это понаделал? Вот как ты проводил время? – понизив голос, спросил отец.

Я кивнул, пытаясь предугадать, как он воспримет мое признание.

– Да, отец. – Я приложил ладонь к камню точно так же, как и в тот первый раз, когда вошел в пещеру.

Не выказывая ни гордости, ни ярости, Ману покачал головой, глянул на меня искоса – выражение его лица я не смог расшифровать. Молча развернувшись, отец вышел вон.

Стоило ему уйти, как я бросился к стене, желая детальнее рассмотреть рисунки, но время мое истекло. Ману унес факел с собой, и я погрузился во тьму – тьму, прежде мне ничуть не мешавшую, но теперь она сделала мои творения невидимыми для глаз. Я опять дотронулся ладонью до стены, и мне ничего не оставалось, как верить в то, что искусство, созданное мною, по-прежнему существует, пусть и во мраке, и кто-нибудь когда-нибудь его обнаружит.

Кипр

365 г. от Р. Х.

Ларисса[38] снова заглянула в мою студию, на что я очень надеялся, и через несколько месяцев мы сыграли веселую свадьбу на берегах залива Хрисоху[39]. Самый уважаемый старец из нашего селения возложил руки нам на головы, когда мы встали перед ним на колени, распевая молитвы и клянясь посвятить наши жизни друг другу. Моя мать Флания обсыпала нас лепестками амаранта, а тетя Нула угощала плодами восточного земляничного дерева тех, кто пришел поздравить нас. Мне сделали татуировку женатого мужчины – маленькую черную отметинку на правом запястье. Многие плакали от радости, в том числе и я, к раздражению моего отца.

Накануне свадьбы я почти не спал, но предвкушал, ликуя, сопряжение моей души с душой женщины, чей ум, харизма и красота потрясли меня. Рядом с Лариссой я чувствовал себя в согласии с миром и жизнью, до нашего знакомства я никогда не ощущал столь глубокую внутреннюю гармонию. Одно ее присутствие примиряло меня с землей под ногами и небом над головой. Утром в день свадьбы я наблюдал за полетом ястреба, державшего в клюве прутья для плетения гнезда, и улыбался при мысли, что это, должно быть, предзнаменование нашего будущего.

Моя мать слыла мастерицей ювелирного дела, она-то и обучила меня многим приемам, ставшим фундаментом профессии, которую я выбрал для себя, как надеялся, на всю жизнь. Тайком от Лариссы я неделю за неделей мастерил ожерелье из железа, и в утро перед свадьбой подарил ей эту безделушку. За последние годы моя репутация умельца в работе по металлу упрочилась настолько, что состоятельные женщины только мне заказывали украшения для ушей, шей и запястий. Некоторые флиртовали со мной, ибо внешность я унаследовал от отца, красавца с золотистыми кудрями. Одна из них столь упорно пыталась соблазнить меня, что к тому времени, когда она угомонилась наконец, я изготовил для нее с дюжину, если не больше, украшений, изрядно пополнив свой кошелек. Однако до первого свидания с Лариссой я оставался девственником, и мне было приятно обнаружить, что мы оба приберегли плотские радости друг для друга.

Многие месяцы мы проводили время исключительно вдвоем, гуляя по холмам Акамаса, перекусывая на рынке и купаясь в заливе, а затем в сладострастном возбуждении направлялись к найденной нами пещере у подножия гор, где занимались любовью, исследуя удивительные особенности наших тел. Пещера была тихим местом, разве что волны набегут на берег, но для нас, одержимых страстью, этот шум звучал серенадой, а когда мы выдыхались, Ларисса увлеченно вглядывалась в резьбу на стене, оглаживая пальцами странные изображения из далекого прошлого и пытаясь понять, кто их создал и зачем.

Ларисса жила одна – отец и мать умерли в годы ее юности – и работала поварихой в особняке преуспевающего торговца специями. Наверное, она была более дерзновенной в том, что касалось нашего совместного будущего, в моих изделиях она видела нечто такое, что могло бы иметь успех и за пределами нашего острова. Я не был богат и не ждал, что разбогатею, однако моя известность неуклонно возрастала, и соседи прониклись уважением к моему ремеслу. Даже отец, строивший рыбацкие лодки на берегу залива Морфу и много лет надеявшийся, что я стану его напарником, смирился с моим решением и сосредоточился на молодом человеке из нашего поселка, о котором поговаривали, будто это его внебрачный сын. Во всяком случае, парень проявлял куда больше рвения, чем я, в том, чтобы унаследовать дело отца.

– Все, что ты создаешь, так прекрасно, – сказала Ларисса, перебирая ювелирные украшения в моей мастерской: ожерелья, изящные крючки для проколотых ушей, дужки с золотыми вкраплениями взамен натуральных бровей. – Эти вещицы достойны большего внимания. Ты мог бы продавать их не только в деревнях Акамаса, но и на востоке нашего острова. Можно было бы нанять кого-нибудь, кто возил бы товары в те дальние края, либо отправиться туда вдвоем и познакомить людей с твоим мастерством. И, возможно, со временем мы даже начнем переговоры с капитанами торговых судов о продажах на землях, что лежат по ту сторону моря.

Я восхищался ее целеустремленностью, хотя не испытывал особого желания превратиться в расчетливого купца, но азартность Лариссы умиляла меня. Откровенно говоря, потребности у меня были простыми. Я хотел жениться, завести детей и упражняться в моем ремесле в тиши и покое. Вздумай я расширить производство, пришлось бы нанимать помощников, но тогда останутся ли мои работы подлинно моими?

Перед свадьбой я преподнес моей невесте изделие, над которым долго трудился, и заботливо повесил его на шею Лариссы. Это было одно из самых красивых ожерелий, придуманных мною. Пять прямоугольных пластинок на цепочке, на двух слева специальным молоточком я выбил изображения Артемиды и Афродиты, на двух справа – Геры и Селены, а на центральной пластинке отчеканил лик Иштар, царицы небес, богини, которой поклонялись жители Месопотамии тысячи лет назад. В верхушку этой пластинки была вставлена жемчужина, найденная мною в море. Прежде я нырял за устрицами, вылавливая их сотнями, пока не наткнулся на моллюска безупречной формы, внутри которого обнаружилась редчайшая драгоценность – голубая жемчужина с розоватым отливом, известная нам по стародавним повествованиям. Ларисса разрыдалась, когда увидела, что я сотворил для нее, я тоже прослезился, ведь мы любили друг друга всем сердцем, и я возблагодарил богов за то, что уже с сегодняшнего вечера мы будем принадлежать друг другу навечно.

В тот год моей семье предстояло сыграть не одну свадьбу, а целых две – ранее было объявлено о помолвке моей старшей сестры Абиры с предводителем нашей армии Атлиумом. На мой взгляд, создать крепкую семейную пару этим двоим было не суждено, Атлиум был на десять с лишним лет старше Абиры, и у него уже имелось четверо детей от первой жены, а когда его супруга поняла, что носит пятого, она прыгнула с обрыва и разбилась насмерть.

Помолвке Абира не обрадовалась, понимая, что берут ее не столько в жены, сколько в няньки для оставшихся без матери детишек, но мой отец настаивал, и, конечно, Абире было не по рангу подвергать сомнению прозорливость взрослых мужчин. Свою лепту внесла и моя мать Флания, заметив, что другого случая обзавестись мужем двадцатилетней Абире может и не представиться.

– Кто сказал, что мне вообще нужен муж? – закатила глаза рассерженная сестра.

Характер у нее всегда был скверный, а разговоры о свадьбе лишь добавили ей строптивости.

– Что же это за девушка, которая отказывается выйти замуж? – воскликнула в ответ моя мать, разводя руками, словно не могла поверить в черную неблагодарность падчерицы. – Отродясь не слыхала ничего подобного.

В тот день, когда объявили о помолвке Абиры, я застал ее дома одну – сидя на кровати, она плакала навзрыд, с тоской представляя себе будущее, что ждало ее впереди. Я постарался утешить ее, напомнив, что Атлиуму уже тридцать, он наверняка скоро умрет, и тогда ей ничто не помешает вернуться к своей прежней жизни.

– А дети. – На лице Абиры застыло отчаяние. – Как только он отвалит в следующий мир, ответственность за них ляжет целиком на меня. Думаешь, мне больше нечего желать, кроме как кормить четыре рта с утра до ночи?

– Тогда чего ты желаешь? – растерянно спросил я, ибо, как и моя мать, не мог вообразить девушку, не мечтающую выйти замуж, заняться домашним хозяйством и печься о детях. И хотя порою ее искреннюю привязанность ко мне я находил назойливой, сестру я любил и расстроился, увидев ее столь несчастной.

Тряхнув головой, она посмотрела мне прямо в глаза, будто пыталась заглянуть поглубже в мою душу.

– То, что я расскажу, – тихо ответила она, – может тебя ужаснуть.

– Меня не так уж легко ужаснуть.

– Тогда, наверное, мне стоит рассказать тебе, о чем я думаю.

– А я хочу об этом услышать.

– Даже если боги не одобрят ход моей мысли?

– Мы понятия не имеем, сестра, что у богов на уме, – веско произнес я и взял ее за руки. – Просто расскажи. Может, это не настолько возмутительно, как тебе кажется.

Она долго молчала, не решаясь заговорить.

– Помнишь тот день в горах? – наконец спросила она.

Я вскочил, резко отпустив ее руки, словно те жгли огнем. Мы договорились никогда не обсуждать случившееся в горах. Что до меня, выделив тому происшествию местечко в моем сознании, я запер его на замок и пообещал себе впредь не интересоваться, как оно там поживает. Происшествие, о котором идет речь, случилось двумя годами ранее. Я гулял по лесу в поисках особенных либо ценных на вид камней, которые я мог бы использовать в ювелирных украшениях, как вдруг услыхал приглушенные крики. Я двинулся на голос и остолбенел, увидев сестру прижатой к дереву жирным боровом – парнем по имени Хивин, норовившим совокупиться с ней вопреки ее воле. Сперва я стоял как вкопанный, не совсем понимая, что происходит, тогда я был еще очень молод, чтобы разбираться в таких вещах, но сестра, сопротивляясь, отвернулась от жирного борова, и взгляд ее упал на меня, в неподвижности наблюдавшего за ними. Глаза ее были исполнены такой боли, что я понял: надо действовать. Я заметался, выискивая под ногами что-нибудь, способное заменить оружие, выбор пал на большой камень – я едва поднял его двумя руками, – схватил и помчался обратно. Прежде чем Хивин успел обернуться и остановить меня, я ударил ему камнем по затылку. Он пошатнулся, медленно провел ладонью по шее, затем уставился на меня с жалким недоумением в глазах и тут же рухнул замертво.

Мы с Абирой с ужасом глядели на него, пока сестра не отвернулась, чтобы оправить на себе одежду. Я спросил, что случилось, и она рассказала, как, собирая грибы, услыхала звук шагов за спиной. Она знала этого парня – мы все его знали, – в прошлом он не раз обзывал сестру непотребными словами и нашептывал ей на ухо, что бы он с ней сделал, будь она его женой. Когда она обнаружила его идущим за ней по пятам, Абира мигом поняла, что он задумал нечто пакостное. Она велела ему отстать от нее, но он и ухом не повел, и не успела Абира опомниться, как он прижал ее к дереву, срывая с сестры одежду и пытаясь впихнуть в нее свой жалкий «инструментик». Чему я лично оказался свидетелем.

Мы бросились бежать со всех ног, Абира и я. Никто не встретился нам по пути, и когда тело Хивина нашли спустя несколько дней, все терялись в догадках, кто мог на него напасть и почему. Одни говорили, что это был лесной дух, другие уверяли, что птица приняла человеческий облик, когда Хивин полез за яйцами в ее гнездо, и наказала парня за кражу. Мы с Абирой знали правду и ни с кем ею не поделились.

– Я никогда об этом не вспоминаю, – сказал я сестре. – И не желаю об этом говорить. По мне, так ничего подобного никогда не случалось.

– Но ведь случилось, – возразила она. – Ты спас меня тогда, брат, и можешь спасти меня еще раз. С твоей стороны это будет проявлением любви, а не жестокости.

Я таращился на нее, чувствуя себя в разладе с самим собой. Абира нередко доводила меня до такого состояния – существом она была странным, и я никогда не понимал ее в полной мере. О чем она просила меня теперь? Убить человека, за которого ее хотят выдать замуж?

В тот день, ближе к вечеру, когда Атлиум с моим отцом обговаривали свадебное торжество, я испугался при мысли, не изведет ли Абира жениха в недалеком будущем. Либо предложит мне действовать в ее интересах.

После свадебной церемонии Ларисса и я, взявшись за руки, отправились на прогулку к мысу. Мы пока не сказали ни друзьям, ни моим родным о том, что в животе у Лариссы уже подрастает наш ребенок, и, стоя на мысу, я поглаживал ее живот, чувствуя себя таким счастливым, каким и вообразить прежде не мог.

– Когда у нас появится первенец, – сказал я, – а ты оправишься от родов, мы создадим еще одну жизнь, потом еще одну и еще. Всем нашим детям мы поведаем о свойствах растений, птиц и животных, а когда состаримся, они будут ухаживать за нами.

– Ты будешь с ним строг? – спросила Ларисса, верившая в примету: если по утрам ощущаешь покалывание в пальцах правой руки, значит, родится мальчик.

– Строгим – да, но никогда жестоким, – ответил я. – Он узнает, что в мире существует много всего помимо войн, и, если нам повезет, ему никогда не придется сражаться на поле боя.

– Войны никуда не денутся, – покачала головой Ларисса и вздохнула. – Заканчивается одна, начинается другая. Такова участь мальчиков. Они умирают молодыми.

– Я же не умер, – сказал я.

Она улыбнулась, и мы поцеловались, скосив глаза на морскую гладь, туда, где далеко от нас лежал остров Крит. Я слыхал немало историй об этом острове и надеялся когда-нибудь побывать там. Неожиданно в воздухе раздался звук, похожий на гром, я посмотрел вверх и удивился: все птицы в небе летели в одном и том же направлении, к востоку от нашего поселка.

– Они напуганы, – сказал я, озадаченный одинаковостью их маршрута. – Что-то вызвало у них панику.

– Завтра мы непременно должны рассказать твоим отцу и матери о том, кого мы ждем, – сказала Ларисса, менее моего заинтересовавшаяся необычным поведением птиц. – Они будут рады узнать, что скоро станут дедушкой и бабушкой.

– Да, завтра, – согласился я, а тем временем клекот птиц над моей головой становился все громче и тревожнее.

– Муж мой. – Ларисса поглядела на море. И вдруг схватилась за мое предплечье и словно оцепенела. – Что это?

День выдался ясным, и я напряженно вглядывался вдаль, не совсем понимая, на что же я смотрю. Там, где обычно небо смыкалось с морем на уровне горизонта, на месте неба и воды образовалась огромная белая стена, и с каждым мгновением она становилась все выше. Я не мог найти этому никакого объяснения. Вид с полуострова на море был знаком мне не хуже моего отражения в зеркале, и ни в шторм, ни в бурю я никогда прежде не видывал ничего подобного. Казалось, мир вокруг дыбится, подгребая под себя и море, и небо. С ужасом наблюдали мы, как стена воды неумолимо приближается к нам, и Ларисса издала вопль, когда мы поняли, что море превратилось в один громадный прилив и теперь грозится отправить нас в пасть громадной подмороженной волны[40].

– Бежим! – Я стиснул руку Лариссы, и мы помчались по тропе туда, откуда пришли, но каждый раз, когда я оборачивался назад, волны становились все выше и выше – и так до тех пор, пока едва не достигли неба. Конец света наступил. В чем я был совершенно уверен.

– Погоди! – закричала Ларисса, сбавляя шаг и прижимая ладонь к животу, но я упрямо тащил ее за собой. – Ребенок.

Я глянул на свою жену, намереваясь убедить не отставать от меня, но прежде, чем слова вылетели из моего рта, воды накрыли нас, наши руки разъединились и нас обоих смыло с лица земли.

Гватемала

420 г. от Р. Х.

Спал я плохо, сны мои были отравлены воспоминаниями о великом землетрясении, и когда я встал с постели, люди в нашей деревне все еще пребывали во власти ночной тьмы. Ощущая слабость и пустоту в желудке, я заставил себя поесть немного бананов и белого сыра, что принесла мне накануне вечером моя добросердечная тетушка Нала. Еда была вкусной, сочной, и тело мое взбодрилось, а в голове просветлело. Скорбя, я отказывал себе в пище, но пряность тетушкиной еды заставила меня вернуться к жизни, тогда как от этой жизни я хотел лишь одного – расстаться с нею. Хотя тарелку я опустошил, но не насытился и потому срывал с деревьев спелые авокадо, совершая ежедневное паломничество в Йаш-Мутуль[41].

По дороге к Северному Акрополю[42] я прошел мимо мастерской, где последние несколько лет мастерил сандалии как для мужчин, так и для женщин. Ремесло было выгодным и вдобавок моим любимым делом, так что за эти годы я изрядно преуспел. С юной поры я придумывал обувку для матери и сестры, и хотя отец лупил меня за это, сапожное дело было моей страстью, что лишь еще больше принижало меня в глазах отца.

– Сандалии. – Он выплевывал это слово, будто кислятины поел. – Мой сын тратит время на такую ерунду, это надо же!

– А ты бы предпочел ходить босиком по острым камням, что торчат на наших тропинках? – спрашивал я, ибо, повзрослев и обретя некоторую уверенность в себе, я позволял себе, не без удовольствия, поддразнивать отца. – Если ты предпочитаешь ступни, кровавые от порезов, тогда, будь добр, верни мне ту пару, что ты носишь сегодня.

Работа моя была одновременно кропотливой и увлекательной. Я платил охотнику, он приносил мне шкуры животных, я не один день доводил их до ума: размягчал вальком, затем дубил и наконец, после окрашивания, крепил кожу к плетеной подошве. Мой талант, однако, ярче всего проявился в том, что сандалии в моих руках становились не только удобными, но и красивыми. Чтобы добиться такого преображения, я нанимал деревенских мальчишек и отправлял их на пляж, где они собирали для меня цветные камушки и кусочки стекла, и эти находки я вшивал в кожу. Мужчины предпочитали сандалии попроще, но женщины обожали мои орнаментальные вставки и хвастались друг перед другом, споря, у кого сандалии красивее. Заказов у меня всегда было полно, а однажды, когда в кучке камушков я обнаружил голубую жемчужину с розоватым отливом и вшил ее в носок сандалии, за эту пару мне заплатили так много, что я мог бы с полгода бездельничать, не испытывая ни малейшего стеснения в средствах.

Впрочем, мастерская моя закрылась сразу после великого землетрясения, какого мы прежде не видывали; боги наслали его на нас, потребовав отдать им жизни моей жены Латры и нашего нерожденного ребенка, как и жизни многих моих соседей. С тех пор мои дни были пронизаны скорбью, ночи слезами, и когда приходили друзья, желая утешить меня, я гнал их прочь, раздосадованный попытками вернуть меня к жизни. Случалось, я говорил с ними весьма грубо, и хотя презирал себя за столь безобразные выходки, однако не мог отыскать в своей душе ни толики признательности этим добрым людям.

Мы с Латрой поженились всего за несколько часов до того, как внизу, под нами, послышался странный шум, и сперва мы даже сочли эти звуки смешными – казалось, будто земля урчит от голода. Но вскоре громкий треск раздался и на улицах, почва двигалась у нас под ногами, образуя огромные глубокие расщелины. Я с ужасом наблюдал, как наши престарелые соседи, нетвердо передвигавшиеся на своих двоих, спотыкались и с воплями падали в эти расселины, простиравшиеся вглубь до самой сердцевины мира. Никто из нас не понимал, что происходит, и тем не менее мы бросились бежать домой в надежде обрести безопасность, несмотря на то что храмы и каменные дома рушились вокруг нас. Мы почти добежали до нашего домика, когда Латра крикнула, что ей нужно передохнуть, потому что ребенок страдает в ее чреве, и я сдуру согласился остановиться. Она села на землю, с трудом переводя дыхание, а я помчался за колодезной водой, чтобы охладить ей лоб и успокоить, но когда я вернулся, она лежала плашмя, придавленная огромным камнем, отвалившимся от разрушенного здания. Глаза у нее были открыты, кровь еще стекала по лбу, но жизнь ее угасла. Я был уверен, что надвигается конец света. Я ошибался, конечно, ибо ближе к ночи земля вдруг присмирела, вновь обрела неподвижность, и тем из нас, кто уцелел, выпало подбирать тела наших мертвых и в горестном оцепенении нести их на кладбища.

С тех пор я каждый день ходил к храмам Тикаля, где Латра обрела вечный покой, сидел у ее могилы, тихонько разговаривая с ней в тщетной надежде, что ее дух услышит мои слова и ответит шепотом ветра либо знаменательным появлением чудесной кетцаль[43], и та сядет на мое плечо и запоет на языке, никому не внятном, кроме, быть может, меня.

В ясные дни многие приходили навестить места упокоения своих любимых и близких, однако большинство посетителей не задерживались там, где лежали простые люди, но двигались дальше, к центру Акрополя, где высились башни с украшенными резьбой саркофагами, в которых лежали кости знаменитого семейства ахавов[44], что правили нашей страной в прошлом. Эти лицемерные паломники – выскочки на самом деле – картинным жестом клали цветы и заливисто причитали над древними могилами, дабы охранники заметили их преданность Грозному Небу, правившему нами теперь, как и их беспредельную верность памяти Сыча-Копьеметателя, величайшего ахава на свете, чье неизбывное благоволение позволяло миру процветать и впредь.

Меня воротило от позерства этих притворщиков, разве они знали, что такое истинная скорбь? Только кривлялись напоказ. Будь у меня силы, я бы отругал этих тупоголовых, но, конечно, я ничего не сделал и не сказал, сберегая себя для приглушенных разговоров с моей возлюбленной молчуньей Латрой.

Усевшись у места ее захоронения, я подумал об Орфее. Как и я, он был предан искусству, сердце его переполняла музыка, и, как и я, он потерял любимую женщину вскоре после их свадьбы, когда Эвридика погибла от укуса ядовитой змеи. Впоследствии Орфей мог исполнять только печальную музыку, моля богов лишь об одном – о возвращении любимой в мир живых. Горе Орфея склонило богов на его сторону, они, на миг разжалобившись, откликнулись на его просьбу, но с оговоркой: он должен шагать впереди Эвридики, не оборачиваясь на нее ни в коем случае, пока они не покинут прибежище мертвых. Удержаться Орфей не смог, обернулся слишком рано, и в это мгновение, когда он впился глазами в свою возлюбленную, она исчезла навсегда.

Боги не удостоили меня подобной милости. Латру я потерял безвозвратно и загодя решил, что сегодняшнее посещение кладбища станет последним. Больше я не хотел погружаться в воспоминания о моей жене, но хотел увидеть ее во плоти, взять за руку, прижать ее тело к своему телу. Я пришел сказать Латре, что ей и нашему ребенку недолго осталось тосковать в одиночестве в мире ином, ибо вскоре я присоединюсь к ним. Я решился доверить свое тело и душу богине Иш-Таб[45], полагая, что она обрадуется моей жертве и проводит меня на небеса, где моя любимая будет ждать меня.

Выйдя с кладбища, я заметил шагавшего по тропе парня, чье лицо мне было знакомо, и окликнул его. Он был тем самым умельцем, что мастерил стелы для захоронений богатеев, изящные деревянные скульптуры, иногда аж в пятнадцать футов высотой. Не каждый мог позволить себе такую роскошь, разумеется, но какая нужда в деньгах тому, кто изготовился уйти из этого мира в следующий? Сколько-то месяцев я любовался стелой, вырезанной этим умельцем для убитого сына богатого купца, и был впечатлен его умением изображать охоту, рыболовство, состязания в беге, метании копья и дротиков, борьбу и восхождение на горные вершины, пусть даже несчастный юнец при жизни не выказывал ни малейших способностей к подобным занятиям. С мастером нам было по пути, и, пока мы шли, я рассказал ему о Латре и попросил изготовить кое-что в ее честь – памятник ей, мне и нашему нерожденному ребенку. Деньги он найдет следующим утром под красным камнем в моей мастерской, сказал я ему, в сумме более чем достаточной за его старания. Он согласился на мои условия, и, возвращаясь домой, я чувствовал себя удовлетворенным. Пусть наши жизни вскоре забудутся, но памятник нашему существованию останется, и это прекрасное сооружение, возможно, сохранится на века.

Проходя мимо моей мастерской, я, к своему удивлению, обнаружил там моего отца Манрава. Он стоял снаружи, дергая за дверные ручки, которые я связал веревками из сизальской пеньки. Отец, увидев, что я подхожу, оглядел меня с ног до головы, на лице его отражались одновременно презрение и жалость. Манрав постарел, чего нельзя было не заметить, его волосы, некогда золотистые, роскошные, поредели и поседели, а шрам на левой щеке будто выцвел на огрубевшей коже. Хотя не в его характере было проявлять сочувствие, после смерти Латры он обращался со мной чуть более дружелюбно.

– У тебя все двери заперты, – отец сердито тряхнул головой, – и только этим утром, пока я стоял здесь, две женщины и мужчина приходили за новыми сандалиями. А потом жаловались мне, что тебя здесь нет и им не к кому обратиться.

– Я больше не занимаюсь сандалиями, – сказал я. – С этой работой покончено.

– Как же так, все это время ты говорил, что рожден сапожником и тебе больше по сердцу обувь шить для чужих людей, чем сражаться на поле боя, как подобает мужчине. Выходит, все это было ложью?

Я не знал, что ему ответить, и не испытывал желания спорить с ним.

– Слезы пора унять, – тихо произнес он, протянув руку и с несвойственной ему нежностью кладя ладонь на мое плечо; впрочем, он быстро опомнился и отдернул ладонь. – Смерть приходит за всеми нами, мой второй по дате рождения сын. Но живые должны шагать и шагать по земле, прежде чем отправиться на покой. Да ты и сам знаешь.

– Некоторых отправляют на покой чересчур поспешно, – заметил я.

– Ты горюешь. Это естественно. Но существуют и другие женщины. Много других женщин. Тебе не обязательно оставаться в одиночестве. Посмотри на Аттилиана, нашего великого воина-предводителя. Он уже и думать забыл о своих предыдущих женах, готовясь к свадьбе с твоей сестрой. Бери с него пример.

«Что он городит?» – спрашивал я себя. Мы с отцом мало в чем походили друг на друга, и я не разделял его жажды разнообразия. Я любил только одну женщину и делил ложе только с ней. Пока я дышу, я более никогда не увижу ее лица, но очень скоро воссоединюсь с ней, непременно.

– Оставь меня, – сказал я и прибавил шагу, но он развернул меня вполоборота и влепил увесистую пощечину. От неожиданности я не удержался на ногах и упал. Глядя на него, я чувствовал, как во мне закипает ярость, и вскочил бы и врезал ему в ответ, не будь он моим отцом.

Что ж, я просто поднялся, повернулся к нему спиной и зашагал дальше, раздумывая, что он ощутит, когда известие о моей смерти достигнет его ушей и он припомнит, что наша последняя встреча была омрачена физическим насилием.

Когда принимаешь решение свести счеты с жизнью, горести, терзавшие тебя в прошлом, тревоги о том, что тебя ждет в будущем, – все это начинает рассеиваться и гаснуть, а взамен на твой рассудок и тело снисходит вожделенное спокойствие. Если бы мы могли вспомнить себя в утробе, сперва задолго до того, как отошли воды, а потом как нас выпихнули наружу, вопреки нашей воле, прямиком в жуть вселенной, мы бы осознали, что между отказом от жизни и нарождающимся младенцем существует нерушимая связь.

В своем домишке я теперь был один, потому я вернулся в мастерскую, взял моток веревки, отрезал четыре фута острым ножом, сложил отрезок в виде «S», соединил по прямой оба конца другим куском веревки и укрепил их шестью петлями так, чтобы удавка получилась тугой. Падая, я не хотел ни мучиться, ни испытывать боль и молился о том, чтобы моя шея сломалась быстро.

Заканчивая с узлом, я случайно поднял голову и обнаружил, что кто-то стоит в дверном проеме. Приглядевшись, я опознал слепую Тирезию, с которой был давно знаком; много лет я пребывал в уверенности, что именно она заботилась обо мне, когда я, малыш в ту пору, потерялся, и родители долго искали меня. В деревнях нашей округи старше Тирезии никого не было, и все благоговели перед ней, не в последнюю очередь потому, что ее покойный муж Ах-Пу был глубокоуважаемым ахавом, одним из наиболее любимых нами, прежде чем иной мир призвал его к себе.

Когда я подрос, Тирезия, несмотря на свое слабое зрение, научила меня читать иероглифы майя, и я с наслаждением рисовал крошечные картинки с иероглифами и даже составлял из них послания, что поспособствовало распространению письменного сообщения среди нашего народа. Накрепко я запомнил изображения сотен слов и пользовался ими без запинок, но Тирезия знала на много тысяч слов больше, и для меня оставалось загадкой, как ей с завидной легкостью удается рисовать иероглифы, если она не видит, что выходит из-под ее пера.

– Сын Манрава, – сказала она, входя в дом; ее появление застало меня врасплох, но я успел сбросить удавку на пол себе под ноги. – Ты не работаешь сегодня? Заказы иссякли?

– То время, когда я шил сандалии, осталось позади, жена Ах-Пу, – ответил я, – да пребудет память о нем в вечном сиянии славы.

Тирезия хмыкнула насмешливо и сказала:

– Женщины расстроятся, услыхав о закрытии мастерской. – Моя гостья уселась на деревянной скамье, тянувшейся вдоль стены. – Ты ведь знаешь, как они ценили твои изделия, эти тщеславные создания. Женщины используют твое мастерство в ущерб своим мужьям.

Я пожал плечами. Пресловутым тщеславием заражалось все больше наших людей, чему моя работа лишь способствовала.

– Твоя жена потеряна для тебя в этом мире, – продолжила Тирезия, – и ты решил, что тебе незачем больше жить. Я права? – Я не сводил с нее глаз, но не отозвался ни единым словом. – Я пришла сюда, потому что мне приснилось, будто ты умолил Иш-Таб выдернуть тебя из этого мира и перенести на небеса.

– А если и так? – спросил я, впечатленный ее пророческим даром, но отнюдь не собираясь позволить ей свернуть меня с избранного мною пути. В конце концов, среди нашего народа самоубийство через повешение считалось весьма достойным деянием, а не позором.

– Латра была доброй женщиной. – Грусть слышалась в голосе Тирезии. – Она приносила мне еду с рынка, когда я недомогала, и втирала шелковистую мазь в мои руки и ступни. Она не заслужила, чтобы великое землетрясение отняло ее у нас. Но других тоже отняли. Многих других. И теперь их любимые учатся жить с этими утратами.

Я кивнул. Верно, не один я скорблю, но меня это нисколько не утешало.

– Что ж, готовь мне петлю, сын Манрава, – вздохнула Тирезия, и я с удивлением покосился на нее.

– Не понимаю, – сказал я.

– Мой внук тоже погиб в великое землетрясение. Ты не знал?

Я покачал головой.

– Так что готовь еще одну петлю, – повторила она. – Я вознесусь на небеса вместе с тобой. Я прожила долгую жизнь. Наверное, пора взглянуть, что за чудеса поджидают меня в следующей жизни.

– Этого я не могу сделать, – я опять помотал головой, – не помощник я вам в этом деле, Тирезия, жена Ах-Пу.

– И почему же?

– Вы стары, – объяснил я. – Ваше время почти закончилось. Боги сами позовут вас, и довольно скоро. Вам не нужно идти моим путем. Вам будет чересчур больно.

– Несколько мгновений, не дольше, – ответила Тирезия. – Зато потом снизойдет умиротворение. Разве не этого мы все ищем? Не умиротворения?

Подняв веревку с пола, я теребил ее то с одного конца, то с другого.

– Я прошу только тишины. – Слова застревали в горле, потому что я глотал слезы. – Больше мне ничего не нужно. В моей голове лишь одна Латра, разве что во сне я не думаю о ней. Но стоит проснуться, и я могу думать только о том времени, когда мы были вместе, и о том, что отныне общих воспоминаний у нас никогда не появится. Боги ограбили меня.

– И почему же они так поступили, сын Манрава?

– Не знаю.

– Знаешь. Спроси себя.

– Не знаю, – глядя в сторону, упорствовал я.

– Жизнь за жизнь, – сказала Тирезия.

Холодок пробежал по моей спине. Что ей известно о преступлениях, запятнавших мою совесть, пусть они и были справедливым возмездием? Никто, кроме моей сестры, не был в это посвящен. Даже моя жена.

Подавшись вперед, Тирезия взяла мою руку в свою. Кожа у нее была холодная, плоть тонким слоем обтягивала костлявые пальцы.

– Ты не должен сдаваться. – Голос ее звучал решительно и строго. – Впереди у тебя еще много жизней, сын Манрава. Я вижу их все. Настанет день, когда ты заживешь среди звезд.

– Единственное место, где я буду жить, – мир иной, – ответил я, помогая Тирезии подняться и провожая ее до двери. Мне отчаянно хотелось избавиться от нее.

Вздохнув, она погладила меня по щеке ладонью, плоской, без выпуклостей и впадин. Сейчас бы закрыть глаза и уснуть, мелькнуло у меня в голове, но Тирезия уже вышла за порог и, опустив голову, зашагала по дороге. Я оглядел свою мастерскую, посмотрел вверх на крышу, достаточно крепкую, чтобы выдержать вес падающего тела. Выбрал подходящее местечко, взял гвоздь, крюк и взобрался по лесенке, чтобы вбить их в деревянный настил.

Убедившись в надежности крюка, точно под ним я поставил табурет, ступил на него и сунул голову в петлю. Закрыл глаза, медленно вдохнул и прошептал имя моей жены.

Венгрия

453 г. от Р. Х.

Яснял платье с крюка и аккуратно надел его на деревянный манекен, стоявший посреди мастерской. Трудно было не гордиться моим самым изысканным творением на сегодняшний день. Для платья я взял четыре наипрекраснейшие материи – шелк, атлас, камку и лампас[46] – и простегал их золотыми нитями с вкраплениями серебряных, добиваясь искристого блеска. Подол был усыпан драгоценными камнями, расположенными так, чтобы в каждом отражалось пламя свечей, а сочетание цветов, которое я выбрал, – кроваво-красный подол в противовес девственно белым рукавам – был доселе невиданным, если не сногсшибательным. Отступив на шаг, я пристально вглядывался в мое творение, испытывая наиболее человеческое из всех чувств – тщеславие. Определенно, я был самым искусным портным из тех, с кем гунны[47] когда-либо имели дело.

Из сладостного нарциссизма меня выдернул скрип открываемой двери, я обернулся – моя сестра Абрила вошла в мастерскую. Правила этикета требовали, чтобы я склонился в низком поклоне, учитывая ее нынешний высочайший титул, но Абрила, закатив глаза, подставила ладонь под мой подбородок и выпрямила меня во весь мой немалый рост.

– Больше никогда так не делай, брат, – сказала она. – Мне становится не по себе.

– А если кто-нибудь из солдат твоего жениха и вот-вот супруга увидит, что я не оказываю тебе почести, положенные будущей королеве, и вспорет мне живот крест-накрест, а внутренности выкинет в окно? Тогда мне станет очень не по себе.

– И все же, – Абрила едва заметно улыбнулась, вообразив меня с распоротым брюхом, – некоторая кровожадность была свойственна ее натуре, – меня бесит то, как все вокруг изменили отношение ко мне, стоило этому борову потребовать моей руки. А ведь я даже не заикалась о свадьбе.

О чем, о чем, но об этом мне не хотелось с ней разговаривать. Ранее сестра намекнула, что я мог бы помочь ей избежать столь ненавистного ей брака; у нее явно было что-то на уме, и я встревожился и с тех пор притворялся, будто запамятовал, о чем тогда шла речь.

– Но, должна заметить, ты превзошел сам себя. – Абрила погладила ткань платья, которое ей предстояло надеть сегодняшним вечером. – По-моему, я в жизни не видала ничего красивее. Люби я на самом деле моего суженого, я была бы в совершенном восторге от такого наряда.

– Ты недовольна, я вижу, – сказал я, усаживаясь на пол напротив сестры. – Невеста накануне свадьбы обычно испытывает совсем другие чувства. Но кто знает, а вдруг все сложится не так уж плохо. В конце концов, Аттила – величайший воин в мире, второй такой после Александра. А значит, имя его жены тоже станет легендарным.

– Думаешь, для меня это что-то значит? – Абрила встала и принялась бродить по мастерской. Подобрав кусок крепкой веревки из пеньки, которой я запирал дверь на ночь, сестра обеими руками резко дернула узел, словно пыталась задушить кого-то. Затем, бросив веревку рядом с острыми серебряными ножницами, она начала одно за другим снимать с крюков платья и прикладывать их к себе, прежде чем вернуть на место. Некоторые наряды были заказаны женами генералов Аттилы, и ближе к вечеру их должны были забрать. Другие предназначались покупательницам, что захаживали в мою мастерскую всякий раз, когда она была открыта. Но с момента объявления о свадьбе я был бесконечно занят, ибо за наряды женщины сражаются друг с другом с не меньшим пылом, чем мужчины с врагом на поле боя. Я мечтал о затишье и отдыхе, а такая возможность появится у меня, лишь когда Аттила с Абрилой станут наконец единым целым.

– Многие сочли бы столь вековечную славу огромным преимуществом, – осторожно вставил я.

– Но я предпочитаю существовать в этом мире, – процедила сестра. – А не в следующем.

Я обернулся на дверь. Сестра закрыла ее, войдя, и мы были одни, и я осмелился поговорить с ней начистоту.

– Если ты действительно так несчастна, – начал я, сознавая, сколь наивно прозвучат мои слова, – почему бы тебе не сказать Аттиле, что ты передумала?

– Передумала? – горько усмехнулась она. – Тебя послушать – покажется, будто у меня есть выбор. Он наметил взять меня в жены до того, как отправился в свой последний поход, прислав нашему отцу приказ подготовить все к свадьбе. Впрочем ты и сам знаешь. А моего согласия никто и не подумал спросить. И давай не будем притворяться, что все происходило как-то иначе.

– Женщину редко спрашивают, что она думает о женихе, – напомнил я. – Так уж заведено.

– Латиро спросили, – возразила сестра, но, увидев мое искаженное болью лицо, она взяла мою руку в свою и крепко сжала. – Прости, брат. Это было жестоко с моей стороны.

Рана, нанесенная мне гибелью жены, начала затягиваться, но я часто вспоминал тот вечер, когда, сунув шею в петлю, я собирался покончить с собой, но в последний миг подал назад – то ли испугавшись неминуемого конца, то ли понадеявшись, что мне еще есть для чего жить в этом мире. С тех пор я научился жить с моей печалью, хотя иногда рубцы на шее жгут мне кожу.

– Знаю, ты не любишь Аттилу так, как я любил Латиро, но…

– Любить его? – прервала меня она. – Как я могу его полюбить? Он старый, он жирный, у него желтые зубы, изо рта у него несет навозом, а голова до того большая, что на плечах еле умещается. К тому же говорят, что его мужские причиндалы недоразвиты и попорчены болезнью.

Я рассмеялся. До меня доходили такие слухи, однако всем было доподлинно известно, что наш великолепный предводитель насилует каждую женщину, какая ему только подвернется, независимо от ее происхождения, а когда он воюет, то есть почти всегда, он запросто удовлетворяет свою похоть с солдатами, а порой и с животными. Бедная моя сестра, ей не позавидуешь, подумал я, стоило мне представить, что ее ожидает на брачном ложе.

– Зря я не приняла предложение Хакина, – вздохнула Абрила.

Года два тому назад Хакин, парень, которого мы называли двоюродным братом, набравшись храбрости, попросил у нашего отца руки Абрилы, но отец ему отказал. Тем не менее сестра была растрогана его предложением. Хакин ей нравился, как и многим другим девушкам, – несмотря на его телесные увечья, что-то в нем притягивало их. Лежи тогда наш отец в могиле, как лежал отец Латиро, когда я попросил ее стать моей женой, сестра могла бы выйти за двоюродного братца, избежав таким образом достойной сожаления участи.

– Что ж, поздно расстраиваться, – сказал я. – И потом, твой супруг уже через несколько дней опять развяжет войну где-нибудь в сотнях миль отсюда. Больше ему нечем заняться. Здесь он проводит всего одну неделю в году. Тебе не придется терпеть его приставания еженощно.

– Я и одной ночи не вынесу, – сказала сестра, затем встала, сняла с полки ярко-красный кувшин, вынула пробковую затычку и понюхала содержимое посудины. – Я думала, будет пахнуть сильнее, – обронила она, возвращая кувшин на место, и странная гримаса исказила ее лицо.

– Нет, – помотал я головой, – этот запах резким не бывает. Но все равно будь поосторожнее, ядовитость никуда не делась.

– Значит, если кто-то по ошибке проглотит это?..

– Он наверняка умрет.

Мы долго молча глядели друг на друга.

– Ты ведь не подумываешь… – Встав с пола, я положил руки ей на плечи. – Абрила, ты ведь знаешь – когда Латиро погибла, я тоже был близок к тому, чтобы свести счеты с жизнью. Но вовремя опомнился. Вот и ты не должна поддаваться пагубным порывам.

– Ах, мой бедный, милый, простодушный брат, – улыбнулась она. – Не с моей жизнью я подумываю свести счеты.

Свадьба длилась долго, и на всем протяжении торжества Аттила почти не смотрел в сторону Абрилы. Женитьба была ему не в новинку, и пил он не переставая. Я уже начал сомневаться, удастся ли ему исполнить свой супружеский долг, когда они с моей сестрой уединятся в брачных покоях. Весь вечер напролет, вместо того чтобы ухаживать за новой женой, он разговаривал исключительно со своими друзьями – солдатами, вернувшимися из недавней военной кампании в Италии. Время от времени эти мужчины устраивали пьяные драки, и тех, кого поколотили изрядно, в бесчувственном состоянии выволакивали из залы под дружный хохот хозяина и его гостей.

Я искоса наблюдал за моим отцом, сидевшим в одном ряду с главнокомандующим, но с промежутком в несколько стульев. Отец был занят пережевыванием запеченной курицы, и соус стекал по его подбородку, капая на тунику. Отец охотно смеялся шуткам своего соседа, а потом с восторгом стучал кулаками по столу. Однажды он поймал мой взгляд – я сидел ближе к выходу из залы – и тут же отвернулся. Он стыдился того, что его родной сын сшил платье для невесты.

– Я подумала, до чего же оно красивое, – сказала моя мать, которая накануне застолья помогала Абриле одеться. – Не платье, а произведение искусства.

– Спасибо, мама, – ответил я. – Всему этому я научился у тебя.

– Не всему, лишь кое-чему. – Мать накрыла ладонью мою руку, и я нахмурился: какой же прозрачной с годами стала ее кожа, голубые вены бросались в глаза. – Я всегда была не более чем одаренной любительницей. Ты, мой сын, художник.

Когда Абрила вошла в залу в свадебном наряде, гости притихли, и даже Аттила соизволил взглянуть на невесту. Почесав бороду, он что-то шепнул на ухо мужчине, сидевшему рядом с ним, нечто явно потешное и наверняка вульгарное настолько, что его сосед, едва не захлебнувшись вином, выплюнул его на стол. Я отвернулся, брезгливо морщась. Я никогда не имел дела с такой разнузданной братией, с этой породой людей я существовал врозь. Они жили для того, чтобы воевать, проливать кровь, убивать, тогда как мне важна была только красота. Гунны, с которыми я вот-вот породнюсь, обожали привозить с поля боя головы своих врагов, черепа, гниющие в открытых ящиках, тогда как для меня высшим наслаждением было ощутить нежную парчу между пальцами.

Минул час, затем другой и третий, и я уже предвкушал, как мне наконец позволят уйти с торжества и улечься в постель, когда Абрила подошла ко мне и коснулась моего предплечья, давая понять, что я должен следовать за нею. Мы вместе покинули залу, поднялись по лестнице и направились по смотровой галерее к маленькой площадке, откуда видны были кухонные помещения. Чем дальше мы продвигались, тем громче раздавалось пыхтение вперемешку с рыданиями. Сестра жестом указала направо, где при зажженных свечах Аттила совокуплялся с девочкой на вид лет двенадцати, не более. Девочка всхлипывала, когда он то входил в нее, то подавался назад, тешась совершаемым изнасилованием, и хотя он потел от натуги, это не мешало ему одновременно грызть баранью ногу. Наконец с победоносным воплем он резко подался вперед, затем отпрянул от девочки, столкнул ее на пол и метнул в нее обглоданный бараний мосол. Съежившись, девочка забилась в угол, а он уже шагал прочь, не слишком заботясь о том, чтобы как следует подпоясать тунику и скрыть свое непотребство.

– А эта девочка, – тихо сказала моя сестра, кивая в сторону измученного ребенка. Девочка лежала на полу, слезы текли по ее щекам, а подол платья был заляпан кровью. – Ты ведь знаешь, кто она?

Я покачал головой.

– Младшая дочь Креки.

Я сглотнул слюну, меня тошнило, еда, которой я угощался на торжестве, бурлила в желудке. Крека, одна из прежних жен Аттилы, умерла десять лет назад. Девочка, с которой он прелюбодействовал, была его дочерью.

– Итак, брат, – сказала Абрила, – мы позволим ему поступить так же и со мной? Либо, что еще хуже, с детьми, которыми он, может быть, меня одарит? Либо мы будем действовать?

Красители, что я использовал в портняжном деле, состояли из разных элементов в зависимости от нужного мне цвета, но почти во всех присутствовали белладонна, корунд, крыло киза, цветок немой принцессы, глазное яблоко Окторок, быстроногая фиалка, чертополох и молниеносная ящерица. Кроме того, ради особенного красного цвета в свадебном наряде Абрилы я добавил острого перца, хвост красной лизалфолс и грибы Хайлиен[48]. Несмотря на обилие составляющих, смесь получилась столь же безобидной для носа, сколь и вредоносной для тела.

Меня обуял страх, когда мы с Абрилой вошли в спальню Аттилы. Если бы меня обнаружили там, то немедленно предали смерти, да еще самой мучительной, изобретательности в этом деле им было не занимать. Но, собравшись с духом, я последовал за сестрой, в кармане моей туники лежал флакон с ядовитой жидкостью. Спальня была огромной, на кровати уместились бы четверо-пятеро человек, и, если верить слухам, Аттила частенько пользовался этим преимуществом, когда наезжал во дворец.

На столе в углу стояли кувшин с вином и две кружки.

– Сюда, – Абрила кивком указала на кувшин, – наливай.

Вынув склянку из кармана, я медленно направился к столу, то и дело оглядываясь из опасения, что кто-нибудь из гуннов войдет в спальню, но охрану за дверью пока не выставили, поскольку все мужчины до сих пор бражничали в большой зале. Вынув пробку из флакона, я держал его в поднятой руке, но что-то во мне препятствовало следовать указаниям Абрилы.

– Не могу, – сказал я, оборачиваясь к сестре.

– Можешь. Просто сделай это. Времени у нас в обрез.

Я попытался, честно попытался. Но сейчас все было не как в тот раз, когда я нашел сестру в лесу и парень по кличке Жирный Боров едва не изнасиловал ее. Тогда я действовал по наитию, а Жирный Боров заслужил, чтобы ему проломили череп. Однако сейчас нам предстояло совершить не что иное, как предумышленное убийство. Покачав головой, я отступил на шаг назад.

– Дай мне, – прошипела Абрила, сообразив, что меня одолевают сомнения. Выхватив склянку из моих рук, она вылила содержимое в кувшин, затем взболтала, чтобы краситель равномерно смешался с вином. В четкости ее действий не просматривалось даже намека на угрызения совести. – То, что надо, – сказала она и с довольной улыбкой направилась к двери. – Улыбнись, брат, я спасена.

Сестра вернулась доигрывать свадьбу, а я вышел из дворца на прохладный вечерний воздух, спрашивая себя, насколько я виновен в случившемся. Верно, не я перелил в кувшин ядовитую смесь, но я ее приготовил и не воспротивился тому, что происходило у меня на глазах. Вряд ли я мог настаивать на своей невиновности, а боги видят все.

На следующее утро дворец проснулся от душераздирающего крика. Абрила, истошно голося, выбежала из супружеской спальни, когда поняла, что ее муж, деливший с ней постель, умер, захлебнувшись собственной кровью. Солдаты забрали тело, готовясь к похоронам. Всхлипывая, они провозгласили Аттилу величайшим из гуннов, когда-либо рождавшимся на свет, и окружили его молодую супругу, стараясь ее утешить. Но и тогда нечто вроде улыбки опять мелькнуло на лице Абрилы, когда она поймала мой взгляд и кивнула, словно благодаря за соучастие. Ее бессердечие удручало меня, и впервые, сколько я себя помнил, вернувшись за полдень в мастерскую, я обнаружил, что желание творить оставило меня.

Афганистан

507 г. от Р. Х.

Всякий раз, когда у меня портилось настроение, я шел на выжженный солнцем пустырь в Бамианской долине[49], где среди гор из песчаника, окружавших водоем, откуда мы брали воду, я чувствовал себя словно в кругу друзей. Мальчиком, когда я впервые заинтересовался камнями, я проводил там много времени, подбирая выпавшие обломки и с помощью молотка и стамески изображая на камне людей и животных, какими я их видел и знал, либо что-нибудь странное, навеянное моими фантазиями.

Нередко я заимствовал образы прямиком из моих снов – мальчик в кандалах; другой мальчик поднимается по веревке в небо; лодка, перевернувшаяся во время шторма на море, – и я просыпался с этими видениями, столь живо пульсировавшими в моей голове, что воссоздать их казалось почти такой же необходимостью, как и дышать.

Ныне моя мастерская процветает, заказов на религиозные изображения хоть отбавляй, обычно это статуи Будды, которые ставят в дверном проеме, дабы отвадить злых духов. Вскоре после бурных событий, связанных с бракосочетанием моей сестры, Хаканг, мой двоюродный брат, начал вести учет моим заработкам, чтобы я мог целиком сосредоточиться на своем ремесле. Такое разделение обязанностей было мне только на руку, ибо Хаканг ладил с цифрами, а я нет.

Наверное, именно сочетание наших талантов привело к тому, что обо мне заговорили даже в землях, где я доселе никогда не бывал, а также к неожиданному вызову во Дворец Вишну, где мне предложили работу, умопомрачительную на первый взгляд, а на второй – невероятно захватывающую.

Однажды утром откуда ни возьмись примчался гонец с приказом доставить меня в город – вроде бы султан пожелал увидеться со мной. И что же этому великому человеку могло понадобиться от такого простолюдина, как я? Но, разумеется, иного выбора, кроме как подчиниться, у меня не было, и после семичасовой езды верхом я прибыл в город, где меня сразу отвели в баню и передали на руки четверым молодым банщицам. Весьма конфузный ритуал поджидал меня, но крайне необходимый, ибо, по словам гонца, воняло от меня, как от осла, неделю провалявшегося в собственных испражнениях, и предстать в столь непотребном виде перед Его Величеством означало бы нанести султану тягчайшее оскорбление.

Банщицы раздели меня и подвели к глубокой ванне. Над водой поднимался пар, пропитанный самыми что ни на есть дурманящими запахами, и я с облегчением погрузился на дно, куда запахи не проникали. Ни одна женщина не прикасалась ко мне с тех пор, как убили мою жену, и теперь я разрывался между плотским желанием и застенчивостью, поскольку банщицы тоже сняли одежды и залезли в ванну, вооружившись жесткими мочалками с намерением стереть дочиста грязь с моей кожи и дорожную пыль. Вожделения я не смог утаить, как ни старался, но банщиц это ничуть не смутило, и когда я вновь стал чистым и сухим, они равнодушно отвернулись от меня, словно я был для них пустым местом, всего лишь очередным посетителем с набухшим фаллосом, – впрочем, этот хотя бы к ним не приставал.

Одетый в свежую чистую одежду, я благоухал экзотическими маслами, шевелюра моя лоснилась, плотно облегая голову, и меня сразу же отвели в приемную, где я немедля пал на колени, целуя пол. В таком положении я оставался, пока мне не разрешили подняться. А когда разрешили, от страха я не мог смотреть в лицо султану, глаза мои не смели подняться выше середины его груди. Одновременно я пытался делать вид, будто не замечаю двух монахов, стоявших справа от трона повелителя, один из них ухмылялся, забавляясь моей очевидной растерянностью.

– Слухи о твоих умениях достигли наших ушей, – сказал султан, малорослый, приземистый и диковинно причесанный: густые желтые волосы были уложены пирамидой на самой макушке, и казалось, что об острую вершину этой пирамиды можно порезать палец.

Султан вынул из вазы виноградную гроздь, глянул на нее мельком и бросил мальчику, сидевшему у его ног на бирюзовой подушке. Ребенок срезал несколько ягод серебряными ножницами, угостился ими, не умер мгновенно и также броском вернул гроздь своему хозяину. Султан начал шумно смаковать виноград, давя ягоды челюстями.

– Говорят, в наших краях ты наилучший работник по камню и для своих соседей вытесал много прекрасных статуй Будды.

Я поблагодарил его за добрые слова и признал, что да, я кое-что смыслю в этом мастерстве.

– Твой отец тоже работал с камнем? – спросил султан. – И ты пошел по его стопам?

Я покачал головой:

– Моя мать, Ваше Величество.

– Мать? – переспросил он, подавшись вперед от удивления.

– Естественно, она этим не зарабатывала, – поспешил я сгладить произведенное мною впечатление. – Но мать всегда умело обращалась с камнем и стамеской и учила меня этому ремеслу, когда я был еще ребенком.

– Весьма необычно.

– В каком-нибудь другом мире она стала бы отличным каменотесом, – добавил я.

– Благо мы не живем в таких местах, – буркнул султан и взмахом руки положил конец моим рассуждениям. – Давай больше не говорить о женщинах. Я спрашивал о твоем отце. Что он за человек?

– Он солдат, Ваше Величество, – ответил я. – Точнее, был солдатом.

– Он умер?

– Нет, но всю свою жизнь воевал, и тело перестает его слушаться. Ныне он прикован к постели, мои мать и тетя ухаживают за ним, а он изводит их своими капризами.

– Трудный больной?

– Очень трудный, Ваше Величество.

Султан кивнул, поразмыслил чуток.

– Однако он, должно быть, гордится тобой, – уверенно заявил султан, и я решил не говорить ему, что на самом деле уважения к моему ремеслу отец никогда не питал, поэтому я просто кивнул в знак согласия. Затем султан познакомил меня со старшим из двух монахов, стоявших у трона. Звали его Санаваси, и теперь он приближался ко мне малюсенькими шажками, едва слышно клацая ногами по полу, чем напоминал мне утенка. Крепко прижав ладони друг к другу, монах закрыл глаза и поклонился мне, я в точности воспроизвел это приветствие.

– Мы с радостью закажем статую Сиддхартхи Гаутамы Будды для возведения оной на каменной поверхности горы в Бамианской долине, – заговорил он таким тоненьким голоском, что я подумал, не в самом ли раннем детстве удалили ему те части тела, что делают человека мужчиной. – Мы с радостью приглашаем вас возглавить это начинание. Статуя станет подарком ко дню рождения жены султана и возвеличит его четырнадцать детей.

Я с удивлением воззрился на него. Все мои работы были сделаны из камней, найденных в долине, но у меня было заведено перетаскивать эти глыбы в мастерскую, где я и создавал своих богов. Прежде мне и в голову не приходило высекать изображения на поверхности скал. Однако это еще не означало, что нечто подобное нельзя сделать, и предложение монаха уже казалось весьма любопытным.

– Смею ли я понимать это так, что статуя будет видна всем, кто проходит мимо горы? – спросил я.

– Да.

– То есть статуя будет в некоторой мере больше, чем человек. Предполагаете установить ее для странников там, где они могли бы отдохнуть и вознести молитву?

– Не совсем, – ответил монах идеальным сопрано. – Мы радуемся, воображая статую столь огромной, что она будет видна с далекого расстояния. Таким образом мы выкажем нашу беззаветную любовь к Будде, да пребудет имя его в вечном сиянии славы, что станет могучим источником вдохновения для нашего народа.

Я молча прикинул размеры, а затем спросил:

– Насколько огромной, по-вашему?

– Вообрази сотню и еще двадцать человек, стоящих друг над другом, – сказал султан, поднимаясь с трона и запихивая руку под одежды, чтобы потереть свое мужское достоинство. Закончив, он опять воссел на трон и той самой рукой поманил одного из своих псов, пес подбежал и жадно облизал руку.

Я уставился на султана, не будучи уверен, правильно ли я его понял. Самая огромная статуя, которую я когда-либо высекал, была высотою в два моих роста, и даже это потребовало изрядных усилий. Высечь статую в шестьдесят раз выше стало бы ни с чем не сравнимым достижением.

– Надеюсь, ты не собираешься сказать, что такое невозможно, – прищурился султан.

– Нет, Ваше Величество, – ответил я, хотя и думал про себя, что так оно и есть. – Однако подобное сооружение я не смог бы возвести в одиночку. Мне потребовалось бы много людей, работающих под моим началом, исполняющих мои приказания, тогда как я занимался бы художественной стороной и наблюдал за продвижением работ.

– Сколько человек? – осведомился султан.

– По меньшей мере сорок, – брякнул я наугад, не зная, рассмеется он в ответ на мою просьбу или нет.

– Мы рады снабдить вас этим числом людей, – откликнулся Санаваси столь торопливо, что навел меня на мысль: он заранее все продумал и предложил бы мне больше, попроси я его. – Статуя, что вы создадите, переживет века, а имя нашего великого султана с благоговением будут произносить наши потомки на протяжении многих и многих столетий. Мы благодарны вам.

Султан тут же сделал мне знак удалиться, и Санаваси увел меня в помещение поменьше, где мы обсудили, сколько и каких материалов мне понадобится, сроки завершения работ и мое жалованье – внушительное жалованье, но куда важнее была оказанная мне честь. Несколько дней спустя я покидал дворец, исполненный решимости создать величайшую статую, какой прежде не видывали во всем мире.

Первые месяцы были самыми трудными. Возведение лесов отняло немало времени, как и шлифовка горы песком, отчего каменная поверхность шелушилась, а многие рабочие кашляли кровью, врезаясь все глубже в скалу. Я рассказал об этом Санаваси, и он заявил, что любого, кто умрет, создавая Будду, отправят прямиком на небеса на крыльях ангелов в благодарность за принесенную жертву. Я передал его слова рабочим, им это не показалось заманчивой наградой. Предвидя смуту, Санаваси прислал солдат патрулировать нашу площадку, заставив рабочих удвоить усилия. Когда статуя только начала обретать форму, я давал указания, не выходя из барака, построенного у подножия горы. Хаканг по-прежнему помогал мне, ведя тщательный учет расходов за день, а кроме того, он пронумеровал все мои наброски и аккуратно разложил их по папкам. Но, будучи единственным знатоком по изображениям в камне, за ходом работ я следил в одиночку, страшно уставал и волновался, удастся ли закончить статую вовремя. В мое последнее утро во дворце султан обронил мимоходом, что любая задержка будет стоить мне головы, так что у меня была веская причина завершить работу в срок.

Поэтому сторонний наблюдатель мог бы сказать, что нам крупно повезло, когда к нашей площадке подъехал молодой человек по имени Пирен, искавший работу, но в действительности его появление, вроде бы не сулившее ничего дурного, лишь спровоцировало цепочку событий, которые повлияют на последующие десять лет моей жизни и породят столько предательств, кровопролития и горя, сколько я и представить себе не мог. Знай я, как повернуть время вспять, я бы дежурил на пороге барака и, завидев Пирена, хлестнул бы его коня, вынудив животное развернуться мордой назад и помчаться обратно с Пиреном в седле, прямехонько туда, где парня произвели на свет и выпестовали.

Красавцем он был писаным – густые темные волосы, ярко-голубые глаза. Родом он был с востока, из тех мест, что ближе к Камбодже. В деревнях из уст в уста передавали слух о том, что султан приблизил его к своей особе, и таким образом работа с камнем, о которой Пирен мечтал, была ему обеспечена. Однако при нашем знакомстве он неприятно удивил меня, заявив, что в Сиддхартху Гаутаму Будду он не верит – да и вообще наша жизнь нисколько не зависит от какой-либо сверхъестественной сущности или божества, – а в нашей работе он видит только художественную ценность, но отнюдь не духовную. Никогда прежде я не сталкивался с человеком, который бы осмелился на подобное богохульство, и чутье подсказывало мне вызвать солдат, чтобы они скрутили его и тут же обезглавили, но Хаканг, сидевший в углу мастерской и внимательно слушавший речи молодого гостя, оказался более снисходителен к парню и попросил его подождать снаружи, пока мы вдвоем обсудим во всех подробностях, как нам поступить с новичком.

– В той части страны, кузен, люди отличаются от нас. – Хаканг положил руку мне на плечо, ибо от ярости у меня кружилась голова. – Не все они верующие, как мы.

– Но не святотатство ли это – позволить безбожнику работать над статуей? – спросил я. – А если кто-нибудь обнаружит его отступничество и доложит Санаваси либо, что еще хуже, самому султану? Тогда нам всем не сносить головы.

Хаканг посмотрел в дверной проем, откуда было видно долину и Пирена, сидевшего на земле. Запрокинув голову, он подставил лицо солнцу и закрыл глаза. Кто, по его мнению, кипятился я, снабдил нас этими благодатными лучами, если не божественный Будда? Вскоре парень снял тунику, обнажив впечатляющую мускулатуру, будто высеченную легким касанием резца на его коже, как на камне. Я отвернулся презрительно – безбожие и нарциссизм одновременно, это уже чересчур, но Хаканг словно завороженный продолжал таращиться на Пирена со странным выражением на лице, какого я прежде никогда не видел. Затем, подхватив костыли, он доволок себя до открытой двери и с порога окликнул нашего гостя, приглашая его в барак.

– Покажи нам, на что ты способен. – Хаканг вынул зубчатое долото, рондель[50] и молоток с закруглениями для работы по камню и кивком указал на камень фута в три высотой и около двух футов в ширину. – Если ты обнаружишь нечто прекрасное внутри этой глыбы, мой кузен, возможно, сочтет тебя достойным работать с нами.

Я покачал головой в сомнении, но не запретил Хакангу потворствовать парню, и когда Пирен, взвалив на себя камень и орудия, вынес их наружу и поставил в тень, мой двоюродный брат просиял, улыбаясь. Я забеспокоился, не перетрудился ли он, ибо лицо его буквально пылало, а сам он словно впал в тихое забытье.

Когда солнце садилось за горы, Пирен вернулся в барак и показал нам скульптуру четверорукого Вишну с короной на голове, чакрой в руке, восседающего на затейливо украшенном троне. Я дотошно разглядывал скульптуру, проверяя глубину резьбы и нет ли трещин на камне, и в конце концов был вынужден признать, что молодой человек кое-что смыслит в ремесле, хотя, разумеется, ему еще есть чему поучиться. Впрочем, меня по-прежнему тревожили его крамольные высказывания, о чем я напрямик сказал Хакангу.

– Мы пообещали ему работу, кузен, – возразил мой двоюродный брат, и рвение, с которым он отстаивал парня, начинало меня раздражать. Что такого особенного он в нем нашел?

– Ты пообещал, – поправил я Хаканга. – Не я.

– Он станет ценным приобретением, я в этом уверен. Ты постоянно жалуешься, что тебе не хватает времени в одиночку отслеживать каждую линию на статуе, но когда подарок от Будды падает тебе прямо в руки, ты воротишь нос. Послушай, ты уже вымотался, хотя минуло всего несколько месяцев. И как ты будешь себя чувствовать к окончанию работы? Если, конечно, еще будешь способен дышать.

Я снова изучил произведение Пирена, водя пальцами по поверхности. Хорошая работа, но не выдающаяся. На площадке были и другие не менее талантливые люди, но им не предлагали заняться изображениями. И все же я не мог не признать, что молодой человек до некоторой степени владеет мастерством, которое, вероятно, со временем возрастет, что будет мне только на руку.

В итоге я сдался под напором Хаканга:

– Если он тебе так нравится, вели ему прийти сюда завтра ранним утром. Думаю, я найду чем его занять.

Мой двоюродный брат посветлел лицом. Я не мог вспомнить, когда в последний раз видел его таким счастливым, и похвалил себя за то, что приободрил его, ибо жизнь Хаканга была исполнена одиночества. И теперь, когда мы возмужали, казалось, он сожалеет о своих искривленных конечностях куда горше, чем когда мы были детьми, поэтому и не предпринимает попыток найти себе жену – наверное, прикидывал я, из страха, что подходящие молодые женщины либо их отцы высмеют его. И когда он с необычайной шустростью поковылял к двери, чтобы сообщить Пирену хорошую новость, я испугался, как бы он не споткнулся о костыли и не упал, унизив себя окончательно в глазах людей.

Спустя почти год после заключения договора с Санаваси статуя была наконец близка к завершению. Как и было обещано, Будда высотой в сто двадцать человек был высечен в скале, откуда он взирал на долину с непреходящим благоволением и мудростью.

И надо же, стоило мне порадоваться тому, что работа подходит к концу, как случилась трагедия. Никто из моей семьи не наведывался на площадку, пока мы сооружали статую, поэтому я был удивлен, когда однажды средь бела дня увидел мою сестру Абер, скачущую к нам на бешеной скорости. Остановившись у мастерской, она спрыгнула с лошади и со слезами на глазах подбежала ко мне и Хакангу, а когда она выложила нам все как есть, я обернулся на громадного Будду, задаваясь вопросом, почему он столь жестокосердно предал меня, посвятившего столько времени и сил его статуе. Я требовал ответа, и пришлось напомнить себе, что передо мной стоит не настоящий Сиддхартха Гаутама Будда, но лишь его копия, высеченная в горе. Камень, не божество.

Возможно, размышлял я, Пирен был прав. Возможно, нет никакого добросердечного бога, приглядывающего за нами. Возможно, мы одни во вселенной и нам не дано ни искупить прошлые жизни, ни насладиться новыми жизнями в будущем.

Йемен

552 г. от Р. Х.

Когда примчалась моя сестра с новостями, я готовился к путешествию из Адена в Сану затем, чтобы подарить Великому Малику крошечные фигурки, заказанные им ко дню рождения Досточтимой Малики. Шестнадцать крохотных статуэток, вырезанных из масляного дерева, с изображениями самого Малика, его жены и их четырнадцати детей. Каждая была с первую фалангу моего большого пальца, но детальность в изображении лиц и тел, по-моему, была исключительной.

Крошечные скульптуры я начал мастерить много лет назад, и люди смеялись надо мной. Очень уж они мелкие, говорили эти люди, кому нужны такие жалконькие вещицы? Но, сообразив однажды, с какой точностью вырезаны каждое личико и тельце, они передумали насмешничать, и заказы посыпались градом.

Когда Альбия сквозь слезы объявила, что нам нужно безотлагательно вернуться домой, я взглянул на кузена. Все утро он был не в духе, пропуская мимо ушей дружеские шутки, которыми обычно начинался и заканчивался наш день. Думаю, мы оба предположили, что наш отец сделал свой первый шаг на пути из этого мира в следующий, ведь Морел давно болел, однако в нашем старом семейном жилище нас поджидала куда более непредсказуемая и мучительная встряска.

Сколько я себя помню, я называл Нурию тетей, но, строго говоря, мы не состояли в родстве ни с какой стороны. Тем не менее сосуществовали мирно и уважали друг друга, особенно с тех пор, как я, оценив по достоинству Хаму, назвал его своим двоюродным братом и между нами сложились отношения, каких я тщетно дожидался от моего давно пропавшего старшего брата.

В прежние годы Морел делил свою любовь поровну между моей матерью и тетей, ночуя попеременно то с одной, то с другой, но когда им прибавилось лет, он почти не спал в их постелях, его тянуло к женщинам помоложе.

В придачу за недавние месяцы здоровье Нурии ухудшилось, и на рынке мне не раз случалось застать ее сидящей на скамейке – тяжело дыша, она прижимала руку к груди. Однажды, когда я положил свою ладонь поверх ее руки, у меня возникло ощущение, будто ее сердце настойчиво рвется вон из тела, и смятение в ее глазах отражало испуг в моих. Лекарь навестил ее на дому, но лишь затем, чтобы провозгласить: одряхлевшим женщинам положено страдать, ибо Аллах дал понять раз и навсегда – первейшее предназначение женщин рожать детей и исполнять любые требования мужчин, а коли они на это больше не способны, жаловаться им не на кого, кроме как на самих себя. Лишь однажды Нурия не выходила весь день из своей комнаты, и нам пришлось всячески развлекать Морела, дабы он не заметил ее отсутствия на кухне.

В тот день, когда смерть пришла за ней, Нурия с утра выстирала белье, наварила еды и накормила домашний скот. Но первым делом она приготовила фатут с говяжьей печенью для Хаму и меня, чтобы мы поели, прежде чем отправиться в мою мастерскую, а когда она заворачивала в ткань мутабаки[51], которыми мы обычно закусывали в обеденный перерыв, я ощутил неловкость, повисшую в воздухе. Хаму и его мать души друг в друге не чаяли, в то утро, однако, ничто не напоминало о любви и душевной привязанности между ними.

Когда Хаму сел на бирюзовую подушку, его любимую, Нурия отвернулась от него, и он обиженно уставился в пол. Тетушка явно плакала накануне, и когда перед нами поставили блюдо с завтраком, Хаму потянулся к ней, но она отпрянула, сказав: «Не сейчас, Хаму, потом» – и вернулась к своим домашним обязанностям. Нам было пора уходить, и, надевая сандалии, я услышал, как двоюродный брат, понизив голос, просит у матери прощения, а когда я заглянул в комнату, Нурия сидела за столом, схватившись за голову, будто нечто непоправимое вторглось в ее жизнь. Я перевел взгляд с матери на сына, но никто из них слова не проронил, Хаму же, раскрасневшийся от злости и стыда, схватил костыли и проковылял мимо меня.

Я наклонился, поцеловал тетю в макушку, вдыхая знакомый и успокоительный запах яблочных духов, которыми она пользовалась, а когда я направился к двери, она схватила меня за руку и притянула к себе.

– Ты знал? – спросила она, глядя на меня с явным разочарованием. – Ты тоже в этом участвуешь?

– Знал что? – спросил я, и она, поискав ответ в моих глазах и обнаружив лишь неведение, отпустила меня, и я ушел, озадаченный ее вопросом. То был последний раз, когда мы были вместе.

Конечно, им жилось нелегко с самого начала. Хаму не родился с перекошенными конечностями, но заполучил их в результате злополучного происшествия, когда ему было три года. Печальная участь во многих смыслах – и не в последнюю очередь потому, что девушки заглядывались на него, ибо не было в нашем поселке парня красивее, чем он, и быть бы ему женихом нарасхват, если бы не проклятое увечье.

Нурия была ему замечательной матерью, и моя мать Фарела со временем прониклась теплым чувством к Хаму и старалась подружить нас, хотя однажды в порыве откровенности поведала мне под секретом, что не совсем доверяет ему.

– Будь поосторожнее с ним, сынок, – сказала она мне, наблюдая, как Хаму вырезает пару орлов на рукоятках новых костылей. – Ты думаешь, он любит тебя, как ты его, но, боюсь, есть в нем темная изнанка.

– И что же это за изнанка? – недоуменно спросил я.

– Зависть, – ответила Фарела. – Хаму завидует твоей самостоятельности и свободе, искусности твоих рук, тому, что ты не калека. Если он найдет способ навредить тебе, такой возможности он не упустит.

Я был молод и только рассмеялся в ответ, полагая предостережения матери сущей нелепостью.

Порой я, бывало, задумывался, не за миловидность ли все так обожают Хаму. И не сомневался, что будь я таким же красавчиком, отец отстранился бы от меня окончательно либо сдал в сиротский приют. Однако даже он питал приязнь к моему добронравному кузену и вел себя с ним как мягкосердечный дядюшка, и эту благосклонность я легко прощал ему. По тогдашней наивности своей я полагал, что не любить Хаму невозможно.

Тело Нурии обнаружила моя мать. Вскоре после обеда она вернулась домой и нашла свою закадычную подругу лежащей в пыли за курятником, там, где цыплята вылуплялись из яиц, – рука тетушки цеплялась за ворот платья, ужасная гримаса застыла на ее лице. Фарела с плачем прибежала в комнату моего отца, и он вышел, чтобы подобрать свою скончавшуюся любовницу, отнести ее в дом и положить на стол.

– Ее сердце, – тихо сказал он моей матери, взял ее руку и поднес к губам, позволив себе редкое мгновение нежности в их отношениях. – Должно быть, оно не выдержало в конце концов.

Когда мы с Хаму пришли домой, моя мать обмывала тело: по нашему обычаю покойницу следовало предать земле до захода солнца. Я плакал навзрыд, долго и без стыда, но Хаму, к моему удивлению, не пролил ни слезинки, просто смотрел неотрывно на свою мать, и что он чувствовал, понять по его лицу было невозможно. Однако он заметно дрожал, а когда я протянул ему ладонь в знак нашей дружбы, он отмахнулся от меня и бросился вон из дома, громко стуча костылями по каменному полу.

Немногим позднее над телом Нурии, завернутым в саван, прочли молитвы. Отец и я вместе с двумя нашими соседями отнесли тетю на кладбище, положили в могилу и засыпали землей, а тем временем ее душа возносилась к Аллаху на суд Божий.

Вернувшись домой, Хаму я не застал, как и не нашел следов его пребывания в нашем доме.

Ночью мне не спалось, воспоминания о тетушке теснились в моей голове. Помня о длительном путешествии, что предстояло мне на следующий день, я поднялся рано и решил, что прогулка, возможно, утишит мои чувства. Я побрел к берегу, где на песке ровным рядом лежали рыбацкие лодки днищем вверх, оглянулся на корабельную мастерскую, стоявшую на полуострове – последнем порту на пути к огромному и загадочному континенту под названием Африка.

Вокруг было тихо, разве что птица чирикнет в небе или в кустарнике животное промчится стремглав. Я мурлыкал любовную песенку, которую моя покойная жена часто напевала после наших занятий любовью в пещере, что находилась неподалеку и куда я теперь редко наведывался. На самом деле после гибели жены я побывал там лишь один раз. Когда я водил рукой по изображениям, высеченным в камне, меня переполняли ощущения, отзываясь болью на моей коже. Боль была настолько саднящей, что я зарекся туда ходить.

Прогуливаясь, я уже подумывал вернуться домой, как вдруг услыхал плач и, стараясь не шуметь, пошел на этот звук. Все явственнее я различал человеческую фигуру, и, к моему изумлению, это оказался Хаму, он сидел на траве, уставившись на море, и обливался слезами. Завидев меня, он вздрогнул.

– Кузен, – едва слышно произнес он, и я уселся рядом с ним. Некоторое время я помалкивал, но молчание становилось все более невыносимым, и я решился заговорить.

– Я уже по ней скучаю. – Набрав горсть песка, я раскрыл ладонь, и песок посыпался тонкими струйками на оголенные пальцы моих ног. – Но она была доброй и честной, жила по совести. Ей бы не хотелось, чтобы ты скорбел по ней слишком долго, Хаму. Смерть приходит за всеми нами, друг мой.

– Ты не понимаешь, – сказал он.

– Я понимаю, каково это – потерять любимого человека, – напомнил я ему. – Я понимаю, какое это горе.

Замявшись на миг, он кивком признал мою правоту.

– Тем не менее, – произнес он наконец, тряхнув головой, – здесь все иначе. Ты ведь не был виноват в гибели своей жены.

– Нет, – подтвердил я. – Но и ты не виноват в смерти Нурии.

– Не совсем.

– То есть?

– Она видела меня, – прошептал Хаму. – Прошлой ночью. Она меня видела. Поэтому отказалась разговаривать со мной сегодня утром.

– Видела тебя? – Я нахмурился. – Видела тебя, совершающего что?

– Не догадываешься?

– Кузен, я понятия не имею, о чем ты говоришь.

– Парону и меня, – ответил он, глядя себе под ноги и прижимая ладонь к глазам, словно хотел отгородиться от мира вокруг.

Я отвернулся к морю, размышляя. Единственный Парона, которого я знал, был тем парнем, что приходил недавно помогать в мастерской, он мыл полы и точил инструменты. На редкость красивый и мускулистый юноша, бесспорно. Именно этого парня Хаму взял под свое крыло, вместе они проводили много времени, смеясь и обмениваясь только им двоим понятными шутками.

И тут, конечно, до меня дошло.

– Ты имеешь в виду… – Я осекся, не в силах облечь скверну в слова.

Хаму обернулся ко мне, утер слезы тыльной стороной ладони и кивнул.

– Она видела нас вдвоем, – сказал он. – Вот почему она не разговаривала со мной сегодня утром. Вот почему ее сердце не выдержало. И все из-за меня.

Я не мог подобрать слов в ответ, настолько я был ошарашен. У меня никогда и в мыслях не было, что мой двоюродный брат таит в себе столь противоестественную склонность. Я, разумеется, знал, что такие мужчины существуют, – к примеру, в нашем селении одно время жил паренек с теми же непристойными наклонностями, и он был убит во сне. Хотя преступников так и не поймали, соседи были уверены, что это дело рук его родителей.

– Ты не должен поддаваться греховным мыслям, – предостерег я Хаму, когда вновь обрел дар речи. – Аллах сказал…

– Мне все равно, что скажет Аллах, – огрызнулся кузен, и у меня дыхание сперло от подобного кощунства.

– Хаму!

– Тебе живется легко, так ведь? – Он повернулся ко мне, ненависть сквозила в его глазах. – Нормальный во всем. Ноги ходят исправно. Одна жена уже в могиле, а в близком будущем, несомненно, появится другая…

– Хаму, – перебил я, начиная сердиться. – Ты горюешь, и я с пониманием отнесусь к любой твоей неучтивости, но будь добр, смени тон.

– Все в твоей жизни давалось тебе легко, – продолжил он, пропуская предостережение мимо ушей. – А как насчет меня? Что остается мне?

Я смотрел на водную гладь; постепенно Хаму успокоился и умолк. Я и не заметил, как взял его за руку. Что ж, он был моим двоюродным братом, и любил я его беззаветно, как и он любил меня. И так будет всегда, верил я, братская любовь нерушима.

Часть четвертая

Лицо, высеченное в камне

Шри-Ланка

588 г. от Р. Х.

Общеизвестно, что путь из Негомбо в Анурадхапуру[52] кишит опасностями – сперва я ехал по ухабам и обломкам скал, далее по местности, где селились разбойники и убийцы. Учитывая стоимость моей поклажи, было страшновато пускаться в дорогу в одиночку, и я подумывал взять с собой кузена, но он по-прежнему пребывал в глубокой скорби, и я решил, что ему лучше остаться дома.

Ехал я в столицу на аудиенцию с царем Аггабодхи, заказавшим мне ко дню рождения царицы бронзовые статуэтки, изображавшие каждого члена их семьи. В начале года в Негомбо прискакал гонец с поручением от царя, и вся наша деревня гордилась мною, ведь меня удостоили столь почетным заданием. Работая с бронзой моего собственного приготовления с примесью меди, цинка, свинца и висмута, я трудился над этими статуэтками – а было их шестнадцать – день и ночь, месяц за месяцем, прежде чем завернуть каждую в ткань, уложить в переметную суму, водрузить суму на коня и, вскочив в седло, отправиться в Анурадхапуру. Мне не терпелось побывать в царском дворце и увидеть выражение лица царя, когда я покажу ему свою работу – изящнейшие вещицы, какие я когда-либо создавал.

Прикинув, что мне понадобится три дня, чтобы достичь столицы, на первую ночевку я остановился в поселке Паденья, намереваясь поесть, отдохнуть и дать передышку моему коню. Постоялый двор располагался в длинном прямоугольном здании, целиком каменном, три его стены были поделены на дюжину с лишком отсеков, отгороженных ширмами, где путешественники могли выспаться на толстых одеялах, лежавших на полу. По словам хозяина подворья, пяток кабинок еще пустовали, и он отнес мою суму в одну из них в надежде, что по соседству со мной не спит вор. Я заглянул в соседний отсек мимоходом, но тамошний насельник лежал спиной ко мне, так что лица я не разглядел, но что-то в его позе – одна нога обвивала другую – показалось мне очень знакомым, словно я уже не раз ночевал с этим парнем в одном помещении. Память, однако, не спешила подсказать, кто бы это мог быть, и я двинулся к срединной части здания, где было полным-полно столов и служанок, подносивших еду и питье. На задах подворья находились стойло, курятник, где цыплята вылуплялись из яиц, а также баня. Войдя в парную, я кивнул четверым мужчинам, уже расслаблявшимся в огромном чане, снял с себя одежду и присоединился к ним, а стайка молодых женщин увлажняла нам плечи благовониями и бальзамами и втирала мазь в волосы. От банной жары я разомлел и позволил себе глубоко вдохнуть, вытянуться во весь рост и закрыть глаза; поры на моем лице раскрылись, теперь из них сочилась дорожная грязь.

Все банщицы были прехорошенькие, но одна из них меня особенно заинтересовала, она выглядела скромнее прочих и в основном помалкивала, тогда как ее напарницы задорно перебрасывались непристойными шутками с мужчинами. В местах, подобных этому, я привык к скабрезным разговорам мужчин, ведь даже в Негомбо, величавшем себя наиболее культурной частью страны, мужчины относились к банщицам как к шлюхам. Однако, вопреки желанию временно ослепнуть и оглохнуть, девушку, очаровавшую меня, я из виду не упускал – стоя в углу помещения, она готовила в каменной миске снадобье из специй и масел. Девушка казалась чуть разумнее и стыдливее своих товарок, и, судя по выражению ее лица, выслушивать болтовню похотливых мужчин ей претило. Когда она подошла ко мне, я перекатился на другую сторону огромного чана в надежде, что она поймет: путешествую я в одиночку и к этой веселой компании не принадлежу. Другая девушка принялась мыть толстенного мужчину, и тот, ухватив ее за руку, сунул ее ладонь меж своих ног, а остальные хохотали раскатисто, пока банщица пыталась выдернуть руку. Возмутительное зрелище, но поделать я ничего не мог, ведь их было четверо, а я один, и они уже бросали на меня косые взгляды, словно возмущаясь моим молчанием.

– Что ты такой сердитый, приятель? – спросил один из них. – Не нравится, когда девушка тебя трогает?

– Нравится, и даже весьма, – ответил я. – Когда она сама этого хочет.

Мужчина презрительно рассмеялся и, закатив глаза, помотал головой.

– Не прикидывайся простачком, – сказал он. – Ты достаточно взрослый, чтобы понимать, на чем зарабатывают в таких заведениях.

Я предпочел не вступать с ним в спор, и ему вскоре надоело меня поддразнивать, тогда он вылез из чана – от вида его разбухшего члена у меня в глазах померкло, – отвел одну из девушек в смежное помещение и усладил наш слух своими звучными извержениями. Столь отвратительно мне было его поведение, что я решил уйти, но ко мне как раз подошла та девушка, что мне понравилась, с миской ароматной пены в руках и начала втирать эту пену в мою кожу, вызывая у меня наиприятнейшие ощущения. Работая, она напевала себе под нос колыбельную о разноцветной бабочке, песенку было едва слышно за взрывным гоготом мужчин, но она меня утешила, и, закрыв глаза, я увидел себя ребенком в те дневные часы, когда в доме моих родителей царили тишина и покой.

Покончив с мытьем, девушка пригласила меня на массаж в пустовавшую кабинку, где я улегся на полотенца, подогретые раскаленными камнями. Когда она разминала пальцами узелки на моей спине, столь умиротворенным я не чувствовал себя очень давно. Минула вечность с тех пор, когда в последний раз ко мне ласково прикасалась женщина, и, невольно вздохнув, я обнаружил, к своему смущению, что тоже возбуждаюсь.

Заметив это, девушка просунула руку между моими ногами, что наверняка ей вменяли в обязанность, но я мягко взял ее за запястье и покачал головой.

– Не хотите? – спросила она растерянно и даже взволнованно – а вдруг она мне чем-то не угодила?

– Не сегодня, – сказал я, накрывая себя полотенцем. – Но спасибо.

Девушка огляделась с тревогой. За банной дверью раздавался шум, проникая сквозь стены, и она поведала мне, что хозяин подворья, ее отец, поколотит ее, если заподозрит, что она меня не удовлетворила.

– Ваш отец на такое способен? – удивился я.

– Конечно, – ответила она. – Впервые он избил меня, когда я была маленькой девочкой. Все мужчины так себя ведут, разве нет?

– Не все, нет. И вы меня удовлетворили. Даю вам честное слово. И больше мне ничего не нужно. А если меня спросят, воспою вам хвалу, обещаю.

Девушка кивнула, но мой отказ явно обескуражил ее. Я заподозрил, что прежде ни один мужчина не отказывался от ее услуг, и у меня мелькнула мысль, а не проявил бы я большей доброты, просто разрешив ей делать то, чего от нее ожидали. Но все же я обтерся жестким полотенцем, напялил одежду и зашагал к двери – у меня слюнки текли, так хотелось отведать угощений, что подавали в столовой подворья.

Однако по пути я оглянулся – дочь хозяина наблюдала за мной, и, встретившись взглядом, мы долго не отрывали глаз друг от друга. А потом – медленно, словно с непривычки – она улыбнулась.

На следующее утро я проснулся поздно. Когда глаза мои наконец открылись, я крепко зажмурился в тщетной надежде отыскать обратный путь в теплый, уютный край, который я только что покинул. Увы, я желал несбыточного. Я встал, оделся и поспешил в срединную часть подворья, где хозяин, крупный звероподобный мужлан, накрыл столы для завтрака. Поскольку другие путешественники проснулись куда раньше меня и уже уехали, на мою долю еды почти не осталось.

– Ешьте, – сказал хозяин, указывая на ошметки, завалявшиеся на блюде. – Либо это, либо ничего.

В унынии я разглядывал ошметки, но мигом позабыл о том, насколько голоден, когда девушка, что массировала меня предыдущим вечером, вошла в столовую. Я слегка покраснел, припомнив, что в моих сладострастных снах ее присутствие было весьма заметным, и когда она глянула в мою сторону, мои раскрасневшиеся щеки вроде бы смутили ее. Но она быстро справилась с собой и принесла мне картофельного карри и немного дхала[53].

– Где ты это взяла? – спросил ее отец, грубо схватив девушку за плечо, и она потупилась.

– Еда все равно бы испортилась, – сказала она. – Я подогрела остатки на сковороде для нашего гостя.

Отцовского одобрения не последовало, хозяин просто исчез в другой комнате, и тогда я, набравшись храбрости, спросил, как ее зовут. Каси, ответила она. Я улыбнулся и сказал ей, что в моей родной деревне это слово означает «сияющая».

– Я не чувствую себя сияющей, – пожала она плечами. – Бывает, самое прекрасное наше сияние исходит изнутри. Вы скоро уезжаете? – продолжила она, не обращая внимания на мои жалкие попытки польстить ей.

– Да, – кивнул я в ответ.

– И куда?

– Мой путь лежит в Анурадхапуру, – сказал я.

– Говорят, там великолепные дворцы. – Разговаривая, она поглядывала на дверь, словно не могла себе представить мир, существующий вне ее собственной тесной вселенной. – Самые могущественные люди проживают там, утопая в роскоши. Дамы купаются в козьем молоке, а мужчины отрубают друг другу головы, если кто-то из них посмеет оскорбить женщину.

– Так оно и есть, наверное.

– Но из Паденьи вам еще долго туда ехать. За сегодняшний день не управитесь.

– Нет, поэтому я опять устрою себе привал, – сказал я. – В каком-нибудь месте вроде этого, надо полагать. И если все будет хорошо, завтра приеду в столицу.

– Остерегайтесь разбойников, что подкарауливают людей на дорогах. Они могут перерезать вам горло, чтобы снять сандалии с ваших ног. Вы купец? Везете товар на продажу?

– Нет, – объяснил я ей, – я простой ремесленник, и только. Работаю с бронзой. Давайте я вам покажу.

Возвращаясь в кабинку, где я спал, я прошел мимо человека, что прошлой ночью показался мне знакомым. Он уже был на ногах, но стоял ко мне спиной, укладывая вещи в мешок, и хотя мне опять померещилось, что я его знаю, задерживаться я не стал – не хотел заставлять Каси ждать. Вынув из переметной сумы один из свертков, я поспешил обратно и вложил в руку Каси статуэтку. Выбрал я самую маленькую, изображавшую ребенка, фигурку размером менее половины моей ладони, но девушка смотрела на статуэтку широко открытыми глазами, восхищаясь. А я уставился на нее, на радужку цвета синего турмалина, я таких глаз никогда не видывал.

– Чудесно. – Она подняла фигурку повыше, окунув ее в поток света, струившегося в окно, и на серых стенах подворья заплясали золотые искорки. – Это вы сделали?

– Да, – ответил я. – Здесь изображена Уттия, младшенькая из детей царя. Через несколько дней у царицы день рождения, и мне заказали сделать бронзовые копии всех членов царской семьи, их преподнесут имениннице.

– Но как вам удается изготовить такую затейливую фигурку? – спросила Каси, и я, подбирая слова попроще, рассказал ей, как это делается.

– Работа, между прочим, небезопасная, – добавил я. – При выжиге глины упади хотя бы капля вам на кожу, боль может быть нестерпимой. Гляньте, сколько всего я натерпелся за долгие годы.

Я вытянул руки, показывая ожоги и шрамы, приобретенные мною начиная с поры моего детства, когда я впервые заинтересовался бронзой.

– Этот, – я указал на маленький черный волдырь на третьем пальце руки, – я заполучил, когда работал как раз над этой самой фигуркой. До сих пощипывает, особенно в жару.

Она внимательно рассмотрела волдырь, затем встала и исчезла в смежной комнате. Я замер – уж не обидел ли я ее чем-нибудь, но она скоро вернулась с флакончиком, наполненным белой пастой с ароматом лаванды и алоэ вера, взяла мои руки в свои и принялась втирать снадобье мне в кожу. Ощущение было разом успокоительным и бодрящим, а прикосновение ее кожи к моей – глубоко волнующим.

– Скажи, путешественник, как тебя зовут, – спросила она, а когда я прошептал свое имя, она повторила его, и голос ее звучал небесной музыкой.

Высвободив правую руку, я положил ладонь на затылок Каси, медленно подталкивая ее голову вперед, но стоило нашим губам встретиться, как за дверью раздался шум и двое мужчин из тех, что мылись в чане прошлым вечером, ввалились в комнату. Заметив статуэтку на столешнице, один из них схватил ее и взвесил на ладони. В страхе я наблюдал за ним, опасаясь вмешиваться – а вдруг он рассвирепеет и повредит статуэтку, швырнув на каменный пол. Когда он бросил ее своему приятелю, сердце мое едва не выпрыгнуло из груди, и я вскрикнул. К счастью, приятель ловко поймал фигурку.

– Она, должно быть, денег стоит, – сказал он. – Где ты ее купил?

– Я не покупал, я ее сделал, – ответил я.

Мужчины переглянулись и, усмехнувшись, кинули мне статуэтку обратно. Я снова завернул ее в ткань, благодаря богов за то, что моему изделию не нанесли урона, и повернулся к тарелке с едой, а мужчины, оставив несколько монет на столике, удалились.

– Свиньи, – сказала Каси, когда за ними закрылась дверь. – Они живут на реке Келани, а сюда наезжают раз в месяц и с девушками обращаются как с грязью.

– Они причиняли вам боль? – спросил я.

– Конечно, – ответила Каси, и по выражению ее лица я догадался, что она отлично поняла, о чем я спрашиваю. – Много раз. Но кто бы смог их унять?

Ярость закипала во мне. Мысль о том, что двое скотов совокупляются с этой девушкой против ее воли, возмутила меня до глубины души. В голове моей вырисовывались картины резни, но я не поддался наваждению, ибо я уже был в ответе за две смерти и не хотел увеличивать это число до трех.

Наконец с едой было покончено, а время начало поджимать, и мне ничего не оставалось, кроме как собираться в путь. Когда я был готов к отъезду, на выходе меня подкараулила Каси.

– Ты вернешься сюда опять? – спросила она, и я кивнул.

– По дороге домой, – пообещал я. – В Анурадхапуре я, наверное, задержусь на некоторое время, но на обратном пути в Негомбо переночую здесь, конечно.

Она потянулась ко мне, и на сей раз нашего поцелуя никто не прервал. Выводя коня из стойла, я ощутил прилив бесшабашного веселья. Путь мой лежал на север, и, казалось, сам Будда влечет меня за собой.

Гренландия

623 г. от Р. Х.

Второй день моего путешествия выдался настолько тяжким, что я невольно задумался, а не прав ли был мой отец, предрекая мне неминуемую гибель задолго до того, как я встречусь с Ангердлангуаком, вождем северного народа алеутов, под началом которого, если верить слухам, состояло шесть тысяч человек. Лично я сомневался, что столь огромное число душ способно уместиться не то что на острове, но даже во всем мире.

– Ты никогда не уезжал дальше нескольких миль от дома, – сказал Маарак вечером накануне моего отъезда, вскоре после того, как мы похоронили мою тетю, и все же отцу не удалось уговорить меня дождаться перемены погоды. – Ты даже полынью не умеешь прорубить, чтобы не провалиться в нее, – приходится вылавливать тебя вместо рыбы. И с чего ты возомнил, будто путешествие в сотни миль ты одолеешь без сучка и задоринки?

– В полынью я провалился один-единственный раз, – с раздражением ответил я. – Тогда я был еще мальчонкой, да и то не провалился бы, если бы Ерут не столкнул меня.

– В Неведомом Мире, – покачал головой отец, – ты окажешься раньше, чем закончится первый день твоей поездки.

По правде говоря, я волновался, собираясь в путешествие, но верил, что обладаю силой воли и стойкостью достаточными, чтобы справиться с любыми невзгодами, какие могут возникнуть в дороге. В конце концов, Бьорк, доверенный сподвижник Ангердлангуака, проехал от северо-западной оконечности мира до нашей деревни без происшествий, а ведь он был старым и жирным, тогда как я молод и здоров. Правда, Бьорк взял с собой восемь человек в помощь на время поездки, а также сто собак, я же путешествовал один, и при мне было только шесть мохнатых сотоварищей, наученных волочь сани.

Следуя наставлениям Бьорка, я ехал прямиком по северному тракту, почти не приближаясь к западным фьордам.

– Три дня держись дороги на север, – напутствовал меня Бьорк. – И вскоре ты услышишь нас, ты учуешь нас, ты найдешь нас.

Погода не сильно отличалась от той, к которой я привык дома, не глубже был снег под ногами и не крупнее снежинки, падавшие с неба, и я чувствовал себя как никогда способным выдюжить в этой гонке. Я просто должен быть уверен, что еду по верному пути, а решительности мне не занимать. Я кутался в шкуры двух карибу, одна, мехом внутрь, прилегала к моей коже, другая была вывернута наружу. Руки мои были упрятаны в рукавицы из рыбьей кожи, а неделей ранее мой кузен Хаанси, добыв четырех морских котиков, сшил для меня новые унты, доходившие до колен. Мой молодой помощник, красавец Паркк, пел колыбельную о разноцветном лососе, пока Хаанси натягивал на меня унты, а потом оба разразились хохотом, но я так и не понял, что их развеселило.

Собаки старались изо всех сил, бежали, не сбавляя скорости, но к вечеру от снежной слепоты у меня задергались веки. Еще я боялся, что путь совсем занесет, а на санях, застревающих в снегу, мы далеко не уедем. Время от времени я проверял сумку с амулетами, хранившуюся в моем мешке, – оброни я сумку, и мне уже никогда их не найти, и тогда вся моя затея с путешествием окажется бессмысленной. Конечно, я тоже носил на шее оберег, простенький талисман из волчьей шкуры и птичьих перьев, сделанный всего за несколько дней до отъезда. Когда я падал духом, стоило прижать ладонь к оберегу, и его силищей заряжались мои кости, побуждая двигаться дальше.

К счастью, предыдущей ночью я спал на удивление крепко, а потом час за часом тешился воспоминаниями о девушке, с которой я недавно познакомился. Звали ее Каасалок, и как же мне хотелось вновь увидеться с ней по пути домой. Встреча с этой девушкой взбудоражила меня, чего со мной давно не случалось, и я пытался понять, согласится ли она войти в мою жизнь и одарить меня детьми. С некоторых пор эта мысль часто вертелась в моей голове, ибо в возрасте двадцати лет я уже начинал стареть, а сыновей до сих пор не прижил, ни одного, кто мог бы унаследовать мое имя.

Наконец вдалеке замаячили иглу, и я что есть мочи принялся погонять собак, заставляя их бежать еще быстрее. Двадцать или тридцать больших иглу стояли вразброс на льду, и, по моим прикидкам, по меньшей мере четыреста человек жили в этой общине. Я натянул вожжи, собаки остановилась, а мужчины, что рыбачили, окружив полынью, притихли. Один из них, положив снасть на лед, направился ко мне. С должным уважением я приветствовал его и спросил, пустят ли меня к ним переночевать.

– Как звать тебя, незнакомец? – спросил этот человек, и когда я ответил, он, морща лоб, с трудом повторил мое имя по слогам.

– Ладно, если можешь заплатить, мне плевать, как тебя кличут, – сказал он, добавив, что его зовут Эйп. – Но предупреждаю: сегодняшняя ночь выдастся для нас тяжелой. Этой ночью мы будем прощаться с нашим старейшим другом. Часов через несколько он отправится в Неведомый Мир, отчего мы пребываем в тоске и печали.

Я заверил его, что мне хватит денег расплатиться за постой, и выразил соболезнования его народу, ибо великое горе постигло их. Ватага ребятишек выбежала из ледяных спален, отвела моих собак в укрытие, где их покормили, а я проследовал за Эйпом в самое большое иглу, где меня угостили мясом моржа и овцебыка, сваренным на пару. На мясо я набросился как голодный волк, и оно придало мне сил. Посреди помещения на высоком стуле восседал старик, десятки мужчин, женщин и детей подходили к нему и, опустившись на колени, просили наложить руки на их головы, а он, закрыв глаза, бормотал над ними заклинания. Я никогда не видел такого обряда и подумал, не святой ли он какой-нибудь. Его обветренная кожа была помечена столькими бороздками и трещинками, что лишь по ясным голубым глазам можно было догадаться, что он человек. Что-то в его осанке подсказывало: за свою долгую жизнь он испытал много боли.

– Ну не так уж много, но кое-что испытал, да, – поправил меня Эйп, когда я поделился с ним своими наблюдениями, и с нежной грустью посмотрел на участников церемонии. – Зовут его Гудмундур. Когда-то он был учителем здесь, поэтому все его знают и почитают. Многих моих друзей он научил охотиться, рыбачить, метать копья, взбираться на ледяные горы. А еще он мой отец.

От удивления я даже перестал есть.

– Здесь все к нему льнут, – отозвался я. – Выходит, его неустанные хлопоты обернулись неким весомым достижением?

– Именно он отправляется в Неведомый Мир, – ответил Эйп с горестной улыбкой. – Мы прощаемся с ним и получаем благословение, прежде чем его путешествие окончится в том краю, откуда никому не дано возвратиться.

На юге нашей страны погребальный обряд совершали в иной последовательности, но я слыхал, что чем дальше на север, тем более распространен именно такой распорядок. Я нашел их обычай странным, даже слегка варварским, но не мне было судить о местных привычках.

– Он болен, – продолжил Эйп. – В памяти у него все стерлось. Тело более не исполняет его желаний. Он не может ни позаботиться о себе, ни помочь общине. Так что мы должны сказать ему «до свидания». А ты, незнакомец, – теперь он смотрел прямо на меня, а не на вереницу людей, что тянулась к почти безжизненному телу его отца, – что привело тебя сюда?

– Еду на дальний север, – ответил я. – Великий Ангердлангуак ожидает меня.

Эйп приподнял бровь, он явно заинтересовался мною.

– Вы с ним близки? – спросил он.

– Нет, – ответил я. – Но я умею делать амулеты и получил заказ создать нечто такое, что он мог бы подарить своей жене. – Порывшись в мешке, который я во время путешествия ни на миг не выпускал из рук, я вынул один амулет. Всего их насчитывалось шестнадцать, а тот, что я выбрал, превосходил все прочие по тонкости исполнения и предназначался самому вождю. К перьям птицы-подорожника, казарки и сибирской гаги я добавил кусочки стекла, отражавшие свет, а также алые и золотые нити – символ славы. В середине поместил изображение сыча – символ мудрости, а над ним метателя копья – образец мужества.

– Ты и впрямь умелец. – С амулетом Эйп обращался с осторожностью человека, понимающего ценность красивых вещей. – Должно быть, оберег вроде этого и стоит изрядно.

Я улыбнулся, но решил не говорить ему, насколько много Ангердлангуак согласился мне заплатить. В конце концов, с Эйпом я познакомился только что и опасался, как бы мои сокровища не были украдены, когда я засну, если не самим Эйпом, то кем-нибудь, подслушавшим наш разговор.

– Много ли путешественников наведывается сюда? – спросил я, направляя нашу беседу в другое русло, и Эйп покачал головой.

– Немного, – ответил он. – Хотя сегодня приехал еще один человек, опередив тебя. Он переночует в том же иглу, что и ты… – И тут Эйп, не договорив, оглянулся на своего отца: медленно поднимаясь на ноги, Гудмундур кивком подзывал сына. – Пора, – сказал Эйп. – Ты присоединишься к нам?

Я был чужаком в их общине и не был уверен, должен ли принять участие в церемонии, но Эйп настаивал, и во избежание раздоров я согласился последовать за ним.

Мы шли к воде кучно, процессию возглавляли Эйп и Гудмундур, и на всем пути жители поселка, тесно прижавшись друг к другу, пели скорбную песнь. Так мы продвигались минут сорок, если не больше, но после долгого путешествия, растянувшегося на целый день, я чувствовал себя безмерно усталым и начинал жалеть, что не улегся спать сразу, как только отобедал. Наконец я услыхал приглушенный рокот волн, набегавших на лед, и понял, что мы у открытой воды.

Когда мы остановились, Эйп нараспев помолился за своего отца, все прочие стояли, опустив головы. По окончании молитвы он и женщина с несколькими детьми – наверное, семья Эйпа, догадался я – поочередно подходили и обнимали Гудмундура, не проливая слез. После прощания полумертвый старик двинулся к кромке воды, где его поджидали двое мужчин. Ранее из берегового льда вырубили огромный кусок, и мужчины были настороже – как бы ледяная скала не уплыла, прежде чем Гудмундур ступит на нее. Когда с их помощью старик перешел на плавучую льдину и, скрестив ноги, сел, мужчины отступили. Лицо Гудмундура лучилось умиротворенностью и довольством, такой безмятежности я никогда прежде не видывал.

Мужчины отошли от воды, и невысокие волны качнули ледяной остров, направляя в открытое море. Стоило этому последнему пристанищу старика окончательно отделиться от суши, как песнями наполнился воздух, а Гудмундур поплыл к Неведомому Миру. Потом сгустился туман, старик пропал из вида, и словно по команде мы развернулись и двинулись к поселку.

Вернувшись в иглу, я не завалился спать, но бодрствовал в ожидании другого путешественника, навязанного мне в соседи. Вскоре он появился – в маске из волчьей кожи, уберегавшей от мороза. Это был крупный мужчина, высокий и с виду сильный. Прежде чем сесть, он окинул меня цепким взглядом. И хотя мне видны были только его глаза и губы, казалось, что он улыбается.

– Тебя не предупредили, что ночью я составлю тебе компанию? – Я старался говорить как можно дружелюбнее, ведь всем известно, что путники в этих краях способны наброситься на тебя по малейшему поводу. Холод и голод портили наш нрав, и не для того я выжил в опасном путешествии, чтобы оказаться убитым во сне.

– Предупредили, – хмыкнул он. – Хотя я не ожидал, что это будешь ты.

Я напрягся, а он двинулся на другую сторону иглу, где ему постелили не меньше дюжины шкур животных.

– Мы знакомы, друг? – спросил я, и он кивнул, не оборачиваясь.

– Я видел тебя сегодня утром, – сказал он. – В деревне Парквойя. Ты завтракал и между прочим заигрывал с тамошней девушкой.

Ну конечно! Он был тем парнем, что уже спал, когда накануне вечером я добрался до места ночевки, и мне он еще показался знакомым. Уезжая, парень прошел мимо меня, а я притворился, будто никого не видел и не слышал – на тот случай, если он окажется вором и позарится на мои амулеты.

– И куда ты направляешься? – спросил я, когда он устраивался на ночлег: две шкуры животных сверху, три снизу. Маску он не снял.

– Туда же, куда и ты, – ответил он. – К Ангердлангуаку.

– Кто тебе сказал?

– Ты сказал, но не мне, а той девушке. Ты ведь распустил хвост перед ней, разве нет? Добивался ее расположения?

Я открыл было рот, чтобы разуверить его, но не смог подобрать слов. В общем, он был прав.

– Зачем ты встречаешься с вождем? – спросил я.

– Он дал мне задание, и я его исполнил. А теперь возвращаюсь, чтобы стребовать с него вознаграждение.

– Позволь полюбопытствовать, кем ты работаешь?

– Я убиваю людей.

Я нервно сглотнул и, заметив, как дернулись его губы, понял, что мой испуг его позабавил.

– Некто надругался над одной из дочерей Ангердлангуака, а потом сбежал среди ночи, – пояснил он. – И меня отправили в погоню, чтобы поквитаться с ним. Видишь вон ту суму? – Он кивнул на черную суму из моржовой кожи. – В ней голова и член того парня. Последний засунут в первую. Могу показать, если хочешь.

Я поплотнее закутался в шкуры, приготовленные для меня, в надежде, что мы оба заснем и этот разговор прекратится.

– Спасибо, но нет, – ответил я.

– Ну и зря, выглядит это смешно, – пожал он плечами. – А ты сам зачем едешь к Ангердлангуаку?

– По делу куда менее значительному, – сказал я. – Я ремесленник. Мастерю амулеты. И меня попросили изготовить несколько для вождя и его семьи.

– Женская работа, – рассмеялся он, и хотя я обиделся, однако спорить с ним не стал, иначе моя голова присоединилась бы к той, что лежала в его суме. – Впрочем, ты же всегда был рукастым, верно? С самого первого дня твоего появления на свет битвам ты предпочитал рукоделие. Это одно из объяснений, почему ты и Маарак не ладили друг с другом.

Я уставился на него. Все, что он сказал, было правдой, но откуда он узнал об этом? И откуда ему было известно имя моего отца?

– Мы раньше встречались, друг? – Я сел в постели, выпрямился. – Сдается, ты неплохо осведомлен о моих жизненных обстоятельствах.

– Не узнаешь меня, брат? – ответил он и сдернул волчью маску с лица. – Хотя с тех пор много времени утекло, мы оба изменились.

От потрясения я едва дышал, не веря своим глазам.

Это был мой пропавший брат.

Это был Ерут.

Перу

665 г. от Р. Х.

Я частенько пытался предугадать, каким Ялен вернется в мою жизнь, если, конечно, вернется, и всякий раз в моем воображении вырисовывалась одна и та же картина: вот он, разодетый, как подобает богачу, на лихом коне въезжает в нашу деревню вместе с красавицей-женой и целым выводком рыжеволосых детишек. Но чего я вовсе не предвидел, так это столкнуться с ним на задрипанном постоялом дворе в городе Пачакамак[54].

– Не могу поверить, что это ты, – сказал я, когда мы вышли наружу глотнуть ночного воздуха. Вечером похолодало, но сна у нас не было ни в одном глазу, настолько мы были потрясены нашей встречей. – Много лет прошло с тех пор, как мы виделись в последний раз.

– Чересчур много для братьев, – отозвался Ялен. – Я уже подумывал, не забыл ли ты меня.

– Ни в коем случае, – помотал головой я. – Каждый день вспоминал о тебе: где ты, жив ли еще, счастлив ли…

– Счастлив? – перебил меня брат, словно я сморозил нечто несусветное. – В этом мире существуют счастливые люди? И много ты таких знаешь? Я буду рад с ними познакомиться. Почему нет, чудеса ведь случаются. Вот и нас с тобой свел шальной случай.

Мы уселись на землю, спиной к каменной кладке подворья.

– А если начистоту, все эти годы я не вспоминал о нашей семье. Не смел, – сказал Ялен.

– Зато мы вспоминали тебя. Все мы.

– Правда? – недоверчиво переспросил он. – Сомневаюсь, что твоя мать сожалела о моем отъезде.

– Ошибаешься, – возразил я. – Хотя она так и не поняла, за что ты ее невзлюбил и почему не выказывал ей ни малейшего уважения. Она ведь не выдала тебя нашему отцу, между прочим.

Брат крайне удивился и попытался заглянуть мне в глаза.

– Я-то думал, она выложит отцу все, как только он вернется домой.

– Ни тогда, ни сейчас мать ни слова не проронила о том, что произошло, клянусь. И Маврей решил, что ты просто сбежал. Но причину побега он так и не выяснил.

Глядя прямо перед собой, брат кивнул, и по выражению его лица я понял, что он сожалеет о своих проказах.

– Это был дурацкий детский розыгрыш, – произнес он наконец неожиданно осипшим голосом – казалось, он вот-вот разрыдается. Наверное, поэтому Ялен принялся кашлять, чтобы я не вообразил, будто он дал слабину. – Я тебе завидовал. Но без всякого злого умысла, просто по малолетству не соображал, что делаю, вот и все. Фаби хорошая женщина, теперь я это понимаю, но я был самолюбив и избалован. Она еще жива? А наш отец?

– Оба живы, – ответил я. – Как и наша старшая сестра и несколько других детей, прижитых отцом за эти годы.

– А точнее – сколько? – спросил брат.

Я молча пересчитывал их, припоминая по именам.

– Семь, – неуверенно ответил я. – Или восемь, кто их разберет. А может, еще сколько-то, о которых я даже не подозреваю.

– И все в обход твоей матери?

– Да. Не забывай, супружеская верность никогда не была величайшим достоинством Маврея. Дети родились от разных женщин из нашей деревни. Вернее, скорее девушек – они нашему отцу больше по вкусу.

– И ему все это сходит с рук?

– Он деревенский старейшина. Если отец или братья девушки возмущаются, Маврей попросту вызывает их на бой. И пока он еще ни разу не валялся в грязи в наказание за свои поступки.

Ялен задумался надолго.

– С ним всегда было трудно, – сказал он наконец, – насколько я помню. Он не из тех, что годами хранят верность одной-единственной женщине. В этом я похож на него.

– Ты изменял своей жене?

– Да я женат никогда не был. Как и наш отец, я предпочитаю разнообразие. А ты, брат?

Я поведал ему историю моей женитьбы, длившейся всего несколько часов, и о том, как торнадо, пронесшийся по нашей деревне, отнял у меня мою возлюбленную Ларитель. И пострадал я вдвойне, ибо она носила нашего ребенка.

– И ты не женился снова? – спросил Ялен, не утруждаясь соболезнованиями, что меня даже позабавило.

– Нет, – ответил я, размышляя, стоит ли рассказывать ему о девушке, которую я повстречал прошлым вечером и которая уже завладела моим сердцем. Но кто знает, надолго ли она или мой брат задержатся в моей жизни, потому я решил пока помалкивать.

– Мужчине нужна женщина, – наставительно произнес Ялен и даже хлопнул ладонью по земле, где мы сидели. – Без женщины его и мужчиной не назовут.

– У меня есть двоюродный брат, зовут его Акаль, – сказал я, – и он не шибко увлекается женщинами.

– Такое случается, – махнул рукой Ялен. – Когда вокруг ни одной женщины, зато полно уступчивых ребят, лучше уж так, чем никак. Но по мне, так нет ничего лучше уютной лощины. А этот Акаль, какой он?

– Парень трудится у меня, отлично ладит с нашими подсобными рабочими, хотя я до сих пор не разобрался, получится ли из него настоящий умелец.

Брат кивнул и отвернулся от меня, и я подумал, не тоскует ли он по семейной жизни, ведь с нами он прожил недолго, сбежав из дома в очень юном возрасте.

– А что твоя жизнь, Ялен? Расскажи, чем ты занимался все это время.

Он вскочил столь порывисто, что я вздрогнул, и зашагал по тропе, пиная пыль сандалиями и наводя меня на мысль, что его редко расспрашивали о нем самом и теперь он не знает, с чего начать.

– Когда я смылся из нашей деревни, – заговорил Ялен, – поначалу я далеко не ушел. Прятался поблизости дней десять, раздумывая, а не вернуться ли обратно и не попросить ли прощения у твоей матери. Маялся, пока до меня не дошло, что унижаться перед ней выше моих сил, и я двинул на север. Шел несколько недель от города к деревне, о которых прежде и не слыхивал, а кое-где не понимал даже языка тамошних людей. В одном из таких мест под названием Балина я нашел работу – учил драться сыновей из знатных семейств, в той части страны потасовкам счету нет. И так я хорошо себя показал, что один богатый торговец специями по имени Конкига послал за мной и предложил мне должность победителя.

– Должность победителя? – Запрокинув голову, я уставился на брата. Подбирая осколки камней, он швырял их как можно дальше, и они беззвучно приземлялись в густой пыли. – В каком смысле?

– Конкига – хозяин земли, что простирается до самого горизонта, – ответил Ялен. – Тысячи мужчин, женщин и детей находятся под его покровительством. Он много делает, заботясь об их благополучии и образовании. Несколько лет назад он изобрел довольно необычное правосудие для тех, кто нарушает закон. Судья в одиночку выслушивает показания, и если он решит, что подсудимый виновен в преступлении, в котором его обвиняют, тогда этому человеку предлагают выбрать себе наказание, одно из двух. Он может либо лишиться конечности в мгновение ока, либо согласиться на битву со мной на глазах у всех. Выбери он первое, я сразу вынимаю меч и отрубаю ему руку или ногу. Выбери второе, мы бьемся друг с другом, и ему достаточно пролить хотя бы каплю моей крови, чтобы возвратить себе свободу. Но если я первым пролью его кровь, его признают виновным и отрубят ему голову – независимо от серьезности преступления. Кража, убийство, оскорбление соседа, неважно. Выбор за ним.

– И тебя не смущал столь произвольный закон? – спросил я.

– А что тут такого? – пожал он плечами. – Мне хорошо платили, да и глянь на меня, брат, я не из тех, кого легко победить.

Что правда, то правда. Как и наш отец, Ялен был человек-гора, а его тело казалось тщательно вырезанным рельефом из мускулов, сухожилий и вен. Я помнил, как он лупил меня в пору нашего детства, на мне ни единого живого места не оставалось, а ведь тогда его силища лишь начинала накапливаться. Сейчас мне было даже страшно представить, сколь жестокие увечья он мог причинить в бою теперь.

– И ты по-прежнему этим зарабатываешь? – спросил я.

– Нет. Удача изменила мне, когда в город заявилась троица головорезов. Они грабили купцов, насиловали женщин и сжигали дома дотла. Понадобились десятки людей, чтобы схватить их. Суд признал их виновными, и Конкига предложил им выбор, тот же самый, какой он предлагал всем, но сразиться со мной должна была вся троица разом. Бой был заведомо неравным. Думаю, Конкига хотел меня подставить. Ясное дело, бандиты согласились, но никто из них не сумел пролить моей крови, и я легко расправился с ними. К концу дня их выстроили в цепочку на помосте, где каждый по очереди отведал моего меча. Однако на Конкигу я обозлился. Мои победы ему явно наскучили, он потерял ко мне интерес, и я ушел от него. И не прогадал: слухи обо мне ширились, и с тех пор я известен как величайший боец в нашей стране, работаю по найму у богатых людей. Кто больше заплатит, тому и служу.

– А сума в нашей комнате? – поинтересовался я, ибо ранее он говорил, что в кожаном мешке лежит с дюжину кистей левых рук, и все это он везет на север.

– Воры, – ответил брат. – Мелкие воришки, крали понемногу, так, всякую ерунду. Но мой заказчик решил, что отрубленные кисти послужат уроком другим нечистым на руку. Рубить им головы, по примеру Конкиги, он не собирался. Ему было достаточно кистей.

– А эта работа, – продолжил расспрашивать я, – она доставляет тебе удовольствие?

Казалось, он удивился не меньше, чем когда я спросил, счастлив ли он.

– Мне она по плечу, – сказал брат. – И потом, работа есть работа, и без разницы, какая она. А еще я обожаю смотреть на лица людей, когда их ведут на казнь. Некоторые трясутся от страха, другие шагают храбро, как и подобает мужчинам, а кое-кто норовит сказать что-нибудь мудрое напоследок, да только на таких умников и внимания не обращают.

– Странное любопытство. – Я чувствовал, как меня пробирает дрожь. – И сколько людей ты убил?

– Почем мне знать? – пожал он плечами. – Сотню? Две сотни? Тысячу? Я их не считаю. А ты, брат? Мы живем в опасные времена, и не говори мне, что ты никогда никого не отправлял из этого мира в следующий.

Я отвернулся, не желая, чтобы он все понял по выражению моего лица. В отличие от брата, на моей совести было лишь два убийства – парня и взрослого мужчины, – и ни одной из двух смертей я не гордился. Скорее уж воспоминания об этих мертвецах преследовали меня, как злые духи.

– Никого, – ответил я.

– Я всегда вижу, если мне врут, – помолчав, сказал Ялен. – А знаешь почему?

– Нет.

– Перед тем как соврать, люди шевелят губами. – Брат расхохотался во все горло, я тоже засмеялся, хотя и натужно. Снова усевшись рядом со мной на пыльную землю, он ударил меня кулаком по колену с такой силой, что я едва удержался, чтобы не вскрикнуть; ударь он еще хоть чуть сильнее, кость наверняка бы треснула.

– Поедешь со мной домой, Ялен? – спросил я. – Разумеется, после того, как мы исполним поручения заказчиков. Поедешь домой повидаться с отцом, прежде чем он умрет?

– Не уверен, – он медленно вдохнул, – будет ли он мне рад?

– Конечно, будет.

– А может, он забыл меня. Столько лет минуло.

– Поверь, ничего подобного никогда не случится. Величайшее горе всей его жизни – разлука с тобой. Он по-прежнему часто вспоминает тебя и любого, кто попадется ему на глаза, винит в твоем исчезновении. Более того, в последнее время он говорит о тебе все чаще и чаще, а порой ему грезится, что ты дома, сидишь в соседней комнате либо ушел прогуляться по берегу, но, боюсь, разум отказывает ему. Иногда он ведет себя так, словно мы до сих пор малые дети. Мысли его путаются.

– Я подумаю об этом, брат, – сказал он. – Но сейчас, по-моему, пора спать, разве нет? Завтра с утра нам обоим отправляться в дальний путь.

Мы забрались под одеяла, брат тепла ради надел рукавицы из рыбьей кожи, и тут я вспомнил, что в детстве этого времени суток я страшился более всего, ибо Ялен дожидался, когда я почти засну, а затем тихонько подкрадывался к моей постели, вмиг запрыгивал на меня и ну молотить кулаками по моему лицу и телу, он колошматил меня, покуда я не распла́чусь либо отец не разнимет нас. Глупо было злиться на него спустя столько лет – на обычные детские выходки, по сути, – и все же засыпал я с ощущением опасности, зная, что мы находимся в двух шагах друг от друга и своим громадным телом Ялен запросто навалится на меня, если ему захочется подраться.

Тем не менее поутру я был разочарован, обнаружив, что мой брат уехал, даже не попрощавшись. От нашего хозяина я узнал, что Ялен встал на рассвете, расплатился за постой несколькими монетами, затем оседлал коня и был таков.

– Он передавал мне что-нибудь на словах? – спросил я.

– Ни единого слова, – покачал головой хозяин.

Если бы содержатель подворья не оказался свидетелем отъезда Ялена, я бы почти убедил себя, что долгожданное воссоединение с братом мне лишь приснилось. И теперь мне ничего не оставалось, кроме как оседлать коня, собрать свои вещи и мчаться на север, где меня ожидал правитель.

Болгария

710 г. от Р. Х.

Неделей позже, очаровав Ханбике и ее четырнадцать детей резными изображениями, сделанными мною по заказу хана, ее супруга, домой из Варны[55] я вернулся не только с наплечной сумой, набитой золотыми монетами, но и с женой.

С Катей я встречался всего дважды, прежде чем предложить ей руку и сердце, но с первого же нашего разговора между нами возникло взаимное притяжение и доверие, и я понял, что мы можем сделать друг друга счастливыми. Она, не таясь, рассказала мне о своей жизни, чудовищной, судя по тому, что я услышал, и если некоторые из ее поклонников сочли бы брак с ней недопустимым, свое презрение я приберег для человека, допустившего, чтобы с его дочерью обращались столь подло и мерзко.

По дороге домой я завернул в город, где она жила, и под покровом ночи мы вместе уехали. Катя беспокоилась, не случилось бы чего, когда наутро ее отец обнаружит исчезновение дочери. Ранее она уже пыталась сбежать, и у нее на спине до сих пор не зажили рубцы от отцовской плетки. Еще раз сбежишь, пригрозил он ей, я тебя поймаю и сдеру кожу с твоих костей.

Обратно в Мадару[56] мы ехали медленно – нет действеннее способа узнать друг друга получше, чем неторопливая верховая езда, – и на второй день я рассказал моей спутнице о том, что пробудило во мне интерес к резьбе по камню. Когда я был еще мальчишкой, почти каждую ночь меня одолевали яркие, красочные сны о городах и людях, о которых я ничего не знал, и мне не терпелось запечатлеть эти ночные видения, прежде чем солнечные лучи рассеют их до состояния небытия. Увиденное во сне я выцарапывал ножом на стенах нашего каменного домика и соседских домишек, и каждое из этих изображений вызывало у меня такое чувство, будто я воскресил воспоминание о неведомой стране, глубоко запавшей мне в душу. Я описал, как выглядели некоторые из этих изображений, и, кажется, мое пристрастие к резьбе Катя приняла близко к сердцу. Сама она, с ее слов, к творчеству не имела никакого отношения, а также не наделена талантом швеи, поэтому мне не стоит рассчитывать на искусную починку моей одежды руками новой женушки. Все это ерунда, заверил я Катю, ведь она может проявить себя в материнстве и направить свои силы на создание семейного очага – с моей помощью, разумеется. Я ожидал, что ее обрадует такое будущее, и был несколько обескуражен, когда она заявила, что надеется получить от жизни много больше, чем только семью.

– Конечно, когда-нибудь я захочу иметь детей, – добавила она, почувствовав мою обеспокоенность, – но для меня важно и многое другое.

– Например? – спросил я.

– Я пока не решила, – ответила Катя. – Раньше у меня не было возможности помечтать, но почему бы моим мечтам не быть такими же яркими, как твои сны? В конце концов, стряпня, уборка и воспитание детей – это ежедневные обязанности, которые мужчина и женщина могут поделить между собой.

Я обернулся к ней, дабы понять, всерьез она говорит или только дурачит меня столь курьезными соображениями, но Катя умела сдерживать смех, так что розыгрыш удался ей на славу, и я невольно улыбнулся. Жена со здоровым чувством юмора меня вполне устраивала.

– Забавная шутка, – сказал я. – Если не остерегусь, ты, глядишь, будешь звать меня женой, а я тебя мужем!

– Нам незачем заходить так далеко, – продолжила Катя тем же серьезным тоном. – Но ты должен понять: каждый день моей жизни я делала только то, что от меня требовали мужчины. А мой отец, будь проклято его имя во веки веков, вбил мне в голову, что в этом мире я очутилась лишь затем, чтобы доставлять удовольствие мужчинам. Благодаря тебе я обрела свободу. Но это еще не значит, что я поменяю одну разновидность рабства на другую.

– Я не покупал тебя, Катя, – поспешил вставить я из опасений, что она превратно поняла мои намерения. – Я лишь хочу, чтобы ты была счастлива. Но когда ты говоришь «обрела свободу»… Свободу делать что?

– Что-нибудь. – Она наконец рассмеялась. – Всякое-разное. Все, что способно придать смысл каждому дню моей жизни. Не волнуйся, – она обхватила меня руками, понимая, что ее неожиданное стремление к независимости меня ошарашило, – я буду тебе хорошей женой, обещаю. Просто не жди, что каждый вечер, когда ты возвращаешься с работы, тебе непременно подадут вкуснейший гювеч или румяную погачу[57]. Я на такое неспособна. Но причин жаловаться у тебя не будет. Муж мой, ты вызволил меня из ада, и я постараюсь, чтобы ты никогда об этом не пожалел.

Я молчал. Меня удивило ее столь глубокое восприятие действительности, но и это мне тоже понравилось, ведь меня всегда тянуло к женщинам волевым. Некогда такой была моя сестра Альбена, внутри у нее будто пылал огонь, но сестра не позаботилась о том, чтобы поддерживать это пламя, и огонь погас окончательно, когда Альбена вышла замуж во второй раз, родила за четыре года четверых детей и оказалась зависимой от человека, ее недостойного. Она превратилась в угрюмую стерву и постоянно жаловалась на тоскливое однообразие своего бытия. Но, по крайней мере, Альбена не попросила меня убить ее нового мужа, что было своего рода достижением с ее стороны.

– Мы будем счастливы, даю слово. – В голосе Кати множились игривые нотки, а когда она прошептала мне на ухо мое имя, я возбудился и, натянув поводья, остановил коня, чтобы мы смогли поваляться на поляне в свое удовольствие.

Когда мы прибыли на место, вся наша семья радушно приветствовала мою новую любовь, за исключением сестры моей Альбены, окинувшей Катю недоверчивым, враждебным взглядом. Я не удивился, застав сестру в родительском доме, – их дом она предпочитала своему собственному, где ее дебелый муж Ксанф торчал почти безвылазно, либо кушая, либо размышляя о следующей еде, либо смакуя воспоминания о предыдущей. Некогда Ксанф был солдатом, как и Марин, и не кто иной, как наш отец, навязал своей старшей дочери этот брак вскоре после кончины ее первого мужа. Внезапная смерть мужчины в расцвете лет вызвала немало толков: не Альбена ли выжила супруга из этого мира? – судачили соседи, и тогда наш отец уговорил сестру поступить, в его понимании, разумно, взяв в мужья человека намного старше ее и таким образом восстановив уважение к нашей семье. Ксанф был мужчиной необычайно тучным, за что его прозвали Громадой Бегемотом из Мадары, и мы все были уверены, что он не протянет и нескольких месяцев, а затем Альбена вновь заживет на свой лад. Однако год следовал за годом, а Ксанф по-прежнему дышал, ел и явно не пренебрегал супружескими обязанностями, ибо дети рождались один за другим, к отчаянию моей сестры.

Хотя из Мадары я уезжал всего на несколько недель, мать обнимала меня так, словно вновь увиделась с давно пропавшим сыном, и даже одряхлевший отец встал с постели, обрадовавшись, как ни странно, моему возвращению домой. Но поразило меня другое: в мое отсутствие отец исхудал до костей, щеки у него впали, болезнь соскабливала жир с его лица, и мне хотелось отвернуться из уважения к сильному и грозному человеку, каким он когда-то был. Теперь от него осталась лишь тень былого воина, наводившего ужас на врага, и я расстроился, но, зная, что отец терпеть не мог проявления чувств, особенно с моей стороны, я лишь молча наклонил голову, чтобы он возложил ладони на мое темя и прочел благодарственную молитву в честь благополучного возвращения сына.

– На обратном пути все прошло гладко? – спросил отец.

– Трое разбойников попытались ограбить нас в дороге, – ответил я, надеясь произвести впечатление своей лихостью, – но я пришпорил коня и легко оторвался от них.

– Я знал, настанет день – и ты вернешься, – со слезами на глазах проговорил отец. – Все твердили, что ты уехал навсегда, но я не слушал их болтовню. И ты таки вернулся домой, чтобы попрощаться.

– Он думает, что ты Явис, – сказала Альбена, вставая и закатывая глаза. Взяв отца под руку, она повела его к очагу. – Хочешь, притворись Явисом, брат, или не притворяйся, разницы никакой. Сегодня с утра ему взбрело в голову, будто я Старая Парави, та, у которой маслобойка, хотя она вдвое старше меня и все лицо у нее в бородавках. А вчера он принял Флозу за козу.

– Неправда. – Мать развернулась к нам, возмущенная подобным наветом. Даже теперь, после многих лет нескончаемых измен, она по-прежнему защищала отца от всех, кто был им недоволен. – Он принял козу за меня. А это большая разница.

– Жила-была коза, жила-была ты, – Альбена опять закатила глаза, – и он не знал, кто из вас кто. Не то чтобы мы…

– Я не Явис, отец, – перебил я сестру, шагнув вперед и опускаясь на колени. – Он был твоим перворожденным сыном. Я твой второй.

– Нет, – брезгливо поморщился отец. – Ты силач, а тот был существом никчемным. Он сбежал из дома много лет назад, да будет навеки проклято его имя. Нет, ты Явис. Я узнаю тебя всегда и везде.

Мать взглядом умоляла меня пожалеть отца, оставив его в заблуждении.

– Я приехал не один, и сейчас вы удивитесь, – объявил я, вставая с колен. То, что жена осталась снаружи, не решаясь войти без приглашения, я заметил только сейчас. – Катя! – позвал я, выглядывая на улицу и подзывая ее взмахом руки. – Иди сюда! Познакомься с твоей новой семьей!

Она вошла в дом, стесняясь, с опущенной головой, и в комнате все затихли от изумления. Даже детишки Альбены на несколько мгновений прекратили визжать и мутузить друг друга и, раскрыв рты, уставились на это прекрасное видение.

– Пока я был в отъезде, – сказал я, встав спиной к детям, – мне невероятно повезло, я влюбился. Мы с Катей поженились по дороге из Варны.

Родители и сестра в недоумении воззрились на нас и словно онемели, но мать скоро пришла в себя и, улыбаясь, подошла к своей новой дочери, обняла ее и расцеловала в обе щеки. Катя, растроганная неожиданной пылкостью свекрови, заплакала, и даже Марин казался довольным появлением в нашем доме столь чудесного сокровища.

– Будь я помоложе, – отец похлопал себя по колену, призывая Катю сесть поближе к нему, но она отклонила приглашение, – не в постель моего сына забралась бы ты сегодняшней ночью.

– Отец! – воскликнул я, но Катя едва заметно улыбнулась мне, давая понять, что она не в обиде. По дороге в Мадару я объяснил Кате, что разум моего отца помутился за последнее время, потому пусть она не удивляется, если он ляпнет что-нибудь неподобающее. Впрочем, ей было не привыкать к вольностям со стороны мужчин, и нередко куда более оскорбительным.

– Ты писаная красавица, – улыбнулась Флоза, обнимая ладонями лицо Кати. – Моему сыну повезло встретиться с тобой.

– Нам обоим повезло, – сказала Катя. – Он очень добр ко мне. Вы вырастили достойного мужчину.

– Вряд ли вы давно знакомы, – выступила вперед Альбена, оглядывая свою новую сестру с головы до ног, словно та была платьем, которое Альбена подумывала купить. – Ты беременна? Поэтому вы так быстро поженились?

– Нет, – покачала головой Катя. – Пока нет. – Она хитро покосилась на меня, ведь если она и не носила ребенка, когда мы покидали Варну, вполне возможно, что она носит его сейчас.

– Что за расспросы! – Моя мать легонько хлопнула Альбену по руке.

– Просто мне кажется странным, что брат женился во второй раз столь поспешно, ведь он так долго оплакивал женщину, на который был женат всего несколько часов. Я думала, она его великая любовь до гроба, разве нет?

– Мы счастливы, Альбена, – ответил я. – Я буду вечно лелеять память о моей первой жене, но настало время припрятать печаль и вновь испытать счастье в любви. Именно этого она пожелала бы мне, как и я пожелал бы ей, не будь…

– Где вы познакомились? – обратилась Альбена к Кате, словно меня тут и не было.

– По пути из Варны, мы ехали почти сутки, – ответила она.

– И чем ты там занималась? На что жила, я имею в виду? Твоя родня, кто они?

Катя замялась. Мы обговаривали с ней, как она станет отвечать на подобные вопросы, однако она впервые была вынуждена солгать, и я подумал, что лживость – кроме стряпни, уборки и шитья, – возможно, еще один навык, которым она не обладает.

– Работала на рынке, – сказала Катя. – Торговала иголками.

– Для продавщицы иголок у тебя необычайно нежные пальцы. – Альбена потянулась вперед и вдруг резко схватила Катю за руку, та даже вскрикнула от неожиданности. – Ни единого следа. У большинства рукодельниц ладони и пальцы смахивают на потрескавшуюся глину.

– Она всегда носит перчатки. – Я встал между ними, метнув на Альбену сердитый взгляд. Ко мне сестра всегда относилась как к своей собственности, я успел от нее натерпеться, и мне это надоело.

– Перчатки, – с деланой улыбкой подхватила Альбена. – Умно придумано.

Месяц спустя, заново обосновавшись в Мадаре, я оказался у городских стен, проверяя сохранность камня. Хан Тервель был настолько доволен изображениями, которыми я украсил его дворец, что подбросил мне еще один заказ: сотворить что-нибудь в том же духе, но теперь в моем родном городе. И я задумал нечто грандиозное: сделать явью образ, мелькавший в моих снах, – всадник пронзает копьем льва, а рядом бежит охотничья собака. Я надеялся создать самую изысканную работу в моей жизни, и хан пообещал вновь наполнить мои сундуки, если я уложусь в полгода и поспею к десятой годовщине его восшествия на трон[58].

Легкий шум за спиной вывел меня из задумчивости, я обернулся и оторопел – предо мной стоял отец, хотя с некоторых пор из дома он почти не выходил.

– Ты напугал меня. – Я подошел к отцу поближе. – Давно ты здесь?

– Не очень, – ответил он. – Я наблюдал за тобой, но ты ничего не делаешь. Только пялишься на стены, словно ждешь, что они с тобой заговорят.

– Именно этим я и занят, – сказал я. – Если стоять достаточно долго, камень скажет, чего он от меня хочет.

– Но зачем тебе это? – спросил отец. – Для чего?

– Для вечности, наверное, – пожал я плечами. – Если я создам нечто прекрасное, в будущем люди, проезжая мимо нашего города, увидят, что я им оставил, и, может быть, почувствуют себя так, будто их оберегает призрак из прошлого. Разве не все мы надеемся на бессмертие в том или ином виде? Пусть нам не дано дышать вечно, но существуют и другие способы остаться среди живых.

Марин тяжело опустился на камень, вздохнул и тыльной стороной ладони утер испарину со лба.

– Мне всегда страстно хотелось сына, но не такого, как ты, – тихо сказал он, однако ни гнева, ни упрека не прозвучало в его голосе, одна лишь печаль. Примостившись напротив, я смотрел отцу в глаза, пока он говорил. – Я хотел, чтобы ты стал искусным воином. Носил бы нашу фамилию с честью. Но ты хватаешь резцы и вырезаешь картинки на стенах, словно дитя малое. Мальчиком ты был другим, всегда лез в драку и всегда побеждал. Но потом с тобой что-то произошло. Что это было, сын мой? Я более не узнаю тебя.

– Нет, отец. – Я дотронулся до его руки – там, где некогда были стальные мускулы, истончившиеся до обвислой кожи. – Ты запутался. То был не я. То был Явис.

– Явис, – эхом повторил отец, глянул на меня, прищурившись, и что-то опять сдвинулось в его голове. – Вернется ли он домой в конце концов, как думаешь?

– Настанет день, когда вы снова увидитесь. – Я взял его за руку. – Может, и не в этой жизни, но в следующей наверняка.

– Ты веришь в такого сорта россказни? – спросил отец и отвернулся. В этом было что-то от молодого Марина, а в его странной улыбке мне привиделся юношеский задор. – Я сразился с четырьмя мужчинами, чтобы добиться руки твоей матери, – сказал он после продолжительного молчания. – Слыхал об этом?

– Да, – ответил я. Эту историю он рассказывал мне много раз.

– Двух стражников я мигом лишил голов, затем вонзил меч в сердце третьего. Четвертого я хотел пощадить, он был юнцом, напуганным и вовсе не собиравшимся мериться со мной силами, но мне не оставили выбора. Поэтому он тоже утратил голову. Но награда стоила того – еще засветло твою мать отдали мне.

– И произошло это в Охриде[59], – сказал я, ибо в том городе отец и мать познакомились.

– Нет, – возразил он, глядя вниз, на песок. – Не в Охриде. В Каппадокии.

– Каппадокия в Оттоманской империи, отец. В такую даль ты никогда не заезжал.

Он улыбнулся, погладил меня по щеке и покачал головой, словно это я что-то напутал.

– В Каппадокии, говорю же, – настойчиво повторил отец. – В какие только дальние страны я не ездил. Как и ты, сын мой. А теперь моим путешествиям, кажется, пришел конец, но ты еще много где побываешь. Ты никогда не удивлялся своим воспоминаниям? Не снились тебе разом прошлое и будущее, не видел ли ты то и другое совершенно отчетливо? – Подавшись вперед, он схватил меня за запястье, на миг к нему вернулась прежняя грозная мощь, и он крепко сжал мою руку. – Твоя тень падает за тобой и перед тобой, пока ты стоишь между этими двумя соперниками, а на глазах у тебя маска.

Холодок пробежал по моей спине, нечто потустороннее в голосе Марина подействовало на меня угнетающе. Невыносимо было слушать его бредни, и я встал, взял инструменты и опять зашагал к городским стенам, подобрав по пути отвалившийся кусок скалы. Положив камень на ладонь, я, орудуя резцом и молотком, наспех вырезал лицо Марина, а закончив, сдунул с камня пыль и поднял его повыше к свету. Не самая изящная из моих работ, но портретное сходство неоспоримо.

– Видишь, отец? – сказал я, возвращаясь к Марину. Он сидел, завалившись набок, словно его одолела дремота. – Разве это не лучше сражений? Этот камень еще долго будет здесь лежать, целую вечность после того, как мы оба превратимся в прах.

Я протянул ему камень, окликая его по имени снова и снова, хотя слезы уже текли по моему лицу. Наконец я разжал пальцы, и камень упал на землю, потом я собрал инструменты, уложил тело отца на круп моего коня и потихоньку отправился обратно к нашему дому, где вскоре мы всей семьей приступили к погребальным обрядам.

Мексика

752 г. от Р. Х.

Похороны состоялись до захода солнца, и когда душа моей матери устремилась прочь, в неведомое, меня обуяла тоска при мысли, что я больше никогда не увижу ни матери, ни отца, скончавшегося несколькими месяцами ранее. Их тела легли в одну и ту же землю, их ссоры более не слышны, их кости перемешались, чтобы с помощью почвы и червей обрести новые формы жизни. Когда саван матери исчез под покровом глины, песка и грязи, моя сестра Адриа привлекла к себе внимание душераздирающим плачем и причитаниями. Упав на колени, она рвала на себе одежду и волосы, дабы никто не ушел с похорон, не оценив глубины ее горя. Мужа Адрии, который мог бы ее успокоить, среди нас не было. Супруг так исхудал за последнее время, а его кости так выпирали из-под кожи, что на него страшно было смотреть. Будто скелет пытался вырваться из полупрозрачной оболочки. Пришлось моей жене Калише поставить сестру на ноги и утешать ее, пока та не унялась. Поведение сестры я счел постыдным, ведь она слишком часто была причиной раздоров между нашими родителями, и именно Адриа накануне затеяла свару с матерью столь безобразную, что мать, потеряв самообладание, упала в обморок и сильно ударилась головой о каменный пол. Боль вынудила ее лечь в постель; ошеломленная, подавленная, она что-то бормотала бессвязно, а ночью покинула нас навсегда – тоскливый конец жизни, исполненной любви и доброты. Поводом для перебранки стала гулявшая по рынку сплетня – якобы Адриа непристойно заигрывала с внуком одного из друзей нашего покойного отца, юнцом, у которого усы только начали пробиваться. Адриа не отпиралась, наоборот, вроде бы даже гордилась тем, что сумела соблазнить паренька.

Хотя моя естественная привязанность к сестре не иссякла, я давно освободился от иллюзий на ее счет, и не в последнюю очередь потому, что Адриа ополчилась на мою жену. Когда я привез Калишу в Теотиуакан[60], с первого мгновения сестра обращалась с ней как с человеком, которому нельзя доверять, и, не жалея сил, норовила напакостить ей. Поначалу Адриа действовала вкрадчиво – к примеру, будто невзначай называла Калишу именем моей первой жены, либо не оставляла ей места за столом, когда готовила на всю семью, – но со временем стало очевидно, что этими мелкими проявлениями тирании Адриа стремилась унизить мою вторую жену. Ревнивый характер сестры давно тяготил меня, к тому же у нас имелись общие мрачные тайны, и мне начинало казаться, что лучше бы нам отдалиться друг от друга.

– За что она меня так ненавидит? – спросила Калиша, когда мы однажды вечером шли по Дороге мертвых к Пирамиде Солнца.

Постройка эта насчитывала века, и мне нравилось воображать, как мои предки волокут камни под заботливым присмотром Серро-Гордо[61], подбадривая себя мыслью, что потомки будут любоваться плодами их трудов до скончания времен. Цветные рисунки на камнях изображали пантер, змей, крокодилов, а также неведомых мне животных, и всякий раз, когда я прижимал ладонь к камню, мне чудилось, будто я проникаю в самую суть жизни ушедших поколений.

Однажды, забравшись на вершину Серро-Гордо, я глазел на простиравшийся внизу город. Должно быть, палящий зной вкупе с пустым желудком подшутили надо мной, заморочив мне голову причудливыми видениями. Картины, мерцавшие у меня перед глазами, казались столь подлинными, что солнце взошло и закатилось дважды, прежде чем дурман начал рассеиваться. Но сперва я ощутил, как на меня снисходит дух Сыча-Копьеметателя, и с тех пор каждый раз, когда вдохновение покидало меня, я приходил сюда в надежде сподобиться еще одного откровения, но, к моему разочарованию, ничего подобного больше не повторилось.

– Так чем же я могла досадить ей? – спросила Калиша.

– Дело не в тебе. – Я поднес ее ладонь к губам и поочередно поцеловал все пальцы.

Пробегавший мимо нас мальчишка захихикал, увидев, как мы нежничаем на людях, а когда я топнул ногой, малец с воплем бросился наутек.

– Характер у нее испортился еще в детстве. Она много чего себе позволяла…

– Например?

Я колебался. Иметь секреты от жены мне не хотелось, но я загодя решил не посвящать ее в некоторые из наиболее ужасающих происшествий в моей жизни.

– Нрав у нее тяжелый. И она терпеть не может чьего-либо превосходства. А к тебе придирается, думаю, потому что всегда завидовала женщинам, которых я любил больше, чем ее.

– С Лариа она была такой же грубой?

– Нет, – покачал я головой. – Впрочем, после нашей свадьбы Лариа прожила всего несколько часов, и у Адрии просто не было возможности встрять между нами. Но давай лучше выбросим все это из головы. Она не сможет навредить тебе, любимая, никоим образом. Никто не сможет. Пока я дышу.

Приободрившейся моя жена, однако, не выглядела. Добродушная Калиша ненавидела распри и страдала от того, что злоба моей сестры всегда была направлена на нее, хотя она трудилась с утра до ночи, стараясь завоевать расположение моей семьи. Верно, Адриа обладала бесспорным превосходством над моей женой – она была матерью шестерых детей, тогда как мы с Калишей пока не произвели на свет ни одного ребенка. Порой мы загорались надеждой, когда живот Калиши начинал набухать, но каждый раз в таких случаях она просыпалась среди ночи, потому что кровь текла по ее ногам, и мы теряли ребенка, не увидевшего даже рассвета.

– Брат, ты должен быть доволен своим выбором новой жены, – обронила недавно Адриа, сидя у нас в гостях, и, взглянув на нее, я насторожился в ожидании какого-нибудь заковыристого оскорбления.

– Я и доволен. – Мне пришлось напрягать голос, чтобы она меня услышала поверх шума и гама, производимого моими племянниками и племянницами; о хороших манерах они понятия не имели и походили на стадо животных, что разводят на скотных дворах. – Почему ты заговорила об этом именно сейчас?

– Потому что жизнь протекает много спокойнее, когда тебя не окружают орущие дети. – Взмахом руки сестра указала на свой буйный выводок. – Что ни говори, но бесплодная пашня добавляет семейной жизни безмятежности.

Калиша оторопела от столь наглого высказывания, а затем вышла из комнаты в глубокой задумчивости. Если поначалу она не спешила стать матерью, теперь ей страстно хотелось родить, и ежемесячное разочарование угнетало ее.

– Это было необходимо? – спросил я, вставая, чтобы последовать за женой. – Обязательно быть такой жестокой?

Адриа лишь пожала плечами:

– Тебе объяснить? Это помогает скоротать время. Мне приходится искать и находить удовольствия где только можно.

Поскольку в глубине души я был человеком мирным, лишенным всякого пристрастия к военному делу, наверное, покажется слегка несообразным то, что с малолетства я занимался изготовлением мечей. Мне доставляло несказанное удовольствие выискивать подходящую сталь, раскалять ее в жаркой кузнице до нужной температуры, а потом, вооружившись молотками, создавать безупречно гладкое лезвие. Рисунок на рукояти был особенно важен для меня, как и поиски драгоценного камня для головки рукояти, и каждое из моих изделий я помечал символическим изображением пирамиды на кончике лезвия, как бы ставил подпись, давая знать, что меч сделан мною. Мое мастерство прославило меня, и хотя я с готовностью ковал оружие для кого угодно, лишь бы заплатили требуемую цену, поистине счастлив я бывал, когда меня просили изготовить замысловатый меч для какого-нибудь богатого воина, пожелавшего, чтобы орудие смерти привело в восхищение его жертву, даже если этим орудием он снесет сопернику голову.

В тот день я как раз работал над одной из таких вещиц, предназначавшейся местному ахаву, – красивой рапирой с изумрудом в виде звезды – когда в мастерскую приковылял мой двоюродный брат Аки, за ним следовал наш подмастерье Перро. Любое оружие с изображением пирамиды должно было обладать высочайшими достоинствами, но, увы, Перро столь тонкая работа оказалась не по плечу, и несколькими днями ранее мне пришлось сообщить ему, что я более не нуждаюсь в его услугах. Это известие он воспринял плохо, хотя и не настолько плохо, как Аки, с того дня избегавший меня. И я почувствовал некоторую тревогу, увидев их вдвоем.

Убрав инструменты, я отошел от кузнечного горна и вежливо поздоровался с ними.

– Ты занят, кузен? – спросил Аки, оглядывая разложенные на столах клинки, рукояти и ножны, все в различной степени готовности, над которыми я работал.

– Как обычно, – ответил я.

– Не многовато ли работы для одного человека?

Я улыбнулся – к делу он приступил почти с ходу.

– Аки, – сказал я, – понимаю, ты расстроен тем, что я более не могу держать здесь Перро, но…

– Я просто беспокоюсь за тебя, вот и все. – Усевшись на скамью, он приставил костыли к стене. – У тебя уйма заказов, и ты корпишь в мастерской с утра до позднего вечера. Твоя жена наверняка скучает по тебе, разве нет?

– Моя жена не возражает, – предостерегающим тоном ответил я.

К его желанию вернуть в мастерскую своего друга я относился с пониманием, но мне не понравилось, что он приплел к нашим разногласиям Калишу. Однако, сознавая, что безработному Перро придется нелегко, я подошел к встроенному в стену стальному ящику, ключ от которого имелся только у меня. Открыв ящик, я вынул горсть монет и вручил их Перро.

– Знаю, деньги невеликие, – но тебе должно хватить, пока не найдешь что-нибудь еще. Работник ты старательный, друг мой, и со временем, возможно, станешь…

– Если он такой старательный, тогда почему ты прогоняешь его? – выкрикнул мой двоюродный брат.

– Потому что он недостаточно хорош, – сказал я. – Для меня. Все просто.

– Я могу стать лучше, – подал голос Перро. – Если бы вы были терпеливы со мной, я уверен, что вскоре…

– Мне жаль, – покачал я головой, – но у меня нет времени учительствовать. Я слишком занят, чтобы брать на себя еще и обязанности наставника.

– Кузен. – Поднявшись, Аки проковылял ко мне и взял меня за руки. – Перро говорит, что если он не сможет вернуться в твою мастерскую, то ему ничего не останется, кроме как возвратиться в Тапачулу.

– Значит, так тому и быть, – ответил я, не совсем понимая, какое мне дело до отъезда Перро. В конце концов, я его едва знал и не нес ни малейшей ответственности за его благополучие, и если ему суждено вернуться на юг страны к своей семье, я, скорее всего, забуду о нем даже прежде, чем вся родня обнимется с ним.

– Но до его деревни ехать три недели, – почти заорал Аки, обманутый в своих ожиданиях. – Если он уедет, то уже не вернется!

Я смотрел на него, чувствуя, как во мне нарастает гнев. Обернувшись к Перро, я попросил его ненадолго оставить нас с Аки наедине. Парень кивнул и вышел на улицу. Закрыв за ним дверь, я уставился на моего кузена.

– К чему все это? – спросил я. – Знаю, ты привязался к пареньку, но…

– Больше чем привязался, – сказал Аки. – Мы без ума друг от друга и не можем жить порознь.

– Хочешь сказать, ты по-прежнему состоишь с ним в интимной связи?

– Я люблю его, кузен, – ответил Аки. – Он должен остаться здесь. Я не могу поехать с ним, Тапачула не слишком подходящее место для калек вроде меня. Его семья никогда меня не примет.

Я задумался, хотя и понимал, что не смогу изменить своего решения.

– Прости, – сказал я. – Не хочу обижать тебя, ты мне всегда был дорог, сам знаешь, но сейчас ты ведешь себя глупо.

– Глупо? – негодующе повторил он.

– Да, глупо. Найди себе жену, Аки. Знаю, ты думаешь, что ни одна женщина не захочет тебя с твоими кривыми…

– Мои ноги тут ни при чем! – выкрикнул он. – И жена мне не нужна, неужто тебе невдомек? Мне нужен Перро! И только Перро!

– А мне нужно вернуться к работе, – вздохнул я, потирая уставшие глаза. – Или тебе еще есть что сказать?

– Я никогда тебя ни о чем не просил, кузен. – Аки подошел ко мне вплотную, и его настойчивость меня слегка испугала. – Я был твоим другом и союзником с того дня, когда моя мать, да славится ее имя во веки веков, привела меня, совсем маленького, в ваш дом. Но теперь я прошу: позволь Перро работать у тебя. Пожалуйста. Обучи его. Пусть он останется в нашем поселке. Умоляю тебя, кузен. Сделай это ради меня, и больше никогда и ни о чем я тебя не попрошу. Покуда я жив.

Я отвернулся, размышляя, существует ли способ дать Аки то, чего он хочет. Отчаяние, написанное на его лице, едва не вынудило меня пойти на попятный, но я сделал над собой усилие, осознав, что упорство и искусность в моем мастерстве, требующие ежедневных неустанных трудов, важнее личной преданности кому-либо, иначе не слыть мне умельцем. Не без горечи признав это, я покачал головой.

– Мне жаль, – сказал я. – Я бы сделал для тебя все что угодно, если б смог. Но на сей раз ты просишь слишком многого, друг мой. В этом деле я не в силах тебе помочь.

Аки закрыл глаза, тяжело вдохнул через нос и замер, будто окаменел. А когда он открыл глаза, в его взгляде читалось то, что никогда раньше за ним не водилось: презрение пополам с желанием причинить мне боль. Его враждебность огорчила меня, и я надеялся, что он опомнится или хотя бы на словах простит меня, но Аки лишь взял костыли и побрел прочь из мастерской.

Египет

767 г. от Р. Х.

Оглядываясь назад, я спрашиваю себя, не поддался ли я себялюбию, поставив мое искусство выше дружбы, завязавшейся еще в детстве. Но, прожив всю жизнь на берегах Канала фараонов[62] и расписывая красками корпуса лодок, перевозивших товары с берегов Нила до Красного моря и обратно, я не хотел, чтобы кто-нибудь из соперников занял мое место. По тем же соображениям я скрупулезно выбирал заказы, отдавая предпочтение более сложным и необычным запросам, и мне было приятно знать, что по маршрутам шелковой торговли плыли десятки кораблей, радующих глаз моей живописью.

Вот почему, когда великий халиф Аль-Мансур, да славится имя его во веки веков, объявил, что закрывает этот торговый путь в наказание южным бунтарским государствам, я забеспокоился, предположив, что моя работа станет никому не нужной. Жена моя Кхепри, жизнерадостная по натуре, старалась изо всех сил ободрить меня, уверяя, что на прожитье нам хватит наших накоплений – во всяком случае до тех пор, пока известный своей взбалмошностью халиф не пересмотрит свое решение, но я видел, что она встревожена, ведь к нашей семье из двух человек добавился третий – сынок Эсхак, которому вскоре исполнится год.

Забот нам всегда хватало, но более всего осложняли нашу жизнь непредвиденные беды. Мой любимый двоюродный брат Хаджер, с которым мы если и ссорились, то полтора раза за двадцать лет, стал мне чужим человеком. Даже когда у меня родился сын, кузен не потрудился поздравить меня либо принести подарок ребенку, хотя и знал, сколь долго мы с Кхепри ждали этого счастья. И будто мало нам было одного семейного разлада, постоянные жалобы и наскоки моей сестры Абры, не говоря уж о настойчивых просьбах избавить ее от житейских трудностей, сделались столь невыносимыми, что я каждый раз с ужасом наблюдал, как она шагает мне навстречу и лицо ее алеет от ярости и надуманных обид.

– Мы могли бы перебраться подальше на север, – однажды вечером предложил я Кхепри, когда мы пересчитывали наши сбережения, убывавшие с каждым днем, поскольку мои контракты испарились.

Жена удивленно взглянула на меня:

– Я думала, ты не хочешь уезжать из родного города.

– Не хочу, – подтвердил я. – Но если я не работаю, значит, вскоре мы перестанем есть. И я уже уезжал отсюда один раз, помнишь? Когда встретил тебя. Так что я не боюсь очутиться в большом мире, что бы тот ни приберег для меня.

– А твоя родня? – спросила Кхепри. – С трудом представляю, как ты будешь жить без них.

Я пожал плечами. В конце концов, родители мои умерли, с Хаджером мы больше не виделись, а сестра была неиссякаемым источником вздорных жалоб и требований.

– Мне нужны только ты и Эсхак, – подытожил я. – Что скажешь? Ничто не мешает нам уехать, если захотим.

Жена задумалась на мгновение и кивнула:

– Это может стать восхитительным приключением. – Улыбка озарила ее лицо. – Почему нет?

Естественно, когда я рассказал сестре о нашем намерении уехать из Исмаилии[63], Абра рассвирепела.

– Все из-за нее, да? – Сестра выплевывала слова, словно гранатовые косточки. – Она заставляет тебя уехать! У нее это давно на уме.

– Полагаю, ты говоришь о Кхепри? – устало спросил я. Как же мне надоела ее ревнивость.

– А о ком еще? Она помыкает тобой, брат. И не уймется, пока не отнимет всех и все, что тебе дорого.

– Канал фараонов закрыт, Абра! – воскликнул я, в бессилии вздымая руки к небу. – Скажи, как мне зарабатывать раскрашиванием кораблей, когда нет никаких кораблей? Разъясни это мне, и я передумаю.

Она злобно оскалилась, ибо решения этой головоломки не существовало. Села за стол, схватилась за голову и заплакала. Из соседней комнаты доносился голос ее мужа, мурлыкавшего песенки себе под нос. Самый высокий мужчина в Исмаилии, чей рост словно бросал вызов человеческим возможностям, он был таким же искусным певцом, как я солдатом.

– Ты не оставишь меня с ним одну, – понизив голос, сказала Абра. – Прошу тебя, брат, ведь находиться с ним рядом невыносимо, а ночью, когда он дотрагивается до меня… – Ее передернуло, и она обхватила себя руками. Меня ничуть не интересовало, чем эти супруги занимаются наедине, и не тянуло представлять себе, как столь высокий мужчина совокупляется с женщиной на редкость низкорослой.

– Сестра, – сказал я, отворачиваясь и прижимая ладони к ушам, – пожалуйста, ни слова больше. Умоляю.

– Я запросто могла бы поехать с тобой, – заявила она, и я обернулся к ней, хмуря лоб.

– Поехать со мной куда?

– В Александрию.

– А как же твой муж?

– Кого это волнует? Пусть остается здесь. Если я и испытываю к нему какое-либо чувство, то разве что брезгливость. Он должен был давным-давно умереть, все так думали, припоминаешь? Знай я, что он протянет столько лет, ни за что бы не вышла за него.

– А твои дети? Их ты тоже готова покинуть?

– Они чудовища, все до единого, – отмахнулась она. – Только и делают, что изводят меня весь день напролет. Беда в том, что они всегда рядом. Наедине с собой я не остаюсь ни на миг. Нет уж, пусть дети живут с папой Ксартом, он вроде бы привязался к ним. Да они и сами могут присмотреть за собой, старший – за следующей по возрасту, а та за следующим. В общем, в таком порядке.

– Меньшие только-только на ножки встали!

– Ну что ж, – чуть поразмыслив, сказала сестра, – им придется самим о себе позаботиться. Это их закалит. И возможно, настанет день, когда они скажут мне спасибо.

Я покачал головой. Ее неисчерпаемая жестокость не раз поражала меня.

– Нет, – сказал я. – Категорически нет. Так не бывает.

– Отчего же? – Встав на колени, Абра взяла меня за руки. – Разве в былые времена мы не заботились друг о друге? Ты однажды уберег меня, брат, не забыл? Дважды на самом деле.

Закрыв глаза, я отодвинулся от нее.

– Нужно, чтобы ты опять меня спас, – продолжила она более спокойным тоном. – Еще один раз, и впредь я никогда тебя ни о чем не попрошу до скончания наших дней. Просто увези меня в Александрию. Там я оставлю тебя в покое, обещаю. Я по-прежнему привлекательная женщина, все так говорят. Возможно, найду другого мужа, и…

– Нет, – сопротивляясь, я воздел ладонь к небесам.

– Но почему нет?

– Потому что не по мне разлучать мужа с женой. Не говоря уж о том, чтобы оставить детей без матери.

– Ладно, а если бы с Ксартом произошел несчастный случай? – оживилась Абра. – Тогда бы ты взял меня с собой? А если бы я прихватила с собой парочку детишек, это успокоило бы твою совесть? Кто из них тебе больше нравится? Выбери двоих. Любых двоих, кроме младенца. Он постоянно хнычет.

– Прекрати! – выкрикнул я, вскочив на ноги. – Какие бы мерзкие способы ты ни придумала, забудь о них, я в этом не участвую. Кхепри, Эсхак и я через неделю уедем, только мы втроем, а ты останешься здесь, смирись с этим. Все, разговор окончен.

Выражение ее лица снова изменилось, трогательная мольба уступила место презрению.

– Эсхак! – Она закатила глаза, а потом глянула на меня как на дурака набитого. – Ты даже не знаешь, твой ли это мальчик! Мне много чего порассказали, брат. Знаю, ты предпочитаешь вести себя так, будто среди всех прочих женщин Кхепри святая, но у нее есть прошлое. И скандальное прошлое в придачу.

– О чем ты говоришь? – разозлился я. – Где ты такого наслушалась?

– У-у, сплетня распространяется с быстротой заразы, тебе ли не знать. Слыхала я, некогда твоя ангельская женушка была весьма по вкусу мужчинам в Вади Рам[64]. Всем этим одиноким путешественникам, жаждущим податливого женского тела, чтобы было куда излить свою страстность. И Кхепри потрудилась на славу, так ведь? Я не виню тебя за то, что ты привез ее с собой, возвратясь в Исмаилию. Еще бы, ведь наверняка она освоила трюки, честным женщинам неведомые.

Руки мои сжались в кулаки. Лишь усилием воли я сдержался и не ударил ее.

– Может, она и сейчас продолжает в том же духе, – задумчиво обронила сестра. – Тебе не приходило в голову, что ей нравится разнообразие, брат? В конце концов, Эсхак на тебя не очень похож, и…

– Из всех женщин в этом городе не тебе обзывать мою жену шлюхой. – Я торопливо шагнул к двери из опасения утратить самообладание. – Когда каждая бродячая собака знает, сколько парней ты соблазнила.

– Кто-то ведь должен знакомить их с плотскими радостями, – ответила она, не выказав даже видимости раскаяния. – А их энтузиазм всегда возбуждает. И, в отличие от Кхепри, я не беру с них ни гроша за доставленное удовольствие. То, что я даю, я даю бесплатно.

Я не находил слов, дабы выразить, насколько она мне противна, но как бы ни был я зол на Абру, некоторую тревогу я все же испытывал. Сестра привыкла одерживать верх и никогда бы не признала своего поражения. И я понимал, что покуда мы с женой и сыном не увидим на горизонте дворцов Александрии, я не смогу ощущать себя в безопасности.

Неделей позже, в мой последний день в Исмаилии, я отправился в мастерскую, чтобы забрать остальные кисти и краски и попрощаться с людьми, с которыми я подружился за годы работы на верфи. Многие из них работали еще вместе с моим отцом, я вырос у них на глазах, и для меня они были кем-то вроде заботливых дядюшек.

Друг, с которым я плотничал на берегу, звали его Сеф, пришел специально, чтобы завершить покупку инструментов из тех, что я не стал брать с собой, и мы уселись на солнышке, потягивая из кувшинов хенкет[65] домашнего изготовления. Предаваясь воспоминаниям, мы поглядывали на берега канала – войдут ли снова туда корабли? Затем я обратил внимание на мужчину, шагавшего по тропе. Заметив нас, он сбавил шаг, однако не остановился. Мужчина с бугристой мускулатурой, бритой головой и знакомой миной на лице, с его пояса угрожающе свисали кинжалы, на рукоятке одного из них сверкал изумруд в виде звезды. Поймав мой взгляд, он как-то странно улыбнулся – холодно и мрачно.

– Кто это был? – спросил Сеф, когда мужчина миновал нас. Я недоуменно помотал головой, пытаясь сообразить, откуда я его знаю. Я точно был с ним знаком, но пока не мог вспомнить, где пересеклись наши пути-дороги. В Александрии? Не служил ли он у халифа?

– Не могу сказать наверняка, – ответил я, озадаченный бесстрастностью этого человека. – А ты его узнал?

– Нет, но вроде бы я видел его раньше, – сказал Сеф, и на этом мы закончили ломать себе головы, переключившись на иное зрелище – закат солнца. Когда пришло время прощаться, я обнял моего старинного друга, пожелал ему удачи везде и во всем, а затем вернулся в мастерскую – так, на всякий случай. На глаза мне попался ящик, стоявший в углу, и, опустившись на колени, я решил перебрать его содержимое. Там хранились цветные наброски для корабельных корпусов, никем так и не востребованные, то ли чересчур сложные, то ли слишком насыщенные цветом – словом, не в нынешнем вкусе. Тем не менее они могли бы пригодиться для будущих заказов. Один рисунок особенно заинтересовал меня – на нем я набросал созвездия. В детстве и юности я часто размышлял о звездах и теперь с удивлением обнаружил, что это пристрастие проникло в мои рисунки, о которых я давно позабыл.

Я уложил находку в темно-коричневый кожаный мешок с моими инициалами на лямке, надеясь, что в Александрии я смогу убедить халифа позволить мне внести нечто новое в мои работы. Когда мы уедем отсюда, поговорю с Кхепри, решил я. Покажу ей рисунки и попрошу совета. Наверняка она будет гордиться тем, как далеко мы ушли от похабного подворья в Вади Рам, где мы с ней познакомились.

Вади Рам.

Стоило названию того жуткого места всплыть в моей памяти, и воспоминания камнепадом обрушились на меня, причиняя страшную боль. Бумаги, что я держал в руке, разлетелись по полу, я вскочил, голова кружилась так, что пришлось опереться рукой о стену.

Тот мужчина. Огромный, дюжий, увешанный кинжалами, он еще улыбнулся мне. Я вспомнил, где я видел его прежде. Пути наши пересеклись лишь однажды, несколько лет назад, когда по дороге на север ко дворцу халифа я решил передохнуть от утомительного путешествия и переночевал на постоялом дворе, что держал этот человек. Наутро он отказал мне в завтраке, потому что я поздно проснулся. А на обратном пути я выкрал его дочь из того смрадного дома и уехал с ней туда, где, как я надеялся, ее жизнь станет лучше. Неужто он с тех пор ее разыскивает?

«Сбежишь от меня опять, – сказал он ей однажды, – я поймаю тебя и сдеру кожу с твоих костей».

И она сбежала-таки от него.

Как сумасшедший я носился по улицам. Минуя дом Абры, я увидел, что она, стоя на крыльце, выливает грязную воду из ведра и наблюдает, как я бегу мимо. Я чуть сбавил скорость и заметил, как сестра расплывается в улыбке не менее загадочной, чем улыбка отца моей жены.

– Ты по-прежнему намерен уехать, брат? – крикнула она, но сердце в моей груди билось так сильно, что я и не подумал отвечать, не до нее мне было.

Я бежал и бежал под надсадный хрип в легких. Наконец впереди показался мой дом, и, опустив глаза, я взмолился: да увижу я сейчас во дворе жену и сына, увижу, как они укладывают на телегу наши пожитки, готовясь к отъезду.

Но нет, к моему смятению, двор был пуст. Я остановился у нашей двери, упер руки в бока и наклонился вперед. Я еле дышал, боясь зайти внутрь, ужасаясь при мысли, что я могу там обнаружить. Внезапно за моей спиной послышался голос, кто-то шепнул мое имя. Я оглянулся, то была слепая Тезира, которую я знал с детства.

– Ты должен зайти внутрь, сын Мавира. – Слепая встала рядом со мной и положила руку мне на плечо.

– Не могу, – сказал я.

– Ты должен увидеть, что он сделал.

– Что он сделал? Расскажи мне. Не заставляй смотреть.

– Жену ты потерял, – прошептала Тезира. – Сына тоже. Оба ушли в мир, откуда никто не в силах вернуться. – Порывшись, она вынула из складок одежды два стеклянных флакончика с прозрачной жидкостью и протянула один мне: – Можешь выпить это, если хочешь. А выпив, ты воссоединишься с ними, прежде чем взойдет солнце. Но если ты так поступишь, я выпью свой флакончик. Моя жизнь тянется слишком долго. Наверное, пора перебираться в следующую жизнь.

Я уставился на нее. Дверь в дом была открыта, и я понимал, что стоит мне ступить внутрь, как жизнь, которую я вел, закончится и предо мной предстанет новое настоящее, исполненное, как обычно, боли и печали. Сейчас я переживал последний всплеск надежды, которой я буду лишен на долгие, долгие годы.

– Ты не должен сдаваться, – сказала Тезира, прижимая мою голову к своему плечу. – Впереди у тебя много жизней, сын Мавира, и я вижу их все. Обещаю, настанет день, когда ты заживешь среди звезд.

Два кинжала, брошенных хозяином подворья, я не преминул прибрать к рукам. Первый валялся рядом с трупом моей жены, кожу содрали, как и было обещано, рядом с ее изуродованным телом сложили тошнотворную пирамиду, тогда как кожицу моего сына Эсхака засунули ему в живот.

Рядом с телами я просидел до заката. Кажется, я подумывал захоронить их, а может, и нет. Не помню, ничего не помню. Ранее я уже терял жену и ребенка и едва оправился от горя. По крайней мере, тогда это было стихийное бедствие, за которое ни один смертный не может нести ответственности. Но то, что произошло в моем доме сейчас, было преднамеренной резней. Перед глазами мелькала только сестра Абра – вот она стоит на крыльце своего дома и улыбается неведомо чему.

Я не сомневался, что Абра поспособствовала этим убийствам. Она разыскала отца Кхепри и навела его на наше жилище. Вот как далеко она зашла, лишь бы удержать меня при себе. Что с ней случилось? – спрашивал я себя. Почему она превратилась в настолько ревнивую завистницу, что с ее подачи убили моих жену и сына? Ведь она не могла не понимать, что это приведет к окончательному разрыву между нами…

Постепенно я пришел в себя, забрал кинжалы – их лезвия были липкими от крови – и отправился в город. Кое-кто из соседей пялился на меня, удивляясь, почему я все еще здесь, но я не отвечал на их вопросы, продолжая шагать по дороге, и решимость моя только крепла. Я не торопился и, как ни странно, был совершенно спокоен, зная, что я должен сделать и с какой легкостью и удовлетворением исполню свой долг.

В дом Абры я вошел почти бесшумно. Она сидела в кресле, штопая тунику мужа. Не проронив ни слова, я шагнул к ней, взял ее правой рукой за горло, рывком поднял на ноги и прижал к стене. Проделал я это очень споро и в награду увидел оторопь и страх в ее глазах.

– Потому что я не хотел брать тебя с собой? – прошептал я. – Поэтому ты решила их умертвить?

Она хватала ртом воздух, пытаясь заговорить, глаза ее вылезали из орбит, но я только крепче сжимал ей горло.

– Сейчас ты испытаешь то, что испытала она. – Тут я слегка ослабил хватку. – Если тебе есть что сказать, самое время сказать это. Поскольку твоя жизнь близка к концу.

Вынув кинжал из складок туники, я поднес его острие к ее правому глазу. Я думал, наказание будет справедливым, если я стану медленно, очень медленно давить на рукоятку кинжала, покуда лезвие не войдет в ее череп и не выйдет с обратной стороны.

– Это не я, – прохрипела Абра. – Клянусь, не я. Не я ему написала.

– Конечно, ты, – в ярости прошипел я. – «Сплетня распространяется с быстротой заразы» – вот что ты мне сказала, припоминаешь? Ты все разузнала о моей жене. Ты нашла его. Он прибыл. И убил ее. Эсхака он тоже убил. Как же ты не сообразила, что останешься с кровью невинного ребенка и кровью моей жены на руках? Или тебя это очень даже устраивало?

– Это была не я! – упорствовала она, пока моя ладонь сжималась на ее горле.

– Ты единственная, кто все знал! – прорычал я, дав наконец волю чувствам. – Кто еще мог ему донести, если не ты?

– Я доверилась кое-кому, – заплакала сестра, слезы текли по ее щекам. – Если я и виновна, брат, то лишь в том, что не сберегла тайну твоей жены. Но более ни в чем!

Я отступил на шаг, чуть разжав пальцы, и что-то в выражении ее лица смутило меня.

– Кто этот человек? – в замешательстве спросил я. – Кому ты рассказала? Кто меня настолько ненавидит, чтобы разыскать отца Кхепри, зазвать его сюда, дабы он совершил эти чудовищные деяния?

Она кашляла, хрипела – звуки, по которым можно было судить, насколько близко я подвел ее к смерти. И одновременно, пока сестра пыталась отдышаться, другой голос прозвучал в моей голове.

Голос моей матери.

«Будь осторожнее с ним, сын мой. Ты думаешь, он любит тебя, как ты любишь его, но, боюсь, есть у него темная изнанка».

– Хаджер, – прошептал я, глядя на сестру и не веря тому, что сам же и произнес.

– Он был здесь, – кивнула Абра. – Он обижен на тебя, брат, за то, что ему пришлось расстаться со своим парнем. Он ненавидит тебя. Всегда тебя ненавидел, еще с тех времен, когда мы были детьми, да только ты был слеп и ничего не замечал.

Я не сводил с нее глаз. В голове не укладывалось, как этот человек, мой названый двоюродный брат, о котором я непрестанно заботился, взял да и выдумал столь жестокую и гнусную месть.

– Он и вообразить не мог, что твою жену убьют. – Сестра словно прочла мои мысли. – Или что Эсхак погибнет. Он думал, что хозяин подворья просто заберет дочь в Вади Рам, обратно в свой бордель. Ему хотелось, чтобы и ты тоже потерял любимого человека. Он понятия не имел, на что способен этот хозяин подворья. Видел бы ты Хаджера, он ужасно расстроен…

– Ты его видела? – спросил я.

– Кузен приходил сюда, – ответила Абра. – Незадолго до тебя. Он был сам не свой, словно обезумел.

– Где он сейчас?

– Уехал, – покачала она головой. – Он понимал, что с тобой станет, когда ты обнаружишь их тела. Тебе никогда не найти его, брат. Он сел на коня и умчался. А куда, не сказал. Мир велик, есть где странствовать.

Я кивнул и приблизился к ней еще на шаг, теперь наши животы вздымались и опадали вместе. Я смотрел сестре прямо в глаза, понимая, что она рассказала мне все, что знала, и ни разу не солгала. Может, она и непричастна к смерти моих любимых, но нашего кузена она снабдила сведениями достаточными, чтобы он сам этим занялся.

Отец Кхепри тщательно оттачивал свои ножи и кинжалы. Первый легко проник сквозь одежду Абры, прежде чем войти в ее сердце, а второй проворно разделался с ее черепом. Я увидел, как на миг глаза ее широко раскрылись от удивления, затем в них мелькнул ужас, следом агония, прежде чем они превратились в черные безжизненные пятна.

Итак, отныне на моей совести три смерти. Но теперь, по крайней мере, моя жизнь обрела цель. Неважно, сколько времени мне понадобится, чтобы найти его. Своего двоюродного брата я настигну так или иначе и заставлю его страдать за то, что он сделал.

Часть пятая

Три драгоценности

Ирландия

800 г. от Р. Х.

В монастырь я отправился в надежде обрести покой, иных побуждений у меня не было. К башне я сперва приближался с остановками, не будучи уверен, что меня, человека не особо религиозного, пустят в обитель монахов. Там я уселся на траву под ивой, всячески стараясь показаться человеком простодушным, если не вовсе простачком, и таким образом убедить монахов, наблюдавших за мной из амбразур, в том, что я не представляю ни малейшей угрозы их образу жизни. Наконец спустя несколько часов цокольная дверь крепости отворилась и из нее вышел престарелый монах в коричневых одеждах. Он долго разглядывал меня, прежде чем принять решение, затем украдкой скосил глаза налево, потом направо, дабы удостовериться, что я пришел один, после чего поманил меня, что означало: испытание я прошел.

Монах не проронил ни слова, пока вел меня по крепостному валу, а потом по винтовой лестнице до самого верха, где он постучал в деревянную дверь и дождался, хотя и не сразу, голоса за дверью, пригласившего нас войти. Войдя, я очутился в холодной, скупо обставленной комнате с каменными стенами, где меня усадили напротив аббата с тщательно выбритой тонзурой, звали его брат Финбар. Первым делом я несколько раз приложил палец к губам, давая понять, что я немой. То был один из немногих обманов, что я позволил себе в монастыре, вранья я придерживался недолго, но желание вступать в беседу у меня напрочь отсутствовало, не хотелось объяснять этим людям, какие такие обстоятельства привели меня сюда.

Я выбрал Келлз, потому что Ирландия полнилась слухами о «Великой Книге», иллюстрациями к этой книге занимались монахи. Раскрашивание книг было моим призванием с детства. Брат Финбар коротко расспросил меня о моей жизни и причине моего появления здесь. С помощью бумаги, пера и чернил я сумел поведать ему о том, как я прожил несколько лет в аббатстве в варварской стране, что лежит по другую сторону моря, но тамошнее безбожие и пристрастие к пышным орнаментам вызывали у меня отторжение. Надеюсь, что здесь я смогу вернуться к смиренному служению Господу, к чему меня влекло с самого начала. А кроме того, добавил я, некоторые особые умения, коими я обладаю, могут оказаться аббатству полезными.

В темно-коричневом кожаном мешке с моими инициалами на лямке я привез несколько своих рисунков из тех, что забрал из мастерской в Вексфорде утром накануне отъезда. Но сперва похоронил мою вторую жену и сына на местном кладбище и спрятал тело сестры в горах, в яме, которую я выдолбил за ночь. Внезапное исчезновение Алвы понаделало шуму, но, к счастью для меня, один из самых пригожих юношей нашего прихода пропал в тот же день, сбежав от буйного папаши, и прихожане успокоились, решив, что Алва составила ему компанию, ибо она была весьма расположена к юнцам вроде того парнишки.

Аббат просмотрел все мои рисунки, оценивая изящество и сложность исполнения, и по его лицу я понял, что мои работы произвели впечатление.

– Твои изображения превосходны, – сказал он мне. – Как давно ты посвятил себя этому ремеслу?

Я поднял вверх обе ладони с растопыренными пальцами.

– Десять лет, – подсчитал аббат. – И ты трудился над священными книгами ради тех язычников, что живут за морем?

Я кивнул.

– Воображаю, как им было жаль с тобой расставаться. Некоторые из здешних братьев годами работают над «Великой Книгой», они раза в два старше тебя, а мастерства у них вполовину меньше твоего. Скажи-ка, ты показываешь мне исключительно папирусы, а работал ли ты ранее на пергаменте из телячьей кожи? Ведь мы только им пользуемся.

Я снова кивнул.

– А с галловыми чернилами?[66] Они впитываются в страницу в мгновение ока. И ошибки тут недопустимы, иначе не успеешь ахнуть, как многодневная работа пойдет насмарку.

Я кивнул в третий раз и пожал плечами с таким видом, будто я сам изобрел пергамент из телячьей кожи, тогда как на самом деле слыхом о нем не слыхивал. Подняв глаза к потолку, я увидел за спиной аббата висевший на стене крест с деревянной статуей Иисуса, взиравшего на меня с жалостью, и подумал, а не заглянул ли Он в глубины моей души, где обнаружил свернувшихся в клубок лживость и ненависть.

– Вы страшно худой, однако, – продолжил брат Финбар, озабоченно оглядывая меня с головы до ног. – Давно не ели, да? И потому совсем отощали? Те, с другого берега моря, не покормили вас на корабле?

Я взмахом ладони дал понять, что со мной все в порядке, хотя голоден был как волк, ибо мне потребовалось пять дней, чтобы из Вексфорда дойти до Мита, а все, что было съестного при мне, уместилось бы на моей ладони. Но солнце клонилось к закату, а значит, смекнул я, вскоре монахи соберутся на трапезу и наверняка предложат присоединиться к ним. Так что дождаться пропитания сил мне хватит.

– Добро пожаловать в обитель, мы рады вам, – сказал аббат, возвращая мои рисунки и спускаясь со мной по лестнице, дабы представить меня людям, в чьем обществе я окажусь, а именно сорока мужчинам, старым и молодым.

Все они сидели за длинными деревянными столами в ожидании рагу и наблюдали за мной исподволь, чтобы понять, представляю ли я угрозу их положению. Может, аббатство и было святым местом, что мне вскоре дали понять, но иерархию здесь чтили более чем ревностно.

Монахам сказали, что я англичанин, но я не был англичанином и пожалел, что при знакомстве с братом Финбаром не назвался шотландцем, или французом, или каким-нибудь еще иностранцем, ибо в моей стране не водилось ни одного человека, который бы встал, чтобы уступить свое место англичанину. Однако они были людьми божьими, и даже если я таковым не был, я надеялся, что ко мне отнесутся без предвзятости.

– Бедняга лишен голоса, – предупредил монахов аббат, когда на столы поставили горшки с едой. – Так что не пытайтесь завести с ним разговор, легче выжать кровь из камня. Я прав, брат? – спросил он, оборачиваясь ко мне, и я ответил блаженной улыбкой. – Тогда иди сюда, – указал аббат на место, пустовавшее рядом с пожилым человеком, его имя, брат Ултан, я узнал позже. – Садись вон там и, как подобает доброму человеку, принимайся за рагу, пока оно горячее.

Я поступил, как мне велели, а что касается еды, она могла быть горячей, холодной или едва теплой, мне это было совершенно безразлично. Главное, передо мной стояла еда, вкусная еда, и безысходность, терзавшую меня с прошлой недели, вдруг как рукой сняло, а самочувствие мое резко улучшилось, в чем я крайне нуждался.

Работа сама по себе оказалась много увлекательнее, чем я мог надеяться, и, к моему удивлению, я обнаружил, что монастырское житье меня вполне устраивает – надо было лишь привыкнуть к ежедневному повторению одних и тех же действий, что я и сделал не без удовольствия. Просыпался я до рассвета и вместе с другими монахами отправлялся в церковь воздавать хвалу Господу, а затем после завтрака мы расходились кто куда, в зависимости от наших умений. Двое келарей[67] кормили нас в течение дня, трое ключарей отвечали за сохранность книг в библиотеке и заботились о нашей одежде, с полдюжины или чуть больше монахов трудились в огородах, выращивая овощи и присматривая за скотом, тогда как остальные были художниками, трудившимися часами над «Великой Книгой». В полдень мы делали перерыв на дневную молитву, наскоро перекусывали и после полудня возвращались к работе, а заканчивался день вечерней молитвой и трапезой. Работа была кропотливой, требующей усердия, от нее побаливали глаза, но часы пролетали как секунды.

Мне поручили сделать страницу из Евангелия от Матфея, но, прежде чем приступить к заданию, я потратил несколько дней, изучая сделанное монахами до моего появления в аббатстве, чтобы мои рисунки не выбивались из ряда уже готовых иллюстраций. Художества монахов я разглядывал с восхищением, никогда прежде я не видел ничего более затейливого и не мог не признать, что в этих людях я обрел наконец не только равных себе в мастерстве, но и превосходящих меня. Погружение с головой в работы этих умельцев несколько умерило мое горе, и я был благодарен за эту передышку. Работая, разговоров меж собой мы не вели, не до того было – каждый монах, что горбился над страницей, вооруженный перьями и чернилами, старался поймать как можно больше света, прежде чем наступят сумерки. На изготовление одной страницы мог уйти целый месяц, и работа считалась завершенной только после того, как ее одобрит брат Финбар. С помощью большого увеличительного стекла с вырезанной змеей на ободке он проверял каждую картинку и каждое слово. Конечно, источником нам служила «Вульгата» – Библия на латыни, составленная Св. Иеронимом для Папы Римского Дамасия четыреста лет назад, и нам вменялось в обязанность воспроизвести библейские строки в точности.

Ошибки могли дорого стоить, в чем мы убедились, когда брат Дара допустил промах, угробив недели упорной работы зазря. Копируя Нагорную проповедь из главы пятой со строки «Блаженны миротворцы», он перескочил на «Блаженны вы, когда воздвигнут на вас поношения и гонения», забыв вставить между ними «Блаженны гонимые за правду». Страница была почти закончена, и если бы другой монах не заметил ошибки, случайно заглянув через плечо брата Дары, испорченная страница прямиком бы отправилась на стол брата Финбара. Бедный брат Дара, увидев, что работа его загублена, разорвал страницу на мелкие кусочки и разбросал их по полу, умываясь слезами. Мне хотелось утешить его, но поскольку никто из монахов даже не взглянул в его сторону, не говоря уж о попытках утешить, я тоже не двинулся с места из опасения, что они догадаются: на самом деле я не один из них. Бедняга Дара вроде бы кое-как оправился от потрясения, но через несколько дней умер. Впрочем, справедливости ради добавлю: скончался Дара от заражения, его укусила бешеная собака, когда однажды поутру он вышел прогуляться, так что эти два события – испорченная страница и гибель художника – между собой не связаны. Хотя некоторые поговаривали, что смертельный укус был не чем иным, как небесным возмездием карающего Господа.

Я внимательно следил, чтобы похожие ошибки не вкрались в мою работу, корпел над каждым словом, рисунком, линией и оттенком, дабы мои надписи и иллюстрации были настолько близки к совершенству, насколько это было в моих силах. Я изобразил шесть павлинов со сплетенными хвостами – символ вечной жизни, и чернила покрывали страницу так, словно веками их бестолково расплескивали порознь и лишь теперь они наконец воссоединились, сияя от радости. Ночью, когда я, усталый, заваливался в постель, руки мои были перепачканы чернилами всех цветов радуги, и я думал, как же мне повезло выйти именно на этот монастырь. Я бы смог даже уверовать в Бога, которому притворно молился, если бы Он не забрал двух моих жен, сына и нерожденного ребенка еще в ту пору, когда я не совершал ничего дурного, но всего лишь старался жить по совести. Нет, боги – это не по моей части, все, кроме Немезиды, древней греческой богини, что в нашей небесной сфере преследует лишь одну цель – не дать уйти от возмездия негодяям и подлецам.

Иногда по вечерам я выходил прогуляться по саду и огородам, ибо глазам требовался отдых, после того как они целый день непрестанно щурились на замысловатые миниатюры. И в один из таких вечеров, перед закатом, я наткнулся на брата Ултана, с которым сидел рядом за ужином в мой первый вечер в аббатстве. Брат Ултан был самым старым монахом в нашей обители и выглядел на все свои восемьдесят лет – мешок из кожи, сухожилий и костей, с обильной порослью белых волосков на лице и с желтыми зубами. Возраст, однако, не ослабил его религиозности, в нашей монастырской конгрегации он был одним из наиболее истово верующих, и я не раз заставал его плачущим в церкви либо выходящим из исповедальни, и так каждый день. Что за грехи, недоумевал я, могли запятнать душу человека, который провел большую часть своей жизни затворником в здешних бастионах. Спал он в соседней с моей келье, и наши кровати были придвинуты вплотную к одной и той же каменной стене, только с разных сторон.

В тот вечер в саду брат Ултан помахал мне, и я кивнул в ответ, намереваясь продолжить прогулку, но он поманил меня пальцем, и я повиновался из вежливости – приблизился к скамье и уселся рядом с ним. Некоторое время, сидя бок о бок, мы оба молчали, любуясь красотой пространства, окружавшего нас. Наконец монах открыл рот и задал вопрос столь неожиданный, что я оторопел.

– Скажи мне кое-что и больше ни о чем не рассказывай, – тихо произнес он. – Кто такая Кейтлин и кто такой Эйна?

Я вздрогнул, услыхав эти имена, и уставился на монаха. Те самые имена, что я не слышал и не произносил с тех пор, как распрощался с Вексфордом несколько месяцев назад. Я подумывал встать и уйти, но брат Ултан дружелюбно глядел на меня, слегка улыбаясь, и я понял, что вопрос был задан без всякого злого умысла.

– Можешь ответить словами, а не знаками, – добавил он. – Я знаю, что ты не немой, пусть ты и одурачил всех вокруг и они поверили в твою немоту.

– Откуда ты узнал? – Я так долго не разговаривал, что слова скрипели и потрескивали, срываясь с моих губ, а голос звучал как диковинный заморский инструмент даже на мой слух.

– Думаешь, за стеной тебя не слышно? – спросил брат Ултан. – Через два дня на третий, когда тебе опять снится кошмар, я слышу, как ты выкрикиваешь эти имена – Кейтлин и Эйна. Вот меня и разобрало любопытство, так сказать, хотя, конечно, все это не мое дело. Если не хочешь отвечать, я не буду настаивать.

Я смотрел себе под ноги, на зеленую траву. Верно, я часто спал беспокойно и порой просыпался среди ночи в холодном поту, но я и вообразить не мог, что во сне я кричу и меня могут подслушать.

– Кейтлин была моей женой, – сказал я, решив, что мне будет только на пользу обзавестись доверенным человеком. – А Эйна – мой сын.

– Они умерли, надо полагать?

– Да.

– Не расскажешь отчего?

– Их убили, – ответил я. – Кейтлин сбежала со мной вопреки воле ее отца, но он выследил ее и убил, а заодно и мальчика. Он потратил немало времени на то, чтобы найти свою дочь, и я должен был понимать, что он не остановится, пока не отыщет ее. Но я и думать забыл про него, полагая, что мы в безопасности. Я был глуп.

– И поэтому ты пришел сюда, так? – спросил Ултан. – Видишь ли, я знаю, что тебя не посвящали в монашеский сан, пусть тебе и удалось заморочить голову нашему аббату Финбару. Когда ты только появился здесь, я сразу догадался, что ты понятия не имеешь, когда нужно вставать, когда садиться или преклонять колена во время мессы. В детстве ты разве не ходил в церковь?

– На моей жизни это никак не сказалось, – ответил я.

– Ты не верующий?

– Если я и был им когда-то, то теперь нет.

– Тогда зачем ты пришел сюда? А не куда-нибудь в иное место?

Я долго размышлял, прежде чем ответить:

– Я пришел за тишиной. И за покоем. Я знаю, сейчас мне лучше всего удалиться от мира. За то, что я совершил, меня наверняка отправили бы в ад, верь я в существование подобного места. Мне нужно некоторое время побыть одному, прежде чем я исполню свой долг, важнейший в моей жизни.

– Ты просил о прощении?

Хохотнув, я покачал головой:

– Кого мне просить? Кто настолько могуществен, чтобы даровать мне прощение?

Старик вздохнул, сцепил пальцы и погрузился в молчание, пытаясь вытеснить из головы мысль о том, что среди нас находятся люди, не верящие в существование другого мира за пределами того одного-единственного, который мы можем видеть своими глазами.

– У меня тоже была жена, – наконец заговорил монах все тем же ровным, спокойным тоном.

– Можно стать монахом, даже если ты был женат? – удивился я.

– О-о, конечно, можно. Она умерла, вот что главное. Много лет назад. Однажды у нее страшно разболелся живот, боль становилась все сильнее и сильнее. Вскоре она уже едва дышала. А затем настала ночь, когда она кричала без умолку, бедняжка, в такой жгучей агонии, что я больше не мог вынести ее криков. Я любил ее всей душой, понимаешь, и знал, что ей недолго осталось пребывать в этом мире. Словом, я стоял перед выбором: позволить ей прожить еще несколько дней в мучениях либо избавить ее от этого ужаса. И я выбрал последнее.

– Как ты это сделал? – спросил я, выгнув бровь.

– Какая разница? – ответил он. – Скажем так, я отпустил ее на милость Господа благого нашего, и это все, что тебе нужно знать.

– Кто-нибудь еще осведомлен об этом?

– Мои исповедники, разумеется. Отпущение грехов я получил давным-давно, но до сих пор не чувствую себя поистине вернувшимся на стезю добродетели. Бывают дни, когда я не корю себя за то, что сделал, и дни, когда я думаю, что следовало бы предоставить решать Господу. Он наслал на нее страдание, но, возможно, у Него была на то причина и Ему было лучше знать, продолжать ей мучиться или прекратить. Потом лет несколько я вел жизнь, можно сказать, развратную, пока не пришел сюда. Здесь мне хорошо – наверное, жизнь с самого начала присмотрела для меня это место, и я знаю, что никогда не покину Келлз. Мои кости превратятся в прах вон на том кладбище, что на горке. Но, кажется, ты не собираешься остаться здесь навсегда?

– Не собираюсь, – признался я.

– Сдается мне, на уме у тебя не только иллюстрации к страницам «Великой Книги».

Я промолчал. Ранее я кое-что задумал и теперь выжидал неторопливо, пока моя задумка полностью созреет. Когда это случится, я уеду из монастыря и начну действовать. Но время для этого еще не настало.

– Ты ведь не скажешь брату Финбару правду? – спросил я под конец.

– Если ты против, нет, не скажу, но что-то или кто-то, назови это Господом или каким другим именем, привело меня сюда, и здесь я обрел покой. Если вдруг передумаешь, то, вероятно, и ты сподобишься покоя. Но сейчас ты используешь это место в своих целях, я знаю. Ты используешь нас всех. Ты страдаешь, это очевидно, но все, на что ты сейчас способен, это прятаться от мира. А почему бы тебе не повернуть время вспять, не явиться заново в аббатство и не начать все сначала, но иначе?

– Не могу, – ответил я. – Не сейчас, по крайней мере. Возможно, когда-нибудь.

Я поднялся, не желая длить этот разговор.

– Один последний вопрос, – сказал монах, когда я уже уходил.

– Да, брат Ултан? – обернулся я.

– Ты выкрикиваешь еще одно имя – Хью. Позволь спросить, кто он?

– Понятия не имею, – соврал я, покачав головой. – Не знаю никого с таким именем.

Непал

862 г. от Р. Х.

Пожалуй, безмятежность и покой явственнее всего ощущались там, где стоял монастырь, – в самой сердцевине Непальской долины[68], окруженный густой кленовой рощей. Монахи, люди праведные, привечали любого странника, пробравшегося к ним через леса и овраги в поисках приюта, и неважно, сколь подозрительным или буйным выглядел соискатель, – может, поэтому случаи насилия внутри монастырской ограды были такой же редкостью, как и черные лебеди. У меня на глазах многие приходили и уходили, одни задерживались на несколько месяцев, другие лишь на несколько дней, но всем без исключения предлагалось исцеление и просвещение. Считалось неприличным расспрашивать о том, как человек оказался в этом прибежище, тем более что наиболее распространенными причинами были горе, одиночество, роковое невезение или грех, потому вникать в житейские истории других людей просто не имело смысла.

Минуло восемь месяцев с тех пор, как погибли моя жена и сын, и еще семь месяцев, что я пробыл в Сваямбунатхе[69], когда появился Гервеш. Уже не дитя, но еще не юноша, таким он был, когда постучал в мою дверь, и я изо всех сил старался не выдать своего потрясения при виде ожогов, обезобразивших его худенькое тело, лоб, щеки, шею и руки, причем ожоги эти были получены в разное время. Из одних сочился гной, другие, напротив, превратились в рубцы и так сильно стягивали кожу, что она казалась почти прозрачной. Когда я поймал его взгляд, мальчик опустил голову и крепко обхватил грудь руками, словно хотел сжаться до совершенной отчужденности и незаметности. Передо мной стоял паренек, делавший все что мог, лишь бы остаться невидимкой в этом мире, спрятать свое изуродованное лицо от всех, кто встретится на пути. В монастырь он пришел, подумалось мне, чтобы более не видеть отвращения в глазах людей.

Однако не успел я поздороваться, как он упал на колени и вытянул руки перед собой в заученном умоляющем жесте.

– Высокочтимейший святой человек, – возопил он, слова выскакивали из его рта с такой скоростью, что было очевидно: свою речь он отрепетировал. – Сжалься над усталым просителем, много претерпевшим от жестокости этого мира, и даруй мне прибежище в твоем монастыре!

– Я не монах. – Нагнувшись, я поднял его на ноги. – А также не высокочтимый и не святой. Мне до них далеко. – Он взглянул на меня снизу вверх, и, несмотря на множество увечий, невозможно было не удивиться его красоте и светившейся в его голубых глазах невинности. – Скажи, однако, как тебя зовут?

– Гервеш, – ответил он.

Я назвал свое имя и, запирая дверцу кельи, предложил мальчику пройтись со мной по дворам монастыря. Он явно испытал облегчение столь огромное, что казалось, это его новое чувство можно было потрогать, распознать на ощупь. Непрестанно вертя головой, он с восхищением разглядывал то величественную ступу, что стояла в центре монашеского подворья, то окружавшие ступу храмы и святыни. Я повел Гервеша прямиком к Святому Фанилу, как в свое время отвели к нему меня, ибо настоятель должен был принять решение, останется мальчик здесь или нет, но, приблизившись к рабочему помещению Фанила, я обнаружил, что Святой сидит на траве в компании монахов помоложе и все они медитируют вслух под журчанье фонтанчика, переливающего нескончаемый запас воды в пруд. Знаками я объяснил Гервешу, что нам нужно сесть рядом с монахами и подождать, пока они произнесут все молитвы. Когда мы уселись рядом в позе лотоса, я обратил внимание на распухшие ступни паренька. Долго же он шел пешком – вероятно, откуда-то издалека.

День выдался жарким, солнце жгло нам головы, с полдюжины макак раскачивались на деревьях над нами, тараторя и ликующе взвизгивая. Я успел привыкнуть к ним, ведь немалое сообщество этих мохнатых озорников мирно обитало в храме и во дворах под открытым небом. Одна обезьяна уронила пригоршню орехов на землю, спрыгнула с дерева прямо к ногам Гервеша и уставилась на мальчика, сверля его взглядом и почесывая себя под подбородком, словно прикидывала, стоит ли сводить знакомство с этим новичком. Хохоча во все горло, Гервеш обрадованно обернулся ко мне, в этот момент он выглядел даже моложе, чем мне показалось на первый взгляд.

– Сколько тебе лет? – спросил я.

– Я претерпел четырнадцать дней рождения, – ответил он. – Один хуже другого.

– И как ты оказался здесь? Откуда ты?

Он замялся, прежде чем ответить, будто сомневаясь, нужно ли посвящать незнакомца во все секреты.

– Из Бхаратпура[70], – сказал он. – Это на западе. Я шел пешком. Тяжкая выдалась прогулка, уж поверьте.

Я опять глянул на его распухшие ступни. Мало того, что они были в засохшей грязи, порезы и мозоли тоже наверняка причиняли боль.

– Я тоже преодолел огромное расстояние на своих двоих, некогда добираясь до этого места, – сказал я мальчику. – Но в моей келье есть таз с белой глиной, сдобренной настоем ароматной лаванды и растения алоэ вера. Эта смесь утишит боль в твоих ступнях, а затем и припухлость исчезнет. После того как ты побеседуешь со Святым Фанилом, я займусь твоими ранами.

Он смотрел на меня с благодарностью, разминая пальцы на ногах. Спустя несколько минут Святой прекратил читать молитвы – возможно, из состояния покоя его вывело наше с мальчиком перешептывание – и, раскинув руки в приветственном жесте, направился к нам. Я встал, Гервеш за мною, мы со Святым поклонились друг другу, и я объяснил, что нашел мальчика у порога своей кельи, в монастырь он пришел в надежде, что ему здесь помогут.

– Ты бежишь из дома, бежишь от кого-то? – спросил Святой Фанил.

Мальчик отрицательно покачал головой.

– У меня нет дома, – ответил он с некоторой боязливостью.

Настоятель монастыря в красном одеянии, увешанный драгоценностями, мог вызвать робость, а вышитая на накидке шестерка павлинов со сплетенными хвостами одновременно устрашала и завораживала.

– Где твоя мать?

– Умерла. В тот же самый час, когда я пришел в этот мир, она его покинула.

– А твой отец?

– Его убили бунтовщики в Бхаратпуре, – ответил он не сразу. – Мне ничего не оставалось, кроме как пойти в храм и с мольбой просить совета у Сиддхартхи Гаутамы Будды. Вскоре голос в темноте назвал меня по имени и велел отправиться сюда, в Сваямбунатх.

Святой Фанил улыбнулся, но приподнятая бровь свидетельствовала о том, что он сомневается в искренности мальчика.

– Ты слышал его голос? – как бы невзначай спросил он. – Голос самого Будды?

– Наверное, да, – смутился Гервеш.

– Наш друг, – кивнул Святой в мою сторону, – с недоверием относится к подобным вещам. Он даже не до конца убежден в том, что Будда действительно существует. И однако, когда его уговорили провести семь дней в одиночестве и молитве, обращенной к мудрецу из клана Шакья, и просить о том, чтобы ему вернули дар речи, он вновь обрел способность разговаривать, как все люди.

Святой Фанил послал мне едва заметную улыбку, из почтения к Святому я потупился. Месяцами я изображал немого, а когда мне это наскучило, монахи надоумили меня уединиться и непрерывно возносить молитвы с просьбой вернуть мне голос, а спустя некоторое время показаться людям уже заговорившим. Но, боюсь, настоятель монастыря вряд ли поверил в то, что голосом меня заново одарил пророк, как и в то, что молился я в одиночестве по собственному почину.

– Разве так бывает? – спросил Гервеш, с ужасом глядя на нас, словно никогда не слыхивал столь дикой ереси.

– Это было чудо, – ответил я.

– И ты по-прежнему не уверен в Его присутствии в нашей жизни?

– Я ни в чем не уверен, мой юный друг. Я постоянно ищу ответов, как и все здесь.

– Не волнуйся, паренек. – Святой Фанил положил ладонь на плечо Гервеша. – Может, он пока и не обрел веру, но мы рады его присутствию среди нас – надеюсь, время, проведенное здесь, пойдет ему на пользу. Мы и тебя примем, если ты чувствуешь, что наш храм – то, что тебе нужно. Ты ведь хочешь примкнуть к нам?

– Очень хочу, – ответил мальчик.

Святой Фанил удовлетворенно кивнул и, повернувшись ко мне, велел отвести Гервеша в одну из гостевых комнат, что я и сделал. Там мы обнаружили еще четырех обезьян – развалившись на лежанке, они наслаждались послеполуденной тишиной.

– Их здесь почитают как священных животных, – объяснил я.

Гервеш уселся на край лежанки, и я достал смесь, о которой ему рассказывал, добавил гвоздичного масла, шалфея и семян горчицы и принялся втирать снадобье в молодые ступни, некогда нежные. Мальчик вздыхал от удовольствия, пока травы впитывались в поврежденную кожу, принося долгожданное облегчение.

– И хорошо бы тебе не нарушать их покой. Рассказывают, когда принц Манджушри[71] воздвиг первое священное место, он два года и два дня отращивал волосы, на корнях завелись вши, они выросли такими огромными, что превратились в обезьян и тут же образовали свое землячество.

– Разве мы их не едим? – спросил мальчик, разглядывая обезьян, и я не смог удержаться от смеха.

Животные хрипло покрикивали, повизгивали и лопотали что-то непонятное на своем языке, словно вдруг обеспокоились, а не отправят ли их в печь.

– Нет, – покачал я головой. – Мы их не едим.

Святой Утжеш, старейший монах в Сваямбунатхе, умер на прошлой неделе. Мы были друзьями, и эта утрата глубоко опечалила меня. С моего прибытия в монастырь мы спали в соседних кельях, и он утешал меня всякий раз, когда я просыпался от кошмара. Он был единственным человеком, кому я поведал, ничего не скрывая, историю моей жизни, а он в ответ рассказал о преступлении, что тяжким грузом осело на его совести. Но я понимал: на то, что он совершил, его подвигла любовь. Беспристрастный и справедливый Будда, если таковая личность существует в нашем мире, не осудит его.

Утжеш заболел и слег. В последние дни моего друга, сидя у его кровати, я произносил нараспев паритты[72], у его изголовья стояла статуя пророка и с обеих сторон горели свечи. Утжеш держал меня за руку, пока его душа перелетала из этого мира в следующий, и все монахи были согласны с тем, что его реинкарнация в блеске и славе – дело на небесах уже решенное, ибо сансара Утжеша, вся его жизнь от рождения до смерти, была правильной.

Когда тело моего друга остыло, я обмыл его и обрядил в традиционную монашескую одежду, готовясь к церемонии кремации. Наша община собралась в полном составе, чтобы пропеть «Три драгоценности»: «Я ищу прибежище в Будде, я ищу прибежище в Дхарме, я ищу прибежище в Сангхе»[73], и когда разожгли огонь, я гадал, отправится ли его душа в путь немедля, чтобы воссоединиться с женой, или эти двое встретятся лишь спустя еще несколько реинкарнаций. Гервеш, заметил я, был потрясен церемонией, внушавшей ему одновременно благоговение и страх. Когда смрадный запах горящей плоти наполнил воздух, мальчик побледнел и убежал в свою комнату.

Чтобы четырнадцатилетний парнишка испугался кремации? Наверняка он много их перевидел за свою жизнь, и его реакция показалась мне странной. Надо бы разузнать о нем побольше, решил я.

Путь к познанию, говаривал святой Утжеш, пролегает не иначе как через учение Будды, но хотя в монастырской библиотеке я ознакомился со священными манускриптами, мне не очень верилось в то, что дух умершего способен переселиться в чужое тело и таким образом продолжить свой путь к просветлению.

Впрочем, здешние книги с их обманчиво простым языком меня очаровывали, а красочные иллюстрации на каждой странице умиляли. Особенно меня тронул витой символ, означавший единство всей материи, существующей в нашем мире, и я частенько ловил себя на том, что не могу глаз от него оторвать, будто загипнотизированный. Таланта художника за мной никогда не водилось, но я восхищался изобретательностью, с каковой была сделана каждая страница – бездонные глаза, фантастические создания, драконы с множеством крыльев, – и нередко в дурную погоду либо пребывая в плохом настроении, я приходил в библиотеку, чтобы забыться, глядя на эту красоту.

В один из таких дней я обнаружил Гервеша сидящим в углу комнаты с раскрытым манускриптом, он медленно прочитывал слово за словом, водя пальцем под каждым из них.

– Я тебе помешал? – спросил я, и мальчик закрыл книгу, прежде чем обернуться ко мне с приветливой улыбкой. Рубцы по-прежнему уродовали его лицо, но поскольку в последнее время мы с ним сблизились, я понадеялся, что он не обидится, если я расспрошу его об этих повреждениях.

– Ты пережил пожар? – спросил я, и он покачал головой: «Нет». – Ошпарился кипятком? Опять «Нет». – Тогда скажи, что произошло? Кто-то нарочно сотворил с тобой такое?

Слезы набухали в его глазах, он ладонью утер их, и я погладил его по руке.

– Все хорошо, – сказал он. – Ты очень добр ко мне. Я никогда и ни с кем об этом не говорил, а, наверное, надо было. Шрамы даны мне в наказание, так вот. Каждый год на мой день рождения отец одаривает меня новой отметиной.

– Наказание? За что? – нахмурился я. – Что ты такого натворил?

– Я убил свою мать.

Я молчал, уверенный, что причина в чем-то другом. В этом мальчике не прижился бы дух насилия.

– Ты ведь сказал Святому Фанилу, что твоя мать умерла при родах.

– Верно.

– Ты не можешь винить себя за это.

– Мой отец может, – сказал он. – Каждый год в день моего рождения он усаживал меня у очага, раскалял стальной прут и тыкал им мне в лицо и куда придется, взыскивая с меня за причиненную ему потерю. Для того, говорил он, чтобы я ощутил капельку боли, с которой он живет каждый день. – Гервеш встал и, развязав накидку, спустил ее до талии. На груди было еще больше страшных ожогов, а еще больше я увидел на спине, когда он повернулся. Одни были крупными, другие помельче. Казалось, их наносили беспорядочно, наугад, но тело Гервеша уродовали многие годы, и гладкая кожа, свойственная мальчику его возраста, едва проглядывала под нагромождением рубцов.

– Чудовищно, – сказал я, припомнив, как его растревожила вонь горящей плоти. Очевидно, мерзкий запах напомнил ему о страшных минутах его детства.

– Да только в этом году я решил, что больше не позволю ему жечь меня. Я подумывал убить его, но понял, что не способен на столь гнусный поступок. И тогда я сбежал.

– Значит, его не убили бунтовщики, как ты говорил раньше?

– Нет. – Гервеш помотал головой. – Простите меня за то, что я соврал.

– Ты прощен. Думаешь, он выследит тебя? Знавал я отцов, что жутко обижались на покинувших их детей.

– Нет, – ответил он. – Он из года в год гнал меня прочь из дома, но я был слишком мал, и мне не хватало уверенности в себе, а без этого как бы я выжил в большом мире. Отец, да будет проклято имя его во веки веков, только обрадуется моему исчезновению.

– Ты не буддист, я прав? – спросил я. – И даже не непалец?

– Я жил на востоке, далеко от Непала, – ответил он. – Шел несколько месяцев, добираясь сюда, искал еду где только можно. Попрошайничал по необходимости. Чаще воровал. Наконец заблудился и уже не понимал, где нахожусь, а когда увидел храм, возвышающийся над деревьями в долине, мне почудилось, что он зовет меня к себе.

– Обращаться с сыном столь жестоко противоестественно для мужчины, – сказал я. – Я тоже не был желанным сыном, но отец бил меня редко, хотя и был склонен к насилию. Ты не должен отрезать себя от мира, Гервеш, – добавил я. – Да, здесь царит великий покой, но ты молод, и твоя жизнь только начинается. Не состарься здесь только потому, что ты боишься внешнего мира, не зная, что он уготовил для тебя.

– Но ведь ты живешь именно так, разве нет? – спросил мальчик.

– Сейчас да, – ответил я. – Но это не навсегда. Настанет день, когда мое время здесь закончится.

– И куда ты отправишься?

Я думал об этом. Кроме Святого Утжеша, я никому не раскрывал причин, побудивших меня искать убежища в монастыре, но что-то в мальчике подсказывало: ему я могу довериться.

– У меня был двоюродный брат, – начал я. – Во всяком случае, я относился к нему как к двоюродному брату. Мы вместе росли, и я его очень любил. Друг для друга мы были защитой и опорой. Но он совершил предательство, которое я не могу простить, ибо оно привело к смерти моей жены и сына. Однажды я найду его и убью. Я мог бы это сделать тотчас, но решил подождать, пока не обрету, хотя бы отчасти, внутренний покой, а он, мой кузен, не возомнит себя избежавшим наказания за свои преступления. И пока такой день не наступит, я останусь здесь, но кузен станет моей добычей, а я львом, что подкрадывается к дикому зверю, заманивает его в ловушку, а затем неторопливо расправляется с ним. Когда я найду моего кузена, смерть его не будет быстрой. Она явится роковым возмездием, но не хладнокровной местью.

– И когда же придет этот день? – спросил мальчик, и по выражению его лица я понял, что он не хочет, чтобы я покидал монастырь. Мы прониклись друг к другу теплыми чувствами, схожими с теми, что могут испытывать дядя и племянник, и, вероятно, Гервешу не нравилась мысль, что он останется здесь наедине с компанией стареющих монахов.

– Скоро, – ответил я. Хотя безмятежность и покой Сваямбунатха и снизошли на меня, я начинал сознавать, что не стоит откладывать поиски на чересчур долгое время. – Но не совсем скоро.

Индонезия

907 г. от Р. Х.

Нам все еще оставалось несколько недель до завершения работ над статуей Шивы, что украсит вход в храм Прамбанан[74], когда во двор, где стояла статуя, явился монах Фалан и, высмотрев меня среди мастеров, велел следовать за ним в контору. Таким взволнованным я никогда его не видел, и пока мы шли по коридорам и взбирались по лестницам впопыхах, я пытался угадать, что же Фалана до такой степени расстроило.

– Садись, – приказал Фалан, указывая на стул напротив него, и, сняв стопку свитков с каменного блока, за которым он работал, вручил мне один из свитков. – Гонец прибыл сегодня утром из Джомбанга, – сообщил он, – и привез с собой вот это. И что нам теперь делать?

Я развернул свиток и пробежал его глазами – там железо-галловыми чернилами было написано несколько слов – обычная записка, сообщавшая, что царь Балитун посетит храм, дабы отметить своим присутствием снятие покрывала со статуи, над которой мы трудились с тех пор, как я приехал сюда почти год назад.

– Но это же хорошая новость, – сказал я, отрывая взгляд от свитка. – Статуя почти готова, и Его Величество наверняка будет рад…

– Читай дальше, – перебил меня Фалан. – Глянь, когда он вздумал нанести нам визит.

Я дочитал до конца. Понять, что так огорчило моего начальника, оказалось легче легкого.

– Через семь дней, – пробормотал я. – Статуя к этому времени еще не будет готова.

– Знаю, – сказал монах Фалан. – Но что я могу поделать? Написать ему, чтобы не приезжал? Он мне за это голову снесет. Скажи, мы сумеем закончить работу побыстрее?

Я потер подбородок, размышляя. Я рассчитывал, что в запасе у нас еще три недели. Если поднажать что было сил, смогли бы уложиться и в две. Но семь дней? Это казалось невозможным.

– Определенно не в тот день, что наметил он, – сказал я.

– Даже если мы наймем побольше людей в помощь?

– Всех умельцев, каких я знаю, мы уже наняли, – ответил я.

Как только меня назначили старшим, монахи под моим присмотром работали исправно, но умельцами они были очень разными. Покрытая бронзой статуя в двадцать четыре фута высотой являла йога, восседавшего в позе лотоса над цветником и погруженного в медитацию, но предстояло сделать еще немало, прежде чем мы сможем перевезти его на то место, откуда бы он мог приветствовать посетителей, в том числе царя Балитуна и его потомков.

– А что, если поискать помощников в окрестных деревнях? – спросил Фалан. – Могут найтись весьма толковые.

– Монах Фалан, – возразил я, – вы же ясно дали понять, что работать над статуей могут только те, кто живет здесь, в самом храме. Стоит ли менять это правило, когда у нас так мало времени…

– Все это было до того, когда я узнал о визите царя! – впервые за все время нашего знакомства прикрикнул на меня Фалан. – Неужто ты не слыхал о том, что он творит во гневе?

Я кивнул: мол, да, наслышан. Всем было известно, что царь человек нетерпеливый, вспыльчивый и склонен применять изощренные наказания по любому поводу ко всем тем, кто вызовет его недовольство. Поговаривали, что он обезглавил тысячу человек с тех пор, как взошел на трон восемь лет назад.

– Царь ни за что не станет мстить священнику, – медленно произнес я, сам не понимая, верю ли в то, что говорю, или просто хочу успокоить Фалана.

– Да ну? Рассказывают, что в Сурабае он приказал привязать к столбу монаха Ральяппу, после чего его три дня поливали тонкой струей кипящего масла, пока бедняга не умер. А все потому, что монах якобы подал ему на десерт сомнительный виноград.

– Возможно, он подумал, что Ральяппа пытался его отравить?

– Не знаю, да и знать не хочу. – Фалан воздел руки к небу. – И уж точно не стану докапываться до истины. Но выбора у нас нет, статую необходимо закончить. Ступай в деревню и отыщи кого-нибудь, кто способен нам помочь. Я выплачу тебе из наших сундуков столько, сколько пожелаешь. Если статуя не будет готова к приезду царя, скорее всего, никто из нас не переживет его визита.

Шива, если он и правда существует, в те семь дней, вероятно, взирал на нас с небес благосклонно, ибо нам удалось закончить статую в срок, наняв две дюжины местных жителей, предчувствовавших, и не без основания, что царь запросто вздернет их и сожжет дотла их деревни, если все сложится не совсем так, как ему хотелось. Когда статую водрузили на место – что заняло изрядно времени и обошлось как минимум в три сломанные конечности, – я отступил назад, въедливо рассматривая фигуру, созданную под моим началом. Уф, статуя выглядела как нельзя лучше, и даже меня, скорее агностика, когда дело доходило до духовных материй, растрогала светлая безмятежность этого Шивы.

Царь, когда он наконец явился, поразил нас своей странной наружностью. Известный некоторым как Морж Громада из Джомбанга, вширь царь был необъятным, а ростом на удивление мал, этакий коротышка с маленькими грустными глазками, жидкой бороденкой и изрезанным морщинами лицом. Но самым необычным в его внешности были два клыка, как у собаки, торчавшие из-под верхней губы и касавшиеся нижней. Из карманов его царского одеяния выглядывали ножки четырех-пяти зажаренных кур, а в составе свиты шествовали четыре нынешние царские жены. У первой волосы были темными, у другой светлыми, еще у одной – рыжими. Примечательно, что четвертая его жена вовсе не была женщиной, а юнцом почти девичьей красоты, наряженным в такие же платья с крылатыми драконами, что и прочие жены, и обращались к пареньку не иначе как «царица Инда». Все четыре царицы шествовали позади своего супруга в возрастном порядке, от самой старшей до самой младшей, а когда их супруг останавливался, чтобы поговорить с кем-нибудь из монахов, женщины рассредоточивались веером – две жены становились с левой стороны, две с правой.

Наша монашеская община собралась в полном составе, дабы поприветствовать царя и цариц, замыкали эту шеренгу Гунеди и я. С первого же дня своей жизни в храме Гунеди стал моим учеником и подмастерьем. Со временем он уже меньше стеснялся следов ожогов на лице и теле. К тому же он подрос, а работа над статуей добавила мускулов его прежде хрупкому телу. Однако я знал, что он сторонится скопления людей, поскольку те, кто не привык к его внешности, от него шарахались, а кроме того, его обезображенность нередко становилась поводом для язвительных насмешек.

Царь Балитун долго и неспешно ходил вокруг статуи йога, изучая ее во всех подробностях, и наконец одобрительно кивнул. Вынув из кармана пару куриных ножек, он изрядно откусил от обеих и швырнул их через плечо. Псы остервенело бросились драться за подачку. Неторопливо шагая среди нас, царь милостиво реагировал на поклоны монахов, изредка роняя несколько слов, пока не встал как вкопанный передо мной.

– А ты? – спросил царь, оглядывая меня с головы до ног с кислой миной, будто я был из тех, кто в принципе не достоин его внимания. – Ты не похож на здешних монахов. Ты не одет в оранжевое, как остальные, и не удосужился постричь волосы. Кто ты такой?

– Пилигрим, Ваше Величество, – ответил я, склонив голову. – Храм даровал мне прибежище, обитаю здесь вот уже двенадцать месяцев.

– А над этим ты работал? – спросил он, тыча пальцем в статую.

– Да, Ваше Величество.

– А этот мальчик – твой сын? Что у него с лицом? Похоже на блевотину уличного животного. Эй, ты что, в пожар угодил?

Я обернулся на Гунеди, смотревшего себе под ноги, и почувствовал, как он дрожит всем телом от гнева и унижения, его кожа заалела еще пуще.

– Нет, он не мой сын, – ответил я за Гунеди. – Еще один пилигрим. Искусный мастер. Рукастый. Трудолюбивый. Надежный.

– Да будь у него хоть тьма достоинств, но это же невыносимо смотреть на него каждый день, разве нет? – спросил царь и отворотился брезгливо. Впрочем, третья по счету царица, та, что с огненно-рыжими волосами, шагнула к нам и ладонью левой руки нежно погладила изуродованную щеку Гунеди. Он поднял голову, его все еще трясло, но когда она улыбнулась ему, в ее добрых намерениях нельзя было усомниться.

– Не обращай внимания на то, что говорит мой супруг, – ласково сказала она мальчику. – Он из тех мужчин, что ищут только внешней красоты. И некоторым из нас ничего не остается, как искать красоты внутренней.

Мы оба молчали, вникая в смысл ее слов, и я заметил, что Гунеди ошеломленно уставился на царицу. Она ненамного старше его, подумал я, и, вместо того чтобы оторопеть и замкнуться, Гунеди, казалось, был совершенно очарован незнакомкой.

– Это было сказано в назидание мне? – прорычал царь, заталкивая женщину обратно в шеренгу своих цариц. – Дуреха. Вот тебе мой совет, – он приблизился ко мне почти вплотную, дохнув запахом жареной курятины, чьи волокна застряли у него в зубах, – никогда не женись. Я был женат сотню раз, и каждая новая царица изводила меня шибче, чем предыдущая. Порою сдается мне, что лучше бы я стал монахом, как эти мужчины. Остаюсь на ужин! – проорал он, двигаясь мимо нас дальше. – Но сперва отведите меня в баню!

Вечер в основном прошел так, как и предполагалось: царь Балитун набивал брюхо едой весом с его собственное тело, а монахи, Гунеди и я смирно сидели за столами, надеясь, что до конца этого дня наши головы удержатся на наших плечах. Когда между двумя слугами из царской свиты разгорелась ссора, царь объявил, что они будут драться до смерти, дабы развлечь Его Величество, но, к счастью, Фалан сумел внушить царю, что мы находимся в священном месте и было бы святотатством осквернить храм пролитой кровью.

Весь вечер, подметил я, Гунеди глаз не сводил с рыжеволосой царицы. Звали ее Йайачандра, и было очевидно, что паренек сам не свой от внезапно нахлынувшей на него страсти. Между нами сложились доверительные отношения, но, кроме моих рассказов о двух женщинах, которых я любил и потерял, сердечные дела в разговорах мы редко затрагивали, а учитывая нежный возраст Гунеди, я даже не задумывался о его романтических предпочтениях, хотя многие его ровесники уже были отцами. Мой собственный отец, к примеру, женился во второй раз в пятнадцать лет и, вероятно, совокуплялся и с другими девушками тоже. Так что мне не следовало удивляться, что после столь долгого проживания среди стареющих, давших обет безбрачия мужчин встреча с красивой девушкой, нежданно обласкавшей Гунеди, пробудит в нем доселе дремавшие желания.

А царица Йайачандра и впрямь чаровница, догадался я, когда еще задолго до ужина с царскими особами выходил из храма и на выходе столкнулся с ней. По ее словам, она пришла сюда, чтобы понаблюдать, как над головой медитирующего Шивы садится солнце.

– Я могу пойти впереди, если вас стесняет мое присутствие, – сказал я, не совсем понимая, допустимо ли царице находиться в обществе постороннего мужчины.

– Пожалуйста, не надо, – попросила она. – Может, когда мы подойдем поближе к монастырю, но не сейчас.

– Царь производит впечатление… – я запнулся, подбирая подходящие слова, – человека мудрого и незлобивого.

– Разве в этом религиозном месте не запрещено бессовестно врать? – шутливо спросила она.

– Думаю, монах Фалан лжи не одобрил бы, конечно, – согласился я. – Впрочем, ни он, ни я не выбирали себе в мужья монарха.

– Много ли вы знаете женщин, которые сами выбирали себе мужей? – парировала царица. – Судя по моему опыту, за женщин всегда решают их отцы или братья – одним словом, мужчины. Если бы женщинам разрешили выбирать, мир выглядел бы совсем иначе, так мне кажется.

– Мои жены сами выбрали меня, – сказал я, и она удивленно выгнула бровь.

– Жены? – переспросила Йайачандра.

– Две, – пояснил я. – Обе умерли.

– Мне очень жаль, – сказала она.

– Спасибо, но с моей первой утратой я давно свыкся. А все то время, что я живу в Прамбанане, потрачено на попытки смириться со второй потерей.

– И вам это удалось?

– Сейчас я чувствую себя много спокойнее, чем когда приехал сюда, – подумав, ответил я. – Похоже, это означает, что время моего отъезда стремительно приближается.

– И куда вы отправитесь? Обратно в родную деревню?

– Нет, – покачал я головой. – Сперва я должен кое-что предпринять.

Должно быть, по моему тону она догадалась, что вдаваться в подробности я не намерен, и вопросов больше не задавала. Теперь мы шагали чуть медленнее, словно не желая достичь чересчур скоро тех мест, куда мы порознь направлялись.

– Давно ли вы стали царицей? – прервал я молчание, и она глубоко вдохнула, наслаждаясь запахом жасмина, витавшего в воздухе.

– Не очень, – ответила она. – Года еще не прошло. Сейчас я четвертая царица. Махарани первая, Пермата вторая, Инда третья и потом я.

– А царица Инда, – осторожно начал я, – она…

– Мальчик? Да. Царю нравится иметь одного мальчика в своем семейном гареме. Инда не первый и не последний. Скоро он начнет мужать, и его отправят в Пещеру Змей.

Раньше я не слыхал такого названия и вопросительно посмотрел на царицу. Она поежилась и потерла предплечья ладонями.

– Провал неподалеку от дворца, – объяснила она. – Говорят, огромный, но, к счастью, я пока с ним не ознакомилась. Вроде бы там обитает сотня тысяч ядовитых змей. Гадюки, кобры, аспиды. Провал запечатан громадным валуном, и когда царь не в настроении, он всех, кто ему не угодил, велит сбрасывать туда, в темные извилистые проходы. Разумеется, провинившихся больше никто и никогда не увидит. Слыхала я, что в последнее время всех мальчиков-цариц отправляют в Пещеру.

– И как скоро Инда вступит в пору зрелости? – спросил я, испугавшись за ребенка, который наверняка не совершил ничего, чтобы заслужить столь жуткую смерть.

– Недели через две-три, полагаю, – сказала она. – Недавно, когда он пел, у него сорвался голос и он закашлялся. Мой муж смотрел на него с гадливостью. Подозреваю, когда мы вернемся в Джомбанг, валун опять сдвинут с места и пещера заглотнет свежую жертву.

Впереди перед нами вырос монастырь, и, будто прочтя мысли друг друга, мы остановились и повернулись, глядя в глаза друг другу.

– Сколько тебе лет, осмелюсь спросить? – сказал я.

– Семнадцать.

Меня тянуло погладить ее по щеке. Кожа у нее была гладкой, а губы ярко-красными и пухлыми. Но даже сейчас я не смог это сделать. Дотронуться до нее означало бы запятнать память моей покойной жены, ведь годовой траур по ней пока не закончился. И все же, когда Йайачандра глянула на меня пристально, что-то нахлынуло на нас – чувство взаимного притяжения. Я молча улыбнулся и зашагал обратно в келью, где, одновременно жалея и стыдясь себя, пал на колени, умоляя мою убитую жену простить меня за изменнические помыслы.

Все это прокручивалось в моей голове, когда, стоя среди собравшихся на званый ужин, я наблюдал за выражением лица Гунеди. Конечно, я обнаружил в его лице вожделение, но и веру в то, что он мог бы полюбить эту девушку, если бы только она предоставила ему такую возможность. То были чувства, мне хорошо знакомые, ибо сам я испытал их трижды.

Сперва влюбившись в Ларинду. Потом в Кальшаву. А в третий раз сегодня – полюбив царицу Йайачандру.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – спросил Гунеди, обернувшись ко мне, но я не ответил, лишь положил руку на его плечо в знак солидарности, поскольку не сомневался: либо его сердце будет разбито, либо мое, а скорее всего, оба, когда придет их время.

Армения

944 г. от Р. Х.

На следующий день я совершал обход церкви, самой ее сердцевины, заменяя сгоревшие свечи новыми, когда отец Фахрам окликнул меня по имени. Год минул с тех пор, как я прибыл в монастырь, и за это время мне не раз случалось сидеть в одиночестве в келье, разрываясь между горем и яростью. В такие часы, чтобы не броситься вниз головой с одной из монастырских башен, я входил под каменные своды храма, где целый день напролет звучали молитвы, произносимые нараспев негромкими мелодичными голосами. Сидя на церковной скамье, я дышал воздухом, насыщенным запахом ладана и жасмина, что сочился из расщелины между камнями. Почти каждый раз мне удавалось изгнать всякую дрянь из головы и вернуться в состояние покоя, проповедуемое священниками.

Между тем, прежде чем улечься в постель после банкета, имевшего место предыдущим вечером, я оставил отцу Фахраму записку, уведомляя его, что мне пора уезжать и что этот день станет моим последним в Татеве[75]. Я провел год в этом гостеприимном храме, и отец Фахрам, когда пришел меня проведать, был одинаково удивлен и опечален.

– Но почему? – спросил он. – Ты был таким хорошим помощником во всех наших начинаниях. И ты был счастлив здесь, верно?

– Очень счастлив, – согласился я, склонив голову в знак благодарности. – Не найди я вас после того, как… – Я отвернулся.

Примерно через полгода пребывания в монастыре я рассказал священнику о событиях, произошедших в моем городке до того, как я покинул родные края, и лучшего утешителя, чем Фахрам, придумать было нельзя.

– Сомневаюсь, что я дожил бы до нынешних дней, – сказал я ему, – если бы не ваша неизменная доброта и сочувствие здешних священников.

– Что ж, мы будем скучать по тебе. – Он обнял меня. – Хотя уверен, ты не станешь скучать по кое-каким нашим предприятиям, необходимым, чтобы сохранить монастырь. Прошлую ночь я провел на коленях, моля Господа о прощении.

– Вечер выдался любопытным, – признал я, улыбаясь.

– И повторять такое я бы не стал, – сказал Фахрам. – Хотя, возможно, придется рано или поздно. Будем молиться, чтобы Бокхос Санасар не зачастил к нам с визитами.

Насельники нашего монастыря были людьми чрезвычайно набожными, накануне вечером многие из них удалились спать пораньше, дабы не оказаться в компании отъявленного грешника. Другие налегали на похлебку и жевали мясо с такими перекошенными физиономиями, словно сочли угощение отравой. Лишь троим вечер понравился: виновнику торжества Бокхосу Санасару, моему юному подмастерью Гарнику и мне – нам двоим, потому что нас обворожила Айрануш.

– Остается лишь надеяться, что когда Господь призовет меня домой, Он простит меня за то, что я развлекал подобного человека и его гарем, – с отвращением произнес отец Фахрам. – Но я делал это во имя Его. Без подачек Бокхоса наш монастырь не выжил бы.

– Думается, Господь простит вас, – заверил я священника.

– И куда же ты отправишься, покинув нас? – спросил он, и я дал ему обманчивый ответ, придуманный заранее. Отец Фахрам всем желал добра, и скажи я ему правду, он бы сделал все, что в его силах, лишь бы отговорить меня.

– Буду странствовать, – сказал я. – Татев возвратил мне покой, и теперь я чувствую, что готов к общению с людьми.

– Хочешь снова жениться? – с улыбкой спросил Фахрам, и я, слегка покраснев, уставился в каменный пол. Пусть срок моего траура закончился, но было совестно признавать, что меня уже влечет к плотским удовольствиям. – А как насчет Гарника? – продолжил монах. – Возьмешь его с собой?

Такого вопроса я не ожидал и сдвинул брови:

– В конце концов, мы же не семья. Я за него не отвечаю.

– Может, и нет, но ты, конечно, знаешь, как он предан тебе. Он не духовное лицо и не проявляет к служению ни малейшей склонности, так что оставаться ему здесь не очень уместно. Подумай, не взять ли тебе его с собой?

И я подумал. Понимая, что мальчик видит во мне отца, я не был уверен, что смогу оставить его при себе на продолжительное время.

– Пока не знаю, – осторожно ответил я. – Мне нужно кое-что сделать, и при этом лучше бы мне никто не мешал.

– Что же тебе надо сделать, друг мой? – спросил монах. – Надеюсь, ты не имеешь в виду месть?

– Просто я должен идти своей дорогой, и забота о ребенке не входит в мои намерения.

– Он не какой-нибудь ребенок.

– И все же.

– И все же подумай об этом, друг мой. – Подавшись вперед, отец Фахрам положил ладонь мне на плечо. – Это все, о чем я прошу. Мальчик слишком юн, чтобы сидеть тут взаперти в компании стариков. А ты можешь быть ему полезен. Паренька необходимо учить уму-разуму, и сдается мне, размеренная жизнь тебе тоже не помешала бы. Что-то в твоих глазах подсказывает мне, что ты не чувствуешь себя целиком и полностью умиротворенным, хотя и утверждаешь обратное.

Я не ответил, не желая и далее обманывать его.

– Что ж, если ты принял решение, я не стану тебя отговаривать, – вздохнул монах. – Когда ты уходишь?

– Сегодня, ближе к вечеру.

– Тогда у тебя еще есть несколько часов, чтобы подумать над моей просьбой. И вспомни-ка, когда ты прибыл сюда, я не прогнал тебя, потому что понял: тебе нужна поддержка и забота. Полагаю, мальчик также в этом нуждается. Но послушается он только тебя.

Да, я понимал, что будет лучше оставить Айрануш в покое, но, выйдя из церкви, прямиком отправился ее искать. Хотелось взглянуть на нее в последний раз, прежде чем она вместе с мужем-чудовищем вернется в столицу. В глубине души я страстно желал позвать ее с собой, но мне хватило выдержки не поддаться безрассудной горячности – хотя бы потому, что мое влечение к этой девушке основывалось на одном-единственном разговоре с ней. Но как бы усердно я ни разыскивал Айрануш в этот день, найти не смог нигде и решил, что если Бог и правда приглядывает за мной сверху, тогда, возможно, Он предпочел держать нас порознь – моей безопасности ради. И, выкинув Айрануш из головы, я отправился в келью Гарника.

Как и предсказывал отец Фахрам, мальчик едва не расплакался, услыхав, что я покидаю монастырь, и тут же спросил, нельзя ли ему присоединиться ко мне.

– Не знаю, куда заведет меня моя дорога, – сказал я. – И хотя ты мне дорог, не уверен, что смогу о тебе позаботиться.

– Обо мне не надо заботиться! – воскликнул он.

– И все же было бы неправильно втягивать тебя в мои дела, – настойчиво произнес я.

– А что за дела?

– Если скажу тебе, – начал я, хотя и сомневался, стоит ли рассказывать, – обещаешь, что не выдашь меня отцу Фахраму?

– Слово даю.

– Тогда знай: я ухожу на поиски моего двоюродного брата. А когда найду, я предам его смерти. И не ради утоления гнева, но ради справедливости.

Мальчик опустил голову и нахмурился, рубцы на его лице побледнели до розоватости – так всегда бывало, когда он волновался.

– Тебе ведь необязательно это делать, – сказал он. – Ты мог бы забыть о нем, будто его никогда и не было, и начать новую жизнь.

– Мог бы, – согласился я. – Но я так не поступлю.

– А вдруг он уже умер, откуда тебе знать.

– Он жив. Я знаю.

– Счастливее ты от этого не станешь, – продолжил Гарник. – Ну, когда убьешь его. Ты вообще представляешь себе, что значит отнять у человека жизнь?

– Гарник. – Отвечать я не стал, просто глянул на паренька в упор. – Дело в том, что дух моей жены не обретет покоя, пока я не предам этого человека смерти. Либо пока не удостоверюсь, что он перебрался в следующий мир иным способом.

Мальчик кивнул. Наверное, это не настолько страшно, подумал я. В конце концов, убийства в нашей жизни повсюду, куда ни глянь. Кто из нас, армян, подрастая, не навидался голов, срезанных с плеч, или костяных доспехов, пробитых мечом?

– Если ты твердо намерен уйти, тогда, наверное, и мне пора уходить, – сказал наконец Гарник, глядя вдаль поверх монастырских стен. – Я был счастлив здесь, что правда, то правда, но не смогу остаться тут навсегда. Буду бродяжничать, – добавил он с горестным вздохом. – Тогда и нагляжусь на трудности, что подкарауливают одинокого мальчика в этом мире. Меня могут ограбить. Или убить. А то и заставят против моей воли стать утехой жирного старика.

Я закатил глаза, изо всех сил стараясь не рассмеяться.

– Ладно, – сдался я, чего, собственно, он и добивался. – Так уж и быть, можешь пойти со мной. Но мы будем делать то, что я наметил, понял? А если мои замыслы тебе не понравятся, ты волен распрощаться со мной когда пожелаешь. Договорились?

Он улыбнулся во весь рот, что случалось нечасто, а глаза его просияли от радости.

– Договорились, – сказал Гарник.

Уезжали мы ближе к вечеру, монахи снабдили нас парой лошадей и повозкой и подарили старую бурку – на память о них, ну и чтобы не мерзли по ночам. Когда я вышел из кельи со своими скудными пожитками, Гарник уже поджидал меня. Взяв у меня суму, он бросил ее под парусину, которой накрыли повозку, что было уже чрезмерно, поскольку погода стояла чудесная и дождя мы не видели месяцами. Однако я и Гарник все же закрепили парусину на всех четырех углах повозки крепкой веревкой из сизальской пеньки.

– По-моему, это лишнее, – сказал я, кивая на парусину.

– Погода может измениться, – возразил мальчик. – И тогда мы будем рады, что нам есть куда спрятаться.

– Но по дороге мы можем нарваться на грабителей, и они вообразят, что мы прячем что-то ценное. Давай-ка не будем давать им повода для подозрений.

Мальчик оглядел повозку, но, судя по выражению его лица, уступать мне он решительно не желал.

– Пожалуйста, – сказал он. – Я больше тебя ни о чем никогда не попрошу, но пусть покрытие останется.

Странно, подумал я, прежде упрямство ему не было свойственно, но промолчал, полагая, что никакого вреда от парусины не будет, а затем и вовсе повернулся к мальчику спиной, поскольку монахи в полном составе вышли с нами попрощаться. Я поблагодарил каждого по отдельности за то, что они были добры ко мне, пока я жил в монастыре, и пообещал упоминать их поименно в молитвах, если вдруг примусь их читать, хотя это было маловероятно. Забравшись на повозку, я заметил, что по верхней части монастыря бродит Бокхос Санасар и физиономия у него невероятно свирепая. Я не знал, отчего у него испортилось настроение, но радовался, что больше я этого распутного мерзавца никогда не увижу.

Наконец мы тронулись в путь и часа два ехали на запад, почти не разговаривая друг с другом. Я хотел доехать до Галатии, о которой был наслышан от моего двоюродного брата, величавшего это обширное пространство сказочной страной. Поскольку я понятия не имел, где прячется мой кузен, начать поиски с Галатии казалось разумным решением.

– По пути придется где-то переночевать, – нарушил я молчание, не выпуская вожжи из рук. – На закате поищем гостиницу.

– Здесь опасно? – спросил Гарник.

– По-всякому бывает, – ответил я. – Моя покойная жена выросла в подобном месте, и счастливой ее юность не назовешь. Там норовят развратить душу. Впрочем, – добавил я, оборачиваясь к мальчику с улыбкой, – возможно, ты спишь и видишь, чтобы тебя развратили, а, Гарник?

– Может, и так, – хохотнул он в ответ.

Я собирался напомнить ему, как он пялился на Айрануш вчера вечером, но испытал жгучее нежелание хотя бы просто признать возможность тесных взаимоотношений между ними. По возрасту Айрануш была ближе к Гарнику, и естественно, что с ним ей было интереснее, чем со мной. Однако это уязвляло мое обостренное самолюбие, и я промолчал.

Внезапно мальчик чихнул, и звук был настолько странный, приглушенный даже, что я обернулся.

– Что это было? – спросил я.

– Ничего, – ответил он, но не успел он договорить, как опять раздался чих, и Гарник тут был явно ни при чем. С испугу я едва не выпрыгнул из повозки. На дороге мы были одни, ни души на многие мили вокруг, близились сумерки. Может, теперь на дорогах, кроме грабителей, еще и призраки водятся? И должны ли мы бояться сверхъестественных существ так же, как простых смертных?

– Слыхал? – спросил я мальчика.

– Чих? – Он покачал головой: – Нет.

– Если не слыхал, то откуда ты знаешь, о чем я говорю?

Он открыл было рот, но убедительного объяснения подыскать не сумел.

– Гарник, – спросил я, – что происходит?

Я огляделся, и внезапно под парусиной, на которой так настаивал Гарник, что-то зашевелилось. Я замер от страха, затем натянул вожжи, останавливая лошадей, спрыгнул на землю и, обогнув повозку, осторожно приподнял парусину с одного угла. Как же я был потрясен, когда из-под парусины показалась голова. И не чья-нибудь, но голова Айрануш!

– Твоих рук дело? – заорал я на Гарника и, судя по его физиономии, не ошибся. Он выглядел виноватым и одновременно довольным, хотя и пытался это скрыть.

– Не ругайте его, прошу вас, – сказала девушка, вылезая из кузова повозки и приводя в порядок свое платье, ее огненно-рыжие волосы впечатлили меня даже сильнее, чем вчера. – Он не виноват. Я его подговорила. Оставаться с тем боровом я больше не могла. Вы не представляете, каким унижениям он нас подвергает.

На самом деле я обрадовался, увидев ее, но злость и обида за то, что она доверилась не мне, а моему подмастерью, тоже имели место. Скажи она мне, что хочет спрятаться в нашей повозке, я бы охотно устроил ей побег. Но она предпочла Гарника.

– У меня есть деньги. – Сунув руку в карман, она достала тканевый кошелек и потрясла им, чтобы я услышал звон монет. – Не беспокойтесь, я могу заплатить за проезд. Только не прогоняйте меня.

– Значит, нас теперь трое, – вздохнул я, размышляя, как ее присутствие может отразиться на моих личных делах.

– Вообще-то четверо, – раздался чей-то голос, и, повернув голову, я увидел еще одно существо, вылезавшее из-под парусины, – Айдару, мальчика, одетого как девочка, которого Бокхос Санасар брал с собой на званый ужин и который, если верить Айрануш, был приговорен к жуткой медленной смерти по возвращении Бокхоса в столицу. Я смотрел на него, открыв рот от изумления.

– Прошу прощения, – в унисон сказали Гарник, Айрануш и Айдара, и мне ничего не оставалось, как строго поглядеть на них, на каждого по очереди, задаваясь вопросом, куда же теперь заведут меня мои странствования.

Часть шестая

Миллениум

Исландия

999 г. от Р. Х.

Как только я немного поостыл, трое моих спутников со мною во главе отправились на южное побережье острова, в деревню Вик-и-Мирдаль[76], где мы задержались на несколько дней, пытаясь найти судно, которое переправило бы нас через море, на прекрасные, заманчивые земли. И вдруг оказалось, что осуществлению моих намерений угрожают две загвоздки, не связанные ни меж собой, ни с Исландией.

Во-первых, паренек по имени Ими неустанно пророчил конец света, что наступит всего через несколько дней, когда завершится тысячелетие. По-прежнему одетый в медвежью шкуру – сколько бы мы ни уговаривали его носить человеческую одежду теперь, когда звериные фантазии его хозяина никакого отношения к нему более не имели, – Ими сидел в пустой хижине из льда, арендованной нами, рыдал не переставая и твердил, что ему вот-вот гореть в аду в наказание за его беспросветно греховную жизнь.

– Какие грехи ты мог совершить? – спросил я, сомневаясь, что на совести паренька успела скопиться уйма прегрешений.

Но когда он рассказал мне, чем они с Боки Саранссоном занимались, стало трудно отрицать, что у Ими имелись причины для беспокойства.

– И однако, – сказал я в надежде облегчить его душевные муки, – тебя выкупили у твоих родителей, когда ты был ребенком. И если богам вздумается потребовать расплаты, требовать они будут с твоего бывшего хозяина и родичей, но не с тебя.

Утешить его не удалось, Ими продолжал завывать, и я уже подумывал, не оставить ли его в Исландии навсегда. Но Йанника, казалось, была беззаветно предана этому мальчику, а меня влекло к ней, и не хотелось бы опрометчивым поступком лишить себя надежды со временем жениться на этой девушке.

– Почему бы тебе не попросить прощения у богов, если уж ты так напуган? – спросил мой молодой подмастерье Гардр, который, как и я, был сыт по горло плачем и жалобами Ими. – Меньше чем в полумиле отсюда живет священник Стефнир Эйнарссон, можно пойти к нему исповедаться. Я познакомился с ним в наш первый день здесь. Ступай и поговори с ним, вместо того чтобы выть день за днем не переставая, будто псина, потерявшая хозяина.

– Боюсь, Стефнира Эйнарссона убили вчера, – шепнул я Гардру, вероятно не слыхавшему свежих местных известий.

Не прекращавшаяся война между язычниками и христианами разрывала страну надвое, и несколько жителей деревни притащили Эйнарссона, почитателя Иисуса Христа, к замерзшему озеру, загодя пробив полынью посередке, а затем велели священнику поклясться в верности великим богам Одину, Фригг и Бальдуру[77], но, взыскуя мученичества, Эйнарссон отказался, и его на полминуты окунули головой в прорубь с ледяной водой. А когда вынули из проруби, борода и брови священника успели побелеть, и хотя он едва мог говорить, ему опять настоятельно порекомендовали просить вечных богов смилостивиться над ним. Он опять отказался, и его опять окунули в полынью, но теперь держали под водой много дольше; когда же его снова вытащили, Эйнарссон, выдохнув в последний раз, был более не в состоянии просить о милости ни богов, ни смертных. Тогда убийцы просто запихнули его тело обратно в прорубь, под лед, и разошлись по домам в полной уверенности, что сделали работу за Тора[78].

– Ну, мы, конечно, найдем еще кого-нибудь, кто выслушает твою исповедь, – не сдавался Гардр, расхаживая вокруг Ими и пиная в него ледышками, отчего мальчик зарыдал еще громче. – Кончай реветь! – рычал мой подмастерье, но безуспешно. – Кончай реветь, ты, маленький засранец!

Такой была первая загвоздка.

Вторая исходила от короля Оулафира. Проживая в Норвегии, он правил нами удаленно, и вдруг мы узнаем, что король наложил запрет на всякую торговлю до тех пор, пока спорный вопрос о национальной религии не будет решен раз и навсегда. Соответственно обстоятельствам, все лодки заперли у причала, а моряков и капитанов предупредили: наказание за выход в океан – смертная казнь.

– Ходят слухи, что сюда скоро прибудет святой человек, – сообщил Гардр, – посланный королем, чтобы принять закон о том, кому эта страна должна молиться. Вроде бы старых богов придется забыть навсегда, их место займет Назорей[79].

– Святому повезет, если он выберется отсюда живым, – сказал я. – Здешние старцы и не подумают отказаться от старинных обычаев. Они верят в богов Асгарда[80], а не в единственного Бога на небесах.

– А ты? – спросила Йанника, подойдя ко мне так близко, что потребовалась вся моя сила воли, чтобы не обнять ее и не прижать к себе. – Во что веришь ты?

– Я верю, что мы выберемся с этого чертова острова и я исполню свой долг, – ответил я. – Не более и не менее.

– Даже не начинай, смысла нет, – сказал Ими, наконец утирая слезы. – Мир движется к концу. Через несколько дней мы все умрем.

После такого заявления Гардр не преминул наброситься на паренька, Йанника старалась их разнять, я же отошел в сторонку, умоляя неведомо кого, правящего нами с неведомо каких небес, даровать мне терпение, иначе эта разношерстная команда, которой я обзавелся по воле случая, доконает меня. Задрав голову к небу, я подумал, что если нельзя обрести покой на этой изгаженной планете, то, может, там, наверху, мы найдем что ищем.

Следующим вечером, чувствуя, как холод обволакивает мои кости, я закутался в старую шкуру и зашагал к хижине Лиуса Лиуссона, известного бешеной враждебностью к нашим норвежским господам и всегда готового плевать на их правила и законы. Войдя, я обратился к нему по имени, сняв капюшон из уважения к его старшинству, и обнаружил, что Лиус готовит рыбу, нанизанную на прут. Помахав мне – мол, присоединяйся, – старейшина усадил меня у очага.

Выглядел Лиус весьма необычно, больше походя на животное, чем на человека, а кожа у него была такой толстой, что, казалось, иначе как наиострейшим ножом ее не проткнешь. Глаз темнее, чем у него, я никогда не видывал, лицо его всегда было искажено яростью, хотя по этой детали не стоило судить о его характере, ибо собеседником он был на редкость приятным. Я повертел головой, оглядывая стены, и, к моему удивлению, они не были гладкими, как в большинстве хижин, – их превратили в ледяные холсты с резными изображениями богов. Особенно меня впечатлил Тиу[81] – с копьем наперевес он смотрел прямо перед собой, словно угрожая любому, кто посмеет напасть на его заиндевевшее жилище. Над головой бога поместили существо, напоминавшее птицу с острым клювом, в ее глазах светилась мудрость, а растопыренные когти свидетельствовали о готовности к атаке.

Размышляя, как нам выбраться с острова, я тоже часто ловил себя на том, что царапаю ножом картинки на стенах нашего ледяного дома. Образы всплывали в моей голове, но смысл мне не всегда был ясен. Обезьяны, раскачивающиеся на ветвях деревьев. Стая павлинов с переплетенными хвостами. Лицо, высеченное в камне. Откалывая кусочки льда, мои руки двигались почти независимо от моего разума, а потом, глядя на то, что у меня получилось, я ощущал нечто странное, будто меня накрыло волной памяти и я видел сон, а проснувшись, успел почувствовать, как он легкой грезой ускользает от меня в считаные секунды.

– Зачем ты здесь, друг? – спросил Лиус, швыряя рыбьи кости в огонь, отчего они зашипели, добавив воздуху терпкости, прежде чем почернеть и затеряться среди углей.

– Мне нужно судно, – сказал я. – Можешь помочь?

Он пожал плечами и спросил:

– Деньги у тебя есть?

– Есть.

– Тогда, конечно, могу.

Я улыбнулся, и тут из тени вышел маленький мальчик, сын Лиуса. Кутаясь в огромную отцовскую парку, он смотрел на меня подозрительно, с враждебным прищуром.

– Какого размера судно? – спросил Лиус. – Сколько человек поплывет?

– Четверо, – со вздохом ответил я, сожалея, что нас не вдвое меньше.

– Сойдет. Полагаю, ты отвалишь до того, как явятся берсеркеры?

Я пожал плечами. Деревня полнилась слухами, что вместе со святым человеком король пришлет в Исландию отряд берсеркеров, дабы положить конец старинным верованиям раз и навсегда. Об этих воинах ходили легенды, одна страннее другой, поговаривали даже, что они выходцы не из нашего мира и воюют в состоянии транса, пуская в ход оружие, кулаки, ноги, зубы, головы и все, что под руку попадется, лишь бы одолеть врага. Во время битвы они вопят и рычат, как безумные, вселяя в противников такой страх, что многие бегут в ужасе с поля боя. Но берсеркер никого не отпустит живым, он догонит беглеца, собьет с ног, навалится всем телом на труса, а потом отрубит ему конечности, одну за другой, в великой ярости воинского противоборства. Кое-кто вообще не верил, что это люди, но я не придерживаюсь старинных предрассудков, предпочитая считать берсеркеров обычными мужчинами, с той только разницей, что они лишились рассудка и уподобились диким зверям.

– Не то чтобы я их боялся, – сказал я, хотя боялся. И еще как. – Просто я должен исполнить свой долг, но здесь я не могу это сделать.

– Куда ты поплывешь? – спросил Лиус.

– Вокруг побережья Хибернии[82], – ответил я. – А оттуда прямиком в Иберию[83].

– Долгое путешествие. И опасное. Видимо, исполнение этого долга очень важно для тебя.

– Так и есть, – подтвердил я.

Мальчик что-то шепнул отцу на ухо, и Лиус, кивнув, потянулся к ведру, стоявшему рядом с ним, и извлек рыбину; все еще живая, она трепыхалась в его руках. Мальчик положил рыбину на землю, вынул из кармана парки нож с акулой, вырезанной на деревянной рукоятке, и одним точным движением пронзил рыбий мозг. Несчастное создание дергалось всего несколько секунд, прежде чем упокоиться в смерти. Мальчик взрезал рыбину, выпотрошил ее, насадил на прут и, усевшись у очага, внимательно наблюдал, как поджаривается пища.

А я наблюдал, с какой любовью Лиус смотрит на своего сына, и внезапно меня пронзила боль, ведь мой сын не дожил даже до своего второго дня рождения. При этой мысли гнев опалил меня изнутри.

– Мне пора уходить, – сказал я Лиусу решительным тоном.

– Тогда до послезавтра. К этому времени я тебе что-нибудь подберу. Но, может, ты не захочешь уезжать в столь знаменательный вечер?

– Тот, что знаменует конец десяти веков? – Я выгнул бровь скептически. – Если мы сохраняем веру в старых богов, тогда счет времени от рождества Иисуса Христа вряд ли должен для нас что-то значить. Послезавтра меня вполне устраивает.

Я протянул ему кошель с монетами, Лиус медленно пересчитал их и положил кошель себе в карман.

– Что ж, договорились.

Настал вечер миллениума, а Ими по-прежнему наотрез отказывался плыть с нами, и я дал ему ясно понять: либо он составит нам компанию, либо останется здесь, третьего не дано. Йаннику, видимо, задела моя суровая настойчивость, но перечить она не стала, а Гардр, который мальчишку терпеть не мог, откровенно надеялся, что тот выберет второе предложение. Все же Ими согласился-таки отправиться с нами, хотя и выглядел при этом несчастнее не бывает.

Я решил отплыть на закате. Когда солнце начало падать, я вывел судно на большую воду, где заметил корабль, направлявшийся к нам с востока. Флаг короля Оулафира, развевавшийся на мачте, был хорошо виден, а когда корабль приблизился к берегу, отрывистое эхо орущих мужских голосов было отлично слышно над волнами.

– Берсеркеры, – сказал я моим спутникам, в ужасе взиравшим на корабль.

Не без легкой дрожи я распустил паруса, надеясь, что мы достигнем места нашего назначения без происшествий. Со всех стоянок мужчины сбегались к берегу в ожидании высадки варварской орды, защитников становилось все больше, каждый при оружии: копья, ножи, лопаты, веревки – все, что смогли найти. Нам повезло: наше судно до того стояло на приколе за изгибом залива, никто не видел, как мы отплыли, а сейчас на оледеневшие берега уже высаживались воины короля, чтобы развязать невообразимой жестокости бойню.

Отплывая все дальше в открытое море, мы смотрели то с восхищением, то с ужасом, как два племени налетают друг на друга. Отрубленные конечности, головы, срезанные с плеч, кровь, веером оседавшая на волнах… Я чувствовал вину за то, что в рядах моих соотечественников, сражавшихся с врагом, нет меня. Но наше пребывание в Вик-и-Мирдаль изначально предполагалось коротким, а мне предстояло заняться своими делами.

Вскоре мы оказались достаточно далеко, чтобы звуки бешеного насилия оживали только в наших ночных кошмарах, и я встал на свое место у руля рядом с Гардром, стараясь не обращать внимания на горестные стоны нашего мальчика-медвежонка Ими.

– Сколько нам понадобится дней, как думаешь? – спросил Гардр, и, пожав плечами, я посмотрел на небо в надежде, что звезды не позволят нам сбиться с курса.

– Недели две, – ответил я. – И то при условии, что богам не вздумается наслать на нас штормы.

– Я думал, ты не веришь в богов, – улыбнулся Гардр во весь рот, и я вдруг сообразил, что больше не замечаю отметин от уродовавших его ожогов. Если бы не рубцы, парень был бы красавцем.

– Я верю в то, во что я должен верить, – сказал я. – В данном случае в то, что я найду своего кузена. Теперь это моя единственная путеводная звезда.

Мозамбик

1000 г. от Р. Х.

Сны вгоняли меня в ужас.

Днями, неделями, не помню, как долго это продолжалось, я бродил в одиночестве, воображая города и страны, где я никогда не бывал, пререкаясь с людьми, которых я знать не знал, нелепые слова и обрывки странных разговоров перемешивались в моей голове.

Просыпался я в испарине, на влажных простынях, хоть отжимай, и этот мерзкий осадок лип к груди и лицу.

Иногда сквозь трещины в каменной стене рядом с моей головой сверкало солнце и жгло мне веки. Я пытался открыть глаза, чтобы понять, где я, но не различал ничего вокруг, только черноту. Тело ломило от боли, а когда я шевелил ногой или рукой, боль становилась невыносимой, и меня либо швыряло обратно в беспокойный горестный сон, либо я кричал, подзывая кого-нибудь, кто мог бы помочь в моей беде.

Прикосновение прохладной руки, мокрые тряпицы на моем лбу и тихий нежный голос, напевающий незнакомые мелодии, пока сознание то возвращалось ко мне, то вновь пропадало…

Время от времени я вылезал из постели и пытался пройтись по комнате, опираясь на ладони, прижатые к стене, чтобы не упасть, но боль терзала мою лодыжку, и мне стоило неимоверных усилий держаться на ногах. Комната была овальной и почти пустой, в ней не было ничего, кроме постели на полу и деревянного стола с грубой резьбой по поверхности. Единственная дверь вела в другую комнату, и там, внутри, днем и ночью горел огонь, но когда я пытался войти, некто вставал и выпроваживал меня туда, откуда я пришел.

– Вам нужно спать, – уговаривал голос, женский. – Силы вернутся к вам, только если вы будете спать.

Она же и кормила меня. Теплые тарелки, определенно с бульоном, в котором плавали кусочки запеченного мяса и незнакомых мне овощей, запах жасмина и лаванды щекотал мне ноздри, побуждая выпивать миску за миской. Я настолько изголодался, что ощущал, как еда движется по моим внутренностям, взбадривая меня, но как только я наедался, веки мои слипались и я опять погружался в тревожное забытье.

Порой до меня доносилась музыка, звуки струнных инструментов, а потом из воздуха вырастал голос старухи, напевавшей колыбельную. Глубокий голос, подвижный, но, судя по модуляциям, страданий на долю певицы явно выпало побольше, чем на долю многих прочих.

Когда я пытался что-то сказать, слова застревали у меня в горле и старуха прикладывала палец к губам, «ш-ш-ш», утихомиривая меня, как младенца. Надо подождать, говорила она, все свойства и навыки вернутся к тебе, но надо потерпеть. Постепенно я проникся уважением к этой старой женщине, чувствуя себя в безопасности, когда она была рядом. Я спросил, как ее зовут, но, кажется, она не поняла, о чем я бормочу. Что до снов, они никуда не делись, эти бесконечные, непрестанные сны. Пирамиды и скульптуры, драгоценности и деревянные стелы. Сандалии, амулеты и причудливые росписи, украшавшие корпуса кораблей. Что я понимал во всем этом? Однако сны эти казались мне более реальными, чем осязаемый мир вокруг меня.

Наконец однажды утром я открыл глаза и увидел солнце, ворвавшееся в выемку в каменной стене, заменявшую окно, – это отверстие старуха иногда завешивала простыней, чтобы приглушить свет. Я медленно поднялся, привалился спиной к стене и, когда старуха вошла, посмотрел на нее, сумев в кои-то веки сфокусировать взгляд. Она была очень старой и куталась в несколько слоев тряпья, скрывавшего ее дряхлое тело. Кожа у нее была морщинистой, а по белкам ее глаз, по тому, как она глядела прямо перед собой, мне стало ясно, что она слепа.

– Где я? – спросил я старуху. – Что со мной случилось?

Буря, вероятно, разразилась поздней ночью, на вторые сутки нашего путешествия, и последствия ощущались повсюду в стране – от южной ее оконечности и вплоть до прибрежных окраин. Я намеревался плыть на север по направлению к Дар-эс-Саламу, но стоило подуть ветрам, как верхушка грота отвалилась от мачты, и мне оставалось лишь проклинать Лисула – человека, продавшего мне столь ненадежное судно. Нас швыряло по волнам, и надеяться мы могли лишь на милосердие безжалостного Бога.

Сперва я почти ничего не мог вспомнить, разве что ледяной дождь, ночную тьму и наши четыре тела, катавшиеся по палубе, когда мы теряли управление судном. Но неделя шла за неделей, и память постепенно возвратилась ко мне. Я спал в каюте под верхней палубой, когда мой помощник Гавеш прибежал за мной. Небо заволакивают тучи, сообщил он, а там, дальше, видно, как молнии раскалывают небеса. Судя по его голосу, Гавеш был взволнован, но я ничуть не встревожился, полагая, что с подобными случаями мы столкнемся не раз, прежде чем достигнем суши, и ничего страшного в этом нет, нас просто испытывают, но не губят. Однако, поднявшись наверх, я увидел за штурвалом Йайу, а в углу хныкал, причитая, юный Индрус.

Я бросился к румпелю, и тогда Йайа, развернувшись спиной ко мне, начала подниматься вверх по мачте, чтобы привести в порядок обвисший парус. Тем не менее я все еще верил, что крупные неприятности нам не грозят и мы наверняка переживем эту грозу, но очень быстро стало очевидно, что попытки закрепить парус потерпели неудачу, и тут же мы угодили в самую сердцевину шторма. Началась жуткая качка, судно то взмывало ввысь на волне, то ныряло в море, все предметы прибило к корме.

Изо всех сил я старался управлять кораблем, но поскользнулся на мокрой палубе и упал, меня снесло к открытой двери в каюту, и я кубарем покатился по ступенькам вниз, а потом всем телом врезался в деревянную обивку. Я утер лоб, и моя ладонь покраснела от крови, но хотя у меня кружилась голова, заниматься раной было не ко времени. Я со всех ног бросился назад к штурвалу.

За штурвалом стоял Гавеш. Я посмотрел вверх, Йайа отчаянно балансировала на мачте, одну голую ступню уперев в выступ, другой стараясь зацепить парус, и на миг мне почудилось, что ей это удастся, но могучий ветер опять подул в нашу сторону, и я увидел, как она пошатнулась, не удержала равновесие и упала в море. Я закричал, ринулся к борту, Йайа вынырнула на миг, глотая воздух широко открытым ртом, и снова ушла под воду, последней исчезла ее поднятая вверх в тщетной надежде рука. Бессмысленно было бы нырять за нею, ее уже унесло течением, но, к моему ужасу, Гавеш скинул сандалии и вспрыгнул на борт.

– Стой! – хрипло крикнул я. – Ты утонешь!

Он помотал головой, глупый мальчишка, и нырнул вслед за ней. Тогда я занялся тем, что представлялось мне единственно целесообразным в тех обстоятельствах, – упорно старался увести судно обратно, в безопасное место, и громко звал Индруса на помощь.

Все вокруг казалось красным, ибо кровь текла по моему лицу, и я удивил сам себя, когда принялся хохотать как безумный. Йайа и Гавеш наверняка утонули, никто не смог бы уцелеть в тех коварных водах, и все, что я мог поделать теперь, это спасти Индруса и себя.

Оглушительный грохот в небе, прожилка молнии слева от меня, другая справа, а потом – тьма.

На ноги я встал спустя почти месяц, что немудрено, поскольку у меня были сломаны правая рука, несколько ребер и правая лодыжка. Старая женщина, сказавшая, что зовут ее Тозия, держала мои переломы в деревянных шинах, пока они не зажили. Тозия всю свою жизнь провела на взморье в Келимане[84], родила девятнадцать детей, и почти все они погибли в море либо в межплеменных войнах, истощавших нашу страну. Слепая от рождения, Тозия понятия не имела, каково это – любоваться закатом, смотреть на звезды или заметить ласковое выражение на лице человека. Лишь с чужих слов она знала, как выглядят деревья, какими вырастают цветы и на что похожа человеческая фигура, но нельзя было проверить, насколько верно в ее голове были воссозданы эти образы.

Нашла меня утром на побережье, куда меня вынесло приливом, именно Тозия. Еле живой, я цеплялся за обломок корабельной обшивки. О Йайе и Гавеше не было ни слуху ни духу, и я догадывался, что отныне они лежат на дне океана. Впрочем, Индрус пережил бурю – чудом, надо полагать. Тозия и его забрала в свой небольшой дом и, не жалея сил, выхаживала паренька, но спустя неделю он все же умер от ран. Когда я снова начал ходить, она повела меня на поляну в лесу, где похоронила Индруса, я увидел могильный холмик и простой камень. По ее словам, резьбу на камне она сделала сама, используя нож с акулой, вытравленной на деревянной рукоятке, работу глаз взяли на себя ее пальцы, ими она видела формы, возникавшие перед ней.

– Он хоть что-нибудь сказал? – спросил я, представляя, как напуган был Индрус, когда его, вцепившегося в деревянный обломок, понесло неведомо куда. – Он понимал, что произошло?

– Понимал, – ответила Тозия, когда мы встали у того места, где лежали его кости. – Из вас двоих, я думала, выздоровеет он, ведь с каждым днем ему вроде бы становилось лучше и лучше, но однажды вечером он начал кашлять кровью и умер, не прошло и часа. У него внутри что-то повредилось, так я думаю. Твои раны легче было нащупать и вылечить.

– О чем он говорил? – спросил я.

– О своих родителях, – ответила Тозия. – Как они продали его человеку, который дурно с ним обращался.

– Я знал его, – сказал я. – Он заставлял Индруса надевать медвежьи шкуры, когда они совершали совокупление.

Старая женщина повернулась на звук моего голоса и удивленно приподняла бровь:

– Надевать шкуры животных? Что за диковинное издевательство?

– У некоторых мужчин весьма своеобразные повадки, – сказал я.

– Знавала я мужчин, всяких и разных. – Тозия слегка поежилась. – Но никогда не слыхала ни о чем подобном. Ладно, мальчик выиграл покой, Сыч-Копьеметатель проводит его в следующий мир. А ты? – спросила она, когда мы зашагали прочь от могилы паренька к домику Тозии. – Что ты теперь будешь делать? Куда отправишься?

– Дальше, – сказал я. – Вглубь континента. Отправлюсь на поиски…

– Парня с искореженными ногами, – перебила меня Тозия, и я удивленно взглянул на нее.

– Да, – подтвердил я, – моего двоюродного брата. Вернее, таковым я его считал. Он стал причиной неслыханного предательства. Но как вы узнали?

Она подняла руки к небу ладонями вверх.

– Я вижу больше, чем многие мужчины и женщины, – сказала она. – Когда у меня, рождавшейся, отняли зрение, взамен я получила в дар множество разнообразных чувств и ощущений. А кроме того, – добавила она с лукавой улыбкой, – в бреду ты часто упоминал этого парня.

Так я начал все сначала – лишь затем, чтобы потерять еще больше близких людей и совершить путешествие в одиночку. В тот вечер я сидел на берегу, прикидывая, какой корабль я построю, когда окончательно выздоровею, – очевидно, более надежный, нежели тот, что привез меня сюда, – и тогда я впервые подумал, стоит ли мне исполнять свой долг. Мой кузен, конечно, заслуживал расправы – меткого выстрела охотника из засады, – но испытаю ли я удовлетворение, убив его, особенно теперь, когда из-за моих поисков погибли трое ни в чем не повинных людей? Не станет ли погибших еще больше, прежде чем наши пути пересекутся? И еще вопрос, сумею ли я найти его. Я могу попусту потратить годы на поиски кузена – годы, которые можно прожить с большей пользой.

Вдалеке солнце начинало садиться, и, закрыв глаза, я слушал, как волны набегают на берег и эти звуки повторяет эхо. Правда в том, что выбора у меня не было. Я маялся и впредь буду маяться, пока не окажусь лицом к лицу с двоюродным братом и не заставлю его ответить за то, что он сделал.

Я продолжу поиски. В одиночестве.

Часть седьмая

Мелодии цветущей сливы[85]

Бельгия

1050 г. от Р. Х.

Пивные в Брюгге показались мне местом не хуже прочих, где я мог бы остановиться и обдумать, куда мне двигаться дальше. Раны мои затянулись, и когда я довез слепую до ее дома на острове в Харингфлите[86], я сразу поплыл дальше, ибо до материка было рукой подать. Мне чудилось, будто континент раскрывается предо мной, словно устрица, а предатель кузен виделся черной жемчужиной, что поблескивала в коварном устричном сердце. Конечно, Тесия была необычайно добра и заботлива; спасая мне жизнь, она нянчилась со мной, пока я не выздоровел, но смерть трех моих спутников тяжким грузом давила на мою совесть, и я был только рад вновь оказаться среди людей, в шуме и гаме, где я мог притупить чувство вины, наведываясь все чаще и чаще в местные трактиры.

Некоторое время я пил беспробудно, и обычно меня можно было найти в каком-нибудь кабаке: упав головой на деревянный стол с грубой резьбой по поверхности, я заплетающимся языком каялся и просил прощения, пока хозяин заведения либо местный завсегдатай не выволакивал меня на улицу, где и сбрасывал в сточную канаву. По вечерам иногда, прежде чем выпивка возымеет действие, я снимал женщину, ту или иную, но всегда готовую предложить свои услуги за горстку монет, и от таких сделок мое самоуважение испарялось еще быстрее.

Однако именно в пивной под названием «Бикспител»[87] мне повезло столкнуться с моим старшим братом Жаспером, которого я не видел несколько лет. Последний раз наши пути пересеклись на постоялом дворе, где мы оба заночевали, брат тогда направлялся на юг, я на север, и уехал он рано утром, до того как я проснулся. И теперь, когда он шагнул ко мне, улыбаясь во весь рот и широко раскинув руки, я почувствовал, как меня накрывает волной радости.

– Брат! – рявкнул он, при этом губ его я не увидел, ибо лицо Жаспера пряталось под волосами. Рыжая борода разрослась столь густо, что сквозь эту кущу видны были только глаза и нос. Минувшие годы нисколько не состарили брата, его тело, как всегда, было готово к бою. Я не сомневался, что он уложит на лопатки любого, кто хотя бы посмотрит на него как-то не так.

– Жаспер. – Я встал, чтобы заключить его в объятья. – Неужто это ты?

– Я и никто другой! – ответил он. – Заметил несчастное создание, что сидит в уголке и пьет в одиночку, и вспомнил, где я видел раньше эту уродливую физиономию. Зачем ты притащился во Фландрию?

Он уселся напротив меня, и когда к нам подошла служанка с очередной порцией пива, Жаспер рывком усадил ее к себе на колени и, не тратя времени даром, засунул язык ей в рот – вольность, не вызвавшая у нее ни малейших возражений. Оба распалились еще сильнее, когда его рука оказалась под ее юбкой, и на моих глазах служанка, запрокинув голову, задышала прерывисто, наслаждаясь тем, что вытворял с ней мой брат. Я уже подумал, не забыл ли он напрочь обо мне. В итоге он все же отпустил ее, хлопнув по заду на прощанье, и она отправилась обслуживать других клиентов.

– Что? – спросил он, поворачиваясь ко мне; борода его местами превратилась в перья, окрашенные румянами служанки. – Тебе не нравятся женщины?

– Нравятся, – ответил я. – Но обычно я сперва спрашиваю позволения… сделать то, что ты с ней делал.

– Твоя беда, брат, в том, что ты всегда был чересчур вежливым. – Жаспер хлопнул ладонью по столу. – За всю мою жизнь я ни разу не спросил позволения у женщины и не собираюсь впредь. Напомни, брат, ты женат? Или был женат? Я подзабыл.

– Был дважды, – сказал я. – Обеих жен потерял.

– Умерли при родах?

– Первая в стихийном бедствии, вторую убили.

– Надеюсь, ты проклял Бога, ответственного за первый случай, – нахмурился Жаспер. – И убил человека, отвечавшего за последний.

Я одарил его светской улыбкой, и он, хмыкнув, залпом осушил пивную кружку, а потом потянулся к стоявшей посередине стола миске с жареными куриными ножками. Умяв три ножки, он швырнул обглоданные кости через плечо, и те приземлились на темени другого пьяницы; вскинув голову удивленно, он тут же опять заснул. Собака, учуяв поживу, запрыгнула на стол, сгребла кости и забилась в угол, где принялась грызть свою добычу.

– Твой акцент, – сказал я. – Конечно, ты много лет провел далеко от дома, но теперь ты говоришь совсем иначе. Где ты обретался?

– В Шотландии, – ответил Жаспер. – Наверное, я заразился их корявым говором. Жилось мне там очень хорошо, брат. Понаделал кучу детишек, хотя никого из них не видел много лет и не могу сказать, как их зовут. Среди них были и девчонки, и пацаны. По крайней мере, в этом я уверен. Одно время я был фермером, потом обзавелся собственным трактиром, очень похожим на этот, но обслуживать мужчин и вытирать за ними рвоту, когда они перебирали с выпивкой, мне не понравилось. Короче, я разделался с трактиром и снова отправился в путь в поисках чего-нибудь поинтереснее и довольно скоро оказался на службе у короля.

– Короля чего? – спросил я.

– Короля Шотландии, ясное дело, а какого еще я мог иметь в виду? – Он кивком указал на дальний конец помещения, где компания крепких мускулистых мужчин, окружив высокого худого человека, подобострастно смеялась каждому его слову, будто он был величайшим комедиантом в своем поколении: – Вона, вишь? Это он, на дятла смахивает, и веки у него отвисшие.

– Король Шотландии сидит в пивной в Брюгге? – выгнул я бровь. – Верится с трудом.

– Люди умирали, брат, назвав меня лжецом. – Он приблизил свое лицо к моему. – Так что ты уж поосторожнее со словами, ага?

– Прими мои извинения, – я слегка наклонил голову, – просто я не ожидал ничего подобного. А как его зовут?

– Тебе ли не знать имени единственного настоящего короля Шотландии? – Откинувшись на спинку стула, он покосился на меня подозрительно. – Как можно быть таким невежественным? Это король Макбет, собственной персоной! Ты считался самым умным в нашей семье. Неужто ты ничего не знаешь ни о какой другой стране, кроме своей?

– Я на время удалился от людей, – сказал я, решив не посвящать Жаспера в мое недавнее прошлое, – и за политикой не следил.

– В общем, вот он, паршивец несчастный. Он уже десять лет король, ага, с тех пор как Дункан вторгся в Ботнагован, за что и поплатился жизнью[88]. Приятный парень этот Макбет, если застать его в хорошем настроении. А так он гад, конечно. Ему бы только унизить кого-нибудь или извести. Но все равно человек довольно приятный.

– Вот как… Извини… но что король Шотландии делает в трактире в Нижних Странах?[89]

– Ай, дурака валяет, по-моему. – Жаспер подался вперед и понизил голос: – Он сейчас совершает паломничество, да простит ему Господь его вечные глупости. Собирается в Рим, чтобы увидеться с Папой и получить папское благословение, потому что знает, чем можно уязвить английского мудака Эдуарда[90], эти двое друг друга на дух не переносят. А может, он запятнал чем-то душу свою и хочет, чтобы это пятнышко убрали. Я толком не знаю и не переживаю по этому поводу. С людьми вроде меня он не откровенничает.

Я встал и направился в нужник, что был устроен на задах пивной. Проходя мимо стола этого якобы короля, я воспользовался случаем и глянул на него украдкой. Волосы у него были темные, густые и нечесаные, но лицо, не в пример многим нынешним мужчинам, гладко выбрито. Рядом с ним сидела изысканно одетая дама с роскошными светлыми волосами. Когда она поймала мой взгляд, у меня едва не заболели глаза, настолько она была красивой. Невозмутимость была написана на ее лице, и казалось, что она решила смотреть на меня в упор, пока я не отвернусь, что в конце концов я и сделал.

– А та женщина? – спросил я Жаспера, вернувшись к нашему столу.

– Какая женщина?

– Та, что сидит рядом с ним.

Жаспер огляделся, будто не понял, о ком я спрашиваю, хотя в пивной блондинка была единственной женщиной, за вычетом прислуги и проституток.

– Эта драная кошелка? – спросил он. – Пфф… Королева. Внучка короля Кеннета, был такой. Дочь князька французского. Одно время леди Макбет, но этого титула оказалось маловато, чтобы пробиться к власти, и тогда она постаралась вознестись на высоту прямо-таки заоблачную. Поговаривают, все решения принимает она. – Жаспер хмыкнул, поднимая разом пивную кружку и юбку другой проходившей мимо девушки, которая, в отличие от своей товарки, подобных вольностей не поощряла и, взяв с соседнего стола пустую тарелку, разбила ее о голову моего брата.

Отпор он воспринял добродушно и весело смеялся, прижимая запястье к порезу на лбу, пока кровь не свернулась.

– Вообще-то я и сам несколько раз поимел королеву, – добавил он. – И порекомендовал бы ее тебе, брат. Эта похотливая кобылка знает такие трюки, что у любого мужчины слюнки потекут от вожделения.

Слегка опьянев, я не смог удержаться от смеха, и Жаспер пожал плечами.

– Почти всех наших ребят вызывали к ней в спальню, то одного, то другого, – продолжил он. – Ей нравится разнообразие, понимаешь ли. Высокие мужчины, коротышки, толстяки, худые парни. Уродливые тоже, так что не отчаивайся, тебя не обойдут стороной. Королю наплевать. Ему и самому нравится разнообразие, потому дня не проходит, чтобы он не доставил себе удовольствия порезвиться на стороне. Вот что я назвал бы очень счастливым браком.

– Возможно, исповедоваться Папе ему придется много дольше, чем он предполагает, – сказал я. – И ты совершаешь паломничество вместе с ним?

– Я один из его стражей, – ответил Жаспер. – Ему хочется, чтобы мы были мощными и грубыми, так что я тут пришелся в самый раз, разве нет? Хотя представления не имею, зачем кому-то на него набрасываться, в Европе о нем если и слыхали, то краем уха, но бедняге нравится воображать себя очень важной персоной, поэтому он и нанимает парней вроде меня и щедро нам платит. Тебе надо присоединиться к нам, брат! До Рима еще далеко, и в дороге мне будет не хватать толковых разговоров. Многие из этих здоровяков и двух слов связать не в состоянии.

Я недолго раздумывал над его предложением, оно меня сразу привлекло. В конце концов, кормежка и ночлег мне будут обеспечены, а в городах и деревнях, что нам встретятся по пути, я смогу расспросить о моем двоюродном брате. Но пока нам еще предстояло выпить много вина и вспомнить наше общее прошлое. Время пролетело незаметно, и вот уже я, спотыкаясь, взбираюсь в комнату на верхнем этаже таверны, падаю в постель и вмиг засыпаю крепким сном.

Как и любой мужчина, я привык к тому, что мне снятся эротические сны, но той ночью ощущение, что это не сон, но происходящее наяву, было даже более убедительным, чем в годы моей юности, когда я только превращался в мужчину. Между моих ног женщина, мой член у нее во рту, и я стонал от наслаждения, пока она знакомилась с ним поближе. Вскоре сон обрел столь всамделишные черты, что глаза у меня открылись сами собой, и, к моему изумлению, женщина оказалась не моей фантазией, но живым человеческим существом. Я отдернул тонкое одеяло, которым укрывался на ночь, и вот она, голая дама, соблазняющая меня спящего. Мне было все равно, кто она, и прогонять ее я не стал, ибо я уже зашел слишком далеко в своем сладострастии, потому опять откинулся на подушку и закрыл глаза, тогда как она чуть-чуть приподнялась, позволив мне проникнуть в ее тело. Когда я выдохся, я прижал ее к себе в уверенности, что имею дело со шлюшкой, которую мой брат подослал ко мне в качестве сюрприза, и как же я был потрясен, осознав, что передо мной не обычная потаскуха, но персона куда более важная.

– Ты не такой здоровяк, как твой брат, – бесстрастным тоном обронила шотландская королева, когда мы посмотрели друг на друга. – Но, думаю, душа у тебя более чувствительная. И ты продержался немного дольше. Жаспер более заинтересован в собственном удовольствии, нежели в чужом. И нередко он чересчур поспешно этого удовольствия достигает.

– Как вы вошли сюда? – спросил я, пораженный и ошеломленный ее присутствием.

– Замков на дверях нет.

– А что, если король застанет нас вдвоем?

– Короля есть кому развлечь, – ответила она. – Ему делают то, что я только что сделала с тобой. Беспокоиться нет нужды. Мой супруг человек не ревнивый. Между ним и мною полное взаимопонимание.

Я нахмурился. Пусть этот случай и доставил мне огромное наслаждение, но я не был уверен, что мне понравилась ее по-кавалерийски беспардонная напористость. Могла бы сперва спросить меня.

– Вы всегда входите в комнаты незнакомцев посреди ночи, когда они спят, и соблазняете их вот так? – спросил я.

– Под настроение, – ответила она. – И не в моих привычках испрашивать разрешения.

– А если бы у меня была жена?

– Рядом с тобой никого нет.

– Но кто-нибудь мог ждать меня дома.

В ответ она улыбнулась и покачала головой.

– Я не знаю тебя, – сказала она. – Но если я в чем и уверена, так это в том, что с некоторых пор в целом мире нет нигде и ничего, что ты мог бы назвать родным домом. Я это поняла по твоим глазам, когда только тебя увидела.

От ее слов острая боль сдавила мне желудок, но что ж поделать, она была права, и не имело смысла возражать ей.

– Говорят, Жаспер позвал тебя присоединиться к нашей паломнической вылазке? – продолжила она, слезая с меня и собирая свою одежду; я сел в постели и кивнул.

– Позвал, – подтвердил я.

– Ты придерживаешься религиозной морали?

– Нет, я не из таких.

– Тем лучше. Я тоже нет. Как и король в глубине души, но он не совсем свободен от предрассудков.

– Хотя не так давно я прожил год среди монахов, – сказал я. – И общение с ними мне помогло. Там была умиротворенность, бесподобная…

– Плевать я на это хотела, – оборвала она меня на полуслове.

Я рассмеялся, не зная, то ли обижаться, то ли восхищаться ее прямотой.

– Тебя предупредили, что в Риме мы рассчитываем на аудиенцию у Папы?

– Жаспер сказал мне.

– Возможно, тебя это заинтересует – неважно, верующий ты или нет.

– Думаете, мне будут рады?

– В Риме? Откуда мне знать?

– Я хотел сказать, если я присоединюсь к вашей свите, это не вызовет некоторой… неловкости?

Она расхохоталась.

– Ты невероятно наивен, да? Нет, тебе не нужно ни о чем беспокоиться. В нашем путешествии, может, я и захочу опять заняться с тобой тем же, чем и сейчас, а может, и нет. Кто знает? Так что угомонись, в любом случае выбор за мной, тебя я и спрашивать не стану. Между прочим, если бы ты случайно не встретился с братом, куда бы ты отправился? Какие у тебя были соображения?

– Путешествовать по большим городам Европы, – ответил я. – Я пытаюсь разыскать моего старого друга и, если мне хватит времени, наверняка найду его.

– И этот человек напакостил тебе?

– Именно.

– То есть ты намерен убить его.

– Да.

Она кивнула:

– Тогда ты должен это сделать. Некоторые убийства оправданны.

– Полагаю, королевы хорошо осведомлены на сей счет, – заметил я, и она бросила на меня угрожающий взгляд.

– Не наглей. Мой муж взошел на трон сообразно старинному обычаю. Одолел короля Дункана в бою. Тот занял Морей, который был нашей вотчиной, в ответ мой муж повел на него свою армию. И правильно сделал. Дункан пал на поле боя, и корона перешла к моему супругу. Да, убийства имели место, но всегда в целях самозащиты. Таков был порядок испокон веков. Так завоевывают трон. Наверное, тебе не понять, ты слишком безобидный.

– Не настолько, как вы думаете, – спокойно ответил я. – На моих руках кровь более чем одного человека.

– Тогда ты лишь такой же, как все в этом пропитанном багрецом мире. – Она встала и направилась к двери. – Жизнь предоставляет нам выбор. Мы причиняем боль или мучаемся болью. Мы предаем или нас предают. Мы убиваем или убивают нас. Если хочешь выжить, необходимо понимать, на чьей ты стороне.

– А на чьей стороне вы? – спросил я, и она улыбнулась, словно ответ был очевиден.

– На моей собственной, – сказала она. – Всегда на моей собственной.

Часов через несколько я спустился из своей комнаты в столовый зал таверны, где Макбет, его королева и их охрана поедали обильный завтрак. Все выглядело так, словно ничего исключительного минувшей ночью не произошло.

– Ну что, брат? – спросил Жаспер, отвел меня в сторонку и обнял тяжелой мускулистой рукой. – Ты принял решение? Присоединишься к нам?

– На какое-то время, – сказал я. – Возможно, до Рима не доберусь, но если предложение остается в силе, отчасти я проделаю это путешествие вместе с вами и, по крайней мере, заработаю себе на пропитание.

Он хлопнул меня по спине так сильно, что я подался вперед, споткнулся о стул и упал на пол. Жаспер разразился смехом, а когда он поднял меня, я увидел, что королева тоже хихикает и качает головой.

– Два брата снова вместе, – провозгласил Жаспер. – Это закон природы! Отец гордился бы нами, глянь он на своих сыновей сейчас!

Нидерланды

1086 г. от Р. Х.

Одно дело гордиться своими воссоединившимися сыновьями, но, подозреваю, наш отец был бы куда менее счастлив, узнай он, что человек, которого нас наняли охранять, всего через несколько дней был убит родным братом и мы не сумели предотвратить случившееся.

С королем я был едва знаком и особого чувства утраты не испытывал, но королева Адела была явно сама не своя, и она обратилась к моему брату Яннику за советом, как ей быть дальше. Янник настоял на том, чтобы мы все покинули наши жилища под покровом ночи, но, предупредил он, в безопасности мы себя почувствуем лишь спустя несколько дней, когда доберемся до Энсхеде, поселения в Нидерландах.

Естественно, королева боялась, что предатели, убившие своего властелина, станут преследовать и ее тоже, но в дороге мы старались заметать следы. Поскольку нас было всего семеро – королевская особа, ее фрейлина, Янник, еще трое солдат и я, – мы надеялись, что доедем до Фландрии без происшествий.

– Назовем это паломничеством, – взволнованно объявила королева под цоканье копыт наших лошадей, и Янник вместе с остальными солдатами кивнули в знак согласия, ибо воины всегда предпочитают думать, что они двигаются к некоему важному месту, а не бегут с поля боя. – С раннего детства мне рассказывали о необыкновенно красивом соборе Святого Бавона в Генте, и если меня спросят, я скажу, что хочу преклонить колени перед алтарем именно в этом соборе, дабы помолиться о душе моего возлюбленного супруга.

– Вы верующая, миледи? – спросил я. Мы ехали впереди и разговаривали вполголоса, чтобы наши спутники не подслушали нас.

– Разумеется, – ответила она. – Я миропомазанная королева. Как иначе бы я удостоилась этого титула, если бы не моя преданность Христу?

В ответ я промолчал. Несмотря на траур, Адела являлась в мою спальню каждую ночь. Обычно она приходила, когда все прочие уже спали, но до утра никогда не оставалась, предпочитая возвращаться в свои покои, когда наши игры заканчивались. Любовницей она была ненасытной и требовала от меня столь многого, что я пребывал в постоянном изнеможении.

– Вы его любили? – спросил я.

– Кого? – прозвучало вместо ответа.

– Вашего мужа, конечно.

– Нет, разумеется, нет, – засмеялась она. – До чего же ты наивен. Короли и королевы не вступают в брак по любви. Но он был довольно хорошим человеком, на свой лад. Получше многих прочих властелинов. Спору нет, он был идиотом, но среди рожденных править это далеко не редкость.

Должно быть, я ахнул от столь безжалостной честности, потому что она вопросительно взглянула на меня.

– Воссев на троне, счастлив он не был никогда, – пояснила она тоном нянюшки, разговаривающей с ребенком. – Короли всегда несчастливы, ты разве не замечал? Стоит принцу взойти на отцовский трон, как он тут же хватается за карту мира и спрашивает себя, какие страны он хочет завоевать, – все чтобы доказать, насколько он лучше, чем тот, кто произвел его на свет. Мой муж положил глаз на Англию, ты не знал? Английского короля он считал узурпатором, но они все узурпаторы, если внимательно изучить их родословные. Даже я могла бы разъяснить ему, что завоевать островное государство куда сложнее, чем завоевать страну, окруженную со всех сторон сушей. На самом деле однажды я так и сказала мужу, но он только рассмеялся в ответ и велел мне сосредоточиться на шитье. Собственно, если бы моего супруга не прибили на алтаре в Оденсе[91], рано или поздно он все равно погиб бы на каком-нибудь английском поле боя. Это был лишь вопрос времени. Хотя я надеялась, что он не пойдет на поводу у своей дурости, пока наш сын не повзрослеет настолько, чтобы стать правителем. А теперь гляньте на нас, – со вздохом добавила она, указывая на пустынную дорогу, уходившую вдаль.

– А вы? – спросил я. – Когда мы прибудем во Фландрию, как вы поступите? Останетесь в Генте? Удалитесь в монастырь?

Хохоча, она погладила меня по предплечью с такой нежностью, что мужчины, ехавшие позади нас, воочию убедились в нашей с ней близости.

– О-о, я рада, что ты с нами, глупенький ты мой, – сказала она. – Умеешь ты меня рассмешить. Неужели я похожа на женщину, рожденную для того, чтобы надеть черную вуаль?

– Пожалуй, нет, – ответил я. – Наверное, нет.

– Я пока не решила, что мне делать дальше, – продолжила она. – Закрепить за моим сыном трон – моя важнейшая обязанность, но в одиночку мне с этим не управиться. Придется написать моим европейским союзникам. С половиной из них я состою в родстве, а значит, хотя бы один из этой компании придет мне на помощь. Мысль о том, что братоубийца Олаф усядется на украденный трон, меня бесит, да и прочие самодержцы от него не в восторге. Если меня вынудят, вернусь в Данию и всажу меч в его сердце. Либо найду другого короля, годного в мужья. Или наследного принца, если мои дела будут уж совсем плохи. Выгодного брачного союза ищу не я одна, нас таких немало рассыпано по континенту. Именно этим мы, королевы, и заняты. Выходим замуж, наших королей убивают, или они умирают, и мы выходим замуж снова и снова, пока наша красота не поблекнет. Но мне уже почти двадцать четыре года, то есть время не на моей стороне.

В ее намерениях я не усомнился ни на миг, и, хотя я не уклонялся от обещания охранять королеву, лично для меня путешествие оказалось не менее полезным. Путь нам предстоял долгий, и через каждую дюжину миль мы устраивали привал, чтобы лошади отдохнули. В эти промежутки, пока остальные бражничали в трактирах, я знакомился с людьми, ходил из дома в дом, от стола к столу, расспрашивая, не встречался ли им мой вероломный кузен.

Еще в детстве я страстно увлекся рисованием и даже надеялся стать художником, но после смерти жены рисовать прекратил. Однако вернулся к этому теперь, изобразив достаточно похоже кузена Ялмара на листках бумаги, и показывал рисунок местным жителям. До сих пор я не нашел никого, кто мог бы мне помочь. Иногда кто-нибудь припоминал, что видел этого человека, но не совсем уверенно, а один раз или два было даже упомянуто имя мужчины, похожего на Ялмара, каким я его изобразил, и поэтому я надеялся, что, по крайней мере, двигаюсь в правильном направлении. А когда служанка заговорила о постояльце, который весь вечер вырезал орлов на своих костылях, я окончательно воспрял духом, понимая, что я верно взял след.

А потом наконец я напал на золотую жилу.

Мы остановились на ночевку в Энсхеде, где я повел себя как обычно: накормил и почистил щеткой моего коня, прежде чем найти колодец, чтобы смыть с себя дорожную грязь, а затем шагал от трактира к трактиру, показывая встречным мой рисунок. Когда я вошел в пивную под названием «Таверна Носклита»[92], посетителей там было полно самых разных, мужчин и женщин, помоложе и постарше, а у камина парень пел песни, аккомпанируя себе на скрипке. Я переходил от человека к человеку, задавая одинаковые вопросы и каждый раз получая отрицательные ответы. В конце концов, разочарованный, я уселся в углу и заказал еды и пива. Девушка с подбитым глазом и синяками на лице принесла мне миску с жареными куриными ножками, а когда я попросил ее присесть за мой стол, она покачала головой, скривив рот презрительно.

– Я не шлюха, – огрызнулась она, – даже если меня за такую принимают время от времени. Если хотите кого-то оседлать, ваша лошадь в стойле, ступайте туда.

– Я не за этим сюда пришел, – сказал я, выпрямляясь на стуле и стараясь изо всех сил выглядеть смирным и честным. – Я лишь хотел задать вам несколько вопросов. И на этом все.

Она нахмурилась и насторожилась:

– Я ничего плохого не делала.

– А я вас ни в чем и не обвинял. Вот, – я бросил несколько монет на стол, – если я отдам их вам, вы хотя бы присядете рядом, пока я ем?

Она уставилась на монеты, затем накрыла их ладонью и сунула украдкой в карман фартука. Сидя напротив меня, девушка убрала волосы со лба, и при свете свечи я смог увидеть, что ее синяки начинают понемногу сходить, приобретая мерзкие лиловые и желтые оттенки.

– Кто это вас так? – спросил я.

– А вы как думаете? – ответила она, кивнув головой в сторону жирного мужчины за стойкой бара. Он громко подпевал скрипачу.

– Ваш муж?

– Нет, слава Христу.

– Ваш отец?

– Мой дядя. Я работаю на него. Это его заведение.

– И чем вы заслужили избиение?

– Да все тем же, – пожала она плечами. – Сказала что-то не так, посмотрела на него как-то не так, пролила вино из бокала. Немного надо, чтобы его разозлить. И он обожает раздавать тумаки, вот в чем дело. Все вы, мужчины, обожаете бить женщин, разве нет? Вы прямо-таки кончаете от этого.

– Не все мужчины, – покачал я головой, возражая. – Не я.

Она закатила глаза. Очевидно, она уже наслушалась подобных уверений и всякий раз обнаруживала довольно скоро, что ее обманули.

– Здесь нет ни одного мужчины, который бы не колотил свою жену когда ему вздумается, – сказала она, наклоняясь вперед. – Скажи мне, что ты не такой, и я назову тебя вруном.

– Думай что хочешь, – ответил я. – Но это правда.

– Тогда чего тебе от меня надо? Просто нравится смотреть на расквашенную физиономию девушки, когда ты ешь, так, что ли? Это обостряет аппетит?

– Я ищу кое-кого, – признался я. – Мужчину. И возможно, ты его видела, он бывал здесь.

– Ты в Энсхеде, – сказала она. – Знаешь, сколько людей здесь бывает? Каждый день сотни проходят через город, а может, и тысячи, и мало на ком из них я задерживаю взгляд. Иногда кто-нибудь скажет «пожалуйста» или «спасибо», и этого хватает, чтобы они показались особенными, не такими, как все, но даже их я мгновенно выбрасываю из головы, стоит им расплатиться по счету и уйти.

– У человека, о котором я говорю, переломанные ноги, он ходит на костылях, – продолжил я. – С ним произошел несчастный случай, когда он был еще ребенком.

Она молча потянулась к моей тарелке, взяла кусок мяса и запихнула в рот, а потом медленно пережевывала, барабаня пальцами по столешнице. По выражению ее лица я догадывался, что сказанное мною перекликается с тем, что она сама видела и знала.

– Изуродованных мужчин в городе полным-полно, – наконец ответила она. – Посмотри на него, – кивнула она на человека, сидевшего в нескольких стульях от нас, у него была одна нога, и он тоже опирался на костыли. – Ногу он потерял, упав с лошади, и животное опрокинулось на него, переломав ему кости. А вон тот со шрамами по всему лицу? Его пометили за то, что он спал с чужой женой. А этого видишь? – Она указала на парня, с виду безобидного, левой рукой он вытирал стол в углу трактира, поскольку правую руку ему отрубили по плечо, оставив жуткий обрубок. – О том, что с ним произошло, я даже не хочу тебе рассказывать.

– Ни один из них меня не интересует, – сказал я, подаваясь вперед, чтобы вынудить ее посмотреть на меня, но она отпрянула, будто я собирался ее ударить, тогда как мне нужны были только сведения и ничего более. – Лишь один человек заботит меня. Вот, взгляни.

Я извлек рисунок и передал его девушке. Посмотрев на листок бумаги, она сдвинула брови. Затем, оглядевшись вокруг, словно ей стало страшно, она наклонилась поближе ко мне и понизила голос.

– Ладно, этого я помню, – тихо сказала она.

– Правда помнишь?

– О да. Но сколько ты дашь за то, что узнаешь?

Я вынул из кошеля еще несколько монет и положил их перед ней.

– Он жил здесь, – улыбнулась она, прибирая к рукам деньги. – В Энсхеде, месяца два или три. Там был… – Она замолчала и опять встревоженно огляделась. – Жди здесь, – сказала она, встала и направилась в другой конец пивной, где заговорила с одноруким парнем.

Я наблюдал за ними, но вскоре потерял обоих из вида, когда посетители все повскакивали, чтобы спеть хором. Не поискать ли ее в толпе? – подумал я, но побоялся совсем ее потерять и остался сидеть за столом, пытаясь унять волнение. Когда девушка вернулась, я с нетерпением уставился на нее, но, к моему разочарованию, она покачала головой.

– Я ошиблась, – сказала она, отдавая мне рисунок. – Я не знаю этого человека. Никогда в жизни его не видела.

– Но ты только что говорила…

– Да пойми же, я его не знаю. Такой мужчина здесь никогда не бывал.

– Ты лжешь, – сказал я, вставая и распаляясь от злости.

– Не лгу! – отрезала она. – И более того…

Закончить фразу она не успела, ибо к моему столу подошел ее дядя. Он утирал слюни с подбородка и явно был из тех, кто умеет настоять на своем.

– Ты все съел, друг, – сказал он, забрал мою тарелку, кружку и бросил их через плечо, совершенно не заботясь о том, где и на ком они приземлятся. – Денег с тебя не возьму. Тебе сегодня бесплатно, так что удачный выдался у тебя вечерок. А теперь ступай-ка ты своей дорогой, а то как бы чего не вышло.

– Добрый вечер, сэр, – поздоровался я. – Меня зовут…

– Твое имя интересует меня не больше, чем размер твоего члена. Здесь тебе ловить нечего. Пора тебе уходить.

– Не понимаю, почему вы так рассердились, – сказал я, начиная злиться. – Я лишь хочу узнать…

– Либо уйдешь подобру-поздорову, либо я вышвырну тебя отсюда, – шагнул он ко мне, свирепея, и я сдался, осознав, что мое время в «Таверне Носклита» истекло.

Несколько мужчин сгрудились вокруг хозяина таверны, и я понимал, что поздним вечером, с алкоголем, струившимся в венах, ничто их так не обрадует, как драка с незнакомцем. Обозлившись и сожалея о зря потраченном времени, я встал и вышел из трактира.

Ялмар определенно бывал здесь, пусть и неведомо когда, но по каким-то причинам девушка солгала мне. Я зашагал обратно к таверне, где остановились королева Адела и наш отряд, но вдруг услыхал шаги за спиной. Я обернулся, сжимая рукоять меча из опасений, что кое-кто из местных решил-таки настичь меня в темноте и прикончить. Щурясь, я силился различить, кто идет за мной, и выдохнул с превеликим облегчением, когда увидел, что по пятам за мной следует не шайка пьяных подонков, а однорукий парень. Судя по всему, у него и в мыслях не было нападать на меня.

– Кто ты? – спросил я, мои слова эхом прокатились по ночному проулку. – Чего ты хочешь?

– Альфред из Энсхеде, – ответил он негромко, осторожно приближаясь ко мне. – Девушка из трактира, с которой вы разговаривали, она мне двоюродная сестра. Мой отец – тот самый мужчина, что прогнал вас.

– И зачем я тебе понадобился? – спросил я.

– Она рассказала мне, кого вы ищете. И показала рисунок.

– Значит, ты узнал его? – обрадовался я.

– Его зовут Ялмар, – ответил парень.

– Так и есть! – воскликнул я. – Откуда ты его знаешь?

– А вы? – настороженно спросил он.

– Он мой кузен, – ответил я. – Я очень давно его не видел, и мне необходимо найти его. У нас с ним есть одно… незаконченное дельце.

– Мы были друзьями, – сказал Альфред, опустив голову, и его голос слегка дрогнул. – Он жил в Энсхеде некоторое время, но три недели назад уехал.

– И чем он занимался здесь?

– Работал в кузнице, мастерил подковы для лошадей. Там я с ним и познакомился. Коня моего отца надо было подковать, и я привел животное в стойло, где хозяйничал Ялмар. Мы разговорились. И стали друзьями.

– И? – продолжил расспрашивать я. – Что с ним стало?

– Он сбежал, – ответил Альфред.

– Но почему?

– Кое-что случилось.

Я чувствовал, что мое терпение истощается.

– Просто скажи мне, – попросил я, – что он сделал? Причинил тебе вред? Это он сделал? – Кивком головы я указал на обрубок.

Алая плоть на срезе выглядела мягкой. Казалось, руку парень потерял совсем недавно, и хотя Ялмар причинил мне много горя, я бы сильно удивился, окажись мой кузен способным на подобную жестокость.

– Ялмар ни одной живой души не обидел бы! – воскликнул Альфред. Подняв голову, он смотрел прямо на меня, и по его интонации я понял, что он искренне верит в то, что говорит. – Он был самым добрым и самым достойным человеком, какого я когда-либо знал.

Я уставился на него. Было время, когда я сказал бы то же самое, но то время миновало.

– Что произошло между вами? – Я шагнул к нему, и теперь мы стояли в темноте почти вплотную друг к другу. – Просто расскажи. Не в моих интересах трубить о ваших скандальных поступках, но мне важно знать. Вы были любовниками? Я прав?

Парень кивнул.

– И что произошло? Он чем-то обидел тебя?

– Мой отец застал нас. Началась драка, и, к счастью, Ялмар вырвался и убежал. Больше я его не видел. Если найдете его, скажите ему, что он не должен возвращаться сюда. Мой отец обещает убить его, попадись он ему на глаза.

Согласно кивнув в ответ, я спросил:

– А убить тебя отец не обещал? Это его работа?

– Да. – Альфред взглянул на свое правое плечо. – Сперва он отрубил мне кисть. Неделей позже укоротил мою руку до локтя. А еще через неделю до предплечья. Кажется, теперь он унялся, хотя бы временно, не могу же я вытирать столы без обеих рук, но отец ясно дал понять: если Ялмар вернется, он проделает то же самое с моей другой рукой, затем с моей правой ногой, а потом с левой. А с Ялмаром он обойдется еще хуже. Вроде бы меня женят. Несколько дней осталось до свадьбы. Невеста…

– Но ты знаешь, куда он мог уехать? – перебил я. – Ялмар то есть. Он когда-нибудь говорил о том, куда он денется, если ему придется покинуть Энсхеде?

– Никогда, – покачал головой Альфред. – А знай я ответ на ваш вопрос, меня бы здесь сейчас не было. Я был бы с ним. Он уехал навсегда. Нет, вам его ни за что не найти.

– Любого можно найти, – сказал я парню, вручая ему несколько монет его увечья ради. – На это просто нужно время. И терпение. К счастью, того и другого у меня вдоволь.

Швеция

1133 г. от Р. Х.

В нашей компании, как выяснилось, я был не единственным, вовлеченным в романтическую интерлюдию, поскольку мой старший брат Янне умудрился соблазнить фрейлину королевы Ульвид. Звали ее Улла, и брат, кажется, был совершенно без ума от нее. Я не очень понимал, чем Улла вскружила ему голову, ибо выглядела она так, словно появилась на свет в результате насильственного спаривания верблюда и козы, а ее бороде позавидовал бы любой викинг. В придачу воняло от нее воистину безбожно по причине ее неодолимого отвращения к воде.

До того как королеву Ульвид заставили покинуть Копенгаген, Улла сумела обручиться с неким датским графом и с тех пор не упускала случая пожаловаться – мол, ее лишили возможности возвыситься до аристократических кругов только потому, что она оказалась, по ее словам, на услужении у норвежской шлюхи, которая сперва была королевой Швеции, потом королевой Дании, а теперь она возвращается в Стокгольм, чтобы снова стать королевой Швеции.

– Эта дура не в состоянии решить, какой трон ей больше нравится, – ворчала Улла, когда ее госпожа не могла ее услышать. – Скачет от одного к другому в надежде найти сиденье помягче и поудобнее, чем предыдущее. Своего первого мужа убила она, конечно…

– Ты не знаешь наверняка, – из осторожности перебил ее Янне. – Будь добра, побереги свой язык, как бы она тебе его не отрезала.

– Я знаю, что говорю, – не унималась Улла. – А в Дании она превратила жизнь короля Нильса в сущий ад. Бедняга, наверное, был бы только рад покончить с междоусобицей, как и его брат Кнуд. Впрочем, распутная женушка Кнуда Адела Фландрская, по крайней мере, смогла утешиться тем, что ее супруга убили в доме Божьем, а не на улицах Шлезвига[93].

Я никогда не слыхал об Аделе Фландрской и не бывал в Шлезвиге, но при упоминании этих имени и названия холодок пробежал по моей спине, будто чужак потоптался на моей могиле.

– Что на тебя нашло? – спросила Улла, морща нос. – Адела умерла еще до твоего рождения, и что толку переживать за нее сейчас. Другое дело Ульвид. Куда она отправится, если ее следующий брак долго не протянет? Надо ли Аделизе Английской беспокоиться, как бы наша королева не приплыла по морю, чтобы выкрасть короля Генриха? Эта женщина не уймется, пока не уложит в постель всех королей всех европейских стран, и, вероятно, даже этого ей будет мало. И тогда она обратит взор на восток, туда, где обитают варвары.

– Женщин у меня было немного, брат, – сказал Янне, когда мы ехали в аббатство Врета, где королева Ульвид пожелала почтить память своего первого мужа, злодейски убитого короля Инге, и лишь затем отправиться пешком в столицу знакомиться с третьим мужем. В ее понимании она совершала паломничество и непрестанно повторяла это слово, намекая, что ее странствие одобрено на небесах, хотя многие среди нас полагали, что королева скорее рассчитывает на отпущение ее собственных грехов. Ведь ходили слухи, что Ульвид собственноручно приготовила напиток, лишивший короля жизни. – Не больше тысячи, по моим подсчетам, – закончил свою мысль Янне.

– Тысячи? – воскликнул я, не поверив своим ушам. Я с трудом мог вообразить, как столь оголтелому распутнику хватает сил исполнять свои обязанности с утра до вечера.

– Знаю, это число не назовешь большим, – слегка пристыженно ответил Янне, пожимая плечами. – Но по мне, в самый раз. Я человек нетребовательный и ограниченный в средствах. А у тебя сколько их было?

– Поменьше, – ответил я и, поскольку мой ответ прозвучал изрядным преувеличением, добавил: – Много, много меньше, чем у тебя.

– И однако, по-моему, я никогда не встречал женщину, хотя бы чуток похожую на Уллу. Она вытворяет такое, что у тебя пальцы на ногах скручивает и глаза из орбит вылезают.

– Надо же, – сказал я, отказываясь даже вообразить, на что способна эта женщина.

– А ты когда-нибудь видел такую красавицу?

– Она… бесподобна, несомненно.

– Мне нравится это слово, брат, «бесподобна»! Точно про нее сказано.

– А ее… ее необычный аромат? – спросил я, аккуратно подбирая выражения.

– Знаю, – ответил он, просветлев лицом. – Освежающий, правда? Мне нравится, когда от женщины пахнет мясом и пивом!

– Тогда понятно, почему ты так привязался к ней, – сказал я. – Она определенно пахнет и тем и другим. Помимо многого прочего.

– А ведь ты еще не нюхал ее потаенные местечки, – добавил брат с похотливым смешком. – Женщина за год ни разу не мылась, и там, внизу, запах такой, что…

– Братец, прошу тебя! – вскричал я, поднимая руку с целью удержать его от дальнейших подробностей, ибо меня уже тошнило. Я представить себе не мог, как вздорная уродина может показаться обворожительной в постели… И хотя нежелательные подробности все равно последовали, я был рад за Янне и мне было приятно, что брат запросто беседует со мной о столь интимных вещах.

– А ты? – спросил он. – Вроде бы ты доволен этой поездкой.

– В смысле?

– Да ладно тебе скромничать, брат! – Он хлопнул меня по спине. – Ты и Ульвид. Хотя лучше живи своей жизнью. Она вот-вот станет королевой в третий раз, имей это в виду. Своего первого мужа она убила, второго уморила и теперь возвращается в Швецию, чтобы выйти за нового короля. Сколько еще корон она присвоит, пока не увянет ее красота?

– Она не убийца, – сказал я.

Мне льстило ее отношение ко мне, разумеется, а любовью она занималась так, что дух захватывало, но если начистоту, я считал ее страшным человеком – порой она бросала на меня взгляд, в котором ясно читалось: если я перестану соответствовать ее требованиям, она без зазрения совести перережет мне горло и найдет кого-нибудь другого для удовлетворения ее телесных нужд.

– Или ты сам нацелился на корону? – спросил Янне, и я рассмеялся.

– Корона мне вряд ли светит.

– Разве? Если она убьет третьего мужа и взойдет на трон в Швеции, ей понадобится супруг. Кто-нибудь на замену бывшему мужу. Здесь слишком долго правили мужчины, и поговаривают, что ни одному мужчине так не идет держава[94], как ей. Но и запросы у нее тоже будь здоров. Ей по плечу объединить скандинавские королевства и править ими всеми, если, конечно, она до такого додумается.

– Мне нисколько не хочется быть королем, – покачал головой я. – Это не по мне, я человек простой.

– То же самое о себе говорят все честолюбивые люди, – сказал мой брат.

Королева Ульвид предупредила меня: в аббатство Врета она хочет войти одна. Аббатству насчитывалось не менее тридцати лет, и хотя она и ее первый супруг снабжали эту обитель деньгами на протяжении своего правления, королева захаживала туда крайне редко. Примечательно, что один из этих визитов пришелся на тот вечер, когда ее муж хлебнул из кубка с отравой и рухнул замертво.

Воспользовавшись отсутствием королевы, Улла с Янне исчезли в лесу, фрейлина свисала с его плеча, как мешок с картошкой. Я старался не гадать, каким проказам они предаются в чаще, – наверняка Улла жалуется на жесткость коры, или на насекомых в траве, или на слишком жаркое либо недостаточно жаркое солнце, а то на чересчур яркое или слишком тусклое.

Пока королева пребывала в аббатстве, я прогуливался вокруг, задрав голову, разглядывал часы на башне, восторгался орнаментами на стенах обители и ощущал покалывания в сердце – ведь когда-то искусство было частью моей жизни, и я спрашивал себя, зачем я с этим покончил. На миг, когда я читал надписи, вырезанные в камне, мне даже подумалось, а не поставить ли крест на поисках Хассе и просто вернуться домой, оборудовать мастерскую и вновь заняться тем, что некогда было моим любимым делом. Я протянул руку к резьбе на стене, и стоило пальцам коснуться камня, как в тот же миг сверкнула молния и грохотнул гром, но, глянув вверх, я не увидел ни облачка на голубом небе. Мои спутники, казалось, ничего не слышали, несмотря на оглушительный шум, они преспокойно беседовали друг с другом, и ничто их не тревожило. Опять полыхнула молния и прогремел гром, и теперь моя рука словно прилипла к стене, и как я ни старался отдернуть руку, у меня ничего не получалось. Чье это колдовство? – задавался вопросом я, и лишь негромкий плач, раздавшийся неподалеку, положил конец этому странному наваждению. Рука моя легко отделилась от стены.

Я огляделся, чувствуя себя совершенно разбитым, и увидел, как молодая женщина в белой рясе и вуали послушницы завернула за угол и села на скамью, в руках она сжимала четки. Она беззвучно плакала, и, заинтригованный, я подошел поближе. Остановившись в нескольких шагах от нее, я негромко покашлял, чтобы она с испугу не бросилась бежать, но когда она взглянула на меня, я подумал, что эта женщина не из пугливых.

– Кто вы? – спросила она.

Я поклонился, давая понять, что ничего дурного я не замышляю, затем представился и сказал, что прибыл сюда вместе с другими слугами королевы Ульвид.

– Я столкнулась с ней в аббатстве, – сказала незнакомка, – хотела поприветствовать ее, но она отмахнулась от меня, как от назойливой мухи. А сейчас, надо полагать, она стоит на коленях и молит о прощении.

– Либо молится за упокой его души, – предположил я. – Ибо кто знает, что на самом деле произошло той ночью. А вы кто, осмелюсь спросить? Не скажете ли свое имя?

Она окинула меня взглядом с головы до ног, словно решая, хочет ли она продолжать этот разговор. «Сигне», – ответила она в конце концов.

– Вы монахиня?

– Пока нет, – она тряхнула головой, – но однажды ею стану, так мне было сказано.

– Сказано? Значит, вы не сами выбрали эту стезю?

Она пожала плечами и отвернулась.

– Позволите мне присесть? – спросил я.

И опять ей понадобилось время, чтобы решить, удостоить меня подобной чести или нет, но все же она кивнула, и я сел на скамью рядом с ней, сохраняя приличествующее расстояние между нами.

– Давно вы живете в аббатстве? – спросил я.

– Полгода, – ответила она.

– Что-то подсказывает мне, что вы оказались здесь не по своей воле.

Она улыбнулась горестно и отвернулась, слезы текли по ее щекам, а когда она снова заговорила, голос ее звучал почти как музыка.

– Мне девятнадцать лет, – сказала она. – И я женщина. Вы действительно думаете, что я хоть что-нибудь могу сделать по собственной воле?

– Нет, – покачал головой я. – Вероятно, нет.

– Так устроен мир, – сказала она.

– То есть родные отправили вас сюда?

– Не совсем, – усмехнулась она. – Это долгая история и не та, в которой стоит копаться в столь чудесный день, как сегодня. Особенно в обществе незнакомца.

– Тогда, может, вы мне скажете, почему вы плакали? – спросил я.

– Потому что сегодняшний день для меня очень важен, – ответила Сигне. – Он запечатлен в моем сердце.

Я кивнул и, узнав достаточно, более ее не расспрашивал.

– А вы? – поинтересовалась она. – Долго пробудете в аббатстве?

– Мы поедем дальше, когда королева закончит с молитвами. Шведский король готовится взять ее в жены.

– Надеюсь, у него есть кому пробовать пищу перед подачей на стол, – обронила Сигне, и я невольно рассмеялся. А подняв голову, я увидел Ульвид, она стояла у входа в аббатство, наблюдая за мной с каким-то странным выражением на лице. Я вскочил на ноги, готовясь уйти, как только меня позовут, и обернулся к Сигне сказать, что рад знакомству с нею, но ее уже не было на скамье, ноги унесли ее туда, откуда она появилась.

Я смотрел ей вслед, даже когда королева окликнула меня, а потом снова окликнула, пока я наконец не повиновался и не направился к ней. Когда я встал перед ней, она влепила мне пощечину, ее перстень задел мою губу, из уголка рта закапала кровь.

Оказалось, мы уезжаем не сразу по окончании молитв королевы, потому что аббатиса, мать Пернилла, пригласила Ульвид отужинать и переночевать во Врета и на следующий день продолжить путь в столицу. Сидя рядом со мной над несытным блюдом из овощей и сушеного мяса и потягивая вино из бокала, королева была все еще зла на меня, но я делал вид, что не замечаю ее раздражения, и разговаривал с ней так, будто ничего необычного не произошло. В итоге она отложила в сторону свои столовые приборы и повернулась ко мне, пылая яростью.

– Я не позволю выставлять меня дурой, – сказала она.

Я продолжал есть, пытаясь угадать, что у нее на уме.

– Ты слушаешь меня?

– Я слышу вас, разумеется, – ответил я. – Но не понимаю, о чем вы говорите.

– О тебе и той девчонке. В саду.

– Вы имеете в виду монахиню?

– Послушницу.

– Все равно что монахиня.

– Ты пытался соблазнить ее.

Я покачал головой.

– Меня можно много кем назвать, – сказал я, – но не соблазнителем монахинь, это не в моем духе. Если я чем-то не угодил Вашему Величеству…

– Вспомни, что случилось с моим первым мужем, – прошипела она. – Здесь, в этом самом месте.

Взяв кувшин вина, что стоял перед нами, она наполнила мой бокал. На миг меня словно парализовало, но затем я поднял бокал, осушил его до дна, отодвинул пустую посудину в сторону и вернулся к еде. Отныне я более не желал бояться королевы. Если смерть придет за мной, пусть приходит. Меня подвергали испытаниям куда более страшным.

– Я не сознавал, что у вас есть чувства ко мне, – сказал я. – Наши отношения виделись мне сугубо плотскими.

– Не обольщайся, – ответила она. – Мои чувства к тебе не сильнее тех, что я бы испытывала к бродячему псу. Но если пес мой, значит, только я могу играть с ним. Так что не пытайся одурачить меня, слышишь? Нам осталось провести вместе несколько дней, потом, возможно, я захочу, чтобы ты задержался во дворце подольше. Мой следующий супруг – мужчина не бравый, слыхала я, а мне нужны развлечения.

Китай

1191 г. от Р. Х.

Если я и чувствовал себя уязвленным от того, что моя жизнь стала целиком зависеть от прихотей и капризов императрицы Ли Феньянь, это были сущие пустяки по сравнению с подневольностью ее мужа, императора Гуан Цзуна, нашего Верховного Правителя[95]; пусть его и называли то Высочайшим, то Сыном Небес, страданий на его долю выпало изрядно по причине ошибочного выбора жены.

Несколькими неделями ранее эту ядовитую тварь, эту змею подколодную, эту вечно сквернословящую бабу я сопровождал на обратном пути в Линьань[96] после ее паломничества в монастырь Шаолинь, и теперь я глубоко сожалел о том, что мне вообще нашлось место в свите Высочайшего, ибо я обнаружил, что если тебя однажды пригласят в императорский дворец, то выбраться оттуда будет почти невозможно.

По дороге из провинции Хэнань ненасытная императрица требовала, чтобы я неустанно доставлял ей плотские удовольствия, и мой брат Цзяо Лунь[97], посмеиваясь над тем, как я исхудал, посоветовал мне, уже не шутя, прекратить отношения с ней, как только мы въедем в имперские земли. Многие поддавались ее чарам, сказал мне брат, чтобы потом горько пожалеть о столь нелепой и неуместной связи. К его совету я был только рад прислушаться, но когда мы прибыли в столицу, императрица не разрешила мне выйти в отставку, несмотря на мои нижайшие просьбы и уговоры. Я даже поведал ей о моем прошлом и о поисках моего беглого кузена Хая – в надежде, что моя искренность проторит дорожку в ту потаенную часть ее души, где хранилась доброта, однако, к моему разочарованию, но не к удивлению, речи мои она пропустила мимо ушей.

Будучи человеком слабым, император находился под пятой своей матери, высокородной вдовствующей императрицы У, и самой Ли Феньянь, двух женщин, сцепившихся в смертельном бою за господство над его душой. Матери У я боялся даже больше, чем ее невестки, ибо Высокородная славилась тем, что могла внезапно отдать приказ казнить любого, чем-либо ей не угодившего. Любой, самый пустяковый промах был ей поживой, этой прирожденной убийце, – недостаточно низкий поклон, когда императрица проходила мимо; тембр голоса, оскорблявший ее императорское чувство гармонии; цвет одежды, раздражавший ее императорские зрачки, – и я старательно избегал те помещения дворца, где она обычно проводила время, ибо перемычкой между моей головой и плечами я безусловно дорожил и отнюдь не желал, чтобы ее переломили надвое.

Должность, на которую меня взяли при дворе, была из тех, что при иных обстоятельствах доставила бы мне огромное удовольствие, ведь до убийства моей жены и сына я шил ханьфу на продажу, а в юности даже придумывал роскошные наряды для богатых дам в нашем городке, и мои разноцветные саш[98] прославили мой стиль. Заведовать императорским гардеробом с сорока швеями под моим началом стало бы заманчивым предложением, если бы я не рвался оказаться совсем в другом месте.

Почти каждую ночь Ли Феньянь без предупреждения приходила в мою комнату и объясняла в подробностях, какими способами я удовлетворю ее на сей раз, прибегнув к гнусным извращениям, о которых она прочла в запретных книгах. Если мое поведение не совпадало с ее желаниями хотя бы на йоту, она злилась и била меня палкой по голове, приговаривая «лисий характер», «кроличье отродье» и «сиротская кряква», дабы унизить меня, но в приступах нежности она крепко прижималась ко мне, уверяя, что ни один мужчина никогда не доставлял ей такого наслаждения, как я, – комплимент, что мог бы польстить тщеславию гордого мужчины, но для меня он лишь означал, что мое пребывание в Линьане продлится еще дольше, чем я предполагал.

В одну из таких встреч, совершив ряд самых что ни на есть непристойных действий, от которых воротило бы даже животных на скотном дворе, я сел на уголок кровати, исполненный отчаяния и стыда, и, взглянув на Ли Феньянь, сладко вздыхавшую от доставленного ей удовольствия, я решил повторить мою просьбу.

– Возможно, если бы Ее Императорское Величество, наиболее искристый алмаз в мерцающей тиаре нашего мира, позволила бы мне покинуть столицу на год, я смог бы получить разрешение продолжить мое путешествие и…

– Нет, – перебила она, взмахнув рукой, словно отгоняла назойливую муху.

– Дочь Небес, милосерднейшая императрица Ли Феньянь, вспомнит, конечно, что когда я примкнул к ее свите по приглашению моего старшего брата Цзяо Луня, сделано это было с намерением сопровождать караван Ее Императорского Величества только до Линьаня, дабы я смог по пути расспрашивать людей, не попадался ли им на глаза мой двоюродный брат.

– Мы об этом уже говорили, – закатила она глаза. – Много раз. И каждый раз ответ был «нет». Таким он и остается.

– Ваш покорный слуга польщен тем, что самая прекрасная драгоценность в диадеме небес не противится общению с таким ничтожеством, как я, – гнул я свое. – Но от надежного человека я слыхал, что многие молодые мужчины во дворце едва не слепнут от восхищения, когда Ее Императорское Величество, ярчайшая жемчужина в сердце достославной устрицы, проходит мимо них. Многие умерли бы счастливыми, если бы смогли провести хотя бы одну ночь вместе с ней, удовлетворяя все ее нужды до единой.

Зевнув во весь рот, она посмотрела на меня так, словно раздумывала, чего ей больше хочется – совокупиться со мной в пятый раз за день или обезглавить меня.

– Очень мило с твоей стороны подыскивать мне удовольствия, – сказала она. – Но дело в том, что я пытаюсь позабавиться с другими мужчинами в те ночи, когда я не с тобой, однако никто из них не удовлетворяет меня так, как ты. Ты не самый красивый мужчина на свете, тем не менее надо признать – есть в тебе некая прелесть. Нет, ты останешься здесь, всегда к моим услугам, и будешь гордиться оказанной тебе честью. Возможно, со временем ты мне надоешь – состаришься, скукожишься и будешь не в состоянии делать то, что положено делать мужчине, – и когда этот день настанет, я либо утоплю тебя в реке, либо разрешу тебе покинуть дворец. Либо, кто знает, ты предпочтешь убить себя, чтобы избежать позора, прослыв неспособным ублажить меня мужчиной.

Вскоре до меня дошло, что чем настойчивее я упрашиваю ее отпустить меня, тем более она упорствует в намерении оставить меня при дворе. Недели тянулись одна за другой, и я уже был настолько взбешен и расстроен, что клял свою несчастную судьбу, по чьей немилости я оказался во дворце. Не только время шло, но и двоюродный брат Хэй, несомненно, уходил все дальше и дальше от меня. Я подумывал сбежать, но понимал, что прежде, чем я успею далеко уйти, императрица вышлет за мой охотников и, напав на мой след, они вернут меня прямиком в ее когти. На городской площади с меня сдерут кожу, по полоске за один раз, а она будет смотреть и смеяться.

Словом, выбора мне не оставили, кроме как служить ей впредь и надеяться, что когда-нибудь что-нибудь, должно быть, случится и мне наконец повезет.

Нескончаемые супружеские измены не мешали Ли Феньянь исходить ненавистью к мужу за то, что он содержал во дворце гарем с наложницами и те пеклись о его удовольствиях с не меньшей самоотдачей, чем я по отношению к императрице. Большинство из этих женщин были неразговорчивыми, но дружелюбными, и я особенно сблизился с одной из них, девушкой по имени Шань, с которой познакомился вскоре по прибытии в город, застав ее плачущей в одиночестве в дворцовом саду. С тех пор мы несколько раз встречались и приятно проводили время, она меня заинтересовала, хотя расспросов о себе девушка избегала и о своей жизни почти ничего не рассказывала. Я знал о ней лишь то, что в Линьань ее привезли в качестве наложницы по приказу императора – проезжая через ее город, он случайно увидел Шань, стоявшую на обочине у дороги. Очарованный ею, он приказал одному из стражников доставить ее в столицу, и, разумеется, как и у всех его подданных, иного выбора, кроме как подчиниться, девушке не оставили.

Была в гареме еще одна заметная девушка, Хуань, в ее манере держать себя проглядывала некоторая властность, поскольку всем было известно, что император был расположен к ней более, чем ко всем прочим. Конечно, она была писаной красавицей и к тому же певуньей с нежным приятным голосом, поэтому, наверное, не стоило удивляться, что император радовался ее присутствию во дворце. Каждый вечер на закате солнца Хуань стояла на балконе, выходившем на центральную часть двора, и исполняла «Мелодии цветущей сливы» якобы для окрестных жителей, а на самом деле для императора. Сидя у фонтана, он забывал обо всем, слушая ее пение и позволяя голосу своей любимицы проникать в глубины его души.

– Императрица ее не выносит, – сказала мне Шань однажды ранним вечером, когда мы прогуливались по дворцовому парку. – Она терпит остальных, потому что понимает: ее мужу они безразличны, он и не заметит, если кто-нибудь из них умрет, но ее бесит то, что император испытывает чувства к Хуань, ведь до сих пор он не проявлял чувств ни к кому и никогда.

Той частью дворца, где проживали наложницы, управляла Юай, дама благородного происхождения, состоявшая в любовной связи с моим братом, что виделось мне чем-то совершенно несуразным. Общество Юай было мне всегда в тягость, ибо по натуре она была взбалмошной и редко мылась, но дурной запах ее плоти оказался, как ни странно, афродизиаком для Цзяо Луня. Однажды вечером она и я, вместе с Цзяо Лунем и Шань, сидели у фонтана в саду, ветер дул в западном направлении, и вонь, окутывающую Юай, сносило в сторону моего брата. Он втягивал носом этот смрад, будто пес, что вожделенно принюхивается к своей еде, пока Юай рассказывала нам, насколько императорская чета ненавидит друг друга.

Хотя Юай утверждала, что терпеть не может слухов, она была кладезем дворцовых сплетен и распоряжалась ими по своему усмотрению. В тот вечер она поведала нам о скандале, случившемся, когда поутру Ли Феньянь вошла в опочивальню императора, застала там наложницу Хуань и разъярилась. Девушка выбежала голышом из комнаты, рыдая как ребенок, а Юай, приложив ухо к замочной скважине, подслушивала, как императрица орет на супруга, требуя прогнать всех наложниц и хранить верность законной жене.

– Чудная мысль, – рассмеялся ее супруг. – На протяжении всей истории нашей страны каждый император брал наложниц в свою постель. Почему я должен стать первым, кто нарушит эту традицию?

– Потому что я не желаю никому и ни в чем уступать! – прорычала она.

– У вас есть ваши мужчины, – сказал император. – Почему бы мне не иметь моих женщин? Мы ведь не можем спать только друг с другом, верно? Вы ненавидите меня, а я вас видеть не могу.

– Здравое рассуждение, муж мой, – подумав, ответила Ли Феньянь. – Но одно дело блудить с наложницами и совсем другое – влюбиться в одну из них.

– Влюбиться? – переспросил он, смеясь. – И в кого же я, по-вашему, влюблен?

– В Хуань! – закричала она. – Не держите меня за дуру. Она мне не нравится, и я не доверяю ей. Она не выказывает мне уважения, соответствующего моему титулу и статусу. Весь двор знает, что каждый вечер вы сидите в саду, слушая, как она хрипит и ноет. Это унижение для меня.

Император покачал головой. Пусть под нажимом жены и матери он почти целиком отдал в их руки управление двором, но существовало одно место, где он был твердо намерен остаться хозяином. В конце концов, встречи с Хуань были счастливейшими мгновениями его жизни, и он не был готов расстаться с этим счастьем ради кого-либо – и менее всего ради жены, откровенно презиравшей его.

– Итак, что прикажете мне делать? – спросил император, взбешенный ее бессмысленной ревностью.

– Снести ей голову с плеч!

– Никогда!

– Вырвать ей глаза и отсечь уши!

– Нет!

– Прекратить видеться с ней!

– Это невозможно!

– Отправить ее обратно домой!

– Ни за что!

– Вы осмелитесь пренебречь своей женой?

– Осмелюсь!

Тогда Ли Феньянь метнулась к кровати императора, схватила его обеими руками за горло и принялась душить, отчего Юай пришлось вбежать в комнату в сопровождении четверых охранников Гуан Цзуна, которые оттащили рассвирепевшую жену, оставив императора потирать синяки на шее и плакать как девчонка, – унижение супруга вызвало у Ли Феньянь взрыв хохота.

– Прекрасно, повелитель мой, – объявила она, отбиваясь от мужчин, пытавшихся ее усмирить. – Если вы не желаете заняться этим делом, тогда я займусь им сама.

– И что бы это значило? – спросил Цзяо Лунь, уткнувшись носом в вонючее плечо Юай.

– Кто знает? – ответила Юай. – У этой женщины здравомыслия не больше, чем у саранчи. Она на все способна, лишь бы настоять на своем.

– Мне жаль императора, – покачал головой мой брат. – Чтобы с ним так разговаривать, да еще женщине, это надо же! И я всем сердцем сочувствую тебе, брат, ведь тебе приходится удовлетворять желания этой волчицы по ее первому требованию.

Я взглянул на Шань, щеки у нее алели, так на нее подействовала последняя фраза Цзяо Луня. Думаю, ни для кого не было секретом, что меня регулярно вызывают в спальню императрицы, но упоминать об этом я бы не стал.

Несколько ночей спустя Ли Феньянь ошарашила меня, сообщив, что, возможно, мне все же дадут разрешение покинуть Линьань.

– Я поразмыслила над твоей просьбой, – начала императрица. Она сидела у окна, развалясь в кресле с резными символами огня, земли, ветра и воды, и накрашенным ногтем постукивала себя по подбородку. – Я поняла, что была к тебе слегка несправедлива. Верно, когда ты впервые примкнул к моей свите, ты честно предупредил о своих дальнейших намерениях, и тебе придется простить меня за то, что, настолько привязавшись к тебе, я не хотела тебя терять. Но теперь я вижу, что это было эгоистично с моей стороны.

Я не сводил с нее глаз в ожидании развязки: либо она жестоко потешается надо мной, либо действительно говорит то, что думает.

– Дочь Небес! – воскликнул я, падая на колени и целуя ее ступни. – Ярчайший Луч Утреннего Солнца! Ваше великодушие поразительно! Я глубочайше признателен вам, и когда я найду моего зловредного кузена Хэя и оборву эту затянувшуюся связь между его головой и телом, я стану воспевать ваше достославное имя бесконечно.

– Разумеется. – Она выставила ладонь вперед, дабы положить конец моим изъявлениям благодарности. – Отпуская тебя, лично я приношу великую жертву. И надеюсь, что ты выкажешь ответную благодарность.

– Безотлагательно! – Я вскочил, расстегивая пуговицы на штанах, и успел спустить их до колен, когда она тряхнула головой, рассмеялась и велела мне остановиться.

– Нет, не это, – сказала она. – По крайней мере, не сейчас. У меня к тебе куда более важная просьба.

– Все что угодно, Высочайшая. Лишь произнесите нужные вам слова, и я полечу исполнять ваше поручение со скоростью тысячи лошадей.

– Комнаты во дворце на самом верху, где наложницы проживают, – сказала она. – Ты там бывал?

– Я знаю, где они, конечно. Но никогда туда не заходил. Для меня это запретные покои.

– Но, стоя внизу, ты разглядывал крышу?

– Да, Ваше Великолепие.

– Тогда тебе знаком балкон, где эта дочь горного козла стоит каждый вечер и мерзко мяукает, загрязняя воздух и выдавливая кровь из ушей невинных душ. Эти звуки разносятся по всему двору, и мой муж Гуан Цзун, дурак дураком, сидит у фонтана и слушает ее серенады с таким выражением на лице, что всем, кто глянет на него, становится не по себе.

Я кивнул. Сам я часто прятался в тени, чтобы послушать, как Хуань, одаренная певица, воскрешает некоторые из наших старинных мелодий.

– Перила на том балконе, – продолжила императрица. – Я бы хотела их ослабить. Несколько болтов стоило бы выдернуть из стен.

– Но если случится так, что… – нахмурился я.

– Если случится так, это всего лишь будет означать, что перила расшатались, и ничего более. Тот, кто ослабит перила, не понесет ответственности за беду, что может позднее произойти с кем-то, прислонившимся к ним. Ты горишь желанием покинуть Линьань и вернуться к своим поискам отмщения ради или нет? Что ж, вот как ты сумеешь достичь своей цели. Могу я положиться на тебя, сделаешь ли ты то, что мне нужно?

Я чувствовал, как падает сердце в груди, пока мои хорошие ангелы воевали с моими плохими, но в итоге я покачал головой.

– Нет, – сказал я. – Сделай я нечто подобное, и кто-то упадет с балкона, тогда я наверняка окажусь в ответе за смерть этих людей, будто сам столкнул их вниз.

– Ничего подобного никому и в голову не придет.

– При всем уважении, Лучезарная, мне ведь пришло.

– Какая жалость, – ответила она со вздохом после продолжительной паузы. – Но, с другой стороны, это означает, что я буду наслаждаться плотскими удовольствиями с тобой еще много, много лет. Возможно, до конца наших жизней? Мы сможем вместе стареть. Разве это не замечательно?

– Умоляю, Величайшая Звезда в Поднебесье, – сказал я, падая на колени.

– Молчать! – гаркнула императрица. – Я обратилась к тебе с простой просьбой, однако ты отказал мне. Тогда почему я должна исполнять твои желания? Нет уж, мы забудем этот разговор, словно его и не было, и вернемся к нашему прежнему распорядку. Раздевайся немедленно, пес, у меня возникла особо странная фантазия, и я хочу поделиться ею с тобой. Сперва она может показаться грубоватой, даже противоречащей законам природы, но меня она приводит в восторг.

И, к моему неизбывному стыду, я решил сделать то, о чем она просила. Спустя два дня, поутру, когда наложницы принимали ванны, я поднялся на верхний этаж дворца, украдкой пробрался по коридору в большую комнату, где женщины сидели по вечерам с шитьем, дожидаясь, пока император призовет кого-либо из них в свою спальню. Сердце тяжело билось в моей груди, страх смешивался с отвращением к себе, но, повторял я себе снова и снова, я ничего такого не делаю, лишь ослаблю несколько болтов, и что бы ни случилось потом, за это я уже не отвечаю.

Взобраться на балкон было очень легко, и оттуда открывался захватывающий вид на дворцовые угодья. Посмотрев вниз, я увидел то место, где каждый вечер сидел Гуан Цзун, наслаждаясь голосом любимой наложницы; из осторожности я хотел поскорее разделаться с поручением императрицы и недолго думая поступил так, как меня научили: вынул кое-какие болты и ослабил несколько других. Положив болты в карман, я вышел в коридор, и тут, к моему ужасу, за моей спиной раздался голос, окликавший меня по имени. Знакомая, хотя и неприятная вонь наплывала на меня.

– Что ты здесь делаешь? – воскликнула Юай, госпожа наложниц, и встала передо мной, сдвинув брови.

– Я заблудился, – ответил я.

– Заблудился? Здесь? Ни за что не поверю. Надеюсь, ты не пытаешься заигрывать с наложницей. Ты ведь знаешь, как наказывают за это?

Кивнув, я пробормотал извинения, и – наверное, из любви к моему брату – она отпустила меня презрительным взмахом руки, предупредив, что об этом никому нельзя обмолвиться ни единым словом, после чего, свернув в коридор, Юай исчезла. Вынув болты из кармана, я пялился на них, осознав наконец всю серьезность того, что я сделал. Мне очень хотелось уехать из столицы, отчаянно хотелось, но разве жизнь ни в чем не повинной девушки не слишком высокая плата за мою свободу? Я взвыл от безысходности, и этот вой освободил меня от проклятья, что наложила на меня Ли Феньянь. Я бросился к комнате наложниц, а оттуда на балкон – в надежде укрепить перила. Но, едва приступив к починке, я услыхал шум, доносившийся из коридора, и, оглянувшись, увидел наложниц – посвежевшие от купания в ванне, облачившись в чистые ханьфу, они гурьбой выходили из своей комнаты. И остановились как вкопанные, ибо мужчин никогда не впускали в эту часть дворца; зажав ладонями рты, девушки не знали, смеяться им или вопить от ужаса.

Я поклонился, умоляя о прощении за то, что вторгся в их священное пространство. Изгоняя меня, Юай процедила сквозь зубы, мол, это было последним предупреждением, и если она еще раз застанет меня здесь, она доложит главе имперской гвардии, а тот, не колеблясь, удалит глаза из моей головы.

– Погоди, – умолял я, зная, что балкон по-прежнему небезопасен. – Ты должна сказать Хуань, чтобы она не…

– Ничего и никому я говорить не собираюсь, – рявкнула Юай, выталкивая меня на лестницу. – Убирайся, ты, развратная скотина, а иначе можешь не дожить до завтрашнего утра.

Часом позже я стоял в тени деревьев, наблюдая, как император садится на свое обычное место и поднимает глаза вверх, ожидая появления своей возлюбленной Хуань. Когда она появилась, я затаил дыхание, волнуясь и надеясь, что перила простоят до завтра, и тогда я вернусь и починю их. Закончив первую песню, Хуань подалась вперед, оглядывая город, раскинувшийся перед ней. Казалось, что все сложится хорошо, опасаться нечего, и я с облегчением выдохнул.

Вторая песня была даже красивее, чем первая, и, почти закончив, Хуань посмотрела вниз, улыбнулась и послала воздушный поцелуй своему возлюбленному императору. Обычно она исполняла только две песни, но на этот раз он попросил спеть еще, и когда ее голос опять зазвучал, я обратил внимание на фигуру, возникшую на противоположной от меня стороне императорского подворья, взиравшую вверх с не меньшим волнением, чем Гуан Цзун или я. То была императрица, моя презренная любовница, и она не вздрогнула, не отвернулась, когда наша птица певчая вновь запела.

В тот же миг грянул гром, сверкнула молния, наложница задрожала, балкон заскрипел, перила полетели вниз, а вслед за ними Хуань; упав с высоты в сто футов, она разбилась насмерть, из неподвижного тела торчали переломанные, неестественно согнутые конечности, кровь ручейком стекала к ногам Владыки Десяти Тысяч Лет[99].

Греция

1223 г. от Р. Х.

Следующую неделю я провел в одиночестве, если не считать крысиного семейства, в малюсенькой темной тюремной камере, мучаясь от голода и жажды и проклиная собственное непростительное себялюбие и мою ничем не объяснимую дурость. Когда покровитель моего брата Гергу Акило пригласил меня в свой особняк, я злоупотребил его гостеприимством, позволив его жене соблазнить меня, а затем сделавшись сообщником этой женщины, задумавшей убить любовницу своего мужа.

Должно быть, в долгих странствиях, затеянных с разрушительными и смертоносными целями, я забыл себя настоящего, но если я и испытывал жгучий стыд за содеянное мною, это чувство не шло ни в какое сравнение со жгучей ненавистью к Лике. В часы бодрствования я мерил шагами камеру, кляня имя и обворожительность этой особы, и лишь в те мгновения, когда заглядывал в себя поглубже, я признавал, что должен отвечать за свои действия и что в моем падении некого винить, кроме меня самого. Теперь на моей совести было четыре смерти. Как я мог допустить такое?

Гергу, богатейший торговец пряностями в Греции, с самого начала относился ко мне хорошо. Он даже вознаградил меня за то, что я обеспечивал безопасность его жены во время ее паломничества, сделав мне заказ – покрыть мозаикой стену его дома. И хотя я только и думал, что об отъезде, работал я с удовольствием, ибо минуло много времени с тех пор, когда мне предоставляли возможность заняться тем, что я так страстно любил. Я решил изобразить двенадцать канонических богов античной Греции[100], используя крошечные кусочки битого стекла и камня, дабы эти изображения ожили на моем мозаичном полотне.

– Скажите-ка, господин Умелец, – обратился ко мне Гергу всего за несколько дней до моего ареста, когда я работал над вертикальной фигурой Диониса, бога виноградарства; на моей мозаике он угощал плодами своего божественного промысла лежащую Деметру. – Как случилось, что человек с вашими талантами кочует по городам и весям, вместо того чтобы посвятить свои дни искусству?

– История эта долгая и запутанная, – ответил я, существенно приукрашивая положение дел. – Могу лишь сказать, что моя жизнь – помесь ясности с непостижимостью. Трижды я любил и трижды потерял своих любимых. Горечь – моя старая знакомая, а пятна с моей души смыть непросто.

– Вы были женаты на каждой из этих женщин?

– Только на двух.

– И они родили вам детей?

– Да, но ни один не выжил.

– Нас с Лике судьба не одарила ни сыновьями, ни дочерьми, – сказал он, печально глядя себе под ноги. – Как бы я хотел, чтобы все сложилось иначе. В нашей бездетности моя мать винит мою жену. Наверное, вы заметили, что эти женщины не очень ладят друг с другом.

Отвечать я не стал, не придав значения его словам, но да, с моего прибытия в Афины мне было очевидно, что его мать и жена увязли в вечной битве, выясняя, кто из них обладает наибольшим влиянием на Гергу. Я добавил кусочек бирюзового стекла в виноградную гроздь и вдруг устыдился, сообразив, что наставляю рога человеку, которому просто не повезло, а ведь он мне нравился и относился ко мне по-дружески. Из соседнего особняка послышалось пение, молодая женщина аккомпанировала себе на кифаре, и Гергу встрепенулся, ибо пела его ненаглядная Гермиона, в которую он был безумно влюблен и чью смерть я ускорю, прежде чем солнце взойдет и сядет много, много раз.

В камере я часто размышлял о Лике, о том, испытывает ли она столь же острые угрызения совести. Ее упрятали в соседнюю камеру, где она часами выла и орала либо внезапно затихала, и я думал, а не покончила ли она с собой. Будь у меня необходимые орудия под рукой, я бы так и поступил.

Я снова увидел солнце, когда меня в кандалах, прикованного к лошади, протащили по улицам Афин; местные греки, сбившись в кучки, проклинали мое имя, плевали в меня и, целясь в голову, забрасывали гниющими фруктами. Проведя неделю в заточении в тесной камере, я обнаружил, что еле хожу, но споткнись я или упади, лошади поволокут меня по земле, так что выбирать не приходилось, я должен был ковылять дальше во что бы то ни стало.

Если афиняне люто гневались на меня, для Лике они приберегли наихудшую разновидность осуждения. Они признавали, что мужчины существа слабые и женщины легко собьют их с толку, но от жен ожидали большей надежности и преданности. Моя бывшая любовница шагала на треть мили позади меня, и до меня доносились оскорбительные насмешки, что сыпались на нее градом, и я знал, насколько ей, всегда гордившейся своим статусом, было невыносимо это публичное шельмование.

Когда мы приблизились к центру города, я увидел моего брата Йоргена, стоявшего у дороги вместе со своей возлюбленной Улиссой, а рядом с ними была Шура, с которой у меня сложились нежные отношения. Она плакала, как и в тот день, когда мы познакомились, и я надеялся, что она не слишком глубоко презирает меня за то, что я сделал.

Оттон де ла Рош[101] правил Афинами много лет и был известен как редчайшее существо – мужчина, самозабвенно любящий свою жену. Он и его супруга Изабелла поженились в самом начале века, произвели на свет десять детей, и все они неким чудесным образом выжили. Эта пара была неразлучна, и, если верить слухам, их даже видели державшимися за руки на каком-то шумном сборище – поистине небывалая потребность друг в друге. Сие могло означать, что наш правитель и его жена люди доброжелательные и чуткие, но, догадывался я, супружеская верность Оттона сыграет против меня и Лике, ибо если мужчине, обожающему свою жену, что-то и может доставить неподдельную радость, так это суровое осуждение тех, кто опозорил институт брака.

Правитель с бесстрастным выражением лица восседал на разукрашенном троне, руки его по-королевски покоились на подлокотниках, и когда меня отцепили от лошади, я упал на колени с облегчением, хотя и с примесью боли во всем теле. Дабы смыть грязь с моей физиономии, на меня вылили ведро воды, просто грязной воды, надеялся я, но воняла эта жидкость мочой. Затем я повернул голову вправо и увидел, как Лике, тоже вся в синяках и кровоподтеках, валится на землю рядом со мной. Выглядела она столь неприглядно, что я едва не пожалел ее. Волосы коротко острижены, на губах и на лице следы от ногтей. Страшно было подумать, каким еще унижениям подвергали ее тюремщики, пока она маялась в камере, – людьми они были безжалостными.

Толпа внезапно затихла, и мы подняли головы, наблюдая, как Изабелла, госпожа нашего города, усаживается под балдахином рядом с мужем. Несколькими ступенями ниже сидел Гергу Акило, несчастный и понурый. Я надеялся, что он не посмотрит в мою сторону, иначе я ощутил бы всю тяжесть его разочарования во мне и не вынес бы этого. К моему облегчению, во время судебного разбирательства он не отрывал глаз от своих сандалий, лишь изредка бросая взгляд на свою блудливую жену.

– Вас привели сюда, чтобы вы дали ответ на обвинение в убийстве, – провозгласил Оттон, поднимая руку ввысь, почти как римский император былых времен. Толпа окончательно смолкла, когда правитель воззрился на нас. – Ты, Лике, жена Гергу Акило, заявляешь, что это никчемное создание, что стоит на коленях рядом с тобой, виновен в смерти нашей птицы певчей Гермионы. Он же, с другой стороны, утверждает, что ты расшатала камни над тем местом, где обычно сидела Гермиона, играя на кифаре, в надежде, что камни упадут и убьют ее. Так оно и случилось.

– Он лжет! – завопила Лике. – Я никогда бы не совершила подобной жестокости! Я честная и верная жена, Бог тому свидетель! Этот мужчина не раз пытался соблазнить меня, но я всегда давала ему отпор из преданности моему любимому Гергу. Осерчав, теперь он тщится оболгать меня, вот и все.

– А ты? – спросил Оттон, с прежней бесстрастностью переводя взгляд на меня. – Что ты ответишь на подобное заявление?

– Сознаюсь в том, что Лике и я предавались тем утехам, что дозволены только мужу и жене, – прохрипел я, голос мой застревал в горле, поскольку я давно им не пользовался. – Но камней я не расшатывал. Да, она умоляла меня сделать это, но я отказался. Значит, либо она сама управилась с камнями, либо нашла другого помощника.

Конечно, я соврал. Лике уговорила меня на этот безумный поступок в обмен на мою свободу, и я даже принялся за дело, но потом передумал и укрепил камни. Но камням не хватило времени, чтобы осесть поглубже в земле, и когда сверкнула молния и прогремел гром, камни дрогнули и покатились вниз, убив Гермиону, что Гергу и видел своими глазами, сидя во дворе своего особняка.

Много вопросов нам было задано, и всякий раз Лике и я противоречили друг другу, пока наконец не стало окончательно ясно, что никто из нас не признает свою вину.

– Обстоятельства таковы, что определить, кто из них говорит правду, а кто лжет, невозможно, – объявил Оттон в заключение. – Поэтому решать я предоставлю Богу.

Толпа взвыла восторженно – именно на такой вердикт они надеялись с самого начала. На зрелище длительное и непременно ужасное. И только мы с Лике потрясенно вертели головами, ибо такой концовки мы боялись более всего. Повешение нам бы не понравилось, и против отсечения наших голов мы бы тоже возражали, но это? Наихудшее из всех возможных наказаний, вот что это было.

– Мы прибегнем к испытанию судом Божьим, – возвестил правитель Афин. – И да вразумит нас Господь, дав понять, кто здесь виновен, а кто беспорочен!

За всю историю нашего великого города из испытания судом Божьим еще никто не выбрался живым. Хотя и принято было притворяться, будто результат испытания зависит от божественного провидения, на самом деле приговор был всегда одним и тем же, и, понимая, что я провалюсь на этом экзамене и расстанусь с жизнью, я постарался, насколько хватило сил, смириться с действительностью, утешая себя надеждой, что в следующей жизни я смогу увидеться с теми, кого я так любил. Я спросил об этом Йоргена в ожидании, когда принесут пыточные инструменты, упорно не желая смотреть в ту сторону, откуда приволокут эти жуткие орудия, что способны посеять страх и ужас даже в самых неподатливых душах. Лике взвизгнула и заметалась, когда во двор вкатили огромный бак и запах кипящего свинца начал отравлять воздух.

– Даже не знаю, что тебе сказать, брат, – уныло ответил Йорген, и, к моему потрясению, на его глаза навернулись слезы. – Тысяча женщин дожидается меня в следующей жизни, а я понятия не имею, как я стану выбирать между ними.

И тут же взметнувшаяся ладонь с размаху влепила ему пощечину.

– Прошу прощения, – сказал Йорген, оборачиваясь к Улиссе.

– Дожидаться будешь ты, Йорген, меня! – выпалила она. – Я тебя переживу, а ты ни с кем не сблизишься в следующей жизни, пока я не присоединюсь к тебе.

– Разумеется, – сказал он. – Да я и сроду ни в кого особо не влюблялся. Конечно, теперь… теперь все по-другому.

Улисса наклонилась, чтобы поцеловать меня, и я подумал, не попросить ли ее обнять меня еще раз, но в этот самый момент от запахов, исходивших от нее, я едва не упал в обморок. И все же я был растроган тем, как Улисса, казалось, была удручена надвигавшейся на меня пыткой. Она не созналась в том, что именно от нее Гергу Акило узнал о проклятых камнях, с которыми я возился утром в тот роковой день. Тогда она видела меня, и думаю, она же меня и выдала. Как бы то ни было, я не винил ее. Улисса обожала Гермиону, а за свои поступки в ответе только я.

На помосте протрубили в огромный рог, и под восторженный рев разгоряченной толпы Лике опять пронзительно завизжала, а у меня от страха сдавило желудок. Я никогда не считал себя особо храбрым либо слишком трусливым, но справиться с мыслью о том, что меня ждет, оказалось мне почти не под силу. Знай я слово, которое могло бы мигом положить конец моей жизни, я бы с радостью произнес его.

– Удачи тебе, брат. – Толстяк Йорген взял меня в охапку и крепко прижал к себе. – Передай отцу, я всегда страшно жалел о том, что меня так долго не было в его жизни.

Обнять моего брата и поблагодарить я не успел, солдат потащил меня к помосту и велел встать рядом с Лике, ее заметно трясло. Взглянув на нее, я попытался сказать что-нибудь на прощанье, но она резко отмахнулась от меня, и я решил, что она тоже хочет смириться с тем, что ее ждет, но в полном молчании. Из уважения к ее чувствам я прикусил язык и отвернулся.

Почти сразу же Оттон де ла Рош шагнул вперед и опять поднял руку, толпа послушно затихла. На углу помоста стоял палач с топором и колодой, готовый оборвать жизнь любого, кого Бог сочтет виновным.

– Эти два окаянных существа обвиняются в том, что они отняли жизнь у невинной девушки, – объявил Оттон. – Оба настаивают на своей невиновности, а значит, да предрешит Господь их судьбу. Смотрите!

Он указал на огромный бак, водруженный в центре помоста и украшенный символами огня, земли, ветра и воды. Бак, доверху полный свинца, разогрели огнем, что горел под днищем, свинец вернулся в жидкое состояние и теперь яростно бурлил, этакое оглушительное бульканье тьмы, жаждавшей поглотить нас всех. Оттон опять шагнул вперед, разжал ладонь и показал камень, который он держал над серединой бака. Я прищурился – на камне, казалось, было вырезано лицо, но чье, разглядеть было невозможно. Показав камень толпе, правитель Афин бросил его в котел.

– Все, что от вас требуется, – объяснял Оттон, – сунуть руку в бак и выловить камень. Если сможете это сделать, не причинив себе вреда, тогда вас объявят невиновными и отпустят на свободу сию же минуту. Но если свинец изуродует вашу руку, вас признают виновными и обезглавят. Первой пойдет бесстыжая жена.

Двое солдат шагнули к нам и потащили Лике к стальной посудине. Она отбивалась от них, норовя держаться подальше от паров и жара кипящего свинца, но солдаты были куда сильнее.

– Вытащи камень, – повторил Оттон. – Если откажешься, тебя медленно опустят в котел головой вперед.

Закрыв глаза, Лике бесшумно шевелила губами – молилась, наверное, – затем усмехнулась так, словно с этим миром ее более ничего не связывало, и опустила руку в жгучую мерзкую жижу по самое плечо. Такого крика я никогда в жизни не слыхивал. Столь дикий вопль могли издать разве что тучи, когда они порождали ураганы, что создали наш мир. В толпе тоже закричали – как от ужаса, так и от восторга, и как ни хотелось мне отвернуться, я не мог оторвать взгляд от моей напарницы. Вот она упала на землю, рука отсутствует, вместо нее жуткий обрубок у плеча.

– Виновна! – воскликнула госпожа Изабелла, вскакивая с трона. – Бог провозгласил ее таковой!

– Верно, – согласился Оттон и кивнул солдатам, те подняли с помоста пребывавшую в обмороке Лике и поволокли ее к палачу. Сознание все же вернулось к ней, но казалось, она плохо понимает, что происходит. Лике опустили на пол, голову прижали к деревянной колоде, палач замахнулся топором и мигом отсек ее голову от тела, кровь из трупа хлынула потоком. Отвернувшись в смятении, я встретился глазами с Гергу и понял, что он сокрушен казнью Лике. Надо полагать, было время, когда он любил ее.

– А теперь ты, – сказал Оттон, и я шагнул вперед, не желая, чтобы меня волокли солдаты, – мне хотелось проявить мужество перед смертью. Я глянул на свинцовое месиво в надежде на чудо, затем вытянул руку над котлом, ощущая, как жар расползается по моей коже, и замер, прежде чем позволить моей руке нырнуть в котел настолько глубоко, насколько ее хватит.

Вспышки боли не было. Но были видения. Странные видения. У меня на глазах мир менял окраску, пробуя различные цвета, а зрители, казалось, языки проглотили, как и Оттон де ла Рош, собственной персоной стоявший рядом со мной. Я видел мальчика, что, ухаживая за своим больным другом, кладет мокрую тряпицу ему на лоб. Мужчину, уплывающего в море на льдине. Монахов, сгорбившихся над рукописями. А потом, словно по общему согласию, толпа расступилась, создавая проход, и пожилая женщина, одетая во все черное, медленно прошла между людьми и поднялась по ступенькам туда, где стоял я. Глаза у нее были совершенно белые. Разумеется, она была слепой, но, встав передо мной, она словно глядела мне прямо в душу.

– Он не жжет, – сказал я.

– Жжет, – ответила она. – Но ты не можешь это ощутить. Не сдавайся, сын Макиры.

– Я умер? – спросил я. – Свинец убил меня?

Она покачала головой.

– Ты хочешь жить? – спросила слепая.

– Конечно, – ответил я.

– Где?

Я задумался. Слова сами выкатились из моего рта, а я даже не мог сообразить, что они означают.

– Среди звезд, – сказал я.

– Так и будет, – пообещала она, повернулась ко мне спиной и зашагала прочь. И когда она исчезла из вида, на меня обрушился шум, то невыносимый, то приглушенный, и, растерянно моргая, я увидел, что жители Афин стоят на тех же местах, где они стояли до моего испытания, глядят на меня и кричат во все горло от радости. А некоторые даже плачут.

– Твоя рука, – сказал Оттон и посмотрел вниз.

Я вынул руку из котла, на ладони лежал камень, который Оттон бросил в свинец. Я пялился на камень в потрясении. Все случилось и закончилось так скоро, что я едва понимал, что же на самом деле произошло.

– Ты невиновен, – объявил Оттон, – на то была Божья воля! И ты свободен.

Толпа опять восторженно закричала, и, разжав ладонь, я глянул на камень. Кто-то поработал над ним молотком и зубилом, ибо с одной стороны на камне было высечено, явно наспех, мужское лицо. Будь эта мысль не столь нелепой, я бы поклялся, что на камне изображен мой отец.

Часть восьмая

Убежище от всего мира

Португалия

1267 г. от Р. Х.

Опять свободный человек, из Лиссабона я решил свернуть на восток и доехать до Эворы[102] через Испанию и Италию, ибо мои поиски продолжались. Путешествовал я, впрочем, не один. Мы с Серафиной стали друзьями с того самого дня, когда я наткнулся на нее, плакавшую беззвучно во дворе герцогской усадьбы, я в то время готовился к отъезду, сумев каким-то образом удержать свою голову на плечах, и Серафина, улучив минутку, отвела меня в сторонку и спросила, нельзя ли ей составить мне компанию.

Мой брат Жуау раздобыл нам пару лошадей, и после задушевного прощания мы двинулись в путь по городам и весям, иногда беседуя друг с другом, но чаще предаваясь собственным мыслям. Вечером второго дня, однако, когда мы заехали на постоялый двор с намерением сытно поесть и отдохнуть, я обнаружил, что характеру Серафины свойственны также твердость и решительность, чего я прежде не замечал. Ранее в тот день мы побывали в новом соборе, возведенном в центре города, и если я довольствовался осмотром нефа и трансепта[103], восхищаясь работой каменотесов, Серафина встала на колени в проходе для паствы и склонила голову в молитве. Казалось, она не столько восхваляет Бога, сколько просит Его о помощи, ибо с каждым едва слышно произнесенным словом ее согнутая спина чуть подавалась вперед в отчаянной мольбе.

Постоялый двор, где мы переночевали, был одним из тех, чьи хозяева идут в ногу со временем: отдельные столики для небольшой компании и отхожее место с умывальней, подсоединенные к колодцу. Прежде в таких заведениях я не бывал – нажимаешь рукоятку насоса, и начинает течь вода, словно по волшебству! Я бы подумал, что тут без колдовства не обошлось, если бы такой же путешественник, как и я, не объяснил мне простоту этого действа. Далее: нам не сразу принесли еду, приготовленную в огромном железном горшке, но сперва каждому выдали ножик, не длиннее моего среднего пальца, и прибор с двумя зубьями на конце и сказали, что еду нужно накалывать на эти зубья, прежде чем отправить в рот. Почему нельзя пользоваться руками, как было задумано природой, для нас обоих осталось загадкой, но мы были только рады потешиться обычаями этого странного нового мира и хозяину не перечили, пусть даже я боялся проделать две одинаковые дырочки в своем языке, отделяя мясо от зубьев.

– Помнишь тот день, когда мы познакомились? – спросил я, пока мы ели. – Ты утирала слезы со щек.

– Помню, – ответила Серафина.

– Ты сказала тогда, что для тебя этот день особенный, но не сказала почему.

Она кивнула, однако объяснять ничего не стала, и я подумал, не слишком ли я назойлив, расспрашивая об ее личных делах. Впрочем, больше я ни о чем не успел спросить, поскольку к нашему столу подошел мужчина, пьяный вдрызг, и плюхнулся на стул рядом с нами, похотливо посматривая на мою спутницу. Отвечая ему холодным взглядом, она продолжала есть.

– Сколько? – спросил он меня, подмигнув.

– Сколько за что? – поинтересовался я.

– За нее. Десять минут. Я потороплюсь, обещаю. И я ничем не болен, не то что многие из здешних завсегдатаев, – добавил он, указывая на другие столы. – Я верну ее тебе такой же, какой ты мне ее дашь.

Словно мало было его хамства, я еще и сомневался в его честности, поскольку от него изрядно воняло, а волосы на голове были такими густыми и взъерошенными, что, казалось, целый легион вшей мог бы разбить там лагерь. Ногти у него были черными, а несколько зубов, оставшихся в его рту, отливали желтизной.

– Друг, – сказал я, пытаясь держать себя в руках, – отойди от этого стола куда подальше, пока я не нанес тебе телесное повреждение.

Он приподнял бровь, скорее удивленный, чем обиженный моим ответом, и помотал головой.

– Деньги у меня имеются, если тебя это тревожит, – заверил он, вытаскивая из кармана мешочек с монетами и вываливая несколько штук на свою грязную ладонь.

– Мне все равно, сколько…

– Я не продаюсь, – перебила меня Серафина, перегнулась через стол и зажала его руку в своем кулаке. Словно побитая собака, он взвизгнул от неожиданности и боли, а потом с руганью выдернул руку из ее пальцев, оцарапав ободками монет кожу на своей ладони.

– Ты всегда позволяешь своей шлюхе так вести себя с порядочными мужчинами? – спросил он, поглаживая пострадавшую руку здоровой ладонью. – Будь она моей женщиной, я бы хлестал ее плеткой до тех пор, пока она не усвоит натуральный порядок вещей.

Я встал и потянулся к его воротнику, готовый защитить честь Серафины, но, решив, что с него на сегодня хватит, он поплелся к выходу, костеря нас на чем свет стоит.

– Прошу прощения, – сказал я, садясь за стол.

Серафина пожала плечами:

– За что? Ты ничего не сделал.

Я снова взялся за прибор с двумя зубьями, прикидывая, могу ли я вернуться к вопросу о том, в чем заключалась особенность того дня, когда мы познакомились, как вдруг Серафина вскочила со стула, пересекла зал и, стискивая в руке нож, что хозяин выдал нам для резки мяса, прижала его к горлу мужчины, пытавшегося ее купить. Все вокруг умолкли, таращась на нее в изумлении. Женщина нападает на мужчину! Ничего подобного никто из нас никогда не видывал. Но не ему было с ней тягаться, и он даже не пытался вырваться, хватка у этой женщины была железная. Наклонившись, она прошептала что-то ему на ухо, затем выпрямилась, отняла нож от его шеи и вернулась за наш стол. В зале по-прежнему было тихо, люди поглядывали то на Серафину, то на ее противника. Несчастный, осмелившийся оскорбить ее, встал – униженный, перепуганный – и торопливо вышел из зала под хохот своих приятелей.

Серафина посмотрела на свой нож, тщательно проверила лезвие и вернула нож хозяину подворья.

– Мне понадобится такой же, но чистый, – сказала она.

На следующее утро, когда мы, оседлав лошадей, продолжили наш путь, у меня было такое чувство, будто мы оба намеренно замалчиваем то, что произошло накануне. Не то чтобы женская вспыльчивость была мне в новинку – моя родная сестра смирением не отличалась, – но до вчерашних событий Серафина производила на меня впечатление женщины, чье великодушие властвует над яростью.

– Ты была замужем? – спросил я, когда затянувшееся молчание начало перерастать в неловкость.

– Что, так заметно?

– Накопить в душе столько безжалостности могла бы только женщина, с которой годами обращались дурно и подло. Обычно этим грешит муж или любовник, кто был в твоем случае, гадать не стану.

– Муж, – ответила она.

– Он жив?

– Жив. Но скоро умрет.

– Мы все скоро умрем.

– Да, но когда настанет черед моего мужа, я сама этим займусь. Напоследок он увидит только мое лицо и услышит только те слова, что слетят с моих губ.

– Расскажешь о нем? – попросил я, недоумевая, что за чудовище сумело взлелеять в женщине столь воинственную решительность. – Кто он? Где живет?

Слегка пришпорив свою лошадь, некоторое время Серафина ехала впереди, и я пришел к выводу, что она более не желает вспоминать о муже, но постепенно она замедлила ход, и мы опять поравнялись друг с другом. Рассказывая, она следила за своими интонациями, словно запретила себе впадать в ярость.

– Зовут его Викторино, – сказала она, – да будет проклято его имя во веки веков. И этот выкормыш дьявола по-прежнему живет в моем родном селении.

– С другой женщиной? Изменил тебе и выгнал из дома?

– Он изменил закону природы. И меня страшно беспокоит то, что наша дочка Беатриз остается под его крышей.

– У тебя есть дочь? Вот уж не ожидал. Обычно мать семейства не расстается с мужем, когда у них есть ребенок, так ведь? Что же привело к столь редкостному отчуждению между вами?

Она развернулась ко мне лицом, и я помотал головой покаянно.

– Прости, – сказал я. – Не мне задавать подобные вопросы. Когда тебе захочется, чтобы я заткнулся, ты только скажи.

Она не ответила, но натянула поводья, и ее лошадь встала. Мы прибыли к храму Эворы, возведенному в честь римского императора Августа[104] и ныне лежавшему в руинах перед нами. Серафина вошла внутрь, я последовал ее примеру, но когда я потянулся, чтобы потрогать ладонью резьбу на камне, что-то заставило меня отдернуть руку, будто прикосновение к орнаменту осквернило бы храм. Усевшись рядом с моей спутницей, я разволновался, увидев слезы, что текли по ее щекам, как и при первой нашей встрече, однако она быстро утерла глаза и сделала глубокий вдох, словно не желая поддаваться любой разновидности слабости.

– Тебе необязательно об этом говорить, разумеется, – попробовал успокоить ее я.

– До сегодняшнего дня я и не говорила, – ответила Серафина. – Тебе можно доверять?

– Надеюсь, – кивнул я.

Она молчала в задумчивости, затем посмотрела мне прямо в глаза.

– Скажи, – потребовала Серафина, – эти твои поиски двоюродного брата… Ты точно решил убить его, правда?

– Да.

– И ты думаешь, потом тебе станет легче? Когда он ляжет в холодную могилу, твои жена и сын будут по-прежнему недосягаемы. Ты на самом деле веришь, что его смерть угомонит демонов, что терзают тебя?

Задрав голову, я изучал архитравы[105] храма, не пострадавшие от вредоносных влияний времени, резные изображения богов были работой искуснейших умельцев.

– На моих руках уже много крови, и я этого стыжусь, – негромко ответил я. – То, что я сделал в прошлом, тяжким грузом лежит на моей совести, и боюсь, однажды меня проклянут за мои деяния. Я всегда считал себя приличным человеком, Серафина. Если начистоту, я вижу себя человеком искусства и миролюбия. И тем не менее сколько людей я погубил за годы, прожитые на этой ровной плоскости, которую мы называем Землей. Непростительная трата жизни. Но все же я намерен убить моего кузена, после чего надеюсь вернуться к существованию в мире и покое, если такое вообще возможно. И да, я почувствую себя лучше, отомстив, в этом я уверен.

– Нами обоими движет гнев, – сказала Серафина.

– Как и всем человечеством во все времена. Мир постоянно меняется, ты ведь не можешь этого не сознавать? Постоянно новые изобретения, новые открытия и новые выдумки. Представь, как ликовал, должно быть, человек, когда он изобрел колесо. Когда компас позволил нам запросто находить путь в другие земли и обратно. Когда календарь помог нам отсчитывать дни. Однажды римляне смешали вулканический туф с водой и создали Колизей. А вчера нам выдали новые приборы для еды и показали новые приспособления для мытья рук и лиц. Кто бы мог предсказать подобное хотя бы в минувшем поколении? Настанет день, когда мы сможем строить башни такие высокие, что нашим глазам не удастся разглядеть их верхушки, сможем летать по небу на крыльях и даже жить среди звезд. Но одно я знаю наверняка: вещи, что окружают нас, могут измениться, но наши чувства останутся такими, какими они были всегда. Мужчина, тысячу лет назад потерявший любимую жену, горевал точно так же, как и я, потеряв свою жену, не более и не менее. Женщина, тысячью годами ранее обнаружившая, что ее ребенка истязают, испытала такой же прилив убийственной ярости, как и ты сегодня. Любовь не меняется, и гнев всегда одинаков. Надежда, отчаяние, страх, тоска, желание, похоть, тревога, смущение и радость… ты и я испытываем эти чувства, как испытывали их мужчины и женщины всегда и будут испытывать вовеки. Мы маленькие люди в вечно меняющейся вселенной. Мир вокруг нас может пребывать в постоянной переменчивости, но та вселенная, что внутри нас? Нет, вряд ли она меняется. – Я покачал головой, признавая и смиряясь со слабостью человека. – Нет, Серафина. Ничего из этого никогда не изменится. И неважно, сколько времени просуществует этот мир.

Мы оба долго молчали, обдумывая сказанное мною, и я надеялся, что не подал повода презирать меня либо, что еще хуже, опасаться меня или счесть за дурака.

– Я не чудовище, – тихо произнес я наконец. – Понимаю, ты могла обо мне так подумать, но…

– Убийство иногда необходимо, – перебила меня Серафина. – Мы живем в жестокие времена, в нас кипят страсти, и я знаю лишь немногих мужчин, не запятнанных кровью. Да и как я могу попрекать тебя, когда я сама собираюсь убить двоих?

– Двоих? – Я поднял брови в удивлении. – Значит, твой муж не единственная предполагаемая жертва?

– Нет.

– И кто вторая?

– Его мать.

– А ее за что?

Наклонившись, она зачерпнула горсть песка, слегка раздвинула пальцы, и песок струйками посыпался вниз.

– Случилось нечто жуткое, – сказала Серафина, – в чем эта злобная тварь была замешана. Чуть больше года назад я заметила, что с моей дочерью Беатриз происходят перемены. Прежде она была общительной девочкой, веселой, подвижной, всегда в хорошем настроении, но жизнерадостность, основная черта ее характера, начала исчезать. Сперва я подумала, что это связано с возрастом, ей тогда исполнилось двенадцать, и беспокоиться пока не стоит – возможно, переход из детства во взрослое состояние оказался труднее, чем она ожидала.

– Она заболела? – спросил я.

– Нет, – ответила Серафина. – Здоровье у нее было по-прежнему хорошим. Но она ожесточилась. Если раньше она играла со своими друзьями, то теперь ругалась с ними, завязывала драки по любому поводу. Другие матери пришли ко мне и сказали: «Серафина, мы больше не можем позволять нашим дочерям играть с Беатриз. Посмотри, как она грубо с ними обращается!» Я была ошеломлена ее поведением, усадила рядом с собой и спросила, что произошло, по какой причине она сделалась такой сердитой, однако она ничего не сказала. Я боялась, что внутри нее поселился злой дух, какой-нибудь вредный бесенок, и с каждым днем он становился все наглее. Я обратилась к священнику, но он лишь посмеялся надо мной – дескать, все это ерунда. Беатриз, внушал он мне, просто еще девочка, и только, со временем она охотно выйдет замуж и будет усердно исполнять обязанности жены. Мол, ее счастье не должно быть ни моей заботой, ни чьей-либо еще. Но меня его наставления не удовлетворили.

Серафина замолчала, и я не торопил ее просьбами продолжить рассказ. Она встала, подошла к боковой стене храма и прислонилась к одной из колонн. Я наблюдал за ней, сожалея, что не знаю, как унять ее боль.

– Я поговорила с Деборой, матерью моего мужа, – продолжила Серафина, глядя вдаль, в направлении Эворы, где мы собирались переночевать. – Но, как и священник, она сказала, что я зря беспокоюсь. Ничего другого я от нее и не ожидала, подругами мы никогда не были. Сына она обожала и обращалась с ним так, словно он дитя малое, на которого нельзя обижаться. Однажды, подслушав, как мы с Викторино ссоримся, она отчитала меня, обозвав дочерью морской змеи и указывая, что жена должна относиться к мужу с уважением, что бы он ни сделал. Когда я спросила, должен ли муж обращаться со мной таким же образом, она ударила меня по лицу, я упала, и вдобавок она пнула меня. Не будь я ошарашена этим внезапным всплеском насилия, я бы выволокла ее на улицу и отдубасила, опозорив нас обеих.

– Что за человек твой муж? – спросил я. – Он любил тебя, когда ты выходила за него замуж?

– Он мне нравился, бесспорно, – призналась она, поразмыслив. – Когда нас только познакомили, он сразу дал понять, что интересуется мною, и я была польщена, тогда я была наивной и впечатлительной. Он отменный боец. Главарь в нашем поселке. Мужчина, которого даже городские уважают. С моим-то тщеславием я обрадовалась, что выхожу за него.

– Сколько лет тебе было, когда вы поженились?

– Всего четырнадцать, – ответила Серафина. – А ему двадцать пять. Я была не первой его женой, конечно же. До меня их было еще три, и все умерли при загадочных обстоятельствах, поскольку ни одна не смогла родить ему ребенка.

– Ты была очень молода для замужества.

– Слишком молода. Но мой отец страстно желал этой свадьбы, и, разумеется, никто не спрашивал, чего хочу я. Женщину никогда не спрашивают. Впрочем, Викторино был добр ко мне какое-то время, и я думала, что мне повезло оказаться под его крылом. Однако через несколько лет я ему надоела и он начал заглядываться на других женщин. Что я могла поделать? Таковы мужчины, знаю, и я всегда мирилась с этим, даже не очень понимая, почему я должна мириться, да и Дебора запрещала мне пенять ему. Наверное, постепенно я бы стала чувствовать себя довольной тем, что имею, если бы девушки, что нравились стареющему Викторино, те, кого он совращал, не были того же возраста, что и я накануне свадьбы. Чуть старше, чем дети. Иногда даже младше, чем была я, когда он повел меня к алтарю.

Я закрыл глаза, страшась того, что сейчас наверняка последует.

– Твоя дочь? – спросил я, и она кивнула, но не заплакала – напротив, лицо ее застыло в мрачной решимости.

– Я застала их вместе, – сказала она. – Однажды днем, вернувшись домой раньше, чем обычно. Дебора была на кухне и, увидев, что я вхожу в дом, побледнела и сказала, что нам лучше выйти во двор и посидеть там. Я отказывалась. Я пришла с рынка со свежими фруктами и овощами. Я была голодной. И усталой. Мне хотелось приготовить какой-нибудь еды. Но Дебора была так настойчива, что я насторожилась. А затем я услыхала плач, словно от боли, доносившийся из соседней комнаты, и, оттолкнув Дебору, бросилась туда. А когда я зашла в комнату… когда я зашла…

Я встал, подошел к ней, взял ее руку в свою, но она выдернула руку. Она была не из тех женщин, что нуждаются в мужчине, который успокоил бы их и приободрил. Утешение она находила в своей жизнестойкости.

– То есть мать твоего мужа знала, – сказал я. – И тем не менее ничего не предприняла?

– Она свято верит, что ее драгоценному Викторино дозволено делать все что он пожелает, когда пожелает и с кем пожелает. Я же, наоборот, обезумела, орала так, что стены тряслись, била посуду и горшки, выхватила кочергу из очага и ударила ею по голове мужа. Я думала, что убила его, и ничуть об этом не жалела, но нет, рана оказалась не тяжелой, муж скоро поправился и сразу велел мне немедленно убираться из поселка, а иначе он сдаст меня властям, после чего меня наверняка приговорят к смерти за попытку убийства супруга. Я рвалась забрать дочь с собой, но такой возможности меня лишили, мне пришлось уехать. Тот день, когда мы с тобой познакомились, был днем рождения Беатриз, ей исполнилось тринадцать лет. Я не видела ее больше года, и мне страшно представить, чему ее подвергали все это время, отделавшись от меня. Она должна ненавидеть меня, думая, что я бросила ее на произвол столь ужасной судьбы. И теперь вот я возвращаюсь, – продолжила Серафина, – с намерением убить обоих, мужа и его мать, за то, что они совершили. Первым я убью мужа и заставлю свекровь смотреть на это. А потом обниму мою дочь, и мы уедем из того места навсегда.

Далее последовало долгое молчание. На лужайке ржали лошади, им не терпелось размяться, и с запада на нас дул холодный ветер.

– Сдается, – произнес я наконец, – нами обоими движет дух отмщения.

– Так оно и есть, – ответила Серафина. – Мы все одинаковы, мужчины и женщины. Какими мы были испокон времен, такими же мы будем, когда этим временам придет конец.

Северная Корея

1301 г. от Р. Х.

Хотя город, из которого выслали Сун Хи, стоял на берегах реки Тэдонган[106], ее муж Байшик управлял городом из роскошной виллы в романском стиле, возведенной на вершине холма, откуда он наслаждался превосходными видами на окрестные деревни и поселки. Когда у городской черты мы спешились, Сун Хи рассказала мне подробнее о своем муже Байшике, что был третьим в его роду, после отца и деда, правителе корейской провинции; все они назначались из предводителей монгольских войск, завоевавших эту страну в прошлом веке. Стоило Байшику покорить здешний народ и провозгласить себя новым правителем, как к нему привели двадцать молоденьких девушек, девочек на самом деле, раздетых догола и тщательно осмотренных на предмет способности к размножению, из них правитель и выбирал себе жену. Победительницу в этом состязании трудно было назвать счастливицей, хотя некая толика счастья ей все же перепала – по крайней мере, она смогла повеселиться на своей роскошной свадьбе, сыгранной при большом стечении народа, тогда как многих ее подруг, не спрашивая их согласия, отправили в гарем, этакий вспомогательный источник удовольствий, которым правитель пользовался под настроение. Сам Байшик – мужчина высокий и необычайно худой, добавила Сун Хи, с выступающими вперед зубами и горбом на спине настолько явственным, что за глаза его кличут Громада Верблюд из Кэсона.

Муж Сун Хи был даругачи, этим словом называли тех, кто управлял провинциями, а значит, Байшика боялись и почитали в равной степени. Он делал широкие жесты, когда ему было не лень, и выказывал невероятную щедрость, если утром вставал с правой ноги, швыряя монеты уличным нищим, но когда настроение у него портилось, он устраивал облавы и хватал пару-тройку человек, чтобы вздернуть их на виселице, объявив злостными бездельниками.

Справедливость, какая ни есть, была в руках судебного ведомства, что находилось в центре рыночной площади, и если показания свидетелей в каком-нибудь особом случае выглядели ненадежными, Байшик вспоминал о старинном греческом изобретении – испытании судом Божьим. Дабы решить, виновен человек или нет, Байшик заставлял его – или ее – биться насмерть с одним из своих телохранителей.

Однако для некоторых преступлений у Байшика имелись особые наказания. Вору отрубали кисти рук. Лжец лишался языка. Неверную жену на месяц запирали в хижине, где любой мальчик или мужчина мог утолить свою похоть, и никто не дал бы ему отпор. Неверному мужу, впрочем, развлечения на стороне не грозили ни малейшими последствиями, поскольку правила поведения для мужчин резко отличались от правил для женщин.

Утром, по прибытии в город, мы с Сун Хи старались изо всех сил не обращать на себя внимания. Разумеется, я был чужаком в этих краях, но Сун Хи здесь выросла и опасалась, что ее могут узнать, поэтому, закутав голову платком, она шагала, неотрывно глядя себе под ноги, дабы не привлекать внимания прохожих к своей особе. Меня тревожила наша торопливость, стремление Сун Хи поскорее дойти до цели, притом что мы до сих пор толком не обговорили наши совместные действия по вызволению ее дочери Бон Ча. Я был готов этим заняться, но Сун Хи настояла на том, что должна сперва увидеть девочку своими глазами, дабы убедиться, что она жива и здорова. Я не мог не уступить столь естественному желанию и последовал за моей спутницей по улочкам к зданию школы, где дети богатых родителей из правящего класса учились каждый день.

Усевшись за столик на другой стороне улицы, мы ели кимчи и пибипап[107], купленные у лоточника, и наблюдали, как матери, бабушки и прислуга отводят детей в школу, а затем идут на рынок за мясом, рыбой и свежими овощами. Я пытался развлечь Сун Хи беседой, но она была погружена в свои мысли. Когда она коротко вскрикнула и закрыла ладонью рот, я обернулся, решив, что девочка, шагавшая по улице, ее дочь, но Сун Хи покачала головой, а взгляд ее был исполнен жалости.

– Это Хуа Ян, – сказала она, – подружка Бон Ча. Я знаю ее с младенчества. Ее мать, моя подруга детства, родила семерых дочерей. После рождения каждой дочери муж жестоко избивал ее, потому что он хотел сына. Когда Хуа Ян, его седьмое разочарование, появилась на свет, он приволок мою подругу к реке и утопил ее и в тот же день женился на другой. Новая жена подарила ему трех сыновей за столько же лет и умерла, рожая четвертого.

– И ему это сошло с рук? – спросил я, ужасаясь подобному беззаконию. – Его не повесили за то, что он отнял чужую жизнь?

– Отец Хуа Ян тоже даругачи, – сказала Сун Хи. – А даругачи могут делать что пожелают, они выше закона. Помнится, однажды…

Она внезапно осеклась, и я проследил за ее взглядом. Из-за угла только что появилась пожилая женщина в темно-красном турумаги[108], такой предмет гардероба не для раннего утра и явно был надет с целью напомнить, до чего эта дама важная персона. Рядом с ней шла девочка, на вид лет двенадцати, хорошенькая, темноволосая и с гладким личиком, одетая в зеленый ханбок[109].

– Это она, – прошептала Сун Хи, от волнения у нее пересохло во рту. – Это Бон Ча.

– А женщина рядом с ней?

– Презренная паскуда Даи, мать моего мужа.

Я посмотрел на них, и одновременно девочка взглянула в нашу сторону, но не увидела никого из знакомых. Сун Хи – лицо ее по-прежнему было скрыто под платком – встала, но я мигом схватил ее за плечо, качая головой.

– Не сейчас, – сказал я.

– Мне нужно подойти к ней, – настойчиво произнесла Сун Хи. – Мне нужно поговорить с ней. Она должна узнать, что я вернулась.

– Нет, – возразил я. – Не в таком людном месте, как это. Еще слишком рано, и нам надо обсудить, что и как каждый из нас будет делать. Если ты хочешь снова жить со своей дочерью, опрометчивые поступки только навредят нам. Верь мне, Сун Хи, необходимо дождаться удобного случая. Скоро ты и твоя дочь будете вместе. Пожалуйста, потерпи еще немного.

Сун Хи знала, что Даи обожает обедать изо дня в день у своей сестры, и мы выжидали до полудня, пока дом бывшего мужа Сун Хи опустеет, тогда мы и войдем внутрь. А когда мы вошли, Сун Хи, казалось, было страшновато находиться в этом месте, и все же ее тянуло сюда. Мы заглянули во все комнаты поочередно, и, судя по состоянию спальни, Байшик, видимо, взял себе другую женщину после того, как избавился от жены, но сколько лет было этой несчастной, угадать мы не смогли.

Более всего Сун Хи, конечно, расстроила комната Боа, где не нашлось ничего, что бы свидетельствовало о существовании ее матери. Зато на стенах висели написанные красками портреты отца девочки и его предков. Сун Хи легла на матрас, на котором Бон Ча засыпала каждую ночь, и вдыхала ее запах; я молча наблюдал за ней, чувствуя, как боль просачивается из каждой поры ее тела.

Бездонность ее материнской любви была почти ощутима, и я невольно задумался о детях, которых я мог вырастить, если бы судьба благоволила ко мне. Обычно, думая о моем убитом сыне Ин Су, я старался ограничивать себя во времени – не потому что моя любовь к нему ослабела по какой бы то ни было причине, но потому что воспоминания о нем оборачивались для меня невообразимой болью. Нередко сын пробирался в мои грезы, и я видел словно наяву, как он ползает по полу в моей мастерской или как Кюн Сон подбадривает мальчика, учившегося ходить, а потом моя возлюбленная жена хлопает в ладоши, когда мальчик пересекает комнату на своих двоих, ни разу не упав. Возможно, он пошел бы по моим стопам, занялся тем же ремеслом, вместе с ним мы бы перестроили мастерскую, чтобы нам не было тесно вдвоем. Внезапно я почувствовал, что кто-то дотронулся до моего лица, нехотя развеял свою грезу и обнаружил, что Сун Хи утирает ладонью то одну мою щеку, то другую.

– Ты плачешь, – сказала она. – Что тебя расстроило?

Я махнул рукой, не находя нужных слов, но затем рассказал ей о моих горьких утратах. Сам того не заметив, я накрыл ее руку своей, мои пальцы коснулись ее мягкой ладони. А следом мои губы прижались к ее губам. Я почувствовал, что возбуждаюсь, но, вместо того чтобы устыдиться этой предсказуемой слабости, я вошел в нее, она почти мгновенно ответила взаимностью, пылко обнимая меня, но вдруг отпрянула и покачала головой.

– Прости, – сказала она, соединяя ладони в молитвенном жесте. – Но я не могу.

– Ты опасаешься, что кто-нибудь вернется и застигнет нас? – спросил я, раздираемый смущением и желанием одновременно. – Если так, то мы всегда можем найти…

– Клятвы, что я давала мужу, остаются там, где они были, – ответила она. – И пока он жив, я не изменю ему. Мне жаль, если это причинит тебе боль.

Я дернул плечом и отвернулся. По правде говоря, я уважал ее за отказ просто повалиться вместе со мною на пол и стыдился своих неуклюжих попыток соблазнить ее.

На задах поместья даругачи стоял старый колодец, о котором я узнал от Сун Хи. Колодец давно пересох, и его накрыли тяжелым плоским камнем, чтобы никто в него не упал, мы едва из сил не выбились, сдвигая этот огромный камень. Когда мы закончили, я поднял с земли пригоршню камешков и, глядя в глубокую таинственную тьму, бросил их в колодец. Через несколько секунд я услыхал, как забулькала вода в лужице, оставшейся на дне, и пришел к выводу, что глубина колодца составляет от двадцати до тридцати футов.

Дожидаясь, когда мать Байшика вернется домой, мы обговорили порядок наших действий, и Сун Хи спряталась в саду за деревьями, а я остался на полянке, чтобы Даи заметила меня сразу по возвращении. Я немного нервничал при мысли о том, что нам предстоит сделать, и обильно потел – подозреваю, от беспокойства. Вдобавок руки и ноги не особо меня слушались – впрочем, я с самого утра отвратительно себя чувствовал. Меня подташнивало, и, усевшись в позе лотоса на траву рядом с колодцем, я принялся медленно дышать, отвлекая сознание от рвотных позывов и глядя на резные изображения богов на камне, которым до того был накрыт колодец. Когда же в голове у меня разлился туман, я уперся обеими ладонями в землю, собираясь встать и вызвать у себя рвоту, и вдруг услыхал крик, удивленный и сердитый.

Я открыл глаза, приподнял голову. Даи шагала ко мне, глядя свирепо, будучи в бешенстве от того, что в ее угодья вторгся чужак. Подняв с земли палку, она размахивала ею передо мной, словно собаку отгоняла.

– Бродяга! – закричала она. – Босяк! Попрошайка! Убирайся, пока я тебя не прибила. Ты забрел на земли даругачи Кэсона!

Рывком я встал и понес околесицу – мол, у меня есть разрешение находиться здесь, в доме, где проживает мой самый лучший друг.

– Чего ты хочешь? – спросила она, подойдя ко мне почти вплотную. – Что ты здесь делаешь? Разве не знаешь, что тебя могут приговорить к смерти за то, что ты осмелился войти сюда?

Понимая, что она стоит именно там, где мне было нужно ее поставить, я улыбнулся и опять забубнил себе под нос, дабы она наконец успокоилась и решила, что опасности я для нее не представляю. По-прежнему сердитая, она не сразу расслышала шаги за спиной и обернулась недостаточно проворно, чтобы избежать падения в колодец. Падая, старуха издала жуткий вопль, а потом до нас донеслись стоны со дна колодца.

Сун Хи тяжело дышала, но просияла, заглянув в глубокую шахту колодца. Солнце вышло из-за тучи, и мы смогли получше разглядеть: на дне, рядом со шмыгавшими крысами, в луже вонючей воды распростерлась Даи.

– Милостивая матушка! – крикнула Сун Хи. – Вы, кажется, упали.

– Ты! – раздался голос снизу, но прежней мощи в нем не было, падение изрядно покалечило Даи, страх и растерянность слышались в ее голосе. – Дочь козы! Тебе велели не возвращаться сюда!

– И однако вот она я! – с вызовом ответила Сун Хи. – А ты думала, что я покину мою дочь, оставив ее тебе и тому чудовищу, что ты вырастила? Тебе ли не знать, что такое любить свое дитя и ставить интересы ребенка выше всего и вся. Ты должна была понимать, что я непременно вернусь рано или поздно.

Со дна колодца долго не долетало ни звука, потом опять послышался голос, теперь он звучал скорее умоляюще.

– Пожалуйста, – лепетала Даи. – Моя нога. По-моему, она сломана. И кровь течет со лба. Ты должна помочь мне.

– Помочь тебе? – воскликнула Сун Хи. – Чтобы ты меня опять обокрала? Считай, тебе повезло, что я не вылила горшок кипящего свинца на твое жалкое тело, тогда бы ты сгорела заживо…

– Возлюбленная жена, – раздался голос за нашими спинами, я обернулся и увидел Верблюда Громаду из Кэсона. Он переводил взгляд с меня на Сун Хи и обратно с едва заметной, блуждающей улыбкой. – Может, моя мать и верила, что ты останешься в ссылке, но не я. Ты обладаешь храбростью льва и тупостью обезьяны.

– Я здесь лишь по одной-единственной причине. – Сун Хи изо всех сил пыталась говорить с прежней гневной настойчивостью, но в ее интонациях проскальзывали страх и неуверенность в том, что мы делаем. – Я хочу забрать мою дочь, вот и все. А потом я уеду, и ты меня больше никогда не увидишь.

– Бон Ча принадлежит мне, – ответил Байшик, качая головой. – Она куда более… покладистая, чем ты, жена. – Он опять улыбнулся, обнажив желтые зубы. – Мне было бы слишком больно, отпусти я ее. Если и отпущу, то разве что через год или два, но пока еще рано. Может, когда она немножко повзрослеет? Тогда и приезжай за ней, если захочешь. Мой интерес к ней поугаснет, когда от ее юной свежести останутся лишь воспоминания.

Втроем мы постояли в недолгом молчании, вникая в чудовищный смысл его слов. Первой на него набросилась Сун Хи, ее кулаки превратились в когти, она норовила выцарапать глаза Байшику, и, поскольку его застали врасплох, он опешил, но скоро пришел в себя. И хотя Сун Хи не жалела сил, пытаясь одолеть мужа, он был много сильнее. От одного зверского удара кулаком в лицо она упала на траву в беспамятстве.

Я с ужасом наблюдал за происходящим, тошнота подступала, желудок сводило. Ничего мне так не хотелось, как прилечь в прохладном темном месте, где бы я изверг мой непереваренный завтрак в таз. Чуть склонив голову, Байшик бросил на меня взгляд, вероятно недоумевая, почему я не дерусь, защищая Сун Хи, а затем подошел к колодцу и, наклонившись, посмотрел вниз.

– Сын мой! – возопила Даи, выдохнув с облегчением. – Ты пришел! Я знала, что так и будет.

– Думаю, они намеревались сбросить туда нас обоих, – ответил он. – Ладно, я тебя вытащу, а потом мы отправим туда мою жену… – он вопросительно уставился на меня, – и ее любовника? Я ведь не ошибся? Мы отправим их туда, вниз, где они проведут вдвоем целую вечность. – Он перевел взгляд на камень, который мы с таким трудом сдвинули, и я понял, что он хочет запереть нас в колодце, как и мы хотели похоронить его вместе с матерью среди шершавых колодезных стен.

Помотав головой, он направился ко мне, лениво передвигая ноги, и я попытался улизнуть от него. Он был крупнее и сильнее, и в моем нынешнем состоянии я был лишен всякой возможности одержать верх в схватке с ним. Краем глаза я увидел, как Сун Хи, охая, поднимается на ноги, пытается выпрямиться, но от второго удара в лицо она опять рухнула наземь, помочь мне она уже не могла.

– И все же кто ты, незнакомец? – не без приветливости осведомился даругачи, словно вступая в беседу с новым знакомым. – Ты возлежишь с моей женой? А теперь ты явился, чтобы похитить мою дочь? Я прав? Может, ты и с ней хочешь лечь? Выходит, наши вкусы совпадают? Но она принадлежит мне, ты должен это понять. Они обе мне принадлежат. И я терпеть не могу воров.

Я шагнул к колодцу и чуть было не полетел вниз. Открыл рот, дабы возразить Байшику, но обнаружил, что не могу произнести ни слова. И тут неожиданный звук привлек мое внимание. Глянув за плечо Байшика, я увидел человеческое существо, бежавшее по траве, за всю мою жизнь я не видал никого, кто бы так быстро бегал.

Это была девочка. Та самая, которую утром привела в школу ее бабушка. Байшик обернулся в удивлении, когда она подбежала к нему, а я отступил в сторону, и вдруг ее руки взметнулись, изо всех сил она толкнула Байшика в грудь. Не сумев устоять на ногах, он рухнул в колодец.

– Один из двух, – сказала Бон Ча, оборачиваясь ко мне, но я не успел спросить, что означают эти странные слова, потому что ноги мои подкосились, ослабевшее тело сдалось на милость болезни, что скрутила меня, и я упал на землю. А потом весь мир погрузился в черную тьму.

Норвегия

1349 г. от Р. Х.

Я воевал с самим собой, пытаясь отделить подлинный мир от кошмарных сновидений. Чудища морские хватали меня за пятки, орлы с бешеным клекотом спускались с небес и, дыша огнем, норовили вонзить в меня когти. Огры[110] окружали меня, грозя стереть мое тело в порошок. Я видел мужчину, что ходит по домам, вырывая младенцев из рук родителей. Мальчикам перерезали горло, тогда как девочек возвращали матерям, заходившимся от крика. Куда бы ни приходил этот мужчина, ужасающие вопли и плач следовали за ним. Пламя из-под земли лизало ему ступни, войско мертвецов подкрадывалось к нему, чтобы уволочь в его новое жилище в подземном мире.

Моя мать Флавия, сидя слева от меня, шила платье. Для украшения подола она взяла нитки кровавого цвета, вышитый ею узор напоминал полноводную бурливую реку. Моя тетя Нория, сидя справа от меня, мастерила обувь и оторачивала ее кружевами. У изножья кровати, рядом с написанным красками портретом его предков, стоял мой отец Магни. Глядя на меня сверху вниз, он раздраженно отчитывал меня за то, что я слабак.

Призрачная фигура возникла где-то в глубине, но я сразу узнал мою сестру Аблу, спереди по ее тунике растекалось огромное пятно. Она вскрикнула, прижимая руки к пятну, чтобы унять этот поток, но алая кровь продолжала струиться по ее ногам, а вытекала кровь изо лба, с линии роста волос.

– Мой родной брат, – прошептала она. – Ты убил меня.

Я попытался заговорить, но слова застревали в гортани. Мое тело было храмом боли, язвы размокли, гной сочился из открытых ран.

И наконец, стук палок, приближавшийся ко мне, смутная фигура в глубине комнаты молотила костылями по каменному полу, ковыляя из тени к свету. Мой двоюродный брат Хакье. Он прищурился, завидев меня, затем улыбнулся, показав желтые гнилые зубы.

– Ты думал, что сможешь убить меня, кузен? – спросил он. – Похоже, тебе предстоит побеседовать по душам с Господом раньше меня.

Из-за спины кузена появилась моя жена Катерина с нашим сыном – скелеты, расставшиеся с кожей, что была содрана с их тел. Их серые кости издавали крики и стоны. На стене за ними проступили написанные красками портреты отца ребенка и его предков. Теперь я тоже закричал от ужаса и попробовал сесть, но чья-то рука толкнула меня обратно.

– Успокойся, – сказал голос. – Тебе нужен покой.

– Он выздоровеет? – спросил другой голос, помоложе, но если ответ и последовал, я был слишком невосприимчивым, чтобы его услышать.

Я почувствовал себя нездоровым вскоре после прибытия в Фоссенванген, куда мы отправились, чтобы убить мужа Сигни и вернуть ей дочь. Меня тошнило, и поначалу я решил, что съел нечто несвежее, когда мы перекусывали неподалеку от школы, где училась Беатэ. Только теперь, лежа на больничной койке и начиная приходить в себя после жутких галлюцинаций, я сообразил, что на самом деле явилось причиной моей болезни.

Несколькими днями ранее, в Бергене, мне предложили работу в доке на пристани – разгружать грузовые суда, что приплывали по купеческим маршрутам, а поскольку в деньгах мы нуждались, было принято решение задержаться на неделю, чтобы набить кошелек битком. Работа была утомительной, но сносной. Из Англии и континентальной Европы каждый день прибывали корабли, груженные тканями, продуктами, пряностями и чаем, я был не слишком привычен к занятиям подобного рода, но на свежем воздухе этот нелегкий труд меня бодрил, и я чувствовал себя отлично рядом с простыми работягами.

На третий день, однако, произошло нечто странное. Хозяина гавани звали Рудигер, и куда бы он ни шел, он всегда держал при себе список кораблей, что обычно швартовались в нашем доке. Как правило, суда приходили между четырьмя часами утра, на рассвете, и восемью часами вечера, когда уже смеркалось. Однако именно в тот день все суда, которые мы ожидали, пришли и были разгружены в одно и то же время – после полудня. Моряки и капитаны уже шлялись по городу, ни в чем себе не отказывая, ели, пили, снимали проституток, когда на горизонте мы разглядели еще одно судно, двигавшееся по направлению к нам.

– Может, это завтрашний корабль, просто они решили разгрузиться загодя? – предположил Оддлейф, рабочий, с которым я трудился бок о бок, мы даже стали друзьями. Как и я, он был несостоявшейся творческой личностью, но главным образом его интересовало сооружение зданий.

– Наверное, это необычно, да? – спросил я. – Мне казалось, что суда скорее запаздывают, нежели приходят раньше времени, так ведь?

Оддлейф кивнул, и мы завороженно наблюдали за приближающимся кораблем. Курс он держал очень нетвердо, зигзагами, какие ни один серьезный лоцман никогда бы не допустил. Минут десять он рывками двигался к порту, а в следующие десять минут вдруг начал резко крениться вправо, и настолько невразумительными были эти шатания, что почти все мужчины в гавани, включая хозяина, не уходили домой, наблюдая и ломая голову, каким образом эта беспомощная иноземная команда приведет судно в док.

– Капитан, должно быть, пьяница либо француз, – постановил Рудигер, покачав головой. Судно тем временем подходило все ближе. – Либо то и другое разом.

В какой-то момент казалось, что корабль вот-вот разобьется о скалы на островах, что лежали к востоку от Бергена, но, похоже, команде все же удалось совладать с управлением. Мы кричали, пытаясь направить корабль по прямому курсу к берегу, а там уже прилив наверняка вынесет судно в бухту.

Однако, приближаясь, корабль ни скорость не снизил, ни якорь не бросил, и мы более не сомневались: судно сейчас уткнется носом в каменную стену, отделявшую море от суши. В страхе мы отбежали назад, и корабль врезался в стену под оглушительный треск разлетевшегося в щепки дерева и грохот покореженного железа. Когда судно наконец замерло, никто из нас не двинулся с места, мы просто пялились на разбитую посудину, ожидая появления команды, и стояли так долго, но ни один человек не вышел, чтобы поздороваться и представиться нам.

– Странные дела, – сказал Оддлейф, почесывая бороду, как все мы, выглядел он слегка озадаченным. – Надо ли нам подняться на борт, как думаешь?

Рудигер громко крикнул, обращаясь к команде корабля, в надежде, что кто-нибудь на палубе отзовется и расскажет, откуда они взялись, но никто не подал голоса, и тогда двое наших мужчин перекинули сходни на судно, шестеро из нас решились перебраться на корабль. На палубе, однако, было пусто, даже за штурвалом никто не стоял, и мы оглядывались в замешательстве.

– Корабль-призрак? – спросил Рудигер, дрожа от страха, ибо суеверий вроде этого всегда хватало, и наиболее суеверными среди мореплавателей были старые моряки. Они толковали о «Дарамане», что ночами напролет плавал вокруг северной оконечности Дании, и о «Лареми», выброшенном на берег Ирландии, причем ни снаружи ни внутри этих кораблей не было ни души, и моряки в портовых тавернах пели песни о духах, банши и призраках.

– Не бывает таких кораблей, – сказал я, – все это выдумки, а сочиняют их, чтобы попугать слабонервных и чересчур доверчивых.

– Где же тогда все люди? – спросил Рудигер. – Корабль сам не мог поднять паруса.

Хороший был вопрос, но один из тех, на которые я не знал ответа. Секундой позже раздался крик, кричал человек, спустившийся под палубу, и через секунду парень выскочил наверх и бросился бежать со всех ног, вопя: «Расходитесь! Расходитесь, если вам жизнь дорога!» Мы таращились на него, один или двое из нас последовали за ним с перепугу, но остальные с места не двинулись, очень уж хотелось посмотреть, что будет дальше. Вокруг все стихло, разве что в гавани собралась толпа, поскольку уже поползли слухи о корабле-призраке, пришвартовавшемся в Бергене.

Я стоял у трапа, что вел в непроглядную тьму, и прикидывал, что мне может угрожать. Снизу несло смрадным зловонием, но назовите мне корабль, где под палубой не воняло бы и не смердело, и я вам скажу: значит, это судно еще и дня не провело в море.

– Не надо! – Оддлейф попытался остановить меня, хватая за руку, но я шагнул вперед из глупого любопытства и начал спускаться по ступенькам, оглаживая стену ладонью в поисках свечей. Нащупав свечу, я полез в карман, чиркнул спичкой по деревянным перилам и зажег фитиль, держа свечку прямо перед собой.

То, что я увидел внизу, мне бы и в страшном сне не приснилось. Все гамаки были на месте, но в каждом лежал мертвый человек, руки и ноги свисали по бокам. Я произнес несколько слов, надеясь, что кто-нибудь очнется и ответит, но только тишина приветствовала меня. Осторожно пробираясь дальше, я поднял свечу повыше и глянул на одно из тел.

Жуткое зрелище. Лицо мужчины было изуродовано нарывами и волдырями, губы почернели, руки и пальцы оголены до мяса, словно кожу отморозило арктическим холодом. Я затаил дыхание, смекнув, на что я смотрю, поскольку был наслышан о чуме, распространявшейся по Европе, но не думал, что она проникнет так далеко на север.

Развернувшись на каблуках, я, как и тот человек до меня, рванул вверх по лестнице на палубу.

– Черная смерть! – проорал я. – Люди умирают от нее!

Грузчики в ужасе уставились на меня, а затем, сообразив, в какой они опасности, устремились по приставленным сходням на берег, где толпа уже бушевала, вопя: «Чума! Чума!» Я тоже бросился бежать во всю прыть, лишь бы только убраться с проклятого судна. Добежав до нашего постоялого двора, я бросился в ванну с обжигающей водой и отскреб себя дочиста. За окном слышался треск, то горели корабельные доски, и я понял, что горожане облили палубу китовым жиром и подожгли.

Моясь, я припоминал рассказы об этой страшной болезни. Нам говорили, что чуму в наши края занесли из азиатских стран вши, обитавшие в мехе заразившихся крыс. Тамошние грызуны были известны тем, что на азиатских кораблях, случалось, их плавало больше, чем людей, но купцы не желали мириться с тем, что их сундуки пустеют, пока суда стоят на приколе, где их очищают добела. Корабли стали идеальным транспортом для этой болезни, европейцы разнесли ее по миру, и мало кто из заболевших выживал, большинство, подцепив заразу, умирали, не протянув и недели.

Стоя голышом посредине комнаты, я обследовал свое тело с пальцев ног до головы, но не увидел ничего, что походило бы на необычные отметины, и я молча взмолился: пусть минует меня участь многих несчастных. В следующие несколько дней казалось, что так и будет. Лишь когда мы доехали до деревни Сигни, я почувствовал себя плохо, но к тому времени успел забыть о так называемых кораблях-призраках и решил, что просто съел что-то подпорченное.

Естественно, я ошибался. Чума проникла в мою кровь, и, открыв глаза, я увидел, что Сигни села подальше от меня, обмотав лицо шарфом, чтобы мое отравленное дыхание не проникло в ее ноздри. Я был уверен, что время мое наконец пришло и очень скоро я предстану перед лицом Господа и признаюсь, что последнее мое деяние на этой земле было соучастием в убийстве мужчины и его матери. Вот так еще две души пополнили список тех, чьи смерти отягощают мою совесть. Когда я протянул руку, ожидая, что Сигни в страхе отпрянет от меня, она взяла мою руку в свою, и я почувствовал такой прилив нежности, какой не испытывал с тех пор, как умерла моя жена.

Каким-то образом я выжил. А когда пришел в себя, Сигни была по-прежнему рядом.

– Долго я болел? – спросил я, и она улыбнулась, кладя холодную мокрую тряпицу мне на лоб.

– Почти три недели, – ответила она. – Но с каждым днем тебе становилось лучше. Большинству не становится. Лихорадка твоя унялась, и язвы начали заживать. Может, останутся рубцы, но с этим жить можно.

– А Беатэ? – спросил я.

– Я ее сюда не пускала, – покачала головой Сигни. – Со здоровьем у нее все хорошо. Чума ее не затронула.

– А в остальном?

– Трудно сказать. Она не совсем такая, какой я ее помню, но, наверное, это неудивительно. Ей понадобится время, чтобы восстановиться. Но она молода, а молодые, они жизнестойкие. Как и ты, похоже. Ты не раз был близок к смерти, но упорно избегал ее. Хотя во сне ты говорил странные вещи.

– Например? – спросил я, надеясь, что не брякнул ничего слишком вульгарного или похабного.

– Где находятся храмы Солнца и Луны? – спросила Сигни, и я наморщил лоб, поскольку никогда не слыхал о таких местах.

– Не знаю, – ответил я. – Я о них рассказывал?

– Да, и о Дороге мертвых.

– Бред больного, когда его лихорадит, – сказал я. – А твой муж и его мать?

– Мы с Беатэ прикатили камень обратно на место и закрыли колодец. Теперь они расплачиваются за свои преступления в следующем мире.

Я кивнул, не испытывая ни малейшего сочувствия к ним.

– Спасибо, что не отходила от меня. – Я попытался погладить ее по руке. – Думаю, я бы уже умер, если бы не ты.

– А я бы осталась без дочери, если бы не ты.

Позади Сигни открылась дверь, и я заглянул через ее плечо. В дверном проеме стояла Беатэ и смотрела на нас, но солнце светило так, что невозможно было уловить выражение ее лица. Почему-то у меня было ощущение, что она не улыбается.

Индия

1385 г. от Р. Х.

Время шло, я выздоровел, и различные события приглушили во мне жажду мести. Когда мы с Шанти поженились, я произнес молитву, обращенную к Брахме, и попросил, чтобы моей третьей жене и нашим детям, если таковые у нас появятся, никто и никогда не причинил зла, сколь бы долго они ни прожили на этом свете. Ни волоска не должно упасть с их голов без их ведома. Ни единая царапинка не должна попортить их безупречную кожу.

Я старался как мог быть настоящим отцом дочери Шанти, Бхавне, но это оказалось много труднее, чем я ожидал. Четырнадцатилетняя Бхавна была девочкой тихой, склонной к самосозерцанию, что неудивительно, учитывая, сколько мучительных истязаний она претерпела от своего жестокого отца. Она пряталась по углам нашего дома, порой я случайно натыкался на нее и обнаруживал, что по ее щекам текут слезы. Она старательно прятала их от меня, не желая, чтобы ее увидели в минуту слабости. Нередко она впадала в ярость без всякого на то повода и вела себя столь дурно, что меня начинали одолевать сомнения в здравости ее рассудка. И хотя казалось, что ко мне она относится в общем хорошо, я понимал – вздумай я обнять ее или погладить по плечу, ей станет не по себе, поэтому свою приязнь к ней я выражал исключительно словами. С другой стороны, ее отношения с матерью были еще сложнее, и мне не давало покоя то, как мало она доверяет Шанти. Стоило матери зайти в комнату, как Бхавна выходила, а если оставалась, то смотрела на Шанти в упор с выражением едва сдерживаемой злости на лице. Своим беспокойством я не делился ни с женой, ни с ее дочкой, но их будущее меня тревожило.

Однако наша свадьба стала для нас с Шанти великим торжеством, и когда мы пообещали любить и беречь друг друга во что бы то ни стало, я был таким счастливым, каким не чувствовал себя уже много лет. Церемония бракосочетания была короткой, а празднество еще короче, ибо в этой части Индии друзей у нас было мало. Мы даже подумывали, а не махнуть ли нам, молодоженам, в древние земли Персидской империи, но ни я, ни Шанти никогда не выезжали за пределы нашего края и не испытывали желания сделать это прямо сейчас.

Рави был зачат в ночь нашей свадьбы, беременность Шанти протекала без осложнений, мальчик родился на свет с минимумом боли и доставлял нам радость с момента своего появления. Он ел, когда было положено есть, спал, когда было положено спать, а когда не спал, то сидел с довольным видом, наблюдая за нами и приспосабливаясь к этой необыкновенной вселенной, частью которой он отныне являлся.

Решение отложить поиски моего двоюродного брата далось мне нелегко, но меня попросила об этом Шанти, она была откровенна со мной, сказав, что не хочет, чтобы я покидал ее ради, возможно, бесполезных поисков, когда на руках у нее новорожденный. Страстно желая сделать нашу семью счастливой, я согласился с женой, зная, что в будущем я опять примусь искать кузена, но в более подходящее время. И все же временный отказ от моей миссии терзал меня, ибо я оставался в долгу перед теми, чьи смерти были спровоцированы моим кузеном, и я не собирался забывать об этом, иначе я бы оскорбил их память. Мой прямой долг – восстановить справедливость.

А пока я обзавелся мастерской в Джаханпанахе[111], вернувшись к изготовлению терракотовых горшков – ремеслу, которому я с удовольствием предавался в молодости. Обычно я приходил в мастерскую рано утром, работал весь день и, напевая себе под нос, придумывал узоры для горшков, а когда их набиралось изрядное количество, Шанти относила горшки на рынок и проворно сбывала их заинтересовавшимся покупателям. Месяцев через несколько я обнаружил, что придется работать с утра до вечера, дабы угнаться за спросом на мои изделия. С малых лет я жил мечтой стать художником и радовался, что вновь возвратился к работе с глиной. Глядя вокруг себя, на жизнь, которую я обустроил, я наслаждался редчайшим из ощущений – уверенностью в своих силах.

Здесь мы были укрыты от всего мира. Нас окружали тринадцать крепчайших ворот, снабженных всем необходимым, чтобы отвадить непрошеных гостей, позарившихся на наше добро. Однажды в теплый полдень, когда мне надоело сидеть в одиночестве в мастерской, я вышел из самых больших ворот и зашагал к рынку, где трудилась Шанти, Рави я нес на руках. Завидев свою матушку, сидевшую на циновке, уставленной моими терракотовыми изделиями, Рави стал рваться у меня из рук, явно желая спуститься вниз, на землю. Я пристроил его рядом с матерью, и он тут же потянулся к горшкам, хотя они и были слишком для него тяжелыми. Мы смотрели на него, улыбаясь его геркулесовым усилиям, и жена сказала, что уже продала семь горшков, – цифра, изумившая меня, ведь мы редко продавали за день больше четырех.

– Может, тебе стоит подумать о помощнике. – сказала жена, но эта идея восторга у меня не вызвала: ранее, бывало, я впускал новичков в свою жизнь – и всегда с неутешительными последствиями.

– Либо, – ухватился я за другую мысль, – я продолжу работать с той же скоростью, и если спрос не уменьшится, мы сможем продавать их дороже. И тогда мои поделки начнут ценить выше, стоит оказаться, что заполучить их нелегко.

Где-то по соседству раздался шум и гам, и мимо промчался паренек с охапкой украденных фруктов, валившихся у него из рук направо и налево, пока он спасался бегством от преследователей. Двое дюжих мужиков бежали за ним.

– Мы ничего не утратили таким же образом? – спросил я Шанти, и она покачала головой.

– Красть фрукты много проще, чем терракотовые горшки, – сказала она. – А также фрукты можно быстро съесть.

Я окинул взглядом рыночных торговцев, вернувшихся к своим делам после недолгой суматохи. И заметил, что на небольшом расстоянии от нас, ближе к мечети, собирается толпа. Другой мальчик, лет десяти-одиннадцати, сидел на земле рядом с мужчиной много старше, зазывавшим публику на необычайное, по его словам, представление. Между мужчиной и мальчиком стояла плетеная корзина, доверху наполненная веревками. Заинтересовавшись, я присоединился к зевакам и увидел, как мужчина поднял руки, усыпанные болячками и мозолями, призывая к тишине. Все замолчали, когда он потянулся к корзине и, закрыв глаза, одной рукой вытащил сизалевую веревку и принялся бормотать над ней заклинания. Закончив молиться, он подбросил веревку вверх, и, что никого не удивило, веревка упала к его ногам. Кто-то из зевак потешался над ним, но те, кто навидался уличных зрелищ, понимали, что эта «незадача» лишь пролог к основному действу. Мужчина опять попросил тишины, повторил прежнюю мантру, однако веревка снова упала, на этот раз прямиком ему на голову этаким венком из сизаля. В толпе засмеялись громче, и я подумал, а не трачу ли я время попусту на всякую ерунду, но все же решил дать этому человеку еще один шанс продемонстрировать свое искусство, и на этот раз, к моему изумлению, когда он бросил веревку вверх, она осталась висеть в воздухе, а конец ее был устремлен в небо.

Толпа ахнула и даже немного похлопала. Он вынул из корзины веревку подлиннее и, перебирая руками, подталкивал ее вверх до тех пор, пока уже нельзя было толком разобрать, где кончается веревка и начинается небо. Мужчина раскланялся, хлопнул в ладоши, а мальчик, что все это время сидел с закрытыми глазами в позе лотоса, читая молитвы себе под нос, встал и направился к веревке. Для своего возраста он был мал ростом, гладкокожий, с пронзительно голубыми глазами и в ярко-желтом дхоти с зеленым поясом, не позволявшим этой набедренной повязке упасть. На всех пальцах его рук сверкали кольца различных цветов, а каждый палец на ногах был обвязан яркой ленточкой. Подходя к веревке, он оглянулся на своего устада[112], и тогда мужчина опять громко и отрывисто захлопал в ладоши, давая понять, что представление начинается.

Ухватившись за конец веревки обеими руками, мальчик слегка дернул ее, но веревка будто накрепко застряла в небе. Тогда он подпрыгнул, ловко вцепился в веревку и, обвив ее ногами, поднялся на четыре-пять футов. Толпа кричала восторженно, и я вместе со всеми, потому что слыхать-то слыхал о подобных трюках, но никогда не видел их своими глазами. Устад тыкал пальцем в небеса, и мальчик, джамура[113], затряс головой испуганно, но страх был изображен столь неуклюже, что нельзя было не рассмеяться. Сунув руку в мешок, устад вынул внушительнный телвар[114], прекрасную рапиру с изумрудом в форме звезды на эфесе, и угрожающе помахал ею перед джамурой. Зрители развеселились еще больше, когда мальчик начал взбираться наверх по веревке со скоростью белки, убегающей от выследившего ее пса. Мы смотрели, как джамура взбирается все выше и выше, пока наконец он не забрался так высоко, что казалось, будто исчез в небесах.

Толпа разразилась аплодисментами, устад поклонился в благодарность за бурный отклик зрителей, а затем опять хлопнул в ладоши, и мы задрали головы, ожидая возвращения мальчика. Но никто не появился. И опять раздался хлопок устада, на этот раз он изображал озабоченность – почти столь же недостоверную, как и притворный испуг мальчика. Устад помотал головой, вложил рапиру в ножны и тоже начал взбираться по веревке. Вскоре в небе послышался разговор на повышенных тонах, а потом вдруг что-то упало сверху. Это была рука с кольцами на каждом пальце, затем другая рука, следом пара ног, туловище, голова. Все это падало стремительно и прямиком в корзину, и никто не осмелился приблизиться к корзине, пока устад спускался по веревке, что сама собой сворачивалась за его спиной, так что когда мужчина встал на твердую почву, веревка уже лежала на земле рядом с ним. Устад заглянул в корзину, отпрянул, изображая брезгливость, и, подобрав валявшуюся на земле крышку, накрыл ею корзину. Далее он проволок корзину по кругу, снял крышку, и оттуда выпрыгнул мальчик, живой и невредимый, с улыбкой от уха до уха. Толпа ликовала, а мальчик, взяв сковороду, обошел зрителей, собирая монеты – плату за развлечение. Когда он добрался до меня, я погладил его по голове и бросил свою лепту на горку монет.

– Как тебя зовут? – спросил я, и мальчик отвесил мне глубокий поклон.

– Дипак, – ответил он. – Поразительный, Необычайный, Головокружительный, Непревзойденный Дипак.

Я улыбнулся этим превосходным степеням, тем временем толпа начала редеть, и я зашагал прочь, довольный тем, что посмотрел хитроумное представление. Вернувшись к Шанти, я рассказал ей в подробностях о том, что увидел.

– Волшба? – спросила она, хмуря лоб, поскольку была склонна к суевериям и не одобряла выдумок, что, казалось, противоречили природе вещей. – Такого лучше избегать, супруг. Это все происки дьявола.

На следующее утро я, как обычно, пришел в мастерскую и с удивлением обнаружил, что дверь слегка приоткрыта. Случалось, я забывал запирать мастерскую на ночь, однако до сих пор никто не удосужился что-нибудь отсюда украсть. Стараясь не шуметь, я отворил дверь, заглянул внутрь, но было темно, и я зажег свечу. А затем, услыхав шорохи где-то в глубине помещения, выругался шепотом, решив, что крысы пробрались на мое рабочее место. Обутый в сандалии, я затопал ногами по полу, надеясь, что крысы испугаются и убегут, но ожидаемого бегства на крошечных лапках не последовало.

Сердце мое забилось сильнее, я медленно двинулся в глубину мастерской, там я и обнаружил, что кто-то шевелится в углу. Поднес свечу поближе – и надо же! Прятался от меня мальчик с рынка, тот самый, что якобы поднялся на веревке к небу.

– Что ты здесь делаешь? – спросил я, и он затряс головой, сложив ладони в умоляющем жесте.

– Прошу вас, – сказал он, – я ничего не взял. Просто мне нужно было где-то поспать, вот и все.

Он не представлял никакой угрозы для меня, и, подняв мальчика на ноги, я повел его на середину мастерской. Он встал передо мной, виновато опустив голову.

– Зовут тебя Дипак, верно? – спросил я, и он кивнул.

– Да, – уныло произнес он. – Поразительный, Необычайный, Головокружительный, Непревзойденный Дипак.

– И где ты обычно спишь?

– В хижине с моим хозяином.

– С устадом?

– Да.

– И он тебя прогнал?

– Говорит, что я подрос и стал слишком большим, чтобы лазать по веревке. На мое место он уже взял нового мальчика, на два года младше меня, и обучил его всему, что делал я. Вчера было мое прощальное выступление перед жителями Джаханпанаха. Я больше не джамура. Я беспризорник.

– А твои родители? – спросил я.

– У меня их нет. Хозяин забрал меня у них, когда я был еще маленьким.

– И что ты теперь собираешься делать? Как будешь жить?

Он пожал плечами, и на глаза у него навернулись слезы.

– Придумаю что-нибудь, – ответил он. – Может, стану нищим. По-моему, из меня получится потрясающий нищий. Мой хозяин всегда говорил…

– Прекрати говорить «мой хозяин», – велел я ему. – Рабов среди нас нет.

– Ну тогда – мой устад. Он всегда говорил, что из меня выйдет хороший нищий, потому что у меня ангельская физиономия.

Я рассмеялся. Да, лицо у него было ангельским, это правда, но я не был уверен, что этого достаточно, чтобы прокормиться на улицах и платить за ночлег, а также я не думал, что попрошайничество – единственная профессия, которую он способен освоить.

– И это все, чего ты ждешь от жизни? – спросил я. – Стать нищим? На большее не надеешься?

– Ой, нет, – помотал он головой. – Мой хозяин всегда говорил, что я совершенно бесполезный мальчишка и было бы лучше для всех, если бы меня перемололи в фарш.

– С веревочным трюком ты управился весьма ловко, – заметил я. – Скажи, в чем там был секрет?

Он посмотрел на меня, а когда улыбнулся, зубы его оказались невероятно белыми.

– Разве вы не знаете, – ответил он, – что хороший фокусник никогда не раскроет ни одного своего секрета?

Аргентина

1430 г. от Р. Х.

Хотя мы не были кровными родственниками, вскоре я начал воспринимать Диего как родного сына во всем, кроме его прозвания. Когда он приехал жить с нами на правах человека из племени селькнамов[115], я сразу познакомил его с Софией, Бонитой и Рафаэлем, сперва они относились к нему прохладно, но спустя недолгое время с Диего уже обращались как с членом нашей семьи. Вскоре мне как человеку, который привел Диего в наше сообщество, предстояло сопровождать его на церемонию посвящения в подлинные селькнамы.

В те первые месяцы Диего меня озадачивал, и я предполагал даже, что, быть может, в него вселился злой дух, ибо в основном он был занят тем, что придумывал странные и, на мой взгляд, безобразные развлечения для Бониты и Рафаэля – не иначе как с подачи дьявола, думалось мне. Проведет он у ребят за ушами и вытащит желудь там, где никаких желудей отродясь не бывало. С помощью зеркал и ловкости рук он мог сделать так, чтобы с поверхностей исчезали предметы, а самый обескураживающий трюк, который он проделывал, заключался в том, что иногда он взлетал ввысь и парил в воздухе, сам по себе, без всякой видимой поддержки либо опоры. Молодежь подобные выходки приводили в восторг, я же их решительно не одобрял, и, опасаясь, что боги накажут нас за такие забавы, я приказал Диего прекратить эту чертовщину. Узнай старейшины нашего племени о его чародейских ухватках, боюсь, они бы решили, что он привносит скверну в наш мир, и, возможно, попросили бы его уехать. Некоторое время Диего подчинялся моему приказу, но подозреваю, что стоило мне отлучиться, и дети умоляли его исполнить какой-нибудь из его трюков, а как любой человек, которому дорого внимание зрителей, паренек счел бы невозможным разочаровать их.

Однако, несмотря на странности его характера, мне нравилось проводить с ним время, и я проникся к нему теплым чувством. У Диего были приятные манеры, и частенько он смешил меня своими дурачествами.

Как только мой сын появился на свет, я уже предвкушал тот день, когда Рафаэль повзрослеет и я смогу обучать его ремеслу, доведенному мною за долгие годы почти до совершенства. На архипелаге меня уважали как наиболее одаренного мастера по изготовлению колчанов, пусть даже некоторые мужчины отвергали мои изделия, находя их чрезмерно красивыми и более подходящими женщинам, чем мужчинам. Но поскольку до взросления Рафаэля было еще очень далеко, я решил обучить Диего, моего нового подопечного, основам моего мастерства. Свой первый колчан я соорудил, когда был еще мальчишкой, с намерением преподнести его моему отцу. Но я допустил ошибку, украсив кожаную суму разноцветными тряпицами, украденными из швейного сундучка моей матери. Отец счел столь броские украшения оскорбляющими его мужественность и унизил меня, отодрав «тряпки» и швырнув обрезки роскошных тканей в огонь. Колчан теперь выглядел простецким, однако в дальнейшем отец не расставался с ним долгие годы, даже когда уходил в горы в ожидании появления захватчиков. Притом что ему было плевать на красоту неодушевленных предметов, отец не мог отрицать безукоризненности скромного узора на его колчане.

С тех пор, как бы мне того ни хотелось, я не позволял себе чересчур увлекаться фантазиями и более не заходил слишком далеко с моими художественными замыслами, ведь мои изделия я продавал охотникам, предпочитавшим стрелы без прикрас и прочей мишуры.

Я делал ровно то, что им требовалось, – обычные поясные либо заспинные, изредка удлиненные колчаны, но иногда кто-нибудь из соплеменников, понизив голос, признавался, что хотел бы носить на спине нечто более затейливое. И тогда я давал себе волю, насколько это было возможно, – вшивал в выделанную кожу кусочки битого стекла или красивые камешки, втачивал меховое обрамление с целью подчеркнуть изящество узора, а дно обвивал зеленым ремнем.

Что до Диего, я старался как мог обучить его простейшим навыкам нашего ремесла, но он был напрочь лишен художественной жилки. Верно, он мог с проворством, бесившим меня, сделать так, чтобы половина моих инструментов исчезла, а потом ткнуть пальцем в валявшуюся в дальнем углу мастерской шкуру буйвола, под ней я и находил пропажу. Но когда я попытался научить его искусству кройки и шитья, его пальцы оказались ни на что не годными. В конце концов я сдался, надеясь, что мой родной сын покажет нам однажды руки куда более сноровистые, чем у этого найденыша.

Тем не менее мы ладили друг с другом, и я радовался присутствию Диего в мастерской с утра до вечера, его непритязательной болтовне и байкам о том, как он жил среди яганов[116] на Южном конусе. А потом в один прекрасный день, увидев, как его тело меняется буквально на глазах, я сообразил, что пора ему пройти обряд посвящения в сообщество племени, и переговорил с Кви, старейшиной нашего племени. Кви согласился совершить этот обряд на земле селькнамов, несмотря на то что Диего родился в ином месте, – честь, которую редко оказывают пришлым. Но парень снискал наше расположение и доверие, и мы были только рады назвать его одним из нас.

Обряд посвящения, который мы называем «хайин», состоялся в самом большом доме на краю нашего поселка. Первыми туда явились дюжина мужчин в одеянии духов подземного мира и разбрелись по закоулкам сумрачной комнаты, а я в своей мастерской обрядил Диего в дубленую кожу животного и затем повел его к месту церемонии. Я догадывался, что он нервничает, не очень понимая смысл происходящего, но я внушил ему, сколь важно пройти через этот ритуал: если он станет настоящим членом нашего племени, со временем ему разрешат взять себе жену.

– И в каком возрасте берут жен? – спросил он, и я удивился: судя по его тону, он был не столько заинтересован, сколько встревожен. Обычно мальчики его возраста ждут с нетерпением, когда они смогут впервые возлечь с женщиной.

– Через год или два, – ответил я. – Сам я женился в первый раз, когда лет мне было немногим больше, чем тебе сейчас.

– Я должен жениться? – тихо спросил он, и голос его дрогнул.

– Конечно, – сказал я. – Это естественный порядок вещей.

– Но мог бы я жить один? Или с кем-нибудь из моих друзей?

Я повернулся к нему в недоумении. Ни один мужчина, вступив в пору зрелости, никогда не жил один либо в компании с другими мужчинами. Что за странные мысли возникают в голове этого паренька, подумал я и предпочел сделать вид, будто не расслышал вопрос, а его чудной характер списал на то, что он вырос среди яганов.

Мы дошли до нужного нам дома, и Диего замялся.

– Что там со мной случится? – спросил он жалобно.

– Мне нельзя об этом говорить. Тебе придется узнать все самому.

Он шагнул вперед, открыл дверь, глубоко вдохнул, набираясь отваги, и вошел внутрь.

Усевшись в сторонке, в тени старого-престарого дерева, я вспоминал мой собственный хайин, случившийся много лет назад. Первым делом мужчины, «духи подземного мира», вогнали меня в ужас своим рычанием, а потом, наклонившись, шептали проклятия мне на ухо. После чего они тыкали в меня толстыми ветками, а затем стегали по ногам сзади, и когда в расщелины между камнями проникал свет, я пугался жутких масок на их лицах. Вскоре, однако, я смекнул, что любой дух можно усмирить, если просто наброситься на него и сорвать маску. Они же не демоны, в конце концов, а всего лишь мужчины, и они попрячутся по углам, когда их истинную натуру распознают. Тем временем, сняв маски, они встали вокруг меня, возжигая пахучие палочки и рассказывая, как был создан этот мир и о маленькой роли, которую я сыграл в нынешнем воплощении нашего мира. А в заключение предводитель этих мужчин, Великий Старейшина нашего племени, встал позади меня и нашептал мне на ухо легенду о Сыче-Копьеметателе, которому веком ранее поклонялись люди майя и чье изображение-иероглиф они вырезали на камнях, и в этой части мира такие камни до сих пор можно найти. Сыч-Копьеметатель всегда среди нас, шептал старейшина, и у меня мурашки пробегали по коже. Он живет в наших душах, предопределяет наши судьбы, следит за каждым нашим движением. Он наш великий Господин, а также тот, кто в конечном счете решает, честно мы прожили наши жизни либо лживо.

Несколькими часами позднее Диего вышел из дома, где совершали обряд, и я увидел, как его изменило то, что он там пережил. Теперь у него была походка мужчины, не мальчика, а в глазах толика мудрости, которую каждый из нас, селькнамов, обретал столетие за столетием. Я ощутил прилив гордости – ведь это я привел его сюда.

Подойдя ко мне, он низко поклонился, и я положил ладони на его плечи, а из дома уже выходили мужчины из нашего поселка, готовясь обнять новоиспеченного соплеменника.

– Мы закончили? – спросил Диего спокойным тоном, и я покачал головой:

– Не совсем.

Ибо настал черед последней части хайина, той, что была сопряжена с краткой и неприятной вспышкой боли. Я не предупредил его об этом заранее, но был уверен, что, глядя на мужчин в нашем селении и сравнивая их тела со своим телом, он должен был понять, что ему предстоит еще один ритуал. Сдернув шкуру животного с его поясницы, я, наклонившись, взял в левую ладонь его мужскую плоть. Он вздрогнул, когда я вынул острый нож из-за пояса. Поскольку я заменил ему отца, совершать обрезание было моей обязанностью.

– Смотри в небо, – наставлял я его. – Мужчины будут тебя крепко держать. Дыши медленно и ровно. Все произойдет быстро, обещаю. А потом ты будешь полностью готов к женитьбе.

Я взял в ладонь его член и сделал надрез.

Страх был в его глазах, тот самый страх, что с незапамятных времен испытывал каждый мальчик, проходивший через этот обряд.

– Но я же говорил тебе, – воскликнул Диего, тряся головой, – я не хочу жениться.

Как бы я ни радовался приобщению Диего к племени селькнамов, меня по-прежнему беспокоили отношения между моей женой Софией и ее дочерью Бонитой. Девочка целиком и полностью ушла в себя, когда вновь стала жить вместе с матерью, и это ее душевное состояние я связывал с двумя тяжкими переживаниями: с тем, как по-скотски использовал Бониту ее отец, и с тем, что девочка была отчасти замешана в насильственной смерти отца и своей бабушки.

В нашем племени дочери всегда разговаривают со старшими уважительно, но Бонита была из тех редкостных созданий, которые позволяют себе говорить что хотят и когда хотят. Более всего она злилась на Софию за то, что та некогда покинула ее, хотя ей объясняли не раз и не два, что мать ушла из дома не по своей воле. Со мной она была более вежливой, а со своим младшим братом дружелюбной, и лишь ее отношения с матерью создавали трудности.

– Я собираюсь взять ее с собой на Большую Прогулку, – шепнула мне София поздней ночью, когда мы лежали в койке. – Только мы вдвоем. Может, это пойдет ей на пользу.

Я уставился на жену в некоторой оторопи. Среди моих знакомых мало кто совершил Большую Прогулку от начала и до конца, и все они были мужчинами. Такая Прогулка могла растянуться на много недель и даже месяцев.

– Вы станете первыми из наших женщин, отправившимися в такое путешествие, – сказал я.

– Старейшины возражать не будут? Не перегородят нам путь?

– Нет, если я дам свое согласие, – поразмыслив, ответил я. – И если ты этого хочешь, жена, тогда ты должна это сделать. В какую сторону вы отправитесь?

– К южной оконечности архипелага, – сказала она. – А потом мы поплывем к островам, что лежат за ним, и завершим нашу вылазку на скале, что высится на самом краю нашего мира. И если там мы с ней посмотрим в воду и пообещаем наши души богам, тогда, возможно, я смогу изгнать демонов, что таятся в ее душе.

Беспокойство мое нарастало. Подобное путешествие наверняка небезопасно, и я боялся, как бы с ними не случилось что-нибудь ужасное.

– А как же Рафаэль? – спросил я. – Кто будет заботиться о нем, пока ты не вернешься?

– Ты, – ответила она, улыбаясь, и, движимый любовью, я коснулся пальцем ее носа. Кто-нибудь когда-нибудь слыхал, чтобы мужчина приглядывал за ребенком? В племени меня высмеют так, что я больше никогда не смогу показаться им на глаза. И все же мальчик был слишком мал, чтобы оставлять его одного. – Мы можем отсутствовать месяца три, – сказала моя жена. – А если так, тебе нужно взять другую женщину на мое место.

– Ни за что, – покачал я головой. – Я не такой, как мой отец. У меня другие ориентиры.

– Но у тебя есть потребности, муж, – возразила она, – и когда меня рядом нет…

– Тогда я буду ждать твоего возвращения, – перебил я.

От мужчин моего племени я отличался тем, что не жаждал любви многих и разных женщин. Я останусь чист, пока она не вернется ко мне, так же чист, как был после смерти моей первой жены и некоторое время после убийства моей второй.

Итак, спустя несколько дней мои жена и падчерица уехали из дома, взяв с собой провизии, которой им хватит лишь до наступления ночи. А затем им самим решать, как быть дальше. Рафаэль плакал, и даже Диего выглядел взволнованным, но я не падал духом и пожелал им обеим удачи в их предприятии. Бонита была надломленной девочкой, но не она себя сломала, это было бы не в ее духе. София нашла хороший способ помочь своей дочери, отправившись с нею в длительное путешествие.

Часть девятая

Тень моей тени

Намибия

1471 г. от Р. Х.

Спустя год после отъезда Шакини и Беки, отправившихся в поход по горным хребтам в западной стране, мне вдруг пришло в голову, что, наверное, я единственный, кто по-прежнему думает о них и верит, что когда-нибудь они вернутся целыми и невредимыми. Наш сын Рафики больше не заговаривал о своей матери, а если он и нуждался в материнской опеке, женщин в нашем племени было не счесть, и смекалистый Демби, найденыш, которого я взял к нам в дом, тоже никогда о ней не вспоминал. Хотя однажды он допустил грубую ошибку, сказав, что молился за нее, уповая на то, что конец своей жизни Шакини встретила тихо и спокойно. И тогда я ударил его с такой силой, что он упал ничком на пол. Прежде я никогда его не бил, пальцем не трогал, и его удивленный и расстроенный вид лишь добавил мне стыда за то, что я сделал.

– Приемный отец, – сказал он, умываясь слезами, – я прошу прощения за мою бесчувственность. Я лишь хотел сказать, что когда смерть пришла за ней…

– Смерть не приходила за ней, – оборвал я Демби и шагнул к нему, разъяренный; в испуге он откатился подальше от меня к стене. – Будь она мертва, я бы знал об этом. Я бы нутром почуял, что потерял ее.

– Конечно, – торопливо кивнул мальчик. – И она непременно снова появится на наших холмах, когда закончится ее путешествие.

Судя по его тону, он ничуть не верил в то, что говорил, и хотя позднее, немного остыв, я сожалел о своей жестокости, тем не менее упрямо повторил: «Я уверен, обе они живы и в конце концов найдут дорогу домой». Больше Демби никогда не упоминал о моей жене в прошедшем времени.

Горе, состояние чересчур мне знакомое, захлестнуло меня. Дважды я мучился болью утраты и дважды выжил, но сомневался, вынесу ли я эту пытку в третий раз. Однако, когда я потерял первых двух жен, моя жизнь была несколько иной, теперь же было непозволительно тратить время на то, чтобы упиваться жалостью к себе, поскольку мне надо было заботиться о Рафики. Сынишке исполнилось четыре года, и он бесконечно радовал меня. Я не мог подвести его. Иного выбора, кроме как оставаться крепким и надежным, у меня просто не было.

Каждое утро я отправлялся в свою мастерскую, где сооружал мачты для торговых кораблей, что швартовались или отчаливали из наших портов, но, прежде чем выйти из-под навеса нашего шатра, я медленно ворочал головой, прислушиваясь, не раздастся ли голос Шакини, и осматривался по сторонам – в надежде, что именно сегодня я увижу, как она шагает по настилу прямиком ко мне, но каждое утро меня ожидало разочарование. То же самое я проделывал по вечерам, стоя на улице в одиночестве, пока солнце не закатится, а ветра не вынудят меня вернуться в шатер. Когда я засыпал, мне снились страшные сны о моей любимой женщине – то на нее нападали львы, то ее уводили в рабство.

И мне не стало легче, когда один из старейшин, Витал Куихоцо, явился ко мне с предложением, которое я вряд ли мог бы принять. Витал Куихоцо по возрасту был самым старшим в нашем племени, лицо его было изрыто морщинами и походило на зловещую маску. Тем не менее он пребывал в добром здравии, а совсем недавно самая юная из его жен родила ему очередного сына. Никто точно не знал, скольким детям он приходился отцом, – лично я был знаком по крайней мере с двумя десятками его отпрысков из тех, что остались в нашей деревне, и кто знает, сколько их уехало. Порой казалось, что его прямые потомки числом превзошли все прочие семьи. И все же я восхищался Виталом и уважал его, а его присутствие в моем шатре было для меня великой честью.

– Печалью, друг мой, разрисовано твое лицо, – сказал он и, поджав ноги, уселся на землю напротив меня. Из одежды на нем была только белая набедренная повязка, цвет означал высокое положение, которое он занимал в нашем племени. – Каждый день гляжу, как ты идешь в мастерскую, и выглядишь ты так, будто Бог тебя наказал.

– Но так оно и есть, – ответил я, стараясь заглушить горечь в моем голосе, ибо Витал и сам хлебнул немало горя за свою долгую жизнь. – Иногда я спрашиваю себя, что я мог натворить, чтобы настолько не угодить Ему.

– На твою долю выпало изрядно бед, что правда, то правда, – согласился Куихоцо, кивая. – Но разве кто-нибудь из нас обошелся без бед? Я терял жен и детей. Имен и лиц кое-кого из них я даже припомнить не могу. Так устроен мир. Тридцатилетних старух бросают мужья, и оказывается, что мужчин для них больше нет и позаботиться о них некому, потому что красота их увяла и стали они похожи на лесных зверей. Что ж, будем слезы лить над нашими волосами и кожей или займемся нашими обыденными хлопотами? Ответь мне, друг мой.

Я низко склонил голову, но промолчал.

– Ты должен взять другую жену, – прервал молчание Куихоцо и, потянувшись вперед, похлопал меня по предплечью. Я растерянно уставился на него.

– Шакини посоветовала мне то же самое перед тем, как уехать, – сказал я. – И я отказался. Я не нарушу обещание, данное ей.

Витал Куихоцо наморщил лоб, поскольку обещание, данное женщине, считалось чудачеством.

– То, что ты делаешь, вредит здоровью, – наставительно произнес Куихоцо. – Мужчина должен расходовать свои соки. – Он указал пальцем на мою набедренную повязку, и хотя никакой другой одежды наши мужчины не носили, внезапно я ощутил неловкость из-за того, что был почти голым. – Ты должен бросать свое семя в плодородную землю. У меня есть дочь…

– Пожалуйста, Витал Куихоцо…

– Выслушай меня, друг мой. У меня есть дочь Окапи. Она видела уже шестнадцать весен, и теперь ей предстоит найти себе мужа. Она принесет тебе много детей, надо только жениться на ней.

Я был знаком с Окапи, заносчивой девчонкой и вечно чем-нибудь недовольной. По деревне она разгуливала рука об руку со своей подругой Куэсой, и однажды я наткнулся на них в купальне, где они занимались всякими непотребствами друг с другом. Я тогда подумал, не рассказать ли ее отцу о том, что я увидел, но передумал, поскольку за подобное безобразие он наверняка приказал бы забить девчонку камнями насмерть, а смертей на моей совести было и без того достаточно.

– Не могу, – покачал я головой. – Я благодарен тебе за великодушное предложение, любой мужчина был бы счастлив, появись у него возможность жениться на Окапи, но мое сердце до сих пор принадлежит другой, было бы нечестно предлагать себя твоей дочери.

– Она растет, – вздохнул он. – И я беспокоюсь за нее.

– Разумеется. Но я не смог бы стать ей хорошим мужем. Она заслуживает мужчину получше меня.

Витал, конечно, огорчился, и Демби, к своему несчастью, выбрал именно это время, чтобы вернуться в шатер. Увидев гостя, он явно пожалел, что пришел. В присутствии взрослых он робел, и особенно в присутствии Витала Куихоцо. Однажды Витал увидел, как Демби развлекал детей, выуживая пестрых змеек из-за уха каждого ребенка, и с тех пор относился к мальчишке с подозрением.

– Прошу извинить меня, – сказал Демби, кланяясь и пятясь.

– Не уходи, – поманил его пальцем Витал Куихоцо. – Садись. И объясни своему опекуну, что я прав.

– Уверен, что вы правы в каждом вашем слове, – ответил мальчик. – Поэтому я с вами полностью согласен.

Витал Куихоцо прищурился, не совсем понимая, насмешка это или чистая правда.

– А тебе, Демби, – спросил старейшина, вставая, – сколько тебе лет?

– Четырнадцать, Витал Куихоцо.

– Тебя исцелили?

Демби пожал плечами. К сожалению, несколько месяцев назад церемония перехода мальчика в племя овамбо[117] – обрезание – прошла не столь гладко, как я надеялся. Возможно, нож был грязноват, ибо мужское достоинство паренька разболелось и обрело нехороший зеленый оттенок, я даже боялся, что оно и вовсе отвалится, но постепенно все наладилось.

– Да, – ответил Демби. – У меня полностью зажило.

– Покажи.

– Это обязательно? – спросил он.

– Покажи, – повторил Куихоцо, и паренек нехотя снял повязку, оголяя совершенно здоровый член.

– Хороший размер, – заметил Куихоцо, одобрительно кивая. – Тогда решено. Ты молод и полон сил, как и прежде. Через три дня ты женишься на моей дочери Окапи.

Демби вытаращил глаза еще минутой раньше, как только вошел в шатер и увидел старейшину, но это казалось сущим пустяком по сравнению с тем, что он чувствовал теперь. Я отвернулся, опасаясь поймать его взгляд, потому что не предвидел такого развития событий.

– Но я ее не знаю, – сказал он. – Мы с ней ни разу не встречались.

– Пустяки, – хохотнул Куихоцо, мальчишеская глупость его позабавила. – Окапи взрослеет, ей шестнадцать лет, а она все еще не замужем. Тебе тоже предстоит узнать об удовольствиях, какие может доставить только женщина. Дочери моей пришла пора обзавестись мужем и рожать детей. Три дня. – Он повернулся ко мне и приподнял бровь, словно ожидая моего одобрения, хотя в чем, в чем, а в одобрении Витал не нуждался.

– Три дня, – согласился я.

Я повел себя нечестно, превратив моего приемыша в несчастного жениха, но если бы не Демби, тогда взять в жены Окапи заставили бы меня. Когда старейшина вышел из нашего шатра, я повернулся к мальчику. Судя по выражению его лица, ему страстно хотелось проделать некий волшебный фокус, превосходивший все прочие его фокусы, – взять и исчезнуть.

Со стороны казалось, что Окапи стремится к супружеству даже меньше, чем ее жених. Утром перед свадьбой, когда мы с Рафики расписывали тело Демби белыми и золотистыми полосами, парень признался, что накануне они с Окапи тайком обменялись записками и договорились встретиться на закате у кромки леса.

– И как тебе она? – спросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно искреннее, сколь бы двуличным я себя ни ощущал. – Она и правда красивая, веселая и умная, как о ней говорят?

– Меня бесило в ней все, – ответил Демби. – А ее бесило все во мне.

– Как так может быть?

– Во-первых, она старая.

– Всего на два года старше тебя, – вздохнул я. – Девчонка, можно сказать.

– И она уродина. У нее на щеках и подбородке волосы гуще, чем у меня.

– Да, в некотором смысле она больше похожа на своего отца, чем на мать.

– И нос у нее как у мандрила.

– Если не ошибаюсь, несколько лет назад она упала с дерева, – сказал я, ибо нос Окапи действительно не был ее самой привлекательной чертой. – И приземлилась на голову. Это происшествие стало причиной… э-э… изъяна.

– Может, поэтому она еще и дура. Разговаривать с ней скучно и нудно, ничего интересного я от нее не услышал. А кроме того, у нее такие ужасные, огромные… – Он припоминал слово, но так и не смог заставить себя произнести его, взамен он изобразил пальцами и ладонями две чаши на груди.

– Большинство парней сочли бы это достоинством, – сказал я, и Демби передернуло от отвращения.

– Они жуткие, – поморщился он. – Она велела мне раздеться, а потом смеялась надо мной. Сказала, что не видывала ничего уродливее, чем то, что висит между моих ног.

Я не знал, что ему на это ответить. Отчасти я завидовал Демби, ему предстояло занимательное приключение, и я надеялся, что со временем он научится ценить свою жену. Ведь супружеское взаимопонимание было тем, по чему я сейчас безмерно тосковал.

– Она говорит, если я попробую прикоснуться к ней, она заколет меня во сне, – продолжил Демби. – А я сказал, что скорее стану тереться членом о кору дерева, пока он сам собой не отвалится, чем положу его где-нибудь рядом с ней. Я не хочу на ней жениться и не понимаю, почему меня к этому обязывают.

– Потому что Витал Куихоцо так распорядился, – ответил я. – И если ты хочешь остаться в племени овамбо, тебе придется исполнять его желания.

Казалось, Демби вот-вот разразится слезами. Он понимал, что отказ от женитьбы не оставит ему другого выбора, кроме как покинуть наше племя навсегда. И куда ему было деваться? Даже если бы он решился уйти от нас в поисках новой жизни, исчезновение Шакини и Беки наложило запрет на подобные устремления. Внешний мир, что ни говори, кишит хищниками.

Рафики с улыбкой наблюдал за происходящим, ему нравилось смотреть, как мальчика, которого он считал своим братом, раскрашивают в столь красивые цвета. Он спросил, можно ли его тоже раскрасить, но я покачал головой.

– В день твоей свадьбы будет можно, – ответил я. – Мы с твоей мамой разукрасим тебя на радость твоей невесте.

Рафики насупился, и мне было больно сознавать, что его совершенно не заботит, вернется его мать или нет, – по сути, она была ему чужим человеком, – но пока я не хотел говорить о ней с нашим сыном.

Отправляясь на брачную церемонию, которая должна была состояться рядом с шатром Витала Куихоцо, мы поравнялись с моей мастерской. Пытаясь отвлечь Демби от мрачных мыслей, я пригласил его зайти и взглянуть на изысканно украшенную резьбой мачту, над которой я работал уже несколько недель. Демби осмотрел мачту, и глаза его засветились, а сам он будто ожил.

– Глянь-ка, – сказал он, кладя руки на верхушку мачты, а потом провел ладонями вниз и вверх по ее лицевой поверхности. И пока он так манипулировал руками, моя резьба исчезла, а мачта стала просто куском древесины, чем она и была до того, как я взялся за эту работу. От ужаса я окаменел.

– Что ты наделал? – завопил я. – Мачта должна быть готова через несколько дней!

Он засмеялся, помотал головой, а потом повторил свои манипуляции руками, и моя резьба вернулась на место. Оторопев, я зажмурился. Мне не дано было понять, в чем секрет его фокусов, и, если честно, я их слегка опасался, потому что знал: кое-кто в племени полагал, что паренька следует утопить в реке за то, что он ведет себя как бог.

– Идем, – сказал я, и мы поспешили к помосту, что соорудили в центральной части деревни, готовясь к свадьбе.

Все племя собралось поглядеть на торжество, и каждый нарядился в церемониальную одежду нашего народа. Демби поднялся на помост, следом поднялась Окапи с перекошенным от злости лицом, и лишь когда Витал Куихоцо рыкнул на нее, она притворно улыбнулась. Стоя рядом с девушкой, Демби попытался взять ее за руку, но она отпихнула его, что не помешало другому старейшине взойти на помост и поднять над головами жениха и невесты посох дождя[118], а затем пропеть заклинания. После чего он возложил руки на их головы, и молодые поклонились друг другу – их поженили. Я никогда не видел таких страдальческих лиц. Если бы вид жениха и невесты не был столь душераздирающим, зрители на свадьбе хохотали бы до колик.

Сойдя с помоста, Демби направился прямиком к своему другу, пареньку, с которым он проводил чересчур много времени, что я находил нездоровым, Окапи же подбежала к Куэсе, та встретила ее распростертыми объятьями, девушки обнялись и заплакали. Чудное получилось зрелище, я едва сдерживался, чтобы не расхохотаться, и обернулся к моей жене с вопросом, приходилось ли ей когда-нибудь наблюдать нечто более диковинное, словно позабыв, что Шакини с нами больше нет, и жалкие останки умиротворенности исчезли из моей души теперь, когда меня оставили один на один с моим одиночеством.

Испания

1492 г. от Р. Х.

Ясным солнечным утром в начале августа, примерно через месяц после сумбурной свадьбы моего молодого подопечного, я стоял в гавани в Уэльве, надзирая за установкой парусов на трех кораблях, что готовились к отплытию в обе Индии[119] в надежде обнаружить новый и более короткий путь на восток. Поскольку корабли были старыми, их заново снарядили для этого плавания, которое многие считали дурацкой затеей. Разобраться с парусами оказалось много сложнее, чем мне представлялось, но я любил свою работу, и мне хорошо платили. Король Фердинанд и королева Изабелла согласились субсидировать путешествие исследователя и, верные своему слову, были чрезвычайно щедры, хотя, возможно, с их стороны это было не только самоотверженностью либо филантропией. Ведь они понимали, что если цель будет достигнута, то право распоряжаться новыми торговыми путями отойдет к Испании, и тогда доходы королевств Кастилии и Арагона станут неисчислимыми.

Диэго был со мной почти постоянно в те дни – лишь бы не попадаться на глаза своей жене Олэлло, и я боялся, что своими фокусами и ловкостью рук он не столько развлекал рабочих, сколько раздражал. Вдобавок его закадычный друг Тимо болтался где-то поблизости, что меня не удивляло, ибо где один, там непременно отыщется и другой. И точно так же в городе, где бы я ни столкнулся с Олэлло, я мог быть уверен, что рядом с ней вышагивает ее подруга Керида.

– И как твоя семейная жизнь? – спросил я, когда матросы натягивали паруса на первом из трех кораблей, строго следя за тем, чтобы оснастка идеально прилегала к мачтам. Дул легкий ветерок, что помогало справляться с этой задачей.

– Жуть, – ответил Диэго. – Прошлым вечером я имел несчастье увидеть такое, что мне захотелось вырвать себе глаза.

– И что это было? – поинтересовался я.

– Моя раздевшаяся жена. Один раз увидишь такое, и оно навсегда останется в твоей памяти, как татуировка, – и хотел бы стереть, да не получится. Она сняла с себя все и улеглась в постель голышом, и потом мне всю ночь снились кошмары. А еще меня вырвало. Дважды. Один раз столь внезапно, что содержимое моего желудка изверглось на простыни.

Я уставился на него в недоумении. Верно, Олэлло обладала характером строптивой ослицы, но у нее была стройная фигура и привлекательная наружность. Трудно было понять, почему парень не испытывает и толики чувственности к этой хорошенькой девушке.

– Но… – Я усердно подбирал слова, не желая смущать ни его, ни себя. – Супружеский долг, – сказал я. – Вы же… его исполняете?

Диэго закатил глаза, эта новая разновидность кривлянья подразумевала, что глупее меня человека на свете нет.

– Ты спрашиваешь, – сказал он, – спариваемся ли мы, как животные на скотном дворе, после того как нас вынудили образовать этот никчемный союз? Нет, не спариваемся. Если честно, не могу вообразить ничего более отталкивающего. Я пытался, признаюсь. Однажды. Более из вежливости, чем по каким-либо иным причинам. Но войти в ее священный бардачок все равно что пропихивать спящего червя в замочную скважину.

– Боже правый!

– Я точно знаю, что со мной все в порядке, поскольку большую часть времени я провожу в состоянии возбуждения. Но стоит ей появиться, и бум!

– А она не жаловалась на недостаток пылкости с твоей стороны?

– Наоборот, она заявила, что отрежет мне член, если я снова попытаюсь приблизиться к ней.

Его равнодушие обескураживало меня, потому что я всегда с радостью исполнял супружеский долг с каждой из моих жен и после загадочного исчезновения Сантины обнаружил, насколько я в этом нуждаюсь. Изредка я пользовался услугами девушек в тавернах, но удовольствием я бы это не назвал. Без любви супружеский долг казался куда менее заманчивым.

– А как же дети? – спросил я.

– А что дети?

– Как ты намерен стать отцом, если ты не вступаешь в отношения со своей женой?

Он пялился на меня, сдвинув брови, словно я говорил на иностранном языке.

– Тебе же известно, что это необходимое условие для создания детей?

– В каком смысле? – будто не понял он.

Я вздохнул и объяснил ему самыми простыми словами, какие только мог подобрать, что такое зачатие, и чем дольше я говорил, тем отчетливее проступала гадливость на его физиономии.

– И вот так нас производят на свет? – спросил он потрясенно. – Я часто об этом думал и слыхал, что тут замешано нечто мерзкое, но я верил, что должно быть что-то еще… Какая пакость! – Диэго била дрожь, ледяной холод пробежал по его костям. – Ей-богу, если дела обстоят именно так, я лучше вообще откажусь от отцовства, навсегда, – добавил он. – Сама мысль об этом мне противна.

К счастью, на этом наш разговор прервался, капитан шагал по доку, приближаясь к нам, и выглядел он одновременно ликующим и напряженным, когда оглядывал свою маленькую флотилию.

– Что ж, мастер Парусник, – прорычал он восхищенно, положив ладони на мои плечи и улыбаясь во весь рот. – Сдается, вы превзошли самого себя. Ваши паруса прекрасны, честное слово, они быстро доставят нас к месту назначения.

– Спасибо, друг мой, – сказал я и кивнул в знак благодарности за похвалу, мне было приятно, что он доволен моей работой. Я обернулся к пареньку: – Диэго, ты ведь незнаком с капитаном? Тогда познакомься – сеньор Кристобаль Колон[120], у которого под началом эти три судна.

Диэго отвесил поясной поклон в манере завзятого хлыща, заведя согнутую руку за спину и вращая кистью другой руки, а потом, к моей досаде, он потянулся вперед и вынул яйцо из-за уха капитана. Очистив яйцо от скорлупы и обнаружив, что оно сварено вкрутую, парень мигом умял добычу и улыбнулся удовлетворенно нам обоим. Я покосился на Колона, гадая, как он отнесся к подобному ребячеству, но, к моему облегчению, капитан расхохотался и ощупал свой затылок, проверяя, не спрятано ли там еще несколько яиц.

– Отменный фокус, – сказал он. – Хотя за такое, парень, тебя могут сжечь, объявив колдуном. Инквизиция подобные игры не поощряет.

Улыбку Диэго как рукой сняло.

– Однако мы могли бы взять на борт клоуна вроде тебя, чтобы развлекать моряков по вечерам, когда стемнеет, – продолжил Колон. – Что скажешь? Поплывешь с нами исследовать обе Индии? Ноги и желудок у тебя такие, какие должны быть у мореплавателя?

Казалось, Диэго задумался, а не принять ли это предложение хотя бы затем, чтобы более не слышать завываний своей молодой жены. Но в конце концов, покачав головой, сказал, что жизнь моряка вряд ли ему подходит. Колон лишь пожал плечами, словно не понимая, с какой стати молодому человеку упускать столь необычайную и редкую возможность, и опять перевел взгляд на корабли.

– Поднимемся на борт? – спросил он, и я последовал за ним, когда капитан ступил на сходни перед «Санта-Марией», единственной карракой, то есть трехмачтовым судном, во флотилии, тогда как у каравелл «Нинья» и «Пинта» мачт было только две.

Уперев руки в бока, капитан расхаживал по палубе, крутил головой и глубоко вдыхал, будто хотел стать единым целым с деревянной конструкцией корабля.

– Что ты о ней думаешь? – спросил он, и я одобрительно кивнул.

– Очень красивая, – сказал я. – Отменная каррака для вашего смелого предприятия. Вы сами поведете ее или…

– Да, – ответил он. – Братья Пинсон возглавят обе каравеллы, но командовать буду я, разумеется. По моим прикидкам, мы прибудем в Японию через месяц либо чуть позже, и тогда я докажу, что для торговли специями существует более короткий путь.

– Достойная цель, сеньор, – сказал я.

Подавшись вперед, он зажал в руке кусок паруса, затем уткнулся в него лицом и потер тканью по щеке, словно это была ночная сорочка его возлюбленной.

– Вы прекрасно справились с этим заданием, – одобрил он, повернувшись ко мне. – С мачтовым мастером хорошо работалось?

– Да, – не раздумывая ответил я, ибо с этим мастером мы непрестанно обменивались своими соображениями. Его мачты были в основном гладкими, без украшений, кроме одной – с изображением пестрой змеи, вырезанным по дереву. Художества вторглись и на мои паруса в виде затейливых узоров вдоль окантовки. Орудуя иголками, я снабдил парусину изображениями иных стран, тех, что обитали не только в моем воображении, но и, думалось мне, в воображении искателей иных земель, вроде сеньора Колона.

– Тонкая работа, весьма тонкая, – оценил он мои усилия. – Завтра вечером вы будете во дворце на прощальном празднестве?

– Мне оказали честь, пригласив меня, – сказал я, и поскольку приглашение я получил от самой королевы Изабеллы, в ожидании этого вечера я сгорал от нетерпения.

– Хорошо, – отозвался мореплаватель, выпроваживая меня и Диэго с корабля. – Что ж, с моего позволения вы оба возвращаетесь на берег, мастер Парусник. Мне нужно еще кое-что проверить, прежде чем объявить о готовности к отплытию.

Мы с Диэго поклонились и по сходням двинулись обратно, как вдруг все три корабля разом подняли паруса, и перед нами возникло огромное море белого цвета, помеченное алыми эмблемами Кастилии и Арагона. Зрелище было грандиозное, и от избытка чувств я вообразил, как другой мастер Парусник, японец, мой товарищ по ремеслу, пристально изучает изображения, сделанные мною на наших кораблях, прибывших по назначению.

Вернувшись в мастерскую, я застал там моего сына Рафи, он сидел в углу, погруженный в свои мысли.

– Ты здоров? – спросил я. Где-где, а здесь я не ожидал его увидеть, вторую половину дня он предпочитал проводить дома, рисуя либо играя со своим абаком.

– Я хотел спросить тебя кое о чем, – сказал он. – Кое о ком.

– О ком же?

– О моей матери.

Я кивнул, удивленный и обрадованный тем, что он не забывает о ней.

– Ты давно не говорил о маме, – заметил я.

– Я боялся, – ответил Рафи. – Когда я вспоминаю о ней, мне становится очень плохо. Поэтому почти всегда стараюсь о ней вовсе не думать.

– Это естественно, – сказал я. – Ты растешь. Ты скучаешь по ней. Мальчику нужна мать.

– Расскажешь мне, что с ней произошло?

Я сел рядом с ним. Этот разговор я предвидел, но тем не менее чувствовал себя не готовым к нему.

– Что бы ты хотел узнать?

– Вы были счастливы, когда стали мужем и женой?

– Очень счастливы, – заверил я его. – Когда мы только познакомились, о влюбленности между нами и речи не было, но мы быстро подружились. И со временем дружба переросла в нечто большее и прекрасное.

– Значит, она ушла не потому, что ты не любил ее, как надо?

– Нет, – ответил я. – Я любил ее всей душой, и она это знала.

– Тогда почему она ушла?

Я ответил не сразу, сомневаясь, стоит ли рассказывать мальчику о том, что мы с Сантиной пережили.

– Помнишь ее дочь Беатрису? – спросил я.

– Немножко, – ответил Рафи. – Помню, что она была добра ко мне. Но у нее часто портилось настроение.

– Да, с ней было нелегко, но ранее, когда она была еще ребенком, с ней дурно обращались, и ей пришлось пережить много всякого. Сантина увезла ее, предположив, что путешествие, возможно, успокоит ее измученную душу. Уезжали они всего на несколько месяцев, и когда они не вернулись…

– Ты не искал их?

– Нет.

– Почему?

Я вздохнул, поскольку не раз задавал себе тот же самый вопрос.

– Я бы не смог выяснить, с какого места начинать поиски, – объяснил я сыну. – А ты был еще малышом, и я должен был заботиться о тебе. Диэго хороший парень, но балбес в придачу. Я не мог доверить ему столь драгоценное сокровище, то есть тебя.

– Но ты мог бы взять меня с собой, разве нет?

– И подвергнуть риску? Нет, сын мой, в моей жизни я уже потратил немало лет на поиски одного человека, заставившего меня страдать, и я отложил на время эту одиссею, чтобы наладить нашу семейную жизнь. Я не могу отправиться в крестовый поход. Пока, во всяком случае.

Рафи глаз с меня не спускал, заинтересованный моим рассказом.

– И кого ты разыскивал, отец? – спросил он.

– Человека, с которым я дружил, когда был много моложе. А потом он нанес мне глубокую рану.

– И ты его так и не нашел?

Я покачал головой. В последнее время я редко вспоминал моего кузена, но был уверен, что однажды наши пути пересекутся вновь.

– Ты не… ты не убил ее, правда ведь? – спросил сын.

– Кого? – переспросил я.

– Мою мать.

Я открыл рот в изумлении.

– Конечно, нет! – воскликнул я. – Как тебе такое в голову могло прийти?

– Ходят слухи, что у тебя на руках кровь многих людей.

– Не многих, но нескольких – да, – признался я. – Мы живем в жестоком мире, и были люди, что могли бы жить-поживать до сих пор, если бы наши пути не пересеклись. О ком-то из них я сожалею, о ком-то нет. Но все это случилось давным-давно, и не сомневайся – я скорее отрублю себе руку, чем причиню боль твоей матери. Верь мне, когда я говорю, что я очень любил ее.

Рафи встал и направился к двери, явно не удовлетворенный моими ответами, и я догадывался, что к этому разговору мы еще вернемся, не дожидаясь, когда он повзрослеет.

– Может, когда я стану мужчиной, я смогу отправиться на ее поиски, – сказал он, и я кивнул.

– Может, – не стал я спорить. – Но это время еще не пришло.

Он улыбнулся, предвкушая: придет его время, и, выбежав за порог, поглядел налево, затем направо, будто хотел увидеть, в какие еще края могут завести его дерзкие приключения.

Следующим вечером, во дворце, я опять беседовал с капитаном Колоном, когда к нам подошел, припадая на одну ногу, пожилой священник отец Родригес. Лицо его одновременно выражало твердость духа и неистовство. Священнику было лет шестьдесят, не меньше, если не больше. Нос крючком и жалкие остатки длинных белых волос; встряхивая головой, он перебрасывал эту тощую гриву с одного уха на другое, стараясь создать иллюзию молодости.

– Вы тот капитан, что завтра поднимает паруса? – спросил он, тыча узловатым пальцем в Колона.

– Я, – ответил мореплаватель, улыбаясь и кланяясь в пояс, – Кристобаль Колон.

– А вы кто? – спросил священник, повернувшись ко мне.

– Никто, – ответил я.

– Никто и есть никто. Вы должны быть кем-то.

– Делаю паруса, вот и все.

– Значит, вы в ответе за то, что этого мужчину и тех, кто с ним поплывет, посылают на верную смерть?

– Не вижу связи, – мягко произнес я. – Паруса я изготовляю уже много лет, и мои изделия всегда высочайшего качества. С ними моряки будут в безопасности в любую погоду. Готов поставить на кон что угодно, даже свою жизнь.

– Прокладываете путь к обеим Индиям, да? – спросил священник, снова обращаясь к Колону, и тот кивнул в ответ. – Но плывете вы на запад?

– Так и есть. Мы хотим найти более короткий путь.

– Но, друг мой несведущий, мир плоский, – провозгласил священник. – Это диск, и ничего более. В конце вашего путешествия вы просто свалитесь в бездну. – Он подался вперед и понизил голос, словно не желал делиться ни с кем другим некоей великой тайной. – Там обитают драконы, – прошептал он, – и они вас проглотят заживо.

– Эти мифы опровергнуты, – рассмеялся Колон, качая головой. – Мир не диск и не плоская поверхность. Атлас не держит мир на плечах, и черепаха его не подпирает. Послушайте, преподобный отец, когда вы наблюдаете за кораблем, что плывет куда-то далеко, вы видите, как, приближаясь к горизонту, он постепенно исчезает, верно? Потому что Земля сферическая.

– Если вы в это верите, значит, вы дурак и еретик, – объявил, как отрезал, отец Родригес.

– Может, я и глуп, – ответил Колон, лицо его помрачнело. – Но на месте священника я бы не стал называть кого-либо еретиком в нынешние темные времена. Подобными словами можно довести невинную душу до пламенеющего костра.

Всплеснув руками, священник повернулся ко мне в надежде, что я перейду на его сторону, хотя на самом деле у меня не было никаких твердых убеждений касательно предмета их спора. Естественно, я вырос с верой в то, что мир плоский, но с недавних пор начал сомневаться, так ли обстоят дела на самом деле. И то, что сказал Колон, мне казалось довольно разумным.

– Ну а вы? – спросил священник. – Тоже отправитесь в эту поездку?

– Нет, – ответил я. – Остаюсь здесь и продолжаю работать. Из Уэльвы отчаливает много больше кораблей, чем имеется в распоряжении сеньора Колона, и всем им нужны паруса.

– Хорошо. Тогда вы не свалитесь с кромки мира.

– У меня такое чувство, что я уже свалился. И даже не раз. Но не теперь, нет. И уж точно не свалился бы с «Ниньи», «Пинты» или «Санта-Марии».

Разговор наш прервал посыльный, шепнув что-то на ухо Колону. Торопливо кивнув, мореплаватель поставил свой бокал на стол.

– Их величества в парадном зале и зовут меня, – бросил он через плечо и зашагал прочь, но вдруг передумал и оглянулся: – Мастер Парусник, а вы не откажетесь познакомиться с ними?

– С королем и королевой? – вытаращил я глаза. – Почел бы за честь. Меня пустят на аудиенцию?

– Разумеется. Король Фердинанд особо интересуется украшениями на кораблях. Идемте со мной, – сказал Колон. – Он будет рад познакомиться с вами.

Я попрощался со священником, который, кажется, обиделся, не получив приглашения присоединиться к нам. И когда мы подошли к высоченным позолоченным дверям, я услышал, как он крикнул нам вслед:

– Мир плоский, помяните мое слово! А вы свалитесь вниз, и вас сожрут драконы! Обещаю!

Ватикан

1512 г. от Р. Х.

Незадолго до того, как распахнулись массивные двери, мой патрон положил руку на мое плечо и посмотрел мне прямо в глаза. А я смотрел на его бледное лицо с впалыми щеками и морщинистой кожей, помеченной засохшими крупицами краски и штукатурки, и пытался понять, как человек, пусть и столь увлеченный своим делом, не валится с ног, работая каждый день с утра до вечера.

– Запомни, – шептал он. – Ничего не говори, пока к тебе не обратятся. Не перебивай его. Не противоречь ему. В общем, ничего не делай, пока он тебя о чем-нибудь не попросит. Притворись, будто тебя не существует, словно ты лишь тень моей тени, и только.

– Слишком много условий поставлено, Мастер, может, вам лучше пойти туда одному, – предложил я. – В конце концов, меня не приглашали, и он никогда меня в глаза не видел. Ему может не понравиться незнакомец, бесцеремонный настолько, чтобы явиться без разрешения.

– Может, и не понравится, – усмехнулся мой патрон. – Но на такие встречи я предпочитаю брать с собой кого-нибудь. Хорошо, когда у беседы есть свидетель, иначе… как бы получше выразиться… иначе могут забыть, о чем беседовали, либо вспомнят, но с некоторыми неточностями.

Я кивнул и постарался держать себя в руках, когда четверо солдат из новой Швейцарской гвардии, созданной Папой Римским несколькими годами ранее, отошли от дверей и мы шагнули в приемную. Я ожидал увидеть толпу священников и епископов, созванных на правах свиты, но нет, к моему удивлению, встречали нас только двое – сам Святой отец Папа Юлий II и пригожий молодой священник, стоявший за креслом Его Святейшества в ожидании указаний.

Микеланджело и я низко поклонились, далее художник, подойдя к Папе, опустился на колени перед ним и поцеловал кольцо рыбака[121] на его правой руке. Я последовал его примеру, и старик возложил ладони на мою макушку, бормоча что-то невнятное. Наверное, благословение, предположил я и прошел в угол зала с твердым намерением следовать наставлениям великого умельца, что привел меня сюда, а также помалкивать, пока ко мне не обратятся.

– Друг мой, – сказал Папа, обращаясь к Микеланджело, однако дружелюбия в его голосе не прозвучало. – Мы довольны вами, и мы недовольны вами. Двойственные чувства порождают разлад в наших мыслях.

– Умоляю, Святой отец. – Вытянув руки в стороны, Микеланджело нагнулся еще ниже в знак повиновения. – Чем я расстроил вас? Позвольте мне исправить мой промах, прежде чем я умру от горя.

– Вчера мы посетили капеллу, – сообщил Папа, – где разглядывали живопись на стенах и потолках. Она очень хороша, вы доставили нам большое удовольствие.

– Спасибо, Святой отец.

– С нашего предыдущего визита минул почти год, и вы, бесспорно, сделали очень много за это время.

– С Божьей помощью, да.

– И ведь вы целыми днями лежали на спине. Это наверняка было нелегко. Шлюхи в той же позе работают, разве нет?

Он хрипло хохотнул, и я поднял брови в удивлении, поскольку совсем не ожидал, что человек, сподобившийся благодати Святого Духа, изъясняется столь земными словами.

– В действительности, Святой отец, я работал стоя. Впрочем, да, бывали случаи, когда мою шею терзала злосчастная боль.

Микеланджело слегка повращал головой, дабы его телесное повреждение стало заметнее, но Его Святейшество отмахнулся от жалоб художника, словно страдания простого смертного ничего для него не значили.

– Мы все страдаем, – нараспев произнес Папа. – Но мы получим свое в надлежащий срок, когда в царстве Отца нашего нам вручат награду непреходящую. И чем больше боли претерпеваем мы в этом мире, тем большее вознаграждение ожидает нас в мире ином.

– Кстати, о вознаграждении… – начал Микеланджело, и Папа, смекнув, что сейчас у него попросят денег, покосился на меня, а затем, поманив пальцем священника, шепнул ему что-то на ухо.

Молодой человек окинул меня презрительным взглядом и заговорил на удивление громким голосом, словно я был туг на ухо:

– Святой отец желает знать, кого вы привели в его сакральное присутственное место без приглашения.

– Одного из моих подручных, Ваше Святейшество, – ответил Микеланджело и назвал меня по имени; я опять поклонился, раздумывая, должен ли я что-нибудь сказать или лучше держать язык за зубами.

– И каковы ваши обязанности в этом предприятии? – спросил Папа Юлий.

– Каждое утро я подготавливаю штукатурку для фресок, Святой отец, – ответил я. – Этакую смесь, которая не позволяет образовываться плесени на потолке Сикстинской капеллы.

– Вы тоже художник?

– Я пытаюсь им стать, – сказал я. – У меня была мастерская во Флоренции. Там я и познакомился с Мастером, и мне повезло, он пригласил меня сопровождать его в поездке в Рим.

– Мастер… – покачал головой Папа. Почтение, что я испытывал к Микеланджело, его очевидно покоробило. – Юноша, на свете существует лишь один Мастер, и Он не обретается в этом бренном мире.

– Конечно, Святой отец. – Я опустил глаза, а когда осмелился вновь поднять голову, исподволь вгляделся в его лицо, стараясь понять, закончен наш диалог или Папа продолжит меня распекать.

Он был очень стар, один из самых дряхлых стариков, каких я видел в своей жизни. К семидесяти годам глаза его глубоко запали, а папские одежды болтались на нем, наводя на мысль о том, что под мантией скрывается тощий человек, в отличие от его предшественника Пия – тот был толстяком, не говоря уж о Папе из семейства Борджиа, столь несусветно жирном, что люди из тех, кому жизнь была недорога, называли его Громада Кит из Рима. У Его Святейшества была длинная белая борода, а кожа на руках, когда я целовал их, была тонкой, как бумага, и казалось, эта хрупкая поверхность вот-вот лопнет под напором синих вен. Я подозревал, что очень скоро Господь призовет его к себе и Папе воздастся по заслугам. Наверное, он сам это предчувствовал, потому что его следующее нарекание отсылало к его собственной смертности.

– А недовольны мы, так называемый Мастер, – продолжил он, оборачиваясь к Микеланджело, – состоянием нашего надгробия.

– Вашего надгробия, Святой отец?

– Мы осмотрели его сегодня, до завершения еще очень далеко. Сколько лет прошло с тех пор, как мы сделали этот заказ?

– Восемь! – проорал священник. – Святой отец велел завершить надгробие в 1504 году. То есть восемь лет назад, Умелец, и оно до сих пор не закончено.

– Разумеется, мы не прекращаем заниматься этим…

– Работу следовало закончить в 1504 году! – гаркнул священник.

– К счастью, Его Святейшеству не понадобились подобные услуги, – сказал я вопреки наставлениям моего патрона; Микеланджело обернулся ко мне, истолковать его взгляд было крайне затруднительно. – Его Святейшество выглядит на редкость здоровым, – продолжил я, поскольку уже не мог остановиться. – И с благословения Божьего он, конечно же, останется на этом троне на долгие годы.

Папа глядел на меня, и лицо его кривилось от боли, словно его нежным ушам не только такого сорта ложь, но даже звучание моего голоса было невыносимо.

– Кто этот дуралей? – спросил он, снова оборачиваясь на священника.

– Помощник художника, – ответил священник. – Вам только что сказали, кто он.

– Не помню. – И взмахом руки Папа велел священнику замолчать. – Я знаю одно: наше надгробие далеко от завершения. Мы просили сорок статуй для ограды, но по нашим подсчетам готова лишь половина статуй.

– С ведома Святого отца, – сказал Микеланджело, – меня отвлекали от этой работы другими заказами, коими вы оказали мне честь. Сикстинская капелла, к примеру, была нелегкой задачей, и…

Папа опять прервал художника, но теперь он махал обеими руками, будто хотел осушить их на воздухе.

– Простая работа, – проворчал Его Святейшество, – любой полудурок с ней бы справился. Что напомнило мне о моем втором огорчении. Девять панелей посередине вашей фрески.

– Да, Святой отец?

– Вы начинаете с правой стороны, с Господа, сотворяющего воду, солнце, планеты. А потом, отделяя свет от тьмы, Он перемещается влево, и этот ряд вы заканчиваете с левой стороны историей Ноя.

– Ваше Святейшество чрезвычайно наблюдательны, – кланяясь, заметил Микеланджело.

– Но в самом центре три панели, так ведь?

– Да, Святой отец. Сперва мы видим сотворение Адама, затем переходим к Еве, и в третьей части их соблазняет змей, что приводит к грехопадению и изгнанию из Эдема.

– Но вы решили поместить в самой середке сотворение Евы, а не сотворение Адама?

– Да, Святой отец.

– Сотворение женщины! – рявкнул он, ударяя кулаками по подлокотникам кресла, и я даже подпрыгнул с испугу. Сидя на троне, Папа резко подался вперед, а священник перекрестился, словно готовясь изгонять коварную нечисть из помещения.

– Да, Святой отец, – повторил Микеланджело.

– Нам представляется весьма странным то, что вы сочли женщину достойной подобной чести.

– Но первым был создан Адам, – встрял я. – Ева появилась из его ребра. Так говорится в Ветхом Завете.

Папа свирепо уставился на меня. Очевидно, когда он узнал, кто я такой, мои мнения вовсе перестали его интересовать.

– Я беседую с мастером! – прикрикнул он на меня. – Не с его слугой!

– Мои извинения, Святой отец, – ответил я. Мне хотелось забыть об этой вспышке папского гнева, и я сосредоточился на фресках, украшавших стены: остров с пальмами, изображение Мадонны, трехмачтовый корабль, плывущий по морю.

– Мой помощник забывается, обращаясь к Его Святейшеству в столь неуважительной манере, – сказал Мастер, выдержав паузу из предосторожности. – Но, несмотря на его нахальство, он прав. Я не мог написать Еву прежде Адама. Иначе я бы нарушил ход событий.

Казалось, объяснения не произвели впечатления на Папу, он не отрывал глаз от своих ладоней так долго, что я даже подумал, что он уснул либо умер.

– Мы желаем, чтобы наше надгробие было закончено как можно скорее, – произнес он наконец, возвращаясь к жизни.

– Разумеется, Святой отец.

– Оно может понадобиться нам задолго до того, как минет много дней.

– Да предотвратит Господь подобную катастрофу.

Папа глянул на него и закатил глаза, прежде чем отослать нас прочь. Выйдя на улицу, я почувствовал, что одежда прилипла к моей спине, настолько я вспотел. Микеланджело смотрел на меня одновременно весело и сердито.

– Я предупреждал, тебе следовало воды в рот набрать.

С Микеланджело я познакомился несколькими месяцами ранее, во Флоренции, именно там, на берегах Арно, пересеклись наши пути. Я как раз доставил скульптуры для установки на носу корабля – головы богов Нептуна, Посейдона и Аполлона. Три капитана отправлялись на трех новых кораблях в первый рейс по Лигурийскому морю, и Мастер остановился, всматриваясь в мои работы. Они ему так понравились, что он спросил у моряков, как зовут скульптора, и его сразу направили в мою маленькую мастерскую. Когда он переступил порог, я как раз возился с куском мрамора, что на днях заказчик привез из Рима, и я был немного ошарашен, когда, подняв голову, обнаружил в мастерской этого великого человека.

– Вы придумали головы для носа кораблей, что отплывают сегодня? – спросил он, оглядывая другие мои работы, а я не находил слов в ответ, ибо в городе я много раз видел Божественного, так его называли, но ни разу не набрался храбрости подойти к нему. То, как он исполнил распятие для церкви Святого Духа, потрясло меня до глубины души.

– Я, Маэстро, – ответил я и представился гостю, что расхаживал по мастерской, внимательно рассматривая мои изделия, стоявшие на полках. Дианджело, мой подопечный, подметал в углу мастерской, и вид у него был, как обычно, несчастный, но, завидев посетителя, он сразу повеселел и подошел к нам с мраморным шариком в одной руке и тремя чашками в другой.

– Прошу внимания, – сказал он, поставив на стол чашки дном вверх и положив шарик под одну из них, а затем чуть попятился назад. – Шарик спрятан с глаз долой. А теперь следите за мной. – Сперва он поменял местами левую чашку с той, что стояла посредине, потом ту, что стояла слева, с той, что была справа. Перестановки он проделал еще раз пять-шесть и наконец предложил Микеланджело выбрать ту чашку, под которой лежал мраморный шарик.

– Вот эта, – сказал художник, тыча пальцем в чашку, стоявшую посередке, и разочарованный Дианджело вынул из-под нее шарик. – Как я понимаю, теперь ты должен дать мне монету? – спросил Микеланджело, и парень неохотно полез в карман, но гость махнул рукой. – Прибереги деньги. Меня непросто одурачить.

– Простите его, – подошел я поближе к художнику. – Парень играет в эти игры только развлечения ради.

– Ваш сын?

– Мой подопечный, – ответил я. – Впрочем, теперь он женат, так что мои обязанности по отношению к нему можно было бы давно свести на нет.

– И как тебе супружеская жизнь? – спросил художник, оборачиваясь к Дианджело. – Для главы семейства ты выглядишь слишком молодо.

– Каждый день у меня такое чувство, будто я медленно опускаюсь в восьмой круг ада[122], – ответил Дианджело. – Каждое утро, просыпаясь, я вижу лицо мерзкого тролля, с кем я обречен делить постель. Я объясняю ей, как она мне противна, и она плюет мне в лицо. И каждая ночь, когда я возвращаюсь в эту проклятую постель, напоминает мне, до чего же уродливо ее тело. У меня в голове не укладывается, как мужчина способен жить с женщиной, ведь это настоящее рабство.

Микеланджело уставился на него в недоумении, затем обернулся ко мне, а потом опять перевел взгляд на паренька. Он явно не ожидал такого ответа от молодожена.

– Готовить она умеет, по крайней мере? – спросил он.

– Умеет, – ответил Дианджело, пожимая плечами. – Пожалуй, это ее единственное достоинство.

Художник покачал головой, дивясь этому молодому семейству, и обратился ко мне с просьбой: нельзя ли увидеть еще что-нибудь из моих работ.

– Ты большой умелец, – сказал он под конец. – Мне нужен человек с таким талантом.

– Но вы же не собираетесь заказать мне скульптуру? – спросил я, ошалев от удивления. – Счел бы за честь, конечно…

– Нет, я не об этом. Вам известно, что я нанимаю людей, которые помогают мне в работе?

– Известно.

– Мне требуется еще один человек. Вас заинтересует мое предложение?

Утвердительный ответ последовал незамедлительно: я понимал, что смогу многому научиться у него и усовершенствоваться в своей профессии. В тот же день я отправился в Рим вместе с ним, Дианджело и моим сыном. Поселились мы в стенах Ватикана, где я готовил для Мастера штукатурку, а он делал на ней наброски для своих панелей. Кроме того, я обрабатывал бюсты рабов для надгробия Папы Юлия. Естественно, чувствовал я себя счастливчиком, с работой мне невероятно повезло, но порой мне страстно хотелось, чтобы меня узнали как творца моих собственных произведений. С этой целью я начал трудиться над бюстом с предварительным названием «Римская чума».

Многие годы я был увлечен историей моей страны, в особенности первыми тремя столетиями, когда правили династии Цезарей, Антонинов, Северов и Гордиан, и я сделал несколько мраморных скульптур, имевших прямое отношение к этим событиям. И хотя большую часть времени я работал в мастерской Микеланджело, каждый вечер мне удавалось выкраивать час-другой, чтобы претворять в камне мои собственные замыслы, и этот римский замысел был мне особенно дорог.

Тринадцать столетий тому назад чума накрыла Рим, на улицы столицы эту заразу доставили солдаты, возвращавшиеся с бессрочных войн на далеком Востоке. Каждый день люди умирали тысячами, и ходили слухи, будто в городе никого не осталось. Я изобразил императора Коммода в детстве, лежащим на руках своего юного друга, который ухаживал за ним, когда чума свалила Коммода с ног и ему грозила смерть. По-моему, это была одна из лучших моих работ.

Закончив скульптуру, я решил показать ее Микеланджело в надежде заслужить его одобрение. Если она ему понравится, рассуждал я, он может водрузить ее в Ватикане, где было немало пустующих мест, для которых пока не нашлось статуй. Наверное, такой порыв к бессмертию не свидетельствовал о беспредельной скромности с моей стороны, но, в конце концов, я был лишь человеком, не более и не менее.

Англия

1599 г. от Р. Х.

С новым сочинением в руках я не без некоторого трепета вошел в двери театра и тут же огляделся в поисках моего покровителя. В театре было полно народу, как я и предполагал, ибо нынешним вечером давали первое представление его новой пьесы «Юлий Цезарь» – трагедии, над которой Уильям работал несколько месяцев, и предвкушение чего-то прежде невиданного витало в воздухе. До сих пор в его пьесах в основном фигурировали английские короли, либо он придумывал нечто потешное, этакую глуповатую фантасмагорию из тех, что быстро забываются, поэтому вторжение Уильяма в прошлое, во времена Римской империи, я счел смелым выбором, хотя почти не сомневался, что из этой слегка рискованной затеи он выйдет с честью и публике пьеса понравится. В конце концов, талантом он не был обделен, и лично я числил его среди двадцати лучших драматургов Англии.

«Глобус», наконец отстроенный, что потребовало немало усилий и рабочих рук, был великолепным театральным зданием с тремя ярусами для черни, с местами в амфитеатре и партером перед сценой для буржуазной публики, где можно было сидеть; публика попроще смотрела представление стоя или сидя на чем попало[123]. В общей сложности три тысячи вонючих лондонцев – число изрядное – могли наслаждаться вечерним представлением, отдыхая от рутины своей убогой жизни. По большей части материал для строительства был вывезен из «Театра» Бёрбеджа[124] в Шордиче, закрытого после громкого скандала, и перевезен сюда, в Бэнксайд[125]. За время нашего многолетнего знакомства Бёрбедж поставил три мои пьесы, но мы разругались из-за денег, поскольку он был вором и мерзавцем, и я надеялся, что Уильям заинтересуется моей новой пьесой и поставит ее в этом новом, просторном, чудесном театре.

Приглядевшись, я увидел Дэвида, моего молодого воспитанника, стоявшего на сцене. Он нашел работу в театре – помогать с пиротехникой, дабы в четвертом акте накануне битвы при Филиппах[126] призрак Цезаря смог явиться Бруту, своему убийце, и предупредить его о том, что они еще увидятся, и довольно скоро. Дэвид протянул много всякой проволоки по парапетам, чтобы призрак мог легко скользить вперед и назад, а его дорогой друг Тимоти находился неподалеку, ибо ему дали роль Кальпурнии, жены Цезаря. Меня несколько беспокоила жена Дэвида Оливия – не почувствует ли она, что Дэвид все более отдаляется от нее, ведь эти двое молодых мужчин были неразлучны друг с другом, а совместная работа в театре лишь упрочивала близость между ними. Оливия, однако, предпочитала проводить время в обществе своей задушевной подруги Квини, и все четверо, кажется, были довольны сложившимся положением вещей.

– Дружище! – воскликнул Уильям, пробираясь ко мне между снующими костюмерами. – Вы здесь!

– Конечно, – сказал я. – Я бы ни за что не пропустил такое событие.

– Что скажете? – спросил он, озираясь вокруг. – Красивый театр, разве нет?

– Очень красивый. Он вдохновит нас на создание великих пьес.

– И вы принесли еще одну копию сегодняшней пьесы, – добавил он, заметив листы бумаги у меня в руках. – Это хорошо. За сценой лишняя копия нам пригодится. Думаю, сегодня вечером нам понадобится суфлер, два актера не очень старательно заучивали свои реплики, псы шелудивые. Это меня огорчает, я бы выгнал их взашей, вместо того чтобы выпустить на сцену, но прямо сейчас, когда вот-вот подымется занавес, кого я могу найти на их роли? Нет, суфлер нам необходим. – Он призадумался ненадолго и вдруг улыбнулся радостно: – Вы! Надеюсь, нынешним вечером вы не заняты?

Я покачал головой.

– С самого утра я только об одном мечтал, – сказал я. – Прийти сюда и посмотреть пьесу.

– Вот и посмотрите из-за кулис, друг мой, не возражаете? И будьте готовы шептать слова, которые забудут эти болваны.

Я был рад его предложению, ведь в прошлом я не раз исполнял роль суфлера, и мне доставляло удовольствие наблюдать за действием, стоя за кулисами, а не сидя в ложе, потому что добрые лондонцы смердят так, что можно испугаться – а не заражены ли они сифилисом? Тогда почему бы не пристроиться в партере среди простонародья? Да потому, что я бы не услышал ни слова со сцены из-за их непрестанного хихиканья и развязного поведения. Поговаривали, что за один вечер в партерах лондонских театров бывает зачат по крайней мере один ребенок, и я в этом не сомневался, ибо эти наглецы о скромности отродясь не ведали.

– Однако, – сказал я, – мне придется найти еще одну копию, поскольку рукопись, что я держу в руках, вовсе не «Юлий Цезарь».

– Разве? – нахмурился Уильям. – Тогда что это?

– Копия моей пьесы. Моей новой пьесы, между прочим. Я хотел спросить, не глянете ли вы на мое сочинение, когда у вас будет время? Может, взялись бы поставить на сцене эту пьесу, когда ваша себя исчерпает?

Он взял у меня рукопись и посмотрел на заглавную страницу. «Ужаснейшие злоключения Сыча-Копьеметателя, его потомков и сородичей, пересказанные известным драматургом в нынешнем сорок первом году правления Ее Всемилостивейшего Величества Елизаветы, Королевы Англии, Франции и Ирландии, защитницы Веры и прочая, прочая, прочая».

– Броское название, друг мой!

– Если коротко, то просто «Сыч – Копьеметатель», – сказал я.

– Пафосное название! Это что, комедия? Трагедия? Фарс?

– Это пьеса, – ответил я. – Не более и не менее. Однако, надеюсь, есть в ней некая живость и увлекательность.

– Кто-нибудь умирает?

– Несколько человек, как незаурядных, так и обыкновенных.

– Заглавный персонаж пал жертвой гнусного предательства и жаждет мести?

– Пал и жаждет.

– Собака наличествует?

– Одна или две.

– Еврей?

– Этих несколько.

– Дама скандального поведения?

– Таких немало.

– Леди прелестная и непорочная?

– Изредка появляется.

– А шутки есть?

– К сожалению, у меня не нашлось места для юмора. Мой герой всю свою жизнь куда чаще страдает, чем смеется.

Уильям разочарованно покачал головой:

– В двух ваших последних пьесах шуток было не счесть. Поэтому публика эти пьесы обожала. Они приятно отличались от ваших ранних сочинений, всегда таких мрачных, насколько я помню.

Я кивнул: он дал верную оценку моим произведениям. Пьесы я сочинял с детства и с радостью уделял бы куда больше времени этому ремеслу, но меня то и дело отвлекали разные неожиданные события. Лишь теперь, когда горе, что причинило мне исчезновение моих жены и падчерицы, стало понемногу стихать, я почувствовал, что смогу снова вернуться к сочинительству. Моей новой пьесой я надеялся завоевать наконец широкий круг зрителей, чему помогла бы премьера пьесы, и не где-нибудь, а в «Глобусе».

– Уже предвкушаю, как начну это читать, дружище, – сказал Уильям, хлопая меня по плечу и пряча под мышкой мою рукопись. – Но мне надо бежать. Столько еще сделать необходимо перед началом представления. Спрячьтесь за кулисами прежде, чем игра начнется, я вскоре тоже туда нагряну и воспользуюсь случаем заново познакомиться с вами.

– Какую роль вы играете? – спросил я, когда он зашагал прочь, и Уильям обернулся с удивленной улыбкой, словно ему не верилось, до чего же я наивен.

– Что за вопрос, заглавную, конечно, – ответил он. – Какая еще может быть достойна моих талантов?

Ближе к вечеру, когда мы ужинали в нашем скромном жилище, Ричард спросил меня, можно ли ему пойти со мной в «Глобус» вечером. Мальчику исполнилось девять лет, и до сих пор он не проявлял особого интереса к моей работе, поэтому я обрадовался, когда он сказал, что хотел бы побывать в театре.

– Конечно, – ответил я. – Попрошу Уильяма зарезервировать тебе место в среднем ярусе. Оттуда лучше всего видно сцену.

– Ты тоже там будешь? – спросил он, и, покачав головой, я объяснил ему, что за роль мне предложили сыграть сегодня. – А нельзя ли мне наблюдать за представлением вместе с тобой? Я не стану тебе мешать и не пророню ни звука, – пообещал Ричард.

Я подумал, что у меня нет причин ему отказывать. Ричард был хорошим, послушным мальчиком, и наверняка он будет молчать все время, пока актеры исполняют свои роли. Когда мы сидели за легким ужином из лебедя, фаршированного голубем, фаршированным мышью-полевкой, я изредка поглядывал на сына, отмечая, что он все больше начинает походить на свою мать Сару. Такая же застенчивая улыбка и бездонные голубые глаза, и рядом с ним я чувствовал себя спокойно и непринужденно, как и рядом с его матерью. Я позволил себе ненадолго порыться в моем прошлом. Подобно всем, кто знал ее, я свыкся с мыслью о том, что Сара и ее дочь мертвы, – покинув Лондон, они отправились на Лендс-Энд и по пути столкнулись с ворами, убийцами либо с валлийцами[127].

– Отец, ты плачешь, – сказал Ричард. Я потрогал лицо ладонью и со смущением обнаружил, что мои щеки мокрые от слез.

– Это все из-за погоды, – заверил я сына. – Ничего страшного. Летний воздух наложил заклятье на мои глаза.

Он посмотрел на меня недоверчиво и вновь принялся за еду.

– Ты закончил писать свою пьесу? – поинтересовался Ричард, опять отвлекаясь от ужина.

– Да, – ответил я. – Уже отдал ее господину Шекспиру. Если все будет хорошо и он одобрит пьесу, возможно, мне удастся поставить ее в новом году. Новый век грядет, надо же! Самое время для начинаний, согласен? И почему бы не начать с триумфа на лондонской сцене?

– Может, я смогу сыграть какую-нибудь роль в твоей пьесе? – спросил мальчик, и от удивления я откинулся на спинку стула. Прежде он не проявлял склонности к актерской профессии, но казался ребенком стеснительным, любое внимание со стороны скорее пугало его.

– Ты? – сказал я. – Тебя привлекает театральная жизнь?

Он пожал плечами – еще один новый жест, который я нашел весьма раздражающим.

– Не то чтобы, – ответил он. – Но мне нравится идея преображения. Мысль о том, чтобы стать кем-то другим, меня очень занимает.

– Ты хорош такой, какой есть.

– Не знаю. В моей голове сплошь одни цифры, и некоторые говорят, что я странный мальчик.

Я призадумался. Верно, Ричард был помешан на математике, и нередко его заставали рисующим странные вещи в веленевых тетрадях. Однажды он нарисовал Вселенную, и Луну, и необычные конфигурации, окружающие эту планету, где, по его словам, когда-нибудь смогут жить люди. Забавная мысль, но я уговаривал его держать подобную чепуху при себе, иначе люди подумают, что он рехнулся, и отправят его в сумасшедший дом.

– Может, у меня появится больше друзей, если я приму участие в зрелищах? – продолжил мальчик. – Найдется для меня роль, как думаешь? В твоей пьесе, я имею в виду.

Искать роль для сына не пришлось, она уже фигурировала в моем сочинении. Мальчик вместе со своим отцом взбирается на вершину горы, чтобы обучиться воинскому искусству. Я живо представил себе Ричарда в этой роли – если, конечно, девятилетний лондонец сумеет превратиться в уроженца Швейцарии третьего века от Р. Х.

– Сперва мы должны получить разрешение на постановку, – сказал я ему. – А потом, если все будет хорошо, подумаем о твоем участии в спектакле.

Он улыбнулся, довольный моим ответом. Неожиданный у нас получился разговор, но опять же, если я чему и научился за свою довольно долгую жизнь, так это умению не только размышлять, но и понимать, что творится в сердцах и головах окружающих меня людей. У многих из них были свои тайны, которые они никому бы не поведали.

Публика уже валом валила в театр, когда спустя несколько часов мы с Ричардом обосновались за кулисами, готовые к торжественному открытию «Глобуса». Я пока не успел прочесть сочинение Уильяма от начала и до конца, но побывал на некоторых репетициях. Пьеса показалась мне весьма складной, наверняка она будет приманивать зрителей еще год или два, если удача не изменит автору.

Вскоре за кулисами появился сам драматург. Стоя рядом с изображением Мадонны, нарисованным кем-то на стене, он ругался с Тимоти, другом Дэвида, одетым в развевающуюся мантию Кальпурнии. Причиной ссоры были волосы на лице Тимоти, парень недавно отрастил щегольские усы, которые Уильям велел ему сбрить до того, как поднимется занавес.

– Ни за что! – упрямился Тимоти, топая ногой, словно капризное дитя. – Я четыре недели их отращивал и не расстанусь с ними даже ради вас. Кто вы такой, по-вашему, Кристофер Марло?[128]

– Марло умер, – повысил голос Уильям. – Но будь он жив, он уложил бы тебя на лопатки и сам сбрил твои усы.

– По-моему, они смотрятся замечательно, – сказал Дэвид. Вынырнув из-под своих тросов, он уставился на верхнюю губу своего друга с умилением, показавшимся мне чрезмерным. – Ты выглядишь таким красивым.

– Я не выйду на сцену с женой, у которой усы пышнее, чем у меня! – заявил Уильям, сбривший бороду для роли Цезаря. – А ты, юноша, либо убираешь усы, либо убираешься домой. Выбирай.

Тимоти продолжал упираться, но ультиматум Уильяма оставался в силе, и в конце концов парню пришлось вернуться в гримерную и найти кого-нибудь с ножом, кто мог бы лишить молодого человека его гордости и радости.

– Теперь ты, – сказал Уильям, поворачиваясь к Дэвиду. – Возвращайся к своим тросам и больше не лезь куда не просят, иначе я сам отправлю тебя в мир призраков.

Вскоре погасли огни и представление началось. Нашептывать позабытые реплики меня вынудил только один актер, исполнявший роль Цинны, когда в первой части второго действия он стоял в саду Брута вместе со своими приятелями-заговорщиками Кассием и Требонием[129]. Тимоти, однако, внес в пьесу некоторую сумятицу. Когда он в разговоре с Цезарем перечислял увиденные им дурные предзнаменования – львицу, ощенившуюся на улице; могилы, что раскрывались сами собой, дабы отдать своих мертвецов; огненных воинов в тучах, – кровь начала сочиться по его подбородку – видимо, у человека, брившего Тимоти, дрогнула рука. Юноша утирал подбородок, но порез открывался вновь, кровь отказывалась сворачиваться, и вскоре одеяние Кальпурнии покрылось красными пятнами. Я кожей ощущал замешательство публики в партере: почему жена Цезаря кровоточит, это что, метафора, которой они не поняли?

Наконец в четвертом действии настал звездный час Дэвида. Орудуя и рычажками, и движками, он прислал на сцену Уильяма, теперь исполнявшего роль призрака убитого диктатора. В театре все стихло, а поскольку мне не надо было больше суфлировать, я с головой окунулся в происходящее на сцене, пугаясь явления призрака не меньше, чем прочие зрители или даже сам Брут, ибо искусный фокусник Дэвид доказал, что он более чем достоин своего места в театре.

Я чувствовал, как вокруг меня сгущается тьма, когда Брут заговорил о колыбельной и убийственной дреме. В полутьме на сцене не было видно ничего, кроме призрака, публика вздрагивала от страха, а я ощущал странный разлад в голове и костях.

Меня отвлек звук, раздавшийся с противоположной стороны сцены. Фигура, одетая во все белое, встала напротив меня, а затем и подняла руку. Я не мог разглядеть лица и гадал, что это за причудливое видение. Но когда Брут и призрак предались беседе, фигура медленно зашагала босиком по сцене ко мне, минуя актеров, и никто из них словно не замечал ее. Одета она была в простую ночную сорочку, и хотя прошло много лет с тех пор, как я глядел на это лицо, я узнал в ней Лору, мою первую жену.

– Неужели это ты? – спросил я, поднимаясь на ноги, когда она подошла ко мне.

Лицо ее было бесстрастным, почти неподвижным, и я бы дотронулся до нее, если бы вторая фигура не зашагала через сцену. Другая женщина, одетая во все белое, в которой, к моему ужасу, я признал Кэтрин, мою вторую жену.

– Вы обе? – спросил я, гадая, чем я обязан этим монструозным видениям, уж не моему ли слабеющему зрению. – Женщины ли вы? – повысил я голос, требуя ответа. – Ангелы или демоны? Да говорите же, черт возьми! Скажите, кто вы?

– Муж мой, – прошелестела Лора и коснулась рукой моего лица, и Кэтрин повторила это слово, дотронувшись ладонью до моего предплечья.

– Неужто это вы? – допытывался я. – Обе? Вместе?

Страха я не испытывал, только удивление, и сердце в моей груди будто замедлило ритм, когда я посмотрел на противоположную сторону сцены в ожидании увидеть мою третью жену, Сару. Но она не появилась.

– Только вы? – спросил я. – Но где же ваша третья сестра? Если вы обе дерзнули выбраться из могил, тогда почему не втроем?

Привидения улыбнулись, не сказав ни слова, затем закрыли глаза и разошлись в разные концы сцены. В театре все замерло. Я не слышал, как актеры произносили реплики, и даже публика не ахала от восторга, раздавался лишь четкий, размеренный стук костылей по деревянному полу, они выполняли свою работу, помогая мужчине с кривыми ногами подойти ко мне. Стук прокатывался громким эхом, и я озирался, исполненный ужаса, и молил Бога, чтобы эта иллюзия наконец развеялась.

– Гарри? – крикнул я в уверенности, что это мой кузен возвращается, чтобы помучить меня, но нет. И хотя стук его костылей становился все отчетливее, а чудовищное эхо терзало мои уши, но еще одного призрака на сцене не прибавилось. Взамен мои призрачные жены широко открыли глаза, стук сделался таким громким, что я машинально прижал ладони к ушам, и отнял их, лишь когда женщины пронзительно завопили: «Месть!»

Я закричал и упал на спину, споткнувшись о стулья, поставленные для актеров за кулисами, а когда открыл глаза, мне почудилось, что призрак сидит на мне верхом. Но то был драматург собственной персоной, господин Шекспир, покинувший сцену, поскольку эпизод с призраком завершился.

– Тихо, – прошипел он, затыкая мне рот ладонью. – Знаю, сцена может показаться страшноватой, но вы, дружище, как-то слишком расчувствовались. Здесь, в «Глобусе», я требую профессионализма.

Я сел и посмотрел на сцену. Видения исчезли, на их месте вели беседу актеры, игравшие Брута и Луция. Ричард таращился на меня испуганно.

– Разве никто из вас ничего не видел? – спросил я, оглядываясь в смятении. – Разве никто не слышал их?

– Видел что, отец? – спросил Ричард. – Слышал что?

Я поостерегся ответить, иначе меня бы сочли теряющим разум. Что это было, спрашивал я себя, просто фантазия? Сон наяву? Или мои жены из иного мира и впрямь навестили меня? Эти женщины, что были мне так близки, казались такими настоящими, как и стук костылей по деревянному настилу сцены.

И тут мне пришла в голову мысль, прежде меня не посещавшая. Могло ли так случиться, что мой некогда обожаемый двоюродный брат был замешан в грязных делишках, что стоили жизни моей третьей жене и ее дочери? Не для того ли привидения меня навестили, чтобы сообщить о Гарри, угробившем – пусть причины им неведомы – Сару и мою падчерицу? Либо у меня всего-навсего причудливое заболевание мозга?

Каким бы ни был ответ на эти вопросы, я вдруг осознал, что отодвинул исполнение данного мной обещания слишком надолго. Годы минули с тех пор, как я поклялся выследить кузена и заставить расплатиться за то, что он сделал с моей женой и сыном. Отложив выполнение моего обязательства, я предал их обоих. Настало время покончить с вымышленной жизнью в театре и приставить клинок к шее Гарри.

Настало время восстановить справедливость.

Часть десятая

Обещание дьявола

Бразилия

1608 г. от Р. Х.

Итак, я опять приступил к поискам, и теперь всерьез. Плачущего Рикардо я оставил на попечение Дейми и его жены, с неохотой согласившейся заботиться о моем сыне, и отправился к приморскому городу Макапa, где я наткнулся на мужскую компанию человек из двадцати пяти, они обедали на постоялом дворе, а заодно искали кого-нибудь из местных, чтоб тот провел их судно по Амазонке. Я подошел к ним, предложил свои услуги, и когда они спросили, насколько я опытен в речной навигации, объяснил им, что расстояние от западной части Перу до трактира, где мы в данный момент сидели, я проплыл почти целиком. С трудом можно припомнить день, сказал я, который я провел бы не на воде, и вряд ли в округе найдется хотя бы одна живая душа, более осведомленная об опасностях, непредвиденных случаях и штормах, чем я. Конечно, я врал или, скажем так, преувеличивал, но не сомневался, что столь невежественные слушатели наверняка примут мою самоуверенную болтовню за опытность по части кораблевождения.

– Роберт Торнтон, – сказал капитан, протягивая руку и оглядывая меня с головы до ног, словно я был лошадью, которую он подумывал купить.

Роста он был высокого, носил аккуратно подбритые усы, но щеки у него были до того впалыми, что можно было определить форму его черепа под тонким слоем кожи на голове, а длинные пальцы на руках больше походили на пальцы скелета, чем живого человека. Он сообщил мне, что прибыл из местности под названием Англия; о земле с таким названием я никогда не слыхивал, и капитан был, видимо, потрясен, когда я сказал ему об этом.

– Ну и ну. – Он уставился на меня, оторопев и не веря своим ушам. – Никогда не слыхали об Англии? Как такое возможно? Ведь Англия – средоточие всего мира.

Я пожал плечами.

– А как насчет Лондона? – спросил он. – Или Норвича? Плимута, разумеется?

– Боюсь, нет, – ответил я, покачав головой.

– А о короле Якове вы слыхали? Только не говорите мне, что и это имя вам незнакомо.

– Мне известно, как зовут вожаков в моей стране, – сказал я. – Имен много, ими забита моя голова, так что на ваших вожаков места уже не хватит.

– Но король Яков не просто какой-нибудь… вожак. – Последнее слово он выплюнул, словно прокисший фрукт. – Он великий государь. Самый почитаемый и могущественный на земле.

– И он послал вас сюда?

– Хм, нет, – признался Торнтон, и выглядел он слегка пристыженным. – При всем его величии господин наших земель не склонен к изысканиям. На самом деле меня нанял его кузен, итальянский король Фердинандо Тосканский[130]. Он замыслил основать здесь колонию в недалеком будущем.

Я напрягся. Что такое «колония», я знать не знал, но если пес носом чует дурные намерения в незнакомце, то мне это слово не понравилось на слух.

– Колония? – спросил я. – Не пойму, что это значит.

– Италия крайне нуждается в древесине, – принялся объяснять Торнтон. – Для своих кораблей, домов, рынков. А ваша страна, эта нецивилизованная ужасная местность, населенная дикарями, богата лесами. Король Фердинандо собирается прислать сюда много своих людей, чтобы они обустроили колонию, которой он, с Божьей помощью, будет управлять. Когда они с этим справятся, колонисты приступят к вырубке деревьев, чтобы переправить древесину через океан в свою страну.

Говорил он очень медленно. Сперва я решил, что он думает, будто я плохо слышу, но вскоре стало ясно, что он просто считает меня тупицей. Некоторые на моем месте почувствовали бы себя оскорбленными, но я был только рад: пусть он и дальше пребывает в этом заблуждении, если это обеспечит мне бесплатный проезд по реке.

– Вы обсудили это дело с людьми из племени, с которыми вы, конечно же, встречались по дороге сюда? – спросил я, и Торнтон выгнул бровь вопросительно, глядя на свою команду, но тех мало интересовала наша беседа, поскольку они грызли бараньи кости. – Вы получили разрешение на то, чтобы построить здесь колонию?

– Нет, – хохотнул он, словно я предложил ему испрашивать согласия у коровы или осла. – Ради всего святого, зачем мне оно?

– Затем, что это их земля.

– До тех пор, пока мы ее не открыли, да. Теперь это наша земля.

– Но она давно открыта. Мы живем здесь. Живем из поколения в поколение, коим нет числа. Если точнее, с начала времен и происхождения человечества.

– Кажется, вы не совсем понимаете, – сказал он, кладя руку на мое плечо и глядя на меня с той благосклонностью, с какой смотрят на ребенка, угощая его сладостями и прикидывая в уме, как застать его одного. – Видите ли, вы – дикари. Безбожники. Мы прибыли сюда, чтобы помочь вам. Дать вам образование, просветить и править вами. Всего-навсего.

– И вы делаете это, вторгаясь в наши земли и вырубая наши деревья? – спросил я, сбрасывая его ладонь с плеча. – Если мой народ снарядит судно и отправит его в вашу страну с намерением выстроить там форт, а потом обокрасть ваши леса, разве вы не удивитесь, если у вас сперва не попросят разрешения?

– Но у нас нет лесов, – улыбнулся он. – Поэтому мы и прибыли сюда.

Я прикусил язык. Еще при жизни моего отца было много разговоров о статных, нарядных людях, что приплывали на кораблях с узорчатыми мачтами и парусами, высаживались на побережья, им не принадлежавшие, и заявляли, что отныне они владеют этой землей, словно наши племена там никогда не жили и кровь наших людей не пропитала почву до самых глубин. Они утверждали, что несут нам «цивилизацию», но не принесли ничего, кроме кровопролития и своего господства. Многие поколения моего народа дотошно исследовали эту землю, им были известны каждая пещера и каждое дерево. Таким, как Торнтон, и прочим людям его склада понадобится тысяча лет, чтобы узнать наш край так же хорошо, как знали его мы. Нет, они были всего лишь ворами и разбойниками, и все уроженцы нашей земли клятвенно обещали убивать подобных гостей, если, к несчастью, столкнутся с ними. Но я пока не собирался обнажать клинок.

– Как далеко вы намерены зайти в мою страну с этой вашей затеей? – спросил я.

– Настолько далеко, насколько понадобится, – ответил Торнтон. – Как только мы найдем обширный и ровный участок, подходящий для обустройства колонии, от имени нашего короля я предъявлю права на эти земли, ибо Италия и…

– Вы предъявите права, – с трудом выдавил я, потрясенный наглостью этого человека.

– Именно. Затем оставлю половину моего отряда здесь для проведения подготовительных работ, а сам отправлюсь домой доложить Его Величеству, что мы можем начинать перевозить счастливчиков-волонтеров на новое место жительства.

– А эти мужчины, что останутся здесь после вашего отъезда, – сказал я. – Вы ожидаете, что они по-прежнему будут здесь, когда вы вернетесь? По-прежнему здоровыми? По-прежнему дышащими? И по-прежнему с головами на плечах?

– Разумеется. С какой стати мне ожидать чего-то иного?

– Да с той стати, что некоторые могут не потерпеть захватчиков, что силой отнимают у нас земли.

– Ерунда. – Небрежным взмахом руки он отмел мои соображения. – Права будут распространены на Италию, Тоскану, и у вас не останется выбора. Таков современный подход, мой темный друг. Закон белого человека. Мир обновился, по праву рождения больше ничего и никому не принадлежит, и европейцы просто обязаны взять все, что смогут найти. По правде говоря, ваш народ недостаточно просвещен, чтобы управлять самим собой. Вам нужна указующая рука. Именно это мы вам и предлагаем. Не надо видеть в нас врагов, отнеситесь к нам как к вождям, желающим лишь одного – очеловечить вас. Мы исполняем Божью волю, и только. Что ж, вы проведете нас по реке или нет? Мы заплатим вам за услуги, конечно, но не прямо сейчас, а когда наше плавание завершится. Я не допущу, чтобы вас обделили.

– Да, – кивнул я. – Я помогу вам, да.

Мой двоюродный брат Эрнан постоянно заводил разговор о путешествиях вглубь страны, вдоль русла Амазонки, и я предположил, что именно в тех краях я его и найду. Я собирался расспрашивать встречных, не попадался ли он им на глаза. Если он проходил через эту местность, можно быть уверенным, что о нем там помнят, он был не из тех, кого легко забыть.

Во время нашего плавания я в основном помалкивал, разве что опознавал разновидности рыб, сообщал названия животных, что пристально наблюдали за нами с речных берегов, указывая пальцем на самых опасных из них. Мне хватило свободного времени, чтобы подружиться с одним из колонизаторов, человеком по имени О'Хара. Вроде бы к нашей земле и людям он относился с бо́льшим уважением, чем другие люди на корабле, и потому мы с ним легко поладили. О'Хара, по его словам, был родом из страны, что называлась Ирландия, еще одна земля, о которой я прежде не слыхивал.

– Это в Италии? – спросил я, и он помотал головой. У него была густая рыжая борода, имбирного цвета брови и самая белая кожа, какую я когда-либо видел. Трудно было поверить, что у живого существа может быть такая окраска, и я поймал себя на том, что пялюсь на него, толком не понимая даже, человек ли он, и задаваясь вопросом, не проклятье ли это какое-нибудь? Может, еще в утробе матери он прогневал Бога, за что был отравлен, и поэтому навсегда остался таким отвратительно бледным?

– Нет, Италия от нас довольно далеко, – ответил он. – Мы ближе к Англии. Они теперь наши ближайшие соседи, хотя долгое время мы были с ними на ножах. Капитан, понятно, родом из Англии. Они презирают ирландцев, а мы презираем их за то, что они обобрали нас, отняв наши земли. Меня наняли только потому, что я читаю по звездам лучше любого другого звездочета, но капитан понимает, что будь у меня побольше шиллингов, я бы скорее всадил нож себе в задницу, чем помог ему хоть в чем-нибудь. Однако мужчина должен зарабатывать на жизнь, и вот я здесь.

О'Хара взял с собой музыкальный инструмент, сказал, что это скрипка, и по вечерам наигрывал мелодии до жути визгливые, так что мне хотелось заткнуть уши листьями, но мужчины плясали под эту музыку, давая ногам размяться.

– Вы останетесь здесь строить колонию? – спросил я О'Хару однажды вечером, когда мы улеглись на корме судна и разглядывали звезды над нами.

– Мы, ирландцы, не колонизаторы, – буркнул он. – Это нас колонизируют. Наша беда в том, что мы маленькая страна.

– Но здесь у нас большая страна, – сказал я.

– Тогда остановите их. Не пускайте их к себе.

– Но как это сделать?

– Сражайтесь с ними. Бейтесь, пока на той или другой стороне в живых не останется ни одного мужчины, ни одной женщины или ребенка. А затем повоюйте еще немного меж собой, просто так, для подстраховки. Всегда найдется несколько предателей, которых надо вырвать с корнем. Удалить внутреннего врага.

Я кивнул. Конечно, я радел о своей стране, но племена в наших землях прекратили воевать друг с другом век назад, а то и раньше, и мы были счастливы, когда войнам пришел конец. Народом мы были мирным и не видели причин, почему бы нам не жить как заблагорассудится, но только без жестокости. Хотя я и был сосредоточен на моей личной мести, меня тревожило наше будущее, чем оно могло обернуться, дозволь мы этим европейцам и впредь вгрызаться в наши владения. Я никак не мог понять, почему они, приехав сюда, сразу начали смотреть на наше достояние как на свое собственное.

– А ты, – спросил меня О'Хара, – тоже оставил семью, когда подрядился в это плавание?

– Сына. Но я оставил его на попечение человека, которому доверяю.

– Тебе нужны деньги, как я полагаю? Ну да, нам всем нужны деньги, – ответил он на свой вопрос.

– Дело не в деньгах, – сказал я, осторожно подбирая слова, поскольку на судне я никого не посвящал в мои истинные намерения. – Я ищу кое-кого.

– Женщину, не иначе?

– Нет, мужчину. Когда-то, много лет назад, я называл его своим другом.

– Вы с ним поцапались, так, что ли?

Такого слова я раньше не слыхал и морщил лоб, не зная, что сказать.

– Вы поругались, ты и он? Он что, тебя подставил?

– Он совершил нечто непростительное, – сказал я. – И я хочу, чтобы он заплатил за это.

– Правильно хочешь, – отозвался О'Хара, потягиваясь и глядя с опаской на головы аллигаторов, обнаруживших свое присутствие в окружавших нас водах. – У меня был друг когда-то, он повадился целоваться с моей женой, так я ему башку снес.

– Ты обезглавил его? – выпучил я глаза.

– Не, – рассмеялся он, – это просто выражение такое. Отколошматил, и все.

– Уф, – выдохнул я.

– Ты тоже собираешься так сделать?

– Нет, – покачал я головой. – Нет, я хочу на самом деле снести ему голову.

Спустя неделю плавания на судне, после остановок в десятках деревень и случайных встреч с сотнями земляков и землячек, я проникся презрением к капитану Торнтону, который с удовольствием давал нам понять, что мы для него не люди, а не пойми кто. На каждой остановке, впрочем, я уходил от него, предоставляя капитану в одиночестве осуществлять свои бесчеловечные затеи, пока я выискивал местных, стариков и молодежь, отводил их в сторонку и задавал все те же вопросы.

– Я приехал сюда в поисках одного мужчины.

– Его имя?

– Эрнан.

В ответ только пожимали плечами: «Знать не знаю никакого Эрнана».

– Сам он не отсюда, родился и вырос на другом конце страны. Примерно моего возраста, с искривленными ногами, он ходит на костылях.

– Он тебя чем-то обидел?

– Было дело.

– И ты решил убить его?

– Мой ответ расшевелит твою память?

Но все тщетно. Некоторые заявляли, что, возможно, они видели такого человека, но просили денег за то, что они мне расскажут, и я отчетливо понимал, что они просто сочинят байку вознаграждения ради. Другие, казалось, знали побольше, но от разговора со мной увиливали, будто опасались, как бы их откровенность не привела к нехорошим последствиям для моего кузена. Я уже начал отчаиваться: неужто мои поиски опять окажутся бесплодными?

Но однажды холодным вечером, когда мы пришвартовали наше судно в большой деревне на речном берегу, удача наконец нашла меня. Старики вышли поприветствовать нас, и женщины надели нам на шеи гирлянды цветов. Лес там был очень красивым, и я злился, глядя, как Торнтон осматривает стволы, аккуратно срезая с каждого кусочек коры и пережевывая эту добычу своими желтыми зубами. Затем он делал пометки в тетради, словно именно этот лес он предложил бы стереть с лица земли ради пополнения мошны мерзопакостного итальянского короля.

Я, как обычно, расспрашивал людей, но услыхал голоса игравших неподалеку детей и зашагал в ту сторону, ухватившись за возможность отделиться на время от мира мужчин и успокоиться. Детей было семь или восемь, мальчики и девочки без устали бегали, играя в свои детские игры, но меня заинтересовала девочка, не принимавшая участия в забавах сверстников, она просто наблюдала, сидя у своей хижины. Подойдя, я уселся рядом на пыльную тропинку.

– Ты не играешь со своими друзьями? – спросил я, и она повернулась ко мне, ничуть не испугавшись незнакомца, обратившегося к ней.

– Нет, – сказала она.

– Разве тебе не хочется побегать вместе с ними?

Она помотала головой, а потом кивком указала на костыли, что свисали с деревянной стены хижины, – очень похожие на костыли Эрнана.

– Я не могу бегать, – пояснила она, глядя на стену. – Мои ноги не работают, как у других людей. Шагать я могу, но только с их помощью.

Подавшись вперед, я снял один костыль, очень красивый, сделанный из древесины здешних деревьев. Эрнан всегда сам трудился над своими костылями. Подрастая, он каждые несколько месяцев делал новые, потому что прежние ему уже не годились. Я и сам был неплохим резчиком, и меня всегда восхищала одна деталь, которой он помечал свои изделия, он будто ставил подпись на каждом костыле – заглавную букву своего имени, вырезанную в виде змей. Насколько я знал, ни один из его костылей не остался без этого украшения, и, по привычке вертя в руках костыль девочки, я едва не вскрикнул, увидев тот самый знак. Волнение, оторопь и ужас разом обрушились на меня.

– Где ты их взяла? – спросил я, обернувшись к девочке, и она вроде бы немного испугалась – наверное, потому, что я повысил голос.

– Мои костыли? – спросила она.

– Да, ты ведь не сама их сделала. Кто тебе их выстругал?

– Один человек, – ответила она.

– Что за человек?

– Не знаю, как его зовут. Он был здесь не так давно. Приплыл на судне. Ему понадобились новые костыли, и он смастерил их. Я сидела, смотрела, как он работает, и думала, какие же они красивые. И спросила, не мог бы он и мне такие же сделать, и он сказал «да». Прежде мои костыли были просто толстыми ветками, спиленными с деревьев, и царапали мне ладони, но своими ножами он их исправил, и они стали гладкими, а потом он научил меня, как сделать новые, когда я подрасту.

– Вот эти он изготовил для тебя?

– Да. Он очень добрый.

Я боялся поверить тому, что услышал. Столько времени прошло, и наконец я приблизился к Эрнану.

– Он все еще здесь? – спросил я, оглядываясь и надеясь, рассудку вопреки, что вот сейчас увижу его, ковыляющего где-нибудь неподалеку. – Он остался в деревне?

– Нет, – сказала она. – Уехал несколько недель назад.

– В какую сторону он поехал?

– Вот туда. – Девочка показала на запад, где в небе уже начинал алеть закат.

Я встал и отдал ей костыль. В том же направлении, на запад, двигался и капитан Торнтон.

– Он был один? – спросил я. – Мужчина с искривленными ногами путешествовал в одиночку?

Она задумалась на секунду, прежде чем тряхнуть головой.

– Нет, – ответила она. – С ним была женщина. И девочка.

Новая Зеландия

1642 г. от Р. Х.

На следующее утро первым увидел сушу ирландский моряк О'Брайен, и мы немедленно взяли курс на берег. Ступив на взморье, мы вертели головами, пораженные красотой этой новой территории, и среди нас не было никого, кто не подумал бы, что мы нашли рай на земле.

– Совершенно нетронутая, – обронил один из моряков.

– Пока, – вставил я.

– Что там у вас, сэр? – пророкотал капитан Тасман[131], умудрявшийся расслышать каждое сказанное нами слово, неважно, произнесли его громко или себе под нос, а порой и вовсе словно бы угадывал саму мысль, даже не высказанную вслух.

– Я сказал, что земля тут пока совершенно нетронутая, капитан, – ответил я, уже не совсем понимая, зачем я это говорю.

– И полагаю, вы думаете, что я здесь для того, чтобы изгадить эти земли, – сказал он с нехорошей улыбкой. – Ведь я такой негодяй, забираю земли, что мне не принадлежат. У вас обо всем имеется свое особое мнение, не правда ли, сэр? Можно подумать, что вам не платят за корабельную службу.

– Я лишь хотел сказать…

– Знаю, что вы хотели сказать, и отвергаю обвинение, отвергаю целиком и полностью. Так что избавьте меня от ваших проповедей, не переношу лицемеров.

Трудно оспорить такую позицию. И в конце концов, вряд ли я был вправе порицать его действия, радуясь доходам, что эти действия приносили.

– Как по-вашему, капитан, где мы? – спросил О'Брайен, и Тасман глубоко вздохнул, глядя вокруг на горы, леса и золотистый песок.

– Вы, конечно, знаете, кто такой Колумб? – спросил он.

– Самую малость.

– Испанский моряк. Отплыл из Мадрида в 1490 году, чтобы проложить новый курс к Индиям в надежде найти более короткий путь на восток. Только попал он в Америки и потребовал отдать их в собственность своего короля. Никому еще не перепадало более удачного промаха.

– Он был итальянцем. – Слова посыпались из моего рта прежде, чем я успел пораскинуть мозгами, стоит ли и дальше раздражать капитана. – И отплыл он не из Мадрида. А из Уэльвы. В 1492 году.

Тасман свирепо глянул на меня – он терпеть не мог, когда ему возражали, – и я бы куда серьезнее озаботился тем, что меня ждет, если бы вдруг не призадумался, откуда я знаю эти факты. Ведь я ничего не читал и мало что слыхал о Христофоре Колумбе, и, однако, оказалось, что о его путешествии мне известно все до мельчайших подробностей, словно я сам стоял в доке и махал ему рукой на прощанье.

– Просто проверка, сэр, просто проверка, – ухмыльнулся капитан, обнажив желтые зубы, а затем положил мясистую ладонь меж своих ног и принялся неторопливо, с явным наслаждением тереть промежность. – Главное, что я хочу сказать – сеньор Колумб, путешествуя, обнаружил нечто неожиданное, и, вероятно, с нами случилось то же самое. Мы объявим эту землю нашей собственностью. Что скажете, парни? А название придумаем потом.

– «Провинция золотого песка» подойдет, капитан? – спросил один из матросов.

– Где вы тут видите золото, мистер Харкин? – рявкнул Тасман. – А если видите, значит, зрение у вас получше моего, потому что я вижу только песок и горы.

– Оно может быть где-то подальше, – сказал другой матрос по имени Мейер. – Спрятано посередине острова, чтобы отсюда не видно было.

– Угу, такое возможно, – подумав, согласился капитан. – Очень даже возможно.

Мы притихли в робкой надежде, что сможем стать богатыми людьми. Когда Голландская Ост-Индская компания заказала Абелю Тасману исследовать эту часть мира, одной из их целей был поиск достославной провинции, описанной в книге Марко Поло, где золото, по его словам, встречалось в таком изобилии, что на него не обращали внимания, и лишь те, кто умел пристально вглядеться, понимали, что это настоящее золото.

– Кто-нибудь задумывался, – спросил О'Брайен, – как мы повезем это все домой на нашем корабле? Под такой тяжестью он потонет, разве нет?

Все головы повернулись к нему, ибо вопрос был нешуточный, но капитан сказал, что мы спустим на воду все наши тендеры[132], нагрузим их доверху и потащим обратно в Европу, и солнце будет сверкать на их гладких поверхностях. Услышав это, моряки вроде бы успокоились.

Однако всего через несколько минут настроение у нас резко изменилось, когда из-за песчаных дюн вышла толпа мужчин и женщин общим числом около сотни, они были почти голыми, но кожа у них была сплошь покрыта затейливыми татуировками, и каждый держал в руке остро заточенное копье.

– Спокойно, ребята, – тихо произнес капитан Тасман.

Я посмотрел на него: не сходя с места, он плавно размахивал рукой в воздухе, будто зазывал этих людей подойти поближе и подружиться с нами. Толпа двинулась вперед тем же строем, каким стая птиц летит по небу, – один впереди, а остальные распределяются за ним. Это построение походило на острие копья, готового сразить нас наповал.

Когда они подошли поближе, Тасман медленно кивнул и представился, протягивая руку, но вождь этого племени под названием маори, как мы позже выяснили, просто глядел на него неотрывно, гадая, чего от него хотят. Капитан продолжал говорить, объясняя причины нашего появления, что было полной глупостью с его стороны, поскольку никто из них не говорил на нашем языке, и выглядели они столь же обескураженными его словами, как мы их ответами. Тасман спустился к тендеру, вынес горсть дешевых безделушек и украшений и велел мне раздать их местным уроженцам. Я действовал очень осторожно, поскольку не хотел, чтобы во мне увидели угрозу и пронзили копьем, но они, казалось, пришли в восторг от этих побрякушек, надевали их на шеи и широко улыбались. Наконец у меня осталась только одна штуковинка – разноцветное ожерелье, и я протянул его вождю, которого, судя по тому, что он говорил, тыча пальцем себе в грудь, звали Калаваи-А. Он выхватил ожерелье у меня из рук, осмотрел его со всех сторон и надел на шею, и хотя улыбка не сходила с его лица, казалось, что он пока не был уверен, соглашаться ему на нашу высадку здесь или нет.

Тасман опять принялся жестикулировать, объясняя, что вечером мы хотели бы отдохнуть на взморье, и вождь его понял, кивнул и жестами показал, что мы можем идти куда пожелаем, а потом вернулся к своим людям и повел их обратно – туда, откуда они пришли.

– Дикари, – бросил капитан вслед их удаляющимся спинам. – Сущие дикари.

И тут вождь обернулся и долго смотрел на него, прежде чем продолжить свой путь. Слов он, разумеется, не мог понять, но этот человек был определенно не дурак, ибо оскорбительную интонацию в голосе капитана он таки распознал.

Давно, очень давно я не спал с женщиной, но в ту ночь согрешил, впервые изменив моей жене с тех пор, как она пропала. Девушку звали Лака-Ша, она подошла ко мне, когда я, уединившись среди песчаных дюн, сидел, глядя неотрывно на огромное и, казалось, безбрежное море. На ней была лишь тонкая набедренная повязка, а груди у нее были полные, округлые, и я мгновенно возбудился, настолько она была хороша.

Я назвал свое имя, тыча пальцем в грудь, и она попробовала повторить его, но эти сочетания звуков не ложились на ее язык, и она не сумела произнести их сколько-нибудь правильно. А потом удивила меня, взяв мою ладонь и прижав ее к своему сердцу. В компании моряков я наслушался историй о том, сколь дружелюбны женщины в этих краях, но и вообразить не мог, что сам окажусь в подобной ситуации. Когда я притронулся к ней, она посмотрела мне в глаза и прижалась губами к моим губам.

Вскоре мы поднялись и зашагали на прогалину, окруженную зарослями тростника, и первое, что меня заинтриговало, когда мы легли на землю, – множество татуировок, украшавших ее тело. Пусть ее наколки не могли соперничать с изысканными орнаментами, покрывавшими тела здешних мужчин, в ее кожу также вкололи огромное количество чернил. Каждая татуировка очаровывала меня, и я не мог удержаться, чтобы не провести подушечками пальцев по этим картинкам. Они отображали помыслы и образы, которые могли понять до конца только люди ее племени, и тем не менее эти изображения меня взволновали. Она тоже провела пальцами по моему телу, но так, словно у нее в голове не укладывалось, почему кожа взрослого мужчины осталась пустым холстом; я заподозрил, что ничем не помеченный кожный покров она прежде видела лишь на младенцах и маленьких детях. Через какие изощренные церемонии и инициации должны пройти эти люди, спрашивал я себя, дабы обозначить переход из детства во взрослую жизнь?

Ее украшения тоже восхитили меня. Кольца свисали с ее проколотых ушей, еще одно кольцо было в носу, а другое, к моему полнейшему изумлению, в самой интимной части ее тела. Я никогда не видел, да и представить себе не мог ничего подобного, но это меня возбуждало.

Потом мы вместе гуляли по взморью, и я нарисовал портрет на песке.

– Ты видела этого человека? – спросил я, указывая на рисунок, и, казалось, вопрос привел ее в замешательство. – Этот человек, – продолжил объяснять я, хотя смысла в этом не видел, – я знаю его. Когда-то мы с ним дружили. Думаю, он побывал в ваших краях. Ты видела его здесь?

Она смотрела на песок, слегка наклонив голову к плечу, сосредоточиваясь на рисунке, но вскоре опять взглянула на меня и кивнула.

– Где он? – спросил я.

Она не ответила, но рядом с моей картиной начертила на песке свою, изобразив женщину. Рисунок был приблизительным, но я догадался, кого она, по всей вероятности, нарисовала.

– Моя жена, – сказал я. – Думаю, он ее забрал. Куда они отправились?

Она обернулась и махнула рукой вдаль, указывая на пространство за горами.

– Туда? – спросил я. – Как давно? Когда они были здесь?

Но она притянула меня к себе, и я понял, что мои вопросы были чересчур трудными и ответов более не последует. И мне ничего не оставалось, как вернуться к дюнам и снова потеряться в ее разукрашенном теле.

Несколькими днями позже люди маори пригласили нас на праздничное пиршество, и вся команда с капитаном Тасманом во главе сидела, завороженная и слегка взвинченная, пока два десятка мужчин и женщин исполняли ритуальный танец в нашу честь. Они произносили нараспев слова, которых мы не понимали, странно выгибали либо скручивали свои тела, высовывая языки и тараща глаза так, что чудилось, они вот-вот вывалятся из орбит, и при этом ритмично топали ногами по земле и били себя в грудь. Когда один из нас, опьянев от тамошних напитков, встал, чтобы присоединиться к их веселью, главный танцор грубо отпихнул его, усадив обратно на место; выходку парня он, видимо, счел великим оскорблением для их церемонии.

Потом мы ужинали – на вертеле был зажарен огромный кабан – и всячески старались поддерживать беседу с нашими хозяевами с помощью простейших жестов. Я исподволь разглядывал вождя Калаваи-А. Что-то в выражении его лица подсказывало мне: было бы большой ошибкой рассердить его.

Слева от вождя сидела его дочь, юная хорошенькая девушка, и я заметил, как Ван дер Берг, один из самых молодых членов нашей команды, глаз от нее не отрывал весь вечер напролет. Ван дер Берга на борту не очень любили, он вел себя так, будто мы ему в подметки не годимся. Его отец был одним из богатейших торговцев специями в Амстердаме, и парень привык жить в роскоши. Однако после какого-то опрометчивого поступка семья решила, что юнцу пойдет на пользу познакомиться с миром, и его отправили в долгую заморскую экспедицию. Ван дер Бергу претило находиться среди простых моряков, он постоянно жаловался на жару в тесном кубрике, на вонь, исходившую от наших тел, на недостаточную образованность моряков, хотя в этом он был нам ровня, и выискивал любую возможность, чтобы показать, насколько он превосходит нас.

Когда празднество закончилось, я увидел, что он подошел к девушке с намерением завязать с ней разговор. Она была красавицей, что и говорить, с огромными карими глазами и выражением почти детской невинности на лице, на вид ей было не более четырнадцати лет, и пока Ван дер Берг с ней разговаривал, девушка беспокойно оглядывалась на своего отца, который, подойдя к дочери, схватил ее за руку и потащил прочь, то и дело бросая разгневанный взгляд на молодого человека.

Вернувшись к нам, Ван дер Берг рассмеялся:

– Я думал, она с благодарностью примет мое предложение.

– И что ты ей предложил? – спросил я.

– Ночь со мной, – ответил он. – С цивилизованным человеком. Полагаю, бедняжка, кроме этих разрисованных варваров, других мужчин сроду не видывала.

– Она ребенок, Ван дер Берг. – Я смотрел на него с презрением.

– Она достаточно взрослая, – возразил он. – Я все равно ее поимею. Вот увидишь.

Он ушел, и я почти перестал думать о нем, но на следующее утро, когда солнце еще не встало окончательно, я проснулся от страшного шума: чьи-то возмущенные голоса наполняли воздух. Спал я на взморье и, кое-как поднявшись на ноги, увидел, что наша команда бежит ко мне, а следом за ними – воины маори с копьями наперевес под предводительством их вождя, который волок за волосы свою дочь. И людей маори здесь собралось много больше, чем на вчерашнем ужине.

– Что происходит? – спросил я подбежавшего О'Брайена.

– Чертов Ван дер Берг, – сказал он. – Он взял девушку без ее согласия. И теперь папаша хочет насадить его на свою пику.

Я посмотрел на маленькую шлюпку, что доставила нас на берег, и не удивился, обнаружив, что в суденышко трусливо забился Ван дер Берг, униженный и перепуганный до смерти, а Калаваи-А стоит напротив капитана Тасмана и кричит, тыча пальцем в молодого моряка.

– Очень медленно, – сказал Тасман, оглядывая нашу команду и безмятежно улыбаясь, – вы по одному забираетесь в шлюпку. Скоро отчаливаем.

Мы приступили к исполнению приказа, капитан же тем временем продолжил попытки утихомирить разбушевавшегося вождя, но тот не желал успокаиваться. Тасман достал еще сколько-то украшений и преподнес их в знак нашего сожаления о случившемся, однако вождь смахнул побрякушки в море. Пожав плечами, Тасман забрался в шлюпку и приказал сниматься с якоря.

Стоило нашему суденышку отчалить, и Калаваи-А обратился к своим людям с громогласным призывом. Вскоре копья начали летать по небу, и нам приходилось грести все быстрее и быстрее, мускулы наши пылали, но иначе мы бы не добрались до корабля живыми и невредимыми.

На следующее утро, после завтрака, моряков собрали на палубе. Я опустил голову от стыда, поскольку я тоже покрыл себя позором, но все-таки украдкой стрелял глазами по сторонам. Мне хотелось понять, сознает ли Ван дер Берг, какую роль он сыграл в этом злоключении, но того нигде не было видно.

– Капитан, где Ван дер Берг? – спросил я. – Под палубой?

Начались поиски, но нашего младшего моряка след простыл, будто его никогда и не было на судне. Мы долго ломали головы над этой загадочной историей, и вот вечером я, как нередко бывало, разговорился с четырьмя матросами, особенно невзлюбившими Ван дер Берга, поскольку его ехидные замечания были часто направлены против этих четверых, и вскоре речь зашла о нашем пропавшем коллеге.

– В море часто случаются таинственные исчезновения? – спросил я, и все четверо покачали головой, давая понять, до чего же я наивен.

– Нет тут никакой тайны, – ответил Мейер. – Если человек каждый день оскорбляет своих сотоварищей и ведет себя так, что они уже готовы высадиться на неприветливом острове и встретить там свою смерть, тогда не стоит удивляться, если темной ночью, когда молодой сотоварищ стоит за штурвалом, другой сотоварищ подойдет к нему сзади и швырнет его за борт.

– Вы утопили его? – сорвалось у меня с языка.

– Мы? – Харкин с невинным видом огляделся вокруг. – Ну нет. Я бы сказал, это был просто сильный порыв ветра, всего-навсего. Но будь уверен, больше мы этого юного придурка не увидим. Он теперь на дне океана либо отдыхает в теплом уютном брюхе акулы.

Канада

1694 г. от Р. Х.

С моими товарищами я расстался по-дружески вскоре после того, как наше судно прибыло на озеро Онтарио, проделав долгий путь по реке Святого Лаврентия, затем по узкому Лак-Сен-Пьер и вдоль множества маленьких островов, отдельной части этой территории. Прощаясь с капитаном Таламаном, я поблагодарил его за то, что он взял меня в плавание, но объяснил, что в голове у меня сейчас только ирокезский поселок Бед-Хилл[133], где я, вероятно, найду наконец своего кузена. Отпускать меня капитану совсем не хотелось, однако он выплатил мне положенное, хотя и крайне неохотно.

Вечер накануне я провел в гостинице «Пирамида Солнца», там и поужинал, наслаждаясь тушеной говядиной и опустошая флягу с пивом. Вдруг в обеденном зале повеяло неприятным запахом, будто в зал впустили животных со скотного двора, но сперва их подзадорили вываляться в собственном помете. Не будь я таким голодным, я бы отодвинул тарелку с едой и удалился, но, отощав за долгие недели на реке, я изо всех сил старался не замечать мерзкую вонь. До тех пор, пока кто-то не пробежал мимо меня и вонь не стала совсем невыносимой. Пришлось обернуться, чтобы определить ее источник.

И я был потрясен, обнаружив, что зловонный запах исходит от женщины, а когда увидел ее лицо, сердце мое забилось от радости, пусть даже мой желудок скручивало от тошноты.

– Урсула! – воскликнул я.

Она остановилась, обернулась и посмотрела на меня, изобразив нечто похожее на улыбку.

– Так, гляньте, что за кот к нам прибился, – сказала она, подбоченившись. – А ведь мы часто вспоминали тебя, гадали, что с тобой приключилось.

– Мы? – Я оглядел многолюдный зал. – Мой брат тоже здесь?

– Он вон там, – сказала Урсула, почесывая свое самое интимное место, затем внимательно осмотрела ладонь и вытерла руку об испещренное пятнами платье. – В углу. Подойди к нему. Он тебе обрадуется.

Прихватив тарелку и кружку, я прошел через зал и, приближаясь к брату, поймал его взгляд. «Брат!» – взревел он радостно. Выглядел он постаревшим – похоже, с последней нашей встречи не стриг ни волос, ни бороды. Теперь он больше походил на горное животное, чем на человека.

– Брат! – прорычал он, сгреб меня в объятье и на миг приподнял. – Глазам своим не верю!

– Йона. – Высвободившись из его лап, я сел за стол, подозвал служанку и заказал еще два пива. – Прямо-таки счастливый случай! Как ты оказался в Канаде?

– Киты надоумили, – ответил он. – Меня взяли на китобойное судно, что промышляет ловлей китов, и последнюю пару лет я вкалывал так, что у меня яйца трещали. Но удача была на моей стороне, ведь стоило мне уйти от них, как я нажил целое состояние! Я теперь богач, брат, о таком богатстве я и мечтать не думал!

– Ты разбогател? – переспросил я, ибо до сих пор никто из нашей семьи изобилия не ведал. – На ловле китов?

– Ты не представляешь, какое это прибыльное дельце, – сказал он. – Я изучил этот промысел, купил корабль, нанял команду, и Бог, должно быть, милостиво глядел с высоты на Его преданного сына, потому что с той поры, когда мы с тобой в последний раз виделись, я стал одним из самых успешных китобоев в Северной Америке. Там, где у других людей мелочь в карманах, у меня украшения и драгоценные камушки.

– Что ж, я очень рад это слышать, – сказал я, изумляясь такому везению брата. – А что Урсула?

– Она при мне, готовит на всю команду. Ты не поверишь, но мы теперь женаты.

– Правда? – откликнулся я, хотя неожиданностью их брак для меня не стал. В конце концов, эта необычная пара много лет была в любовной связи, и против неприятного запаха, исходившего от Урсулы, брат ничуть не возражал. Подозреваю, что от этой вони он только возбуждался.

– Ну да. Матросы обожают ее стряпню и даже уговаривают оставаться весь день напролет под палубой, чтобы готовить им рагу и печь пироги. А когда она поднимется, чтобы посидеть с ними, они наперебой отказываются от такой чести и отсылают ее обратно вниз! Ей это, конечно, очень льстит. Она чувствует, что ее ценят и уважают.

Тут к нам присоединилась Урсула и сообщила, что она только что побывала в уборной. На это ответа у меня не нашлось.

– Любовь моя, – сказал Йона, усаживая супругу себе на колени и целуя в губы столь продолжительно и страстно, что мне ничего не оставалось, как отвернуться.

– А что ты намерен делать теперь? – спросил я, когда демонстрация их великой любви наконец завершилась. – Снова поднимешь паруса?

– Нет, – ответил он. – Мы хотим передохнуть. Надо же нам насладиться удачей, что мне привалила. В плавание отправимся весной, обязательно. А как ты, брат? – в свою очередь поинтересовался он. – Каким ветром тебя сюда занесло?

– Помнишь, я рассказывал тебе о моем двоюродном брате Анри?

– Помню, – сказал Йона. – Он предал тебя, если я ничего не путаю. И это стоило тебе жены и ребенка.

– Думаю, и третьей жены тоже.

– Ты опять женился?

– Ну да.

– Хорошие вести! – воскликнул мой брат. – Она здесь, с тобой?

– Нет, она исчезла несколько лет назад.

– Исчезла? И как такое возможно?

– По-моему, эти две истории связаны друг с другом и Анри приложил к этому руку. Если Бог на моей стороне, я вскоре узнаю правду, и тогда он заплатит за свое злодейство.

– Не очень-то везло тебе с женами, да? – спросила Урсула, глядя на меня так, словно я сам был виноват в моих несчастьях.

– Не очень, – согласился я.

– А где сейчас этот засранец? – спросил Йона. – Где он живет? Если где-то рядом, давай-ка вечерком пойдем и убьем его!

– Из достоверного источника мне известно, что его можно застать в поселке Бед-Хилл.

– Да это же недалеко, – сказал Йона. – За пару часов управимся, самое большее. Едем? Я буду рад оседлать лошадь прямо сейчас, если и ты со мной поедешь.

– Нет, я дождусь утра и отправлюсь искать его.

– И ты, конечно, его убьешь? – спросил он.

– Когда найду, убью, да, – ответил я.

– Чудесно. – Йона хлопнул ладонями по столу. – Давненько я не участвовал в хорошем убийстве. Я пойду с тобой! Давай-ка прикончим этого парня раз и навсегда, чтобы ты смог возобновить свою жизнь! Но сейчас давай еще выпьем! Когда братья собираются вместе, им нельзя ложиться спать трезвыми, это противно Богу и противоречит природе!

На следующее утро, к моему великому облегчению, Урсула решила не ехать с нами в Бед-Хилл. По дороге Йона развлекал меня историями о своих приключениях в китобойном промысле, но когда я совсем умолк, брат, вероятно, понял, что на душе у меня тревожно.

– Мысли твои где-то витают, брат, – сказал он.

– Я думаю о том, что меня ждет впереди, – ответил я.

– Ты ведь убивал раньше, разве нет? Чего тебе теперь бояться?

– Да, убивал. Но прежде я никогда не готовился к убийству, да еще так долго и упорно. Те смерти, что лежат на моей совести, случались, когда я впадал в ярость либо был под влиянием других людей. Но Анри я выслеживал много лет. Впервые я собираюсь лишить кого-то жизни настолько преднамеренно.

Йона хмыкнул одобрительно, и до конца поездки мы молчали. Ирокезы обустроили Бед-Хилл несколькими годами ранее, и когда мы въехали в городок, меня поразило количество магазинов и гостиниц, улицы были буквально утыканы этими заведениями. Канада изменилась, это было очевидно, она уже мало походила на страну, в которой я вырос, – Новый Свет, как это теперь называлось, что смущало меня, ибо я не понимал, подразумевались под этим новые воззрения и люди либо только новые пункты на карте мира.

Самым выгодным делом была торговля мехами, и в городке то и дело на глаза попадались огромные склады с выставленным напоказ товаром. Купцы сновали туда-сюда с тележками, нагруженными шкурами животных. Брат купил жене шубу, и воняла она так мерзко, что я с ужасом вообразил, как я буду чувствовать себя рядом с Урсулой, когда она эту шубу наденет.

Мы отправились на ближайший постоялый двор, и я поговорил с хозяином, показав ему карандашный портрет Анри. И опять разочарование – хозяин, помотав головой, сказал, что никогда не видел этого человека. Я заходил в каждый дом, заглядывал в каждую уборную или сарай на дворе, в каждый магазин или склад, какие только смог найти, задавая одни и те же вопросы. Завернул даже в публичный дом и побеседовал с работающими там девушками – они хором утверждали, что мой кузен их сладостными утехами не пользовался. Пока мы с Йоной ужинали, я думал о сыне, которого оставил дома, и спрашивал себя, а не лучше бы мне заботиться о мальчике, чем выстраивать свой мир вокруг краткого мига отмщения.

Я вынул рисунок в последний раз, положил его на стол между мной и братом, глянул мельком на бумагу.

– Не бросить ли мне это дело? – спросил я.

– Отказаться от поисков?

– Да.

– После стольких лет? Потратив столько сил на то, чтобы выследить его?

– Месть не изменит прошлое, – ровным тоном ответил я. – А моя совесть будет отягощена еще одной смертью.

– Но твоя жена? Разве ты…

– Если бы мы смогли вызволить ее, я забрал бы ее домой и предоставил Анри самому себе.

Йона взглянул на меня и покачал головой:

– Тебе нужна кровь, ты сам это знаешь.

– Наверное, ты прав, – сказал я, поразмыслив. – Вот уж не думал, что я стану таким, каким стал. Сердце мое жаждет справедливости, возмездия. Но время проходит.

Тень упала на наш столик, я поднял глаза и увидел человека, что, стоя за моей спиной, разглядывал рисунок.

– Чем могу помочь, друг? – спросил я.

Выглядел он как человек, на чью долю выпало больше бед, чем он заслуживал, лицо было изрыто оспинами, а от левой брови по щеке к подбородку тянулся глубокий шрам.

– Его ищете? – приступил он сразу к делу, тыча грязным пальцем в рисунок.

– Так и есть, – ответил я.

– Зачем?

– Это дело личное.

– Тогда я не могу вам помочь.

– Вы знаете его? – Я встал из-за стола. – Вы его видели?

Мужчина посмотрел мне в глаза, а потом долго раздумывал над моим вопросом.

– Скажите мне вот что, – его вытянутый указательный палец целил мне в грудь, – правду скажите, потому что если соврете, я сразу пойму и уйду.

– Хорошо, – кивнул я.

– Когда вы найдете этого парня, вы собираетесь помочь ему или навредить?

– Навредить, – ответил я, и он улыбнулся.

– Тогда ладно, – сказал он, – я вам помогу.

– Мне сообщили, что он здесь, – объяснил я, радуясь, что моя честность может приносить плоды. – В Бед-Хилле мне много чего насоветовали. Но я всюду побывал и всех расспросил, и…

– Здесь его нет, – тряхнул головой мой новый знакомец. – Небось вам сказали, что он живет в ирокезском поселке, и не соврали. Но не в этом поселке.

– И в каком же? – спросил я.

– Теиаиагон, – сказал он. – Недалеко отсюда, всего в нескольких милях. По соседству, можно сказать, если держать курс на запад. Там он торгует мехами, уже немало лет как. Нажил кучу денег, и его подчиненным что-то перепало. Но на деньгах он помешан, на благотворительность ни гроша не даст, не такой он человек. Говорят, он держит жену взаперти, не позволяя ей выходить из дома днем, вроде бы потому что не хочет, чтобы другие мужчины глазели на то, что принадлежит только ему.

– Вы уверены, что это он? – продолжил допытываться я. – Он точно там живет?

– Не сомневайтесь, друг, – сказал он. – Я закупаюсь у него понемногу, а потом распродаю. Я был всегда честен с ним, а он со мной нет. Вот как он отблагодарил меня, когда ему взбрело в голову, что он переплачивает мне за шкуры. – Он потрогал шрам на лице. – Понятно, не сам благодарил, заставил одного из своих работников сделать это.

Я обернулся к Йоне, сияя от восторга. Наконец-то я получил известия, которых так долго ждал. Я полез в карман и вытащил банкноты, но человек со шрамом накрыл ладонью мой кулак с деньгами.

– Мне ничего не надо, – сказал он. – Просто езжайте завтра в Теиаиагон и разберитесь с этим делом раз и навсегда. Если я на днях заеду по дороге в их поселок и услышу, что он умер, такой награды мне хватит вполне.

Мы выспались, сытно позавтракали и выждали несколько часов, прежде чем покинуть Бед-Хилл и отправиться в Теиаиагон. Все это время друг с другом мы почти не разговаривали. Я размышлял о том, что меня ждет, и Йона уважал мое молчание. За что Анри меня так ненавидел? – в который раз спрашивал я себя. Все эти утраты, все это кровопролитие. Внезапно наша жизнь в детстве и юности показалась мне пустой и лживой.

Добравшись до Теиаиагона, мы оставили лошадей в конюшне на ночь и, надвинув шапки на лоб, зашагали к местному постоялому двору. Не желая предоставлять кузену какое-либо преимущество, я нарочно подгадал так, чтобы первым увидел его я, а не он меня. Мы сели за стол рядом с дверью. Отсюда мы видели улицу, но сами были укрыты от взглядов прохожих. Мы болтали, пили, закусывали понемногу, а когда солнце стало садиться, я отчетливо услыхал приближавшийся мерный стук костылей. Я воспылал надеждой, и одновременно меня мутило, сердце забилось часто, но я по-прежнему сидел за столом, дожидаясь, пока стук станет громче, и тогда, подойдя к двери, я увидел его.

Я взглянул на Йону, он посмотрел на меня, и я медленно кивнул. Брат вытягивал шею, чтобы ему была лучше видна улица, а я молился о том, чтобы мой кузен не вошел в гостиницу, но продолжал шагать. Несмотря на продолжительность моей одиссеи, я не был до конца готов к тому, что намеревался сказать и сделать. И почувствовал облегчение, когда кузен благополучно миновал дверь в пивную, а потом наблюдал, как в самом конце улицы он повернул направо и, поднявшись по ступенькам крыльца, отворил дверь небольшого домика и вошел внутрь.

Убедившись, что сразу кузен на улицу не выйдет, мы с Йоной проделали тот же путь, что и он, по направлению к домику. Я стоял снаружи и, задрав голову, смотрел на окно второго этажа, видел горящие свечи в комнате и знакомую тень женщины в зеркале. Я приглушенно вскрикнул, от счастья у меня перехватило дыхание. Я был готов взбежать по лесенке, ворваться в дом и потребовать, чтобы мне вернули жену, но брат удержал меня, указав пальцем на уголок в саду, где под ивой стоял надгробный памятник. Я сел на корточки, прочел надпись на камне, и земля покачнулась под моими ногами, ибо на надгробии было высечено имя моей жены.

Вопль вырвался из моей груди, и я опять повернулся к окну. Если там, рядом с Анри, не Сара, тогда кто? Лишь когда она повернулась и я увидел ее профиль, мне стала ясна причина моей глупой ошибки.

Конечно, это была вовсе не Сара. Это была ее дочь Беатрис.

Япония

1743 г. от Р. Х.

Выследив наконец Хакиру, я более не хотел ничего, кроме как ворваться в его дом и положить конец затянувшейся связи между его головой и плечами. Однако мой досточтимый брат Джунпей, державшийся спокойнее и мысливший более здраво, чем я, раздираемый болью, уговорил меня предоставить душе и телу возможность отдохнуть, а за это жуткое дельце взяться на следующий день, когда рассудительность вернется ко мне. Мы отправились в наше временное жилище, маленький дом для путников, где пожилая дама по имени Мицуки положила татами на пол в одной из предоставленных нам комнат.

Чуть позже в нашу дверь постучалась внучка Мицуки, застенчивая девочка по имени Нанако. Низко опустив голову, чтобы не встретиться со мной взглядом, она внесла поднос с двумя мисками для умывания и посудиной с супом мисо, которым мы наполнили наши желудки, и если Джунпей после еды сразу заснул, я много часов не смыкал глаз, потягивая пиво из фляги и беспокоясь, а вдруг моя жертва учует мое присутствие в городе и сбежит во тьме ночи.

Не меньше меня тревожило пребывание моей падчерицы в доме Хакиру, я не понимал, почему она вздумала остаться его пленницей, особенно после того, как он, надо полагать, убил ее мать, по которой горевало мое сердце. Если так, значит, я трижды стал вдовцом.

В конце концов я задремал, но через несколько часов, к восходу солнца, проснулся и побрел на кухню, где наша хозяйка Мицуки уже стояла у плиты, готовя еду на целый день. Она поклонилась, увидев меня, и подала мне легкий завтрак из запеченной на решетке рыбы, омлета дашимаки[134] и зеленого чая в тяване[135].

– Далеко ли лежал ваш путь? – спросила она, сидя напротив меня, пока я завтракал. Добродушие было написано на ее лице, но на правом виске не росли волосы и кожа была в рубцах, а значит, по крайней мере однажды в прошлом она подверглась жестокому нападению.

– Почти через всю Японию, – ответил я. – Из Сендая до Ниигаты, из Осаки до Хиросимы и из Фукуоки до Кумамото. Я увидел нашу страну такой, какой не ожидал увидеть.

– Вас, должно быть, необычайно интересует жизнь вокруг.

– Будь у меня выбор, – улыбнулся я, – я бы навсегда остался в родной деревне, в кругу большой семьи, и выстругивал из бамбука ложки и метелочки для чая[136], такую профессию я некогда избрал. Но помешали обстоятельства.

– Бывает, – кивнула Мицуки. – У меня тоже имелись соображения о том, как я хочу прожить свою жизнь, но, сдается, родилась я в неподходящее время и в неподходящей стране. Но если вы путешествовали столь долго не по своей воле, надо ли понимать это так, будто вы находитесь в поисках чего-то?

– Кого-то. Но я нашел его здесь, в Киото.

Мицуки налила мне чая и смотрела, как я его пью.

– Сегодня будет день ярости, – тихо сказала она. – Я догадалась по выражению вашего лица.

– И что же выражает мое лицо?

– Вы кажетесь решительным. И немного сожалеющим о каких-то событиях в прошлом. Но более всего испуганным.

– Испуганным? – нахмурился я. – Вряд ли.

– Вам страшно, потому что вы превратились в человека, каким вы никогда не собирались стать. Скажите мне свое имя, почтенный гость.

Я сказал, и она улыбнулась:

– Такое имя не для мужчины, который готов с удовольствием пустить кровь. А сегодня кровопролитие случится, так ведь?

– Случится.

– Могу я спросить, чью кровь прольют?

Я отвернулся, не будучи уверен, стоит ли признаваться ей в том, что я задумал. Но Мицуки была очень старой и вряд ли смогла бы мне помешать.

– Человека по имени Хакиру, – сказал я.

– Торговец тканями? – откликнулась она. – Тот, что носит себя на костылях?

– Точно. Выходит, вы с ним знакомы?

– Здесь его хорошо знают. Человек без чести.

– Давно он живет здесь? – спросил я, приподнимая бровь.

– Не очень давно, – ответила Мицуки. – Лет несколько, не больше. Он приехал с деньгами и купил самый большой дом, какой только смог найти. В три этажа, будто кому-то нужно столько места. Вскоре он начал покупать другие дома в городе и сдавать их в аренду за сумасшедшие деньги людям, которые с трудом могли позволить себе подобные расходы. А когда им нечем было расплатиться в срок, он принуждал их выплачивать пени. Его боятся, конечно, но и презирают тоже. Он и вам попортил жизнь?

– Да, было дело, – ответил я.

– Тогда, наверное, настал его черед. Однажды всем нам приходится распрощаться с жизнью, – сказала она, и вена на ее виске, рядом с пятном оголенной кожи, слегка вздулась. Заметив, на что я смотрю, Мицуки прикрыла рубцы ладонью, но вскоре опустила руку.

– Мой муж постарался, – пояснила она. – Жестокий человек. Из тех, кто набрасывается на женщину с кулаками, чтобы себя порадовать.

– Он еще жив?

– Говорят, много лет назад он уехал из Киото под покровом ночи, и не один, но с молодой женщиной, его любовницей, – ответила она. – Но, сказать по правде, он похоронен под этим самым домом. Однажды ночью, когда он спал, я приставила нож к его горлу. Может, когда меня не станет, его найдут здесь. Впрочем, обвинять и наказывать меня будет уже поздно.

Несколько ошарашенный, я не отрывал от нее глаз, пока она, улыбаясь, не положила руку мне на плечо, а затем поднялась, чтобы вернуться к своей стряпне. Но я удержал ее, взяв за руку.

– Скажите мне, уважаемая старейшина, – попросил я, – не была ли вам знакома женщина по имени Саниу?

Мицуки кивнула и опять села рядом со мной. Глаза ее увлажнились, но она утерла набежавшие слезы.

– Прекрасное создание, – ответила она.

– Можете рассказать о ней? Точнее, о том, что с ней произошло?

– Она приехала с ним, – тяжело вздохнула Мицуки. – С Хакиру. И с девочкой. Ее дочерью, видимо.

– Ее зовут Башира.

– Странная девочка. Взбалмошная.

– Детство у нее было тяжелым. Шрамы в ее душе не скоро заживут.

– Хотите сказать, Саниу обижала ее, когда она была ребенком?

– Нет, мучителем был ее отец.

– Однако, насколько я знаю, злилась она на мать. Не проявляла к ней ни капли уважения, могла накричать на нее прямо на улице. Своей грубостью она опозорила их обеих.

– Саниу могла выходить из дома? – переспросил я, ибо слыхал, что ее запирали на ключ, чтобы другие мужчины на нее не заглядывались.

– Изредка. И Хакиру всегда сопровождал ее, куда бы она ни пошла. Он привязывал ее руку к своей сизалевой веревкой, опасаясь, как бы жена не сбежала. Когда его спрашивали, почему он обращается с ней столь унизительным образом, он отвечал, что она пыталась его убить однажды, едва не всадив ему в спину кайкэн[137], вот он в наказание и держал ее на привязи, словно кусачую собаку. Мужчинам, конечно, это казалось забавным, и никто ни разу не вмешался. Что до женщин, мы и слова проронить не смели, иначе не сносить нам головы. Миром правят не матери, а жаль.

– И когда она умерла? – спросил я, и от собственных слов у меня перехватило дыхание.

– Год назад или около того, – ответила Мицуки. – При весьма загадочных обстоятельствах. Рано утром я встретила ее на рынке, она покупала рыбу. И выглядела вполне здоровой. А на следующий день ее вынесли из дома Хакиру и похоронили на участке рядом. Мы думали, что он лишил ее жизни по той причине, наверное, что она снова попыталась его убить, но, разумеется, объяснений от него никто не потребовал.

– Пока не потребовал, – сказал я. – Поверьте, сегодня все будет по-другому.

Мицуки опять поднялась, когда Джунпей вошел в кухню, поклонилась гостю и вернулась к плите готовить ему завтрак.

– Когда будете убивать Хакиру, – сказала она напоследок, – позаботьтесь о том, чтобы он страдал. А если вам понадобится место для захоронения тела, дайте мне знать. У меня есть кой-какой опыт в таких делах.

Попасть в дом кузена оказалось куда проще, чем я ожидал. Дверь была не заперта, и, в отличие от многих богатых купцов, проживавших в городе, охрану снаружи кузен не выставил. Когда мы с братом вошли внутрь, на меня произвело впечатление изящество этого дома. Вытянутые комнаты были отделены друг от друга полупрозрачной бумагой, а ручейки и маленькие пруды ручной работы соединяли жилые покои с цветущим садом. Сбежав из нашей деревни, мой кузен явно не бедствовал все эти годы. Выйдя наружу, я прошел под ветвями сакур, разглядывая статуи и восхищаясь умельцем, чьи руки создали столь красивые произведения искусства. Я касался каждой статуи с таким ощущением, будто я знаю этот камень, будто мы с ним старые приятели. Погруженный в свои грезы, я не заметил, как Джунпей приблизился ко мне.

– Ты так себе это представлял? – спросил он.

– Я особо не задумывался о его обстоятельствах, – ответил я. – Мои мысли были сосредоточены на поисках, и меня мало интересовало, чем он занимался все эти годы. Но для себя он постарался на славу, как мы видим.

– Что ж, надеюсь, он всласть насладился роскошью, ведь ничего из этого ему не взять с собой туда, куда он уйдет, – усмехнулся Джунпей.

Я кивнул, затем повернулся к нему лицом и взял его за плечи.

– Я должен поблагодарить тебя, досточтимый старший брат, за то, что ты охотно присоединился к моим поискам. И за доброту, что ты выказывал мне всякий раз, когда наши пути пересекались.

– А то, – сказал он. – Надеюсь, этого достаточно, чтобы загладить все мои буйные наскоки, которых ты от меня натерпелся, когда мы были детьми. И заодно плохую услугу, что я оказал твоей уважаемой матери.

– Хватит, не переживай. Я прощаю тебя, и будь моя мать жива, она бы тебя тоже простила. Прошлое осталось позади, а когда мы подросли, ты уже вел себя совсем по-другому, за что я тебе признателен. Но сейчас я должен попросить тебя о последнем одолжении.

– Говори.

– Я должен попросить тебя уйти.

– Уйти?

– Да, – ответил я, глядя ему прямо в глаза. – За то, что сейчас случится, в ответе должен быть только я один. Никто больше не может в этом участвовать. Я дождусь Хакиру и, надеюсь, спасу Баширу, о чем Саниу наверняка попросила бы меня, но я должен сделать это без чьей-либо помощи. Теперь, когда все окончательно сложилось, мне нужно управиться с этим в одиночку.

Брат поразмыслил недолго и кивнул. Он понимал, что просьба моя оправданная и достойная. При мне был длинный меч с изогнутым клинком, моя катана, а брат снял с пояса и отдал мне свой танто[138], и я оказался вооружен согласно традиционному снаряжению самурая дайсё: одно большое орудие и одно малое. Джунпей обнял меня и удалился, более не сказав ни слова, а я остался в саду примериваться к мечу и кинжалу, размахивая ими в воздухе, дабы привыкнуть к их весу. Я настолько увлекся подготовкой, что не услышал стука костылей в глубине дома и не заметил, что ко мне приближается человек, которого я собрался убить. Лишь когда он назвал меня по имени, я обернулся удивленно, но меч и кинжал я по-прежнему держал над головой, как и подобает грозному самураю.

– Хакиру, – сказал я.

Он изменился, конечно, но и я тоже. Некогда он был неотразимым красавцем, но теперь лицо его было в морщинах, под глазами набрякли черные мешки. Его волосы, прежде темные, поредели, а на тех, что остались, просвечивала седина. Руки, которыми он держал костыли, казалось, слегка подрагивали, и синие вены бросались в глаза, в отличие от моих, менее заметных.

– Я знал, что рано или поздно ты придешь за мной. – Он шагнул в сад и сел на скамью, положив костыли на траву рядом с собой. Усаживался он так, словно был много старше своих лет, и у меня мелькнуло в голове: сколько же испытаний выпало на его долю за эти годы. – Это было неизбежно. Каждое утро я просыпался с мыслью, а не сегодня ли ты явишься.

– И это внушало тебе страх? – спросил я, опуская мечи и садясь на вторую скамью, поставленную под прямым углом к первой. Пусть мне и понадобилось много лет, чтобы найти его, я не хотел обрывать его жизнь прямо сейчас. Сперва я хотел поговорить с ним, понять, чем были вызваны его поступки.

Он долго размышлял над моим вопросом, прежде чем ответить.

– Меня страшила внезапность того, что должно было случиться, – произнес он наконец. – Не хотелось проснуться однажды ночью и обнаружить, что ты стоишь надо мной с мечом в руке, и ждать, что клинок рассечет мне горло прежде, чем я слово вымолвлю. Я надеялся, что когда ты придешь, все будет так, как сейчас. Наедине. При свете дня. И мы, двоюродные братья, сможем побеседовать, как в прежние времена.

– Ты собирался просить пощады?

– Нет, – покачал он головой и улыбнулся устало. – Нет, я не стану попусту тратить ни свое, ни твое время. Но позволь мне объясниться. – Он вздохнул и пожал плечами: – А потом либо делай то, зачем пришел сюда, либо ты уйдешь, и мы больше никогда друг друга не увидим. И то и другое меня бы одинаково устроило.

– Ты предал меня, – сказал я, чувствуя, как в крови у меня закипает давняя, хорошо знакомая ярость. – Мы знали друг друга с детства, много лет прожили вместе, бок о бок, и ты предал меня. Мы обращались с тобой как с членом нашей семьи. Чем я заслужил то, что ты сделал со мной? Чем навредила тебе Кацуми? Или Эйто? Он был ребенком! Чем ты сможешь оправдать то, что ты сделал с ним?

– Верь не верь, кузен, – негромко сказал он, глядя себе под ноги, на траву, – но я никогда не помышлял лишить их жизни. Но я был так зол на тебя, что почти потерял разум. В своей утрате я винил тебя. Его убили, слыхал? Когда он вернулся в свою деревню, слухи о наших отношениях прибыли вместе с ним, и родня перерезала ему горло, стоило его ногам ступить на грязь перед его минка[139]. Разреши ты ему остаться и работать твоим подмастерьем, все сложилось бы иначе.

– Но я не убивал его! – возразил я.

– Нет, но ты его прогнал. Он бы не умер, если бы ты позволил ему продолжить работать в твоей мастерской.

Отвернувшись, я как завороженный глядел на ручеек, стекавший по камням в углу сада. Тогда, много лет назад, моя убежденность в том, что безупречность моих творений куда важнее благополучия чужестранца, обернулась горем, несчастьем и смертью. Это правда. Я мог бы разрешить ему остаться под моим покровительством. Я мог бы обучить его.

– Когда я написал отцу твоей жены, – продолжил Хакиру, – я понятия не имел, как он поступит, когда найдет ее. Я думал, он просто приедет и заберет их обоих. И ты бы страдал так же, как я.

– Будто я недостаточно страдал, – сказал я. – Ты видел, каким я был после гибели моей первой жены. Ты был там.

– Верно. – Он закрыл глаза. – Тогда ты уже потерял любимого человека. Но я испытывал такую жалость к себе, что не думал о других. И все же поверь моим словам: отправить письмо отцу Кацуми было не только моей затеей. Меня кое-кто надоумил.

– Кто? – спросил я, догадываясь, каким будет ответ.

– Твоя сестра Айко. Она сообщила мне, где живет твой тесть. Иначе я не смог бы с ним связаться.

– Мою жену она возненавидела с первого взгляда, из ревности. Ей хотелось, чтобы я никого не любил, кроме нее.

– И что с Айко? – спросил он. – Она…

– Мертва. Я убил ее в ту же ночь, у нее дома. Когда ты улепетывал под покровом темноты, словно трус, ее тело остывало на полу в прихожей.

– А теперь, – он сглотнул и закрыл глаза, – ты пришел, чтобы убить меня?

– После того, как ты причинил мне столько горя, – продолжил я, не отвечая на вопрос, – зачем надо было забирать и Саниу тоже? И Баширу? Чем они тебе навредили?

– Я знал, что ты ищешь меня, – объяснил он. – И понимал, что ты поставил себе целью меня изловить.

– Как ты узнал?

– Пока ты меня искал, ты объездил всю Японию вдоль и поперек. У меня есть деньги, у меня есть возможности. Многие хотят приобрести мое расположение и снабжают меня сведениями. Ты не ожидал, что я выясню все о твоих намерениях?

– Я надеялся, что мои расспросы помогут вывести тебя на чистую воду.

– Тогда как на самом деле я просто наблюдал за тобой. Мои люди следили за каждым твоим шагом, найти тебя всегда было много легче, чем найти меня. Храмы, монастыри, театр кабуки. О твоих передвижениях мне докладывали постоянно. Когда мне донесли, что у тебя новая женщина, я подумал, что если отниму ее у тебя, то при необходимости смогу выторговать свою жизнь, назначив любую цену.

– Но вместо этого ты ее убил.

– Нет, ты ошибаешься. – Он взглянул на меня и покачал головой: – Я не убивал Саниу, клянусь. Я бы никогда не сделал ничего подобного. Если уж на то пошло, я никогда не отнимал чужую жизнь своими руками.

– Конечно, нет, – сказал я. – Ты просто прикажешь своему человеку сделать это за тебя. Так поступают люди, которым не хватает мужества. Думаешь, я поверю тебе на слово? Просто надейся, что с твоей смертью я управлюсь за один миг, ты даже не почувствуешь боли.

– Можешь верить во что угодно, это мне неподвластно. Но я говорю правду.

– Но если не ты ее убил, – спросил я, – тогда кто?

– Я, – раздался голос за моей спиной, и я повернулся, вздрогнув от неожиданности. Я был настолько погружен в наш разговор, что не услышал шагов моей давней знакомой. Спустившись с верхнего этажа, она стояла в проеме раздвижной двери, что вела в сад.

Башира.

– Ты? – Я медленно поднялся, не спуская с нее глаз. В последний раз я видел ее, когда она была совсем юной, с возрастом она тоже изменилась и стала очень красивой, почти копия своей матери, однако такой холодности во взгляде у Саниу никогда не было. – Но почему, что на тебя нашло?

Она стояла неподвижно, глядя то на меня, то на Хакиру и снова на меня, выражение ее лица было таким суровым, что, казалось, она больше ни слова не скажет. Одно время она недолго жила под моей крышей, и я старался быть ей хорошим отцом. На доброту с моей стороны она, пусть и сдержанно, откликалась, а на мать смотрела свысока, откровенно презирая Саниу. Конечно, я понимал, в чем дело, и объяснял эту неприязнь травмами, что причинил девочке ее родной отец, но был уверен, что время залечит ее раны и настанет день, когда отношения между матерью и дочерью улучшатся. Но этот день так и не настал.

Она вошла в сад и остановилась на расстоянии от нас обоих, и тут я увидел, что с ее плеча свисает йуми[140], а за поясом у нее кайкэн. Я наклонился, поднял свои мечи и встал перед ней.

– Она оставила меня с ним одну, – сказала Башира, лицо ее походило на бесчувственную маску. – Она бросила меня.

– Нет, не бросила, – поправил я падчерицу. – Твой отец выслал ее из страны, когда она узнала, что он с тобой делает. А твоя бабушка даже помогала ему в его грязных делах. Это их вина, Башира. Не Саниу. Она взяла бы тебя с собой, если б смогла.

– Она могла бы вернуться! – повысила голос Башира, и глаза ее яростно засверкали.

Вынув кайкэн из-за пояса, она взяла его за рукоятку правой рукой, а большим пальцем левой руки гладила клинок, словно кожу возлюбленного. На траву под ноги Баширы начала капать кровь, но она словно ничего не замечала.

– Но ей больше нравилось там, без меня, – продолжила Башира. – И она предоставила ему заботиться обо мне.

– Знаешь, что делала твоя мать в тот день, когда я встретился с ней? – спросил я.

Башира моргнула, но не ответила, и на лице у нее ни один мускул не дрогнул.

– Она плакала, – ответил я на свой вопрос. – Я наткнулся на нее, когда она обливалась слезами, сидя в саду, похожем на этот. Спросил, что случилось, но она не стала мне рассказывать. Позднее я узнал, что это был твой день рождения. Она была безутешна, потому что ей очень тебя не хватало.

– Значит, ей надо было вернуться ради меня! – выкрикнула Башира и направила кинжал острым концом в мою сторону. – Вместо этого она оставила меня одну с тем чудовищем. Вы знаете, что он делал со мной?

– Да, – ответил я. – И мне очень жаль.

– Я была ребенком!

– Не вини ее. Она бы вмиг поменялась с тобой местами, если бы это было возможно.

– Вы были там же в тот день, когда я столкнула моего отца в колодец. – Башира рассмеялась язвительно и тряхнула головой. – Помните, что я сказала потом?

Я лихорадочно припоминал тот злосчастный день в Иокогаме, где я вскоре свалился с тяжелой болезнью. Это было давно, но стоило ей спросить меня, и я все вспомнил. Тогда я не понял, что она имела в виду, но теперь все прояснилось.

– Один из двух, – повторила она свои давние слова. – Первым был мой отец, и я знала, что мать станет второй. Они оба мертвы. Оба наказаны за свои преступления.

– Но ты осталась здесь, – сказал я, – после того, как ты убила Саниу. И живешь с ним. – Я кивнул в сторону Хакиру. – Почему? Почему не уходишь от него? Чем он так привязал тебя к себе?

– А куда мне идти? – пожала она плечами. – Он заботится обо мне. Дает мне денег. Он пустил в ход все свое влияние, чтобы смерть моей матери признали не подлежащей расследованию. Хотите узнать, что я с ней сделала? Я отрубила ей голову! – расхохоталась Башира. – Я отрубила ей голову! – выкрикнула она.

Она уже танцевала вокруг нас, – казалось, она не владеет собой.

– И меня это развеселило. Ведь она знала, что я собираюсь сделать. Я связала ее, а потом сообщила о своих намерениях и заставила ее дожидаться смерти. Она умоляла простить ее, но я не поддалась. Взамен я просто…

Я не услышал, что еще произошло с Саниу, ибо уже размахнулся мечом и, не сказав ни слова, вонзил клинок ей в сердце и, одновременно орудуя танто, отделил ее голову от тела. Голова покатилась по земле к ногам Хакиру, он вскрикнул, кое-как встал на ноги и, схватив костыли, попятился от этого жуткого артефакта. Тело девушки упало на траву, из перерубленной шеи брызнула кровь, и я обнаружил, что меня всего трясет.

Оглянувшись, я увидел, что Хакиру, подняв кайкэн покойницы, держит его в руках. Я сосредоточился на тот случай, если он и вправду захочет сразиться со мной. Но, заглянув ему в глаза, я увидел нечто, напомнившее мне о нашем детстве, когда мы с ним дружили, и, как ни странно, мой гнев начал рассеиваться. Наверное, подумал я, путь к прощению никому не заказан. Мертвая девочка лежала у моих ног. Девочка, не заслужившая такого конца. Наверное, достаточно крови было пролито. Наверное, пришло время прощать.

– Хакиру, – сказал я, но продолжить не успел.

Хакиру, направив лезвие кайкэна на себя, вонзил его в живот, а затем сделал глубокий надрез слева направо. Из открытой раны хлынула кровь Несколько секунд он стоял неподвижно с усмешкой на лице, прежде чем рухнуть на землю.

Часть одиннадцатая

Ангелы добрые и злые

Германия

1790 г. от Р. Х.

Камера моя была маленькой, не более двенадцати футов в длину и шести в ширину. Койка с жестким матрасом была вжата в стену, а ведро, в которое следовало справлять нужду, стояло в углу. Кроме этих удобств, другой мебели здесь не было. Некоторым заключенным повезло, у них за решетками открывался красивый вид, но мое окно выходило на тюремный двор, и в непогоду я кутался в постельное белье, обнимая себя руками, чтобы согреться, поскольку истрепанное одеяло плохо защищало от холода. Я слыхал, что на другой стороне здания заключенные разглядывали разные камни в глубине сада, я же лишь мечтал об этом простом удовольствии. Однако и мне отчасти улыбнулась удача – в том смысле, что обретался я один, тогда как многих насельников тюрьмы Хоенасперг[141] отправляли в камеры по двое, и тогда тот, кто был сильнее, занимал койку, а другой ютился на полу. В любом случае изоляцию я предпочитал общению, особенно при повышенном уровне насилия в столь замкнутом пространстве.

Режим дня всегда был одним и тем же. В шесть утра нас будили звуки гонга, и, выстроившись в цепочку, мы спускались в столовую на цокольном этаже, где каждому выдавали миску с черствой булкой, куском затвердевшего сыра и холодной сосиской, а также кружку тепловатой воды, вроде бы имевшей некогда мимолетное знакомство с чайными листьями. Это не было едой в моем понимании, и я долго привыкал к мучительному голоду, от которого страдал мой желудок. Порой, когда по камере пробегала крыса, я представлял себе, что я почувствовал бы, загнав ее в ловушку, содрав с нее кожу и поджарив над огнем. В любую погоду после завтрака нас выгоняли во двор, где мы молча маршировали целый час, а потом возвращались в камеры и просиживали там до полудня. Многие довели до совершенства умение засыпать когда вздумается, чтобы время не тянулось слишком долго, но я в этом искусстве не очень преуспел и обычно бодрствовал, работая над своими стихами. В полдень мы опять маршировали, и случалось, что охранники играли на музыкальных инструментах, чтобы мы могли поплясать, – танец куда лучше помогал размять ноги и разогнать кровь, пусть даже со стороны мы выглядели смехотворно. Я читал, что капитаны британских военных кораблей по той же причине побуждали матросов танцевать на палубе каждый вечер, и хотя поначалу казалось странным исполнять цвайфахер[142] или лендлер[143] в компании с убийцами, ворами и насильниками, вскоре я преодолел это затруднение и свыкся с танцами. Более того, я присоединился к пятерке других мужчин – поджигателю, насильнику, вору и тем двоим, что убили пожилую женщину, позарившись на ее карманные часы, – обучавшихся танцу шуплаттлер[144], который мы исполняли, к восторгу других заключенных, а также охранников, встав в круг и размеренно шлепая себя по подошвам ботинок, бедрам и коленям в старинном баварском стиле.

Днем давали еще одну тарелку с едой, которую охранники лукаво называли обедом, обычно это был гуляш с неподдающимся пережевыванию мясом и клецками, о которые можно было зубы сломать, а рядом с тарелкой лежал кусок черствого хлеба. Почему хлеб был всегда черствым, я так и не выяснил. Я догадывался, что мы ежедневно ели хлеб вчерашней выпечки, хотя было бы куда разумнее избавляться от несъеденного хлеба и каждое утро приступать к выпечке заново. Улучив момент, я сказал об этом начальнику тюрьмы, и он сперва уставился на меня, а затем расхохотался и похлопал меня по плечу, будто меня нарочно отправили сюда, чтобы я его развлекал. Его поведение я счел возмутительным, поскольку, будучи немцем, я ни разу не покидал своей родины и шутки не были моим коньком.

Раз в неделю нас приводили в подвал и заставляли стоять, раздетыми догола, рядами по десять человек в каждом, пока охранники поливали нас из шлангов. Хотя мы были грязными и от нас безбожно воняло, те, кто стоял впереди, корчились от боли, ибо давление в шлангах было чудовищным. Тем не менее я радовался этой боли и всегда становился в первом ряду, раскинув руки и наслаждаясь, пока вода лупила по моему телу. Вечер после помывки был единственным временны́м промежутком, когда я ощущал себя почти чистым.

Потом я опять читал или писал до девяти вечера, когда гасили все свечи. Порядок был одинаков все семь дней в неделю, и я давно перестал их различать. Да и какая разница, если ты в тюрьме, где все дни сливаются в бесконечный один.

Я мог бы незаметно сбежать из дома моего кузена, если бы минуты через две после того, как Хайнрих прострелил себе сердце, не явилась его горничная Магнильда, дабы приступить к исполнению своих обязанностей. И первым делом она заглянула в сад, где обнаружила не только тело своего работодателя, распростертое на траве, но и труп Батхильды с половиной лица и, наконец, незнакомца – меня, стоявшего между этими двумя телами с пистолем в руке. Позади меня раздался вопль, я обернулся и увидел, как побелело лицо несчастной девушки, наверняка вообразившей себя моей следующей жертвой. Я торопливо подошел к ней в надежде уговорить ее дать мне возможность улизнуть от ареста и тюрьмы, но Магнильда бросилась бежать, издавая столь пронзительные вопли, что даже глухой должен был призадуматься, какие такие ужасы творятся за теми дверьми.

Завывая, она выскочила из дома и понеслась по улице, рассказывая об убийствах всем и каждому, кто был не прочь ее выслушать, и, прежде чем я нашел место, где мог бы спрятаться, в дом нагрянула полиция. Меня запихнули в местный застенок, и я провел там всю ночь, а на следующее утро отвели в магистрат, где мне сообщили, что мое дело передано в суд.

Я долго и напряженно размышлял, стоит ли признаваться в своих преступлениях, и в итоге решил поступить именно так, надеясь заслужить благосклонность законников и таким образом сберечь свою жизнь. Судье я поведал историю моей горестной взрослой жизни, перечислив различные утраты, причинившие мне глубокие страдания, и объясняя причины, вынудившие меня охотиться за моим кузеном. Я клялся, что у меня и в мыслях не было лишать жизни Батхильду, но она допустила грубейшую ошибку, рассказав, смеясь, как она убила свою мать. Я настаивал на том, что Хайнрих покончил с собой, раскаявшись в своих поступках, хотя даже мне было ясно с самого начала, что в это никто не поверит. В итоге меня признали виновным, согласно закону, и приговорили к десяти годам тюрьмы.

Тюрьма Хоенасперг, куда меня определили, была местом тоскливым. Расположенная рядом со Штутгартом, тюрьма возвышалась над городом, и за свою долгую историю Хоенасперг побывала Парламентом, крепостью крупного феодала и казармой, пока ее не передали государству, превратившему этот исторический памятник в тюрьму. В ней помещалось около двухсот заключенных, все мужчины, плюс тридцать человек охранников и тюремных служащих.

В соседней камере оказался заключенный по имени Нико Калавай'а, коренной тасманец, и поскольку сквозь стены, разделявшие нас, были слышны даже самые тихие звуки, мы, чтобы не скучать, вели регулярные беседы, рассказывая друг другу о злоключениях, вследствие коих мы оказались в столь безотрадном месте. О той части света, откуда Нико был родом, я не знал ничего, и по вечерам он тешил меня историями о том, как в молодые годы он жил на пляжах и в лесах своей родины. Попутно выяснилось, что он был налетчиком, главарем банды, и его признали виновным в убийстве полицейского в Кельне, и теперь он чах в тюрьме в ожидании смерти, пока его адвокат длил многословные судебные разбирательства, пытаясь добиться смягчения наказания. Порой я читал ему мои стихи, и он слушал, не перебивая, а иногда просил повторить понравившееся словосочетание или четверостишие.

– Я никогда не видел особого смысла в стихах, – донесся до меня его голос сквозь щели в каменной кладке однажды ночью. – Мне подавай не рифмы, а хорошую историю, одну за другой. С героем, за которого я бы переживал. С барышней, о которой я бы стал мечтать.

– Мой отец рассуждал примерно в таком же духе, – сказал я. – Он говорил, что поэзия – удел женщин и слабовольных мужчин.

– По мне, так стихотворение никогда не скажет то, что хочет сказать. Всегда что-нибудь прячется за словами. Почему просто не рассказать все как есть, спрашивается? Назвать кирпич кирпичом. Задумки не всегда надо обряжать в красивую одежку, будто они в воскресную школу собрались, так ведь?

– Не всегда, нет, – ответил я. – Но если стихи вызовут у читателя желание посмотреть на мир другими глазами…

– Не в обиду будь сказано, приятель, – проворчал Нико, – но на сей счет мы с твоим папашей сапог сапогу пара. Дайте мне хорошую честную историю, – повторил он, – и мне этого за глаза хватит.

– Думаю, вы вдвоем отлично поладили бы, – сказал я.

– Он был крутым парнем?

– О да. Армеец. Дураков на дух не переносил.

– Мой был примерно таким же, – сказал Нико. – Изрядную часть своей жизни он, как и я, провел в тюрьме, в нашем семействе яблоко от яблони недалеко упало. От чего он умер?

– От старости.

– У-у, говорят, это лучший способ уйти. Мой встретился с Создателем всего через несколько дней после того, как его выпустили из тюрьмы. Ладно, давай-ка прочти еще какой-нибудь стих. И поглядим, смогу ли я найти в нем смысл. А если не смогу, может, рифмы меня убаюкают.

Со временем исписанные страницы множились. Я сочинял стихи о моей матери, о каждой из моих жен, о моих детях, о городах и деревнях, что посетил, путешествуя. Иногда я ловил себя на том, что пишу стихи о местах, что привиделись мне во сне, о людях, с которыми я никогда не был знаком, и о территориях, где я никогда не бывал. И поскольку именно эти мои творения оказывались наиболее своеобразными, я не мог не удивляться, откуда взялись такие странные грезы. Когда я прочел эти стихи Нико, он заявил, что, должно быть, я жил другими жизнями в других самых разных краях, но я отмел его догадку как фантастическую.

Раз в месяц меня навещал мой брат Йохан, и мы проводили целый час в комнате для посетителей, обсуждая наши семейные дела. Он приносил мне книги на прочтение, месячный запас бумаги и перьев, а взамен я отдавал ему на хранение все, написанное мною за то время, что мы не виделись.

Накануне одного особенного посещения я почти не спал всю ночь, настолько мне не терпелось узнать, исполнил ли брат просьбу, с которой я обратился к нему в предыдущий раз, когда он приходил в Хоенасперг.

– Ну что? – спросил я, едва он осведомился о моем здоровье. – Ты нашел его?

– Ты вот об этом слыхал? – Не обращая внимания на мой вопрос, Йохан положил передо мной «Венские известия» и ткнул пальцем в раздел новостей. – В прошлом году один английский капитан пострадал во время бунта на его корабле, а недавно, двенадцать месяцев спустя, он и кое-кто из его команды объявились в Англии, где все считали их погибшими, проплыв три с половиной тысячи морских миль на маленьком суденышке[145]. Разве это не поразительно?

– И какое мне до этого дело? – спросил я, хмуро глядя на статью в газете.

В ней молоденький кают-юнга по имени Тернстайл беседовал с репортером, всячески драматизируя и приукрашивая историю своего спасения. Я надеялся, что пареньку платили за каждое слово и он смог заработать кругленькую сумму за свое повествование.

– Но и ты однажды потерпел кораблекрушение, верно? Когда ты лишился…

– Да, помню, – кивнул я. – О той ужасной ночи напоминать мне нет нужды. Три человека погибли, такое не забудешь.

– Конечно, – ответил брат. – Я просто подумал…

– Рихард. – Я настойчиво возвращал Йохана к вопросу, более для меня важному. – Ты нашел его?

– Нашел. И рад сообщить, что теперь он живет с Улли и мной, под нашим присмотром.

Я выдохнул с облегчением. Суд и арест меня заботили куда меньше, чем благополучие моего сына, и после оглашения приговора я попросил брата взять мальчика к себе и стать его опекуном.

– И как он?

– Он спокойный ребенок, – ответил брат. – Молчаливый. По тебе он скучает, это точно. И кажется, не очень ладит с Улли, неведомо почему. Если она обнимет его, чтобы поцеловать, он визжит. Как думаешь, в чем тут причина?

– Понятия не имею, – пожал плечами я, хотя и мог бы высказать предположение, основываясь на личном опыте.

– А в остальном он мальчик добрый и покладистый, – добавил Йохан. – Мы отдали его в местную школу, хотя ему трудновато дружить с одноклассниками. Он вечно витает в облаках.

– А как он читает? Пишет?

– И с тем и с другим у него все отлично. В тебя пошел в этом смысле. Но лучше всего ему даются математика и естественные науки.

Брат вынул из наплечной сумки предназначенный мне месячный запас бумаги и чернил, а я передал ему мои последние стихи – об айсбергах, которые я воспевал, хотя никогда не видел этот природный феномен своими глазами. Йохан глянул мельком на стопку листов и покачал головой, будто никак не мог понять, зачем я трачу время на стихоплетство.

– Что мне делать с этим? – спросил он. – Хочешь, чтобы я нанял печатника и опубликовал твои стихи, пока ты здесь?

– Нет, – ответил я. – Просто сохрани их, вот и все. Когда меня освободят, я решу, как с ними быть. Возможно, я смогу даже сделать на этом карьеру. Надеюсь, я еще не настолько стар, чтобы не начать все сызнова. Особенно теперь, когда я больше не преследую Хайнриха.

– Карьеру поэта? – скептически переспросил Йохан.

– Да.

– Что ж, есть и похуже способы зарабатывать на жизнь. Только вот навскидку ни одного припомнить не могу, но все же.

– А как там Дитер? – поинтересовался я.

– Дитер?

– Когда ты добрался до Рихарда, разве за ним не присматривал молодой парень?

– А, этот. – Рассмеявшись, брат покачал головой. – Он особенный парень. Сделал так, что Улли исчезла, причем прямо у меня на глазах, ну я и вдарил ему по носу. Чтобы больше он так не делал.

– Но он в порядке?

– В полном порядке. Хотя его семейная жизнь меня удивила.

– Ты о чем? – спросил я.

– О том, что этот Дитер живет в доме с другом по имени Тилманд, а его жена Олайа обретается в соседнем доме со своей подругой Квирой. Как в этой семье может быть все хорошо при таких странных обстоятельствах?

– Да, необычная пара, – согласился я, пожав плечами.

– Эти двое будто испытывают взаимное отвращение. Мы вышли, чтобы дать им попрощаться с мальчиком, когда мы уезжали от них, хотя впечатление сложилось, что, они друг друга в упор не видят. Однако Дитер просил передать, что желает тебе здоровья и благодарит тебя за все, что ты для него сделал. Он теперь неплохо зарабатывает фокусами и говорит, что без твоей поддержки он бы никогда не вышел на сцену.

Под конец нашего свидания я спросил Йохана, не приведет ли он Рихарда ко мне в очередное посещение, и брат уставился в пол, словно не хотел обидеть меня, сказав правду.

– Я звал его пойти со мной. Но, сдается, ему боязно заходить в тюрьму. Может, не прямо сейчас, но когда-нибудь со временем? Когда он немножко повзрослеет?

Я кивнул, чувствуя глубокую печаль. Я тосковал по моему сыну, но, конечно, не хотел расстраивать его, что наверняка случилось бы, если бы он увидел меня в таком ужасном месте. По крайней мере, я знал: пусть я и не могу пока исполнять мои отцовские обязанности, любовью мой сын обделен не будет.

Шотландия

1832 г. от Р. Х.

Через пару лет пребывания в тюрьме Брайдвелл в Глазго я перестал испытывать страх перед моими сотоварищами заключенными, но скука никуда не делась. Даже ежемесячные встречи с Джонни не разгоняли тоску, которой я маялся, будучи запертым в этих четырех стенах, и мне ужасно хотелось, во-первых, обрести свободу, а во-вторых, снова увидеться с Ричи. Хотя мой сын по-прежнему отказывался навещать меня, он регулярно писал мне, и я дорожил его письмами. Его способности к учебе оказались выше среднего уровня, и Ричи перевели в школу в Эдинбурге. Мне было приятно знать, что он получает хорошее образование. Это было видно по его письмам, написанным складно и без ошибок. Он часто писал о науках, в которых я мало что понимал, но для него они представляли особый интерес, порою он исписывал страницы, обстоятельно излагая факты и гипотезы касательно планет и созвездий в ночном небе.

Я вырос на шотландской литературе и с давних пор надеялся, что когда-нибудь сам напишу роман. Особое удовольствие мне доставляли приключенческие истории Вальтера Скотта. Узнав, что я питаю страсть к произведениям этого человека, начальник тюрьмы разрешил мне держать в камере три его романа, так на моей полке появились «Айвенго», «Роб Рой» и «Квентин Дорвард». Даже Кельман, австралиец, заточенный в соседнюю камеру, с упоением слушал, как по ночам я вслух читал какую-нибудь из этих книг, хотя он и утверждал, что настоящий писатель занимается сочинением стихов, но этот талант я не мог назвать мне присущим.

С первых дней моего заключения я работал над романом, это была моя первая попытка за долгие годы – история о бродячем музыканте. Со временем он поселяется в доме богатого купца, который нанял его играть по вечерам, и влюбляется в жену хозяина. В романе, конечно, много кутерьмы, включая три дуэли, трижды возникающие на страницах, а также фехтование в изобилии и дамы, падающие в обморок. Время в моей камере тянулось так долго, что письменная речь походила на бурный поток, не знающий преград. Собравшись с мужеством, я решил написать моему герою в литературе и спросить, не возникнет ли у него желания прочесть мой роман.

Уважаемый сэр Вальтер Скотт,

Прошу прощения за то, что беспокою Вас непрошеным письмом от незнакомца, но, надеюсь, оно застанет Вас в дьявольски добром здравии. Не буду лгать Вам, сэр. В настоящее время я заключен в тюрьму Брайдвелл, в Глазго, где отбываю десятилетний срок, назначенный мне за убийство девушки. Впрочем, она на это напрашивалась, иначе и не скажешь, ибо причинила мне немало бед, о коих я поведаю в другой раз, с Вашего позволения, разумеется, но уверяю Вас, если ее призрак мелькнет рядом с Вами, пока Вы читаете эти строки, мне хотелось бы надеяться, что ей хватит честности сказать: «Ай, он прав, я сама напросилась». Однако вот он я, расплачиваюсь за преступление наполовину не мое, но так порешили судьи, и что толку лить слезы над тем, что не можешь изменить. (Следует добавить, что меня также обвиняют в убийстве мужчины, моего кузена, но, уверяю Вас, в этом происшествии я совершенно невиновен.)

Я пишу Вам сейчас как человек, что прочел почти все Ваши книги, и полагаю, что им место среди величайших историй, когда-либо сочиненных. Всю мою жизнь я лелеял мечту стать писателем, и теперь, отсчитывая дни до моего освобождения, я написал роман, который, надеюсь, Вас, может быть, заинтересует. Это повествование о музыканте с пестрой компанией действующих лиц и с изрядной долей приключений, ссор с применением оружия, недоразумений и кровопролития.

Я также добавил юмористическую линию о пареньке, поднаторевшем в фокусах. Некогда я был знаком с таким мальцом и позаимствовал кое-что из его выступлений. Не знаю, прилично ли это было с моей стороны. Возможно, вы мне это разъясните.

Отправляю мой роман прямо из камеры, это мой единственный экземпляр, поэтому, пожалуйста, сэр Вальтер, проследите, чтобы он не был утрачен. Вам было бы любопытно его прочесть?

В ожидании Вашего ответа, и…

Я расписался с многочисленными «Ваш преданный слуга» и «в вечном долгу перед Вами» и вручил рукопись Джонни, приехавшему навестить меня; в свою очередь, он обещал отправить роман издателю сэра Вальтера в Эдинбург. Я был счастлив, как дитя, и мне не стыдно в этом признаться.

Мой сосед Нил Кельман находился все ближе и ближе к тому дню, на который была назначена его казнь через повешение, и я понимал, что мне наверняка будет не хватать соседа, когда его не станет. Как только я отправил рукопись сэру Вальтеру, Нил через щели в стене принялся рассказывать мне историю своей жизни, и я задумался, а не получится ли из его рассказов еще один роман.

Он вспоминал свое диковинное детство на юге Австралии, где, по словам Нила, его отец сделал себе карьеру на преступлениях. Когда отец умер, всего через несколько дней после освобождения из тюрьмы, Кельман был еще мальчишкой, но именно ему выпало заботиться о матери и сестрах, и поэтому семья эмигрировала в Шотландию, надеясь на лучшее будущее. Однако стоило ему вырасти из коротких штанишек, как аресты посыпались на него один за другим, потому что он всегда был готов схватить то, что ему не принадлежало по праву. За несколько лет он несколько раз побывал в шотландских тюрьмах. А потом, когда ему было немногим за двадцать, связался с отпетыми бандитами. Когда полиция явилась к нему домой, чтобы арестовать его, Нил взбеленился, едва не убил одного из полицейских и сбежал, и его не поймали. Позднее, впрочем, он узнал, что вместо него арестовали его мать, и его затошнило от ужаса при мысли о такой несправедливости. Вскоре, вместе с сообщниками, он начал убивать без оглядки, все их жертвы были полицейскими.

– Я не горжусь этой пролитой кровью, – сказал он. – Но я был молод, этим все сказано. И глуп. И меня раздирали страсти. Но нельзя забирать у человека мать и сажать ее под замок, притом что эта несчастная ничего не сделала, чтобы заслужить такое наказание, разве нет?

– Нет, – согласился я, – нельзя, если ты имеешь хоть какие-то представления о порядочности.

Впрочем, дело Нила и его соратников приняло неожиданный оборот, их не упекли в тюрьму еще на несколько лет, потому что по некой особой причине люди в Шотландии следили за их похождениями так, словно читали о них в иллюстрированном еженедельнике. Их подбадривали, не стесняясь, ибо приключения этих ребят отчасти походили на легенды о Робин Гуде, разве что были куда более кровавыми. Затем Нил и его банда решили устроить засаду полицейскому поезду неподалеку от Абердина, и это закончилось для них очень печально, всех ребят до единого убили, кроме Нила, – его наконец повязали, отдали под суд и упрятали в Брайдвелл с намерением надеть ему петлю на шею, как только парню вынесут приговор.

Но к этому времени у Нила появилось немало почитателей среди добрых людей Шотландии, и эти люди, сплотившись, подписали петиции с требованием заменить казнь тюремным заключением. «Исключено!» – сказали в унисон премьер-министр и министр внутренних дел. Поговаривали даже, что это дело обсуждалось на более высоком уровне, с участием самой королевы Виктории, которая выглядела так, будто проглотила пчелу, когда к ней обратились с просьбой явить милосердие.

– Вот как, значит, ты оказался здесь, – подытожил я, когда в один из вечеров Нил закончил свое повествование. – Печальная история.

– Ай, что есть, то есть, – согласился Кельман, в подобных передрягах он оставался стоиком. – Но такова жизнь.

– Разрешишь мне написать об этом? – спросил я.

– Мое жизнеописание, ты имеешь в виду?

– Нет, роман.

– Но, дружище, это все происходило на самом деле. При чем тут роман?

– Я мог бы взять события твоей жизни, – объяснил я, – и описать их так, словно они часть большого романа. Используя факты, что мне известны, вперемешку с выдуманными ситуациями. Ты и твоя банда заговорят на этих страницах, – что на уме, то и на языке, – и тогда, вероятно, люди запомнят твое имя.

– Люди забудут обо мне сразу же после того, как меня сбросят в гроб, – вздохнул Нил. – Выкинут, как кусок заплесневевшего сыра. Но если ты думаешь, что сможешь написать об этом книгу, тогда вот тебе мое разрешение. Хотя представить себе не могу, чтобы такая книга хорошо продавалась.

– Может, и нет, – сказал я. – Но у меня в камере очередная стопка бумаги и чернил в достатке. И мне необходимо как-то употребить время моего пребывания здесь, иначе я сойду с ума.

– Ну, тогда, – разулыбался Нил, – моя жизнь принадлежит тебе.

Однажды днем, к моему удивлению, явился посетитель, который не был ни моим братом, ни, хотя я продолжал надеяться, моим сыном. За тот срок, что я провел в застенке, меня никогда не просили встретиться с незнакомцем, и, войдя в холодную комнату, предназначенную для посещений, я уставился на гостя, недоумевая, не по ошибке ли он сюда забрел.

Это был человек среднего возраста, между сорока и пятьюдесятью, явно состоятельный, с седеющими волосами и приветливым выражением лица. Я застал его за чтением газеты, которую он, увидев меня, тут же свернул и положил в кожаную сумку.

– Думаю, я не тот, кто вам нужен, – сказал я, усаживаясь напротив него. – Я никогда не видел вас раньше, друг, но я редко наслаждаюсь беседой с кем-либо, кто не является моим сокамерником, и был бы счастлив, если б вы задержались здесь на некоторое время, на чем я, конечно, не смею настаивать.

Он покачал головой, и, заглянув в записную книжку, спросил, как меня зовут, а когда я ответил, улыбнулся.

– Тогда вы действительно тот, кто мне нужен, – сказал он. – Разве не вы писали моему близкому другу, сэру Вальтеру Скотту?

Я в растерянности пялился на него и молчал как рыба. Охранники решили подшутить надо мной или посетитель на самом деле друг сэра Вальтера?

– Прошу прощения. – Он протянул мне руку. – Я должен представиться. Матье Зелес[146].

– Рад встрече с вами, мистер Зелес, – сказал я, тряся его руку. – Простите, каково место происхождения вашей фамилии, если мне позволено спросить?

– Франция. Я там родился некоторое число лет тому назад.

– С французами мне всегда было не по пути, – заметил я. – Без обид, мистер Зелес.

– Пожалуйста, называйте меня Матье. И да, без обид. Надо полагать, вы бывали в моей стране?

– Нет, никогда.

– Но могу я узнать о причине вашего недовольства французами?

– Ай, – ответил я. – Если честно, они мне на вид не нравятся.

– Понятно. Вполне обоснованный аргумент.

– А как вас занесло сюда? – спросил я. – Вы не похожи на человека, который проводит слишком много времени в тюрьмах Ее Величества.

– Между прочим, подобных мест я видел даже больше, чем хотелось бы, – ответил мой посетитель. – У меня есть племянник, которого время от времени необходимо брать на поруки. Однако я пришел сюда не для того, чтобы поговорить о себе, но, скорее, о вас.

– Обо мне?

– Да, и о романе, что вы написали. Сэр Вальтер прочел его.

– Нет! – воскликнул я, ибо сэр Вальтер Скотт всегда казался мне почти мифической фигурой. Мысль о том, как он сидит в кресле, переворачивая страницы моей рукописи, сразила меня наповал. – Очень любезно с его стороны. Вы сказали, что знакомы с ним?

– О да, – ответил Зелес. – Мы дружим с давних пор. Однажды я побывал на его лекции в Эдинбурге, а затем мы позволили себе подкрепиться напитками алкогольного свойства, попутно дискутируя о природе беллетристики, и наша дискуссия затянулась на несколько часов. Сэр Вальтер прекрасный человек. Он бы сам явился сюда, но сейчас он в поездке. Издатели увезли его в Лондон, где ему предстоит серия лекций и читок для платежеспособной публики.

– Вот как, – сказал я.

– Поэтому вместо себя он отправил к вам меня. Он восторгался вашей книгой. Сказал, что она не без изъянов, но это легко исправить крошечной доработкой с вашей стороны и горсткой советов с его стороны. Он даже снабдил меня запиской с кое-какими замечаниями, чтобы я передал ее вам. Надеюсь, вы не усмотрите в этом ничего обидного. – Он опять полез в сумку и на этот раз извлек с полдюжины страниц, исписанных неразборчивым почерком, почти каракулями. – Здесь в основном речь о сюжете, о распределении действия во времени и прочем в том же роде. Сэр Вальтер весьма сведущ в таких делах, и я уверен, его советами очень даже стоит воспользоваться.

– Я более чем благодарен, – сказал я, наскоро проглядывая страницы, хотя и знал, что, вернувшись в камеру, я стану изучать их медленно и внимательно.

– Однако у него есть к вам один вопрос, – продолжил мой гость, – не музыкант ли вы по профессии?

– Я? Нет. Почему вы спрашиваете?

– Ваш заглавный персонаж – музыкант, верно?

– Ну, да. Скрипач.

– А вы не играете на скрипке?

– Нет.

Зела задумчиво почесал подбородок.

– Это плохо? – спросил я. – Было бы лучше, если бы я играл?

– В некоторой степени, – ответил он. – В последнее время находятся люди, что пишут письма в газетные литературные разделы с жалобами на авторов, не обладающих таким же жизненным опытом, как их персонажи.

– Если бы обладали, – сказал я, подумав, – разве это не была бы автобиография?

– То-то и оно, их аргументы абсолютно вздорные. Но к ним начинают прислушиваться. Недавно в одного писателя из моих знакомых плюнули на улице за то, что пишет о русском, тогда как сам англичанин.

– Никогда не слыхал подобной чуши, – сказал я.

– А некую даму, романистку, официально объявили преступницей за то, что в ее романе повествование ведется от имени мужчины. Магазины отказываются продавать ее роман, они запуганы этой свистопляской.

– Но среди ее знакомых есть мужчины, надо полагать, – заметил я. – Она знает, что такое мужчина?

– Конечно.

– То есть она использует свое воображение, скажем так, чтобы заговорить как мужчина.

– Да.

– Ого, – рассмеялся я и покачал головой. – Тогда надо вывести ее на улицу и забросать камнями. Эта женщина отчаянная!

– Именно, – улыбнулся мой гость. – Впрочем, сочинители писем в газеты распаляются по любому, самому пустяшному, поводу. Страшно представить, с какой дикой злобой они водят пером по бумаге, кропая свои послания. Но все же, если это придает их жизни какой-то смысл и уберегает их от сумасшедшего дома, для общества это благо. А пока, если кто-нибудь спросит, музыкант ли вы, мы просто скажем, что все виды творчества вам не чужды.

– Значит, сэр Вальтер считает, что моя книга может быть опубликована?

– О, мой дорогой, он хочет сам ее опубликовать, – уточнил мистер Зелес, – в маленьком журнальчике, что он издает. В серийном виде. Наверное, в двенадцати выпусках, а то и больше. Он может предложить небольшой гонорар, но в связи с вашими нынешними… – Зелес замялся, подыскивая подходящее слово… – обстоятельствами, инстинкт подсказывает сэру Вальтеру, что лучше бы придержать ваши деньги и вручить их вам в день вашего освобождения. Публика может отнестись неодобрительно к тому, что заключенный получает выплаты из тех денег, что они тратят на покупку этих увлекательных журналов. И по той же самой причине сэр Вальтер полагает, что в вашем случае было бы разумнее обзавестись псевдонимом. Дабы никто не смог бы разыскать вас в Брайдвелле.

– Прекрасно, – откликнулся я. – Я очень благодарен сэру Вальтеру за то, что он предоставляет мне такую возможность. И вам тоже.

– Не нужно меня благодарить, – отмахнулся Зелес. – Я лишь вестовой, и только. Но, возможно, через неделю я опять навещу вас и заберу переписанные страницы для первого выпуска. Вам хватит недели для правки? Простая вводная глава о юных годах рассказчика в Риме. Скажите, вы бывали в Италии?

– Нет, – признался я.

– И опять, давайте никому об этом не говорить. Иначе и вас могут обвинить в наличии воображения. Тогда до следующей недели?

– До следующей недели, – подтвердил я, вставая, чтобы пожать ему руку.

Австралия

1880 г. от Р. Х.

Ночью, накануне казни моего соседа, мы просидели с ним допоздна, тихо переговариваясь через стену. Грустным получился наш разговор, ведь мы оба знали, что он последний и другой возможности для дружеской беседы у нас не будет. Поэтому мы предались ностальгии, вспоминая детство, родню и женщин, которых мы когда-то любили в наших жизнях.

– Ты сожалеешь о каком-нибудь из твоих поступков? – спросил я, и он долго раздумывал, прежде чем ответить. Перспектива петли, обнаружил я, подталкивает человека к размышлениям.

– Сознаюсь, смерть одних давит мне на душу сильнее, чем смерть других, – сказал он. – Те копы всего-навсего делали свою работу, и, наверное, у них есть матери, сестры и жены, которые по ним тоскуют. Если бы мне позволили в одиночку разобраться с теми делами, тогда, может, в убийствах и нужды бы не было, так ведь. Но им нужно во все сунуть свой нос. Дайте людям спокойно заниматься их делами, вот что я хочу сказать.

– Найдутся и такие, кто считает разбой аморальным занятием, – предположил я с легкой усмешкой, чтобы он не подумал, будто я презираю его.

– Может, они и правы, – ответил он, хохотнув. – Но, бывает, у человека появляется цель в жизни – забрать то, что ему не принадлежит. У меня такая цель была. Множество людей обладают слишком многим, а другое множество перебивается кое-как. Поделите добро поровну, такова моя точка зрения. Судьи, ну да, им не нравится убийство, они все время об этом твердят, но в то же время, сдается мне, им ничто не мешает приговорить человека к смерти. Вот этого я никогда не понимал. По крайней мере, я в своем деле честен. Дайте человеку оружие, дайте оружие его противнику и по несколько патронов обоим – и пусть они решают все меж собой, посмотрим, кто из них устоит к концу переговоров.

– Глаз за глаз, – обронил я. – Ветхозаветное правило, насколько я помню.

– Либо все дело в числах, – рассуждал Нед. – Под моим ремнем скопилось столько крови, что подштанники из белых стали красными. У тебя на совести только одна девушка в Сиднее, я ничего не путаю? И тебя за это не убивают, так ведь? Просто присуждают десятилетнюю отсидку. Еще раз, как ее звали, напомни?

– Бетти, – ответил я. – Дочь моей жены.

– Знавал я одну Бетти в Брисбене. В постели такие трюки выделывала, обомлеть, о чем я не стыжусь тебе поведать. Впрочем, в юные годы она жила в Париже, а уж там такое вытворяют, что у мужиков глаза на лоб лезут.

– Ее смерть не доставила мне удовольствия, – добавил я. – В жизни она много чего натерпелась и не заслуживала столь жестокой кончины. Но я был взбешен и действовал безрассудно. Уйми я свою ярость, в тюрьме Мельбурна было бы на одного насельника меньше.

– Считай, что тебе повезло, завтра утром ты не последуешь за мной на небеса или в ад, – сказал он. – Я не боюсь смерти, хотя и не большой ее поклонник.

– Правда в том, – признался я, – что если бы они знали всю правду о моем прошлом, меня бы сейчас тоже отправили на эшафот.

– Правда? – переспросил он. – Ну-ка, и что же это за правда?

Я прикидывал, стоит ли посвящать его в мои самые темные дела, но человек вроде него скорее перережет себе горло, чем натравит на кого-нибудь тюремных псов, и даже если он и был склонен выбалтывать чужие секреты, в этом мире время его почти истекло.

– Бетти была не единственной, кого я убил, – сказал я. – Было еще четверо.

– Четверо? – удивился мой сосед. – Вот уж никогда бы не подумал, что тебе свойственна кровожадность.

– Да я и не кровожаден, – возразил я. – Во всяком случае, я так считаю. Откровенно говоря, я и сам не могу понять, как на моей совести оказалось столько смертей. Первым был парень, что приставал к моей сестре, тогда еще совсем молоденькой. Я вломил ему статуей Минервы по башке.

– Это наихудшая разновидность преступления, – сказал сосед, и я услышал, как он сердито сплюнул на пол. – Я говорю о его преступлении, не о твоем. Только зверь способен на такое. В аду ему самое место. Я никогда не брал женщину, которая меня не хотела, и никто из моей банды этим не грешил. Узнай я о таком свинстве, я бы отстрелил парню причиндалы.

– Затем мужчина, норовивший жениться на моей сестре против ее воли. Впрочем, Эбби была горазда приврать. Она просто заставила меня убить того человека.

– Силком никого не заставишь убивать, – негромко сказал Келли. – Не морочь себя, друг. Если ты это сделал, значит, это сделал ты.

– Потом настал черед самой сестры, – продолжил я. – Она постоянно досаждала мне, в какой-то момент я обозлился и воткнул ей нож в живот. Затем женщина, ни в чем не повинная женщина, чьей смерти я способствовал. Должен сказать, для меня эта смерть самая тяжелая. Сколько-то людей остались бы живы сейчас, если бы я действовал иначе, хотя сам я их не убивал. И наконец, Бетти. Ирония в том, что единственный человек, которого я осознанно хотел убить, – мой кузен Хитс, – он также единственный, избежавший моего отмщения. Он сам лишил себя жизни.

– Но ты бы убил его, будь у тебя такая возможность?

– Вероятно, – ответил я. – Но теперь я ни в чем не уверен. Может, оставил бы его в живых. Кто предскажет, что произойдет, когда ты в гневе хватаешься за оружие? Что-то могло и удержать меня от стрельбы. Беда в том, что мои добрые ангелы часто ссорятся с моими злыми ангелами. И мне ни разу не удалось их разнять.

– Не думаю, что в Мельбурне много добрых ангелов, – хмыкнул мой сосед. – Видал я места, где их побольше.

– По крайней мере, теперь я знаю, что отныне я никого никогда не убью, – сказал я. – Все беды позади. Гнев мой угас, и мстить я больше не стану. В кои-то веки я чувствую себя почти спокойным. То есть настолько спокойным, насколько может быть человек, запертый в этих каменных стенах.

Я замолчал, услыхав, как поворачиваются ключи в двери соседней камеры. И, услыхав голос тюремного начальника Касто, я встал, чтобы посмотреть сквозь окошко двери, что там происходит, – по бокам Касто стояли два офицера, рядом священник с кожаной сумой.

– Нед Келли[147], – обратился начальник к моему соседу и выпятил грудь, его прямо-таки распирало от важности. – Пора.

В знак уважения узники мельбурнской тюрьмы гордо стояли перед своими камерами, пока Нед шел по верхнему коридору в последний раз. Ему позволили шагать с другом, а не в одиночку, и он выбрал меня, сказав, что ему не помешает дружеская физиономия рядом, когда настанет жуткий момент. Я заглядывал в лица мужчин, мимо которых мы проходили, – некоторые смельчаки, сильные духом, не стесняясь плакали, наблюдая, как у них на глазах их герой превращается в миф. Другие просто смотрели на него, не отводя взгляда, будто старались запомнить хорошенько этот день, чтобы затем вспоминать о нем и рассказывать внукам о герое по имени Нед, если, конечно, их когда-либо выпустят из этого богом забытого места. Остальные просто наблюдали за происходящим со странным выражением на лицах, словно они почти завидовали тому, чьи страдания вот-вот закончатся. Но в одном мы были едины: в нашей вере в то, что Нед Келли сподобится бессмертия в этом мире, тогда как о нас забудут раньше, чем мы испустим дух.

В конце коридора нас провели в конвойное помещение, где капеллан Донахью спросил Неда, не хочет ли он исповедаться перед Господом, прежде чем двинуться на встречу с Ним.

– Я подожду снаружи, – сказал я, поворачивая дверную ручку, но Нед окликнул меня и попросил остаться.

– В подобной ситуации, – заметил капеллан, – вам лучше бы поговорить с Господом без слушателей.

– А как насчет вас? – спросил Нед. – Вы невидимка или еще кто?

– Я не более чем посредник, – объяснил капеллан, улыбаясь и разводя руками.

– Посредник, который отошлет сказанное мною в «Аргус», прежде чем мое тело успеет остыть, я бы мог пари держать на этот счет и выиграл наверняка. Нет, то, что я готов сказать Богу, кто угодно может послушать. У меня нет секретов. Вы знаете, чем я занимался, и я никогда этого не отрицал. Не уходи, друг, – добавил он, взглянув на меня через плечо, и впервые я увидел, что за его уверенностью в себе кроется ранимость. Он не хотел оставаться один на один ни с капелланом, ни с Богом. Первый его особо не интересовал, а второй… что ж, впереди у Неда бездна времени, он успеет наговориться с Ним, а сейчас у него каждая минута на счету.

– Скажи мне вот что, ты сожалеешь о своих преступлениях? – спросил капеллан, и Келли пожал плечами.

– Я сожалею о том, что порой обижал тех, кто этого не заслуживал. Я не сожалею о воровстве. Не сожалею, что наказал тех, кто мерзко обошелся с моей матерью. Все началось с того, как они поступили с ней, и только неисправимый лжец попытается это опровергнуть. Всякое действие имеет последствия. Когда будете разговаривать с репортерами, капеллан, скажите им, что это мои слова. Скажите: Нед Келли предупреждал – у действий имеются последствия, и если вы упекли в тюрьму невинную женщину, которая за всю свою жизнь никому не причинила зла, ни мужчине, ни женщине, ни даже собаке, – упекли лишь затем, чтобы схватить ее сына, значит, вы хуже змеи, что прячется в траве, и не разыгрывайте удивления, если этот самый сын постучится в вашу дверь однажды ночью с намерением пустить вам пулю в лоб.

– Ты можешь пожалеть о столь резких высказываниях, – перебил Неда побагровевший капеллан. Священник и меня не раз пытался урезонить, но я его увещевания встречал в штыки.

– Любой человек отправляется в могилу не без некоторых сожалений, – пробормотал Келли.

Капеллан вздохнул и открыл молитвенник – было очевидно, что он не собирается возвращать Неда на путь истинный в его последний час на земле.

– Что ж, прочтем вместе несколько молитв тебе в утешение?

– Пришлите ко мне одну из тех цыпочек, что стоят на Рассел-стрит, и дайте десять минут, чтобы побыть с ней наедине. Она меня вполне утешит.

– Либо я сам прочту что-нибудь из Библии? – продолжил капеллан, игнорируя последнюю реплику Неда. – Нечто для размышлений, ведь ты готовишься встретиться со своим Создателем.

– Книжки читать – это по его части, – кивнул Келли в мою сторону. – Он и сам сочиняет всякие истории, а вы не знали, священник? Он даже послал кое-что из своих сочинений одному знаменитому писателю. Как его звали? – спросил он меня.

– Маркус Кларк[148].

– Маркус Кларк? – повернувшись ко мне, взревел священник, словно оскорбленный в лучших чувствах. – Да он же мерзавец наихудшего пошиба. Зачем ты общаешься с этим выродком?

– Некоторые свои истории он читал мне вслух, – продолжил Келли, – потому что я не все слова могу прочесть. Там все про мужчин, которых на тюремных кораблях высылают из Англии за преступления, которых они не совершали, и они сталкиваются с худшими представителями рода человеческого, судя по тому, как с этими мужчинами обращаются здесь, в Австралии. Истории его не совсем уж плохи. Этот парень умеет сплетать слова, когда захочет.

– Не могу поверить, что охранники позволяют тебе писать столь отвратительные книжонки, – сказал капеллан, глядя на меня с возмущением.

– А вы поверьте, – сказал я.

– Надеюсь, ты не сочиняешь байки о жизни в тюрьме? – продолжил он, тыча в меня пальцем. – И не утверждаешь, что с тобой обращаются хуже, чем на самом деле, не притворяешься жертвой? Сочинительство ни к чему хорошему не ведет, уж я-то знаю.

– А как насчет книги, что вы держите в руках? – спросил я, указывая на том в кожаном переплете, явно стоивший кучу денег.

– Это Библия, ты, кретин святотатствующий. – Лицо капеллана пылало огнем. – Это слово Господа нашего.

– Как скажете, – ответил я, закатывая глаза. – У него только одна книга, так ведь? Не смог написать вторую?

Нед расхохотался, а капеллан закрыл глаза и тяжело засопел.

– Будешь впредь так разговаривать, – сказал он, – я позабочусь о том, чтобы ни одного карандаша и ни единого листка бумаги не дошло до твоей камеры. А твоему брату откажу в посещениях. Ты должен проводить время с большей пользой, беседуя с Иисусом Христом, нашим Спасителем. И не надейся, что Маркус Кларк когда-нибудь ответит на твое письмо.

– Вообще-то он присылал своего друга побеседовать со мной, – сообщил я капеллану. – Вроде бы хочет опубликовать мои истории в своем журнале.

– Безобразие, – прорычал священник. – Ты здесь, чтобы выплатить долг обществу, а не для того, чтобы заразиться еще более пагубными воззрениями.

Он посмотрел на часы, и мы с Недом проследили за его взглядом. Стрелки показывали без пяти десять. Взглянув на циферблат, мы тем самым словно заставили двери распахнуться, и в комнату опять вошел начальник тюрьмы, гордый и возбужденный, какими обычно бывают толстяки у буфетной стойки.

– Он помирился со Вседержителем? – спросил начальник, кивая на Келли.

– Настолько, насколько ему вздумалось, – ответил капеллан со вздохом. – Вряд ли у этих двоих имеется шанс вскоре увидеться.

– Ну и ладно, – сказал начальник, и к моему другу с двух сторон подошли офицеры, взяли Неда за предплечья и подняли на ноги. – Пора платить по счетам.

Нед пребывал в задумчивости, пока мы шли по его последнему коридору туда, где соорудили эшафот. Когда видишь этот инструмент смерти впервые, становится страшно: сизалевая веревка, намотанная на стальной брус, что тянется от стены к стене, а с конца бруса свисает прочная петля. Мы находились на первом этаже тюрьмы, откуда временно переместили других заключенных, но прежде сняли заслонку люка в полу, в образовавшуюся дыру приговоренный либо проваливался – либо его туда сталкивали.

На казнь пришли поглазеть с полдюжины охранников, нескольких газетных репортеров впустили понаблюдать, как самый знаменитый преступник Австралии отойдет в мир иной. Репортеры разразились подбадривающими воплями, когда увидели человека, о котором газетной писанины было продано больше, чем о ком-либо другом; они уже начали прикидывать, кто заменит Келли в их статейках, когда его шея треснет. Нед обернулся к ним, сдвинув брови.

– Какого черта вы тут орете? – крикнул Нед, покачав головой, и даже в этот момент, когда у него не было ни малейшей возможности задать газетчикам жару, они струхнули.

Тюремный начальник прочел судебное постановление, утверждавшее, что Нед был осужден по закону и справедливости, будучи виновным в многократных убийствах, и что приговор, с ведома судьи сэра Редмонда Барри, вступил в силу 19 октября сего года, 1880-го от Рождества Христова, в городе Мельбурн, штат Виктория великой федеративной Австралии, и будет приведен в исполнение в соответствии с требованием закона.

Я шагнул вперед, чтобы пожать руку моему другу, и хотя он ответил на рукопожатие, казалось, он едва узнает меня. Его взгляд был прикован к веревке, что раскачивалась над ним. Келли был храбрым человеком, в этом нет сомнений, но, оказавшись лицом к лицу с неминуемой смертью, многих из нас пробьет дрожь и мы спросим себя, как мы прожили свои жизни и что нас ждет, когда дыхание улетучится из наших тел, – спасение, адовы муки или вечное молчание.

– Капюшон? – спросил начальник, протягивая Келли черный мешок, который он мог бы надеть, если б захотел, но он покачал головой.

– Не вижу смысла делать мир темнее, пока он сам не потемнеет, – пробормотал Нед.

– Тебе решать, – сказал начальник, отбрасывая мешок в сторону. Затем он кивнул палачу, и тот, не проронив ни слова, вышел вперед и надел петлю на шею Неда.

– Никакого последнего слова? – поинтересовался начальник, и Келли глядел на него искоса, пока ему на руки, сложенные за спиной, надевали наручники, чтобы он, падая, не боролся с веревкой чересчур упрямо.

– Оно ничего не изменит, – дернул плечом Нед, и вдруг, прежде чем я понял, что происходит, он прыгнул вниз. Ему повезло: судя по траектории падения, шея его переломилась, и он умер мгновенно – не боролся ни единой секунды, просто висел в воздухе, пока мы, замерев, смотрели на него, не очень понимая, кто должен высказаться первым и что теперь делать.

– Перережьте веревку, – приказал наконец начальник Касто. – В тюремном дворе его дожидается ящик.

Часть двенадцатая

Солнце, Луна и звезды

Франция

1916 г. от Р. Х.

Мне оставалось два года до окончания срока в тюрьме Ее Величества Шептон-Моллет[149], как вдруг тюремный начальник Кастер вызвал меня к себе в кабинет, дабы сообщить, что мне предлагается выбор: либо я могу досидеть оставшуюся пару лет под замком – либо подать заявку на мобилизацию в армию, в последнем случае меня мигом освободят и отправят на пароходе во Францию.

– Честно говоря, – начальник смотрел мне прямо в глаза, – у тебя больше шансов выжить, если останешься здесь, поэтому подумай хорошенько, обстоятельно, прежде чем принять решение. Многие парни на передовой и нескольких дней не продержались. По крайней мере, здесь у тебя имеется хорошая возможность уцелеть.

Долго раздумывать я не стал, хотя и понимал, почему он уговаривает меня остаться: у Кастера было три сына, и все трое погибли в окопах, так что к мобилизации он не был расположен. Начальником он был разумным, из тех, кто не прибегает к жестокости ни в коем случае. Оказаться запертым в четырех стенах – наказание вполне достаточное, говорил он, и совсем необязательно еще и обращаться с человеком, как с животным.

В Шептон-Моллет среди нас были отказники, ребята, говорившие «нет войне» по религиозным причинам либо ссылаясь на гражданские права, а может, просто потому, что им не нравилась идея целиться в незнакомого парня, не сделавшего им ничего плохого. Я уважал их за храбрость, с какой они отстаивали свои убеждения, но не очень-то защищал их, когда другие зэки набрасывались на них с кулаками. Дело в том, что многие заключенные были намного старше меня, а их сыновья воевали в Европе либо уже полегли в бою. Глядя на крепких двадцатилетних парней, которые, едва войдя в тюремные ворота, принимались рассказывать всем и каждому о мире, цивилизованности, гуманном отношении друг к другу и философии Бертрана Рассела, заключенные постарше начинали скрежетать зубами, и у большинства этих говорливых ребят скоро выбили дурь из головы. Одного из них, Джо Терпеливого, вполне приличного паренька, едва не убили, и надзиратели даже пальцем не пошевелили, чтобы выяснить, кто нанес ему такие страшные ранения. Словом, для отказника по убеждениям тюрьма была местом не безопасным. Что до меня, воевать я не рвался, но если это означало, что я вновь почувствую, как солнце согревает мне лицо, и увижу над головой голубое небо, то неважно, если одновременно я буду уворачиваться от пуль. Обрадовавшись, я подал заявку на мобилизацию.

В тот вечер, когда, облаченный в щегольскую униформу, я поднялся на борт корабля, отплывавшего во Францию, я, как и другие солдаты, испытывал радостное волнение, хотя мысли мои были в основном обращены к моему отцу. Увидь он меня сейчас, он бы гордился мной, хотя и не без толики удивления. Ближе к ночи, когда мы взяли курс на Кале, мимо меня прошагал солдат, с которым я уже успел познакомиться, звали его Уилл Бэнкрофт[150]. Было видно, что он чем-то раздражен, а когда я попытался заговорить с ним, он молча ускорил шаг. Поглядев вперед, я увидел еще одного из нашей роты, стоявшего одиноко на носу корабля. Я подошел к нему, и там мы познакомились, под лунным сиянием. Я представился первым, он ответил, пожимая мне руку:

– Тристан. Или, наверное, Сэдлер[151], – добавил он после паузы. – Нам вроде бы полагается обращаться друг к другу по фамилии, так ведь? Уилл говорит, что это дегуманизирует нас. Позволяет нам меньше переживать из-за убитых людей.

– Бэнкрофт то есть, – улыбнулся я, и он кивнул. – Я только что видел его по пути сюда. Он выглядел так, словно ему хотелось высечь кого-нибудь.

Пожав плечами, Сэдлер вглядывался в темный горизонт. Потом предложил мне сигарету, а когда я отказался, закурил сам.

– Мы ведь не встречались, я не ошибаюсь? – спросил он, повернувшись ко мне и выдыхая дым. – Вас не было в Олдершоте?[152]

– Не было, – ответил я.

– И где же вы проходили подготовку?

Я пораскинул мозгами, будет ли иметь значение то, что на корабле узнают о моем прошлом?

– Нигде, – сказал я. – Если начистоту, я несколько лет провел в тюрьме Шептон-Моллет. Мне сказали, что смогу выйти раньше срока, если захочу подсобить моей стране.

– Трудный выбор. – Сэдлер втянул через нос воздух и покачал головой. – Но, по-моему, вы поступили правильно. За что вас упекли, позвольте спросить?

– Я нарушил закон, – ответил я.

– Ответ принят, – рассмеялся Сэдлер.

– Виноват, извините. Но, наверное, будет лучше, если…

– Вы не обязаны объясняться. У всех есть секреты, как я догадываюсь. У меня точно есть.

Мы стояли молча, в задумчивости опираясь локтями о бортовой леер.

– Он вам что-нибудь сказал? – наконец спросил Сэдлер. – Уилл, – добавил он, – я видел, как вы с ним разговаривали, прежде чем подошли ко мне.

– Мы не разговаривали, – возразил я. – Он просто прошагал мимо и сердито глянул на меня. Почему вы спрашиваете?

– Неважно.

– С ним все в порядке?

– В каком смысле?

– Он из тех, кому можно доверять? Насколько я понимаю, нам всем придется прикрывать друг друга там, куда мы едем.

– Думаю, да, – далеко не сразу ответил Сэдлер. – Признаться, мы не очень хорошо знаем друг друга. В Олдершоте у нас койки стояли рядом, но не более того…

– Не надо мне лгать, – сказал я. – Все это не мое дело.

– С чего вы взяли, что я лгу?

– Между вами что-то было, так? – спросил я, и он развернулся ко мне, пораженный. Если бы не стемнело, думаю, я бы увидел, как он побледнел. – Обычное дело, – добавил я. – Мы все ищем утешения где только можем.

– Да как вам только в голову такое пришло? – в ошеломлении спросил Сэдлер.

– Просто возникло такое впечатление, вот и все, – пожал я плечами. – Поймите меня правильно, все это мне совершенно безразлично. Чем занимаются люди наедине друг с другом, меня ничуть не касается.

Он молчал, но я ощущал напряжение, исходившее от его тела.

– Сказанное вами отвратительно, – произнес он наконец, хотя и без особой убежденности в голосе.

– Если я обидел вас, примите мои извинения.

– Отвратительно, – повторил он.

Некоторое время мы не двигались с места и оба молчали. Но чувствовалось, что ему хочется продолжить разговор.

– Мне пора возвращаться, – сказал он в итоге.

– Послушайте, мне жаль, что я вас расстроил. – Я положил ладонь ему на плечо, но, прежде чем сбросить мою руку, он посмотрел на меня в упор.

– Не расстроили, – сказал он. – А если и расстроили, то не вы. Разве что… Больше никому ничего подобного не говорите, мой совет. Особенно Уиллу. Он может неправильно понять, с ним это бывает. Человек он сложный, знаете ли. Предпочитает уединение и конфиденциальность.

– Слова не пророню, – пообещал я, и он, кивнув, заторопился к лестнице, что вела под палубу. Оглядевшись вокруг, я снова уставился на море. Наверное, у каждого человека на борту имелась своя тайна или странная история, которой можно было бы поделиться с друзьями. И большинство из этих парней, большинство из нас, наверняка не успели поведать свои тайны и секреты кому-либо.

Три дня подготовки – и я уже сидел в грязном окопе где-то неподалеку от Лилля. Все вокруг и близко не походило на то, о чем я читал в газетах. Все было хуже. Много хуже. Подо мной была не земля, а жидкая грязь, и как бы часто мы ни меняли подпорки, чтобы они удерживали наши грубо сработанные защитные сооружения от обрушения, дабы ничего не посыпалось нам на голову, какая-нибудь часть окопа все равно обваливалась, и приходилось окапываться заново. И это называется армией, удивлялся я. Если так, то война – грязный бизнес. В тюрьме Шептон-Моллет было куда чище, это уж точно, хотя тюрьма и не являлась бастионом гигиены. Там можно было подхватить заразу, просто открыв глаза поутру.

И все же после долгих лет, проведенных в одиночестве в маленькой камере, я был рад снова оказаться среди людей и как мог старался обзавестись друзьями. С Сэдлером мы пребывали в хороших отношениях, хотя он был сдержан и немногословен со мной после нашего разговора на палубе, тогда как Эттлинг, Тейлор[153] и Бэнкрофт оказались довольно дружелюбными парнями. Мы легко нашли общий язык и, когда делать было особо нечего, играли в карты, порой по ночам, в карауле, держа сигареты на уровне коленей, чтобы враг не заметил красной точки и не пальнул по нам из ружей; наше дежурство заканчивалось той разновидностью мужского разговора, когда всем ясно, что у любого из нас имеется шанс умереть, прежде чем обеспокоиться, не сморозил ли ты какую-нибудь глупость сутками ранее.

У Эттлинга дома осталась жена, хотя ему был всего двадцать один год.

– Женился на ней уже беременной, вот ведь как, – рассказывал он. – А что мне оставалось, ведь я человек порядочный. Да и никакого Ганса я так не страшился, как ее папаши. В приходской церкви огласили наше намерение вступить в брак, а недельки через две мы поженились. Но ребенок так и не родился на свет, вот что грустно. Он умер в утробе матери. Или она. Я так и не узнал и не хотел знать. Но все равно опечалился. Я уже привык к мысли, что я отец, понимаешь?

– Очень хорошо понимаю, – сказал я.

– Значит, у тебя есть дети?

– Сын.

– И где он? Тоже воюет?

– Я с ним давно не виделся, – ответил я. – Но, как я понимаю, он работает в военном министерстве. Умный парень. Куда умнее меня. Математика, науки – с этим к моему мальчику. Они взяли его из-за его мозгов.

Эттлинг одобрительно кивнул.

– Значит, у тебя только один паренек? – спросил он.

– Был еще один, – не вдаваясь в подробности, пояснил я. – Но он умер. Много-много лет назад, совсем ребенком. И еще пара таких, как у тебя, не успевших даже сделать свой первый вдох. И, однако, – добавил я, – о них не забываешь. И никогда не забудешь.

У Бэнкрофта жены не было, но была возлюбленная, уверял он, девушка по имени Элинор. Говорил, что она ждет его дома и он собирается на ней жениться. Мне он объявил, что она девушка неординарная, и я долго ломал голову, почему он употребил это слово и что хотел этим сказать. В конце концов я решил, что она просто позволяет ему всякие вольности в обращении с ней. Бэнкрофта, кажется, удивляло мое пребывание в войсках, поскольку я был много старше остальных в нашей роте, настолько старше, что мог бы некоторым приходиться отцом, почти таким же старым, как сам сержант Клейтон, который задавал нам жару. Я и Бэнкрофту поведал правду о себе, о том, как я вырвался из тюрьмы, чтобы поучаствовать в этой заварухе.

– Держу пари, тебе сейчас хотелось бы вернуться туда, где ты был, – сказал Бэнкрофт, но я покачал головой. Ничего подобного мне не хотелось. – Разве мужское товарищество не везде одинаково?

– Нет, там оно не такое, – ответил я. – В тюрьме каждый сам за себя. Ты никогда не знаешь, вздумается ли парню наброситься на тебя с ножом лишь по той причине, что за завтраком ты как-то странно посмотрел на него или он проснулся с головной болью и подумал, что прогонит боль, если зачерпнет чьей-либо крови. Тюрьма – холодное место. Скверное место.

– Но ведь и здесь неспокойно, верно?

– Верно, – признал я. – Но, по крайней мере, я чувствую, что здесь мы все заодно. Никто не ведет свою личную войну.

– Мне об этом ничего не известно, – едва слышно пробормотал он.

– Мы маршируем в ногу, это я имею в виду. Падаем в окопы, как одно целое. Стоим в карауле попарно, не отделяясь друг от друга. Если наша цель – победа, только так мы и сможем ее достичь.

– А вам не приходит в голову, что враг чувствует то же самое? И действует так же, как мы? – спросил Бэнкрофт. – Я даже не совсем уверен, что все еще понимаю, что такое победа, а вы?

Я призадумался. Бэнкрофт был молод, но было в нем нечто непоколебимое, этот не пойдет ни у кого на поводу. Всегда в размышлениях. Всегда философствует о том, что хорошо и плохо.

– Нет, – ответил я. – Наверное, нет, уже не понимаю.

По большей части наши ребята мне нравились, но был один, Милтон, которого я на дух не переносил. Было в нем что-то жесткое, садистское. Почти все мы чувствовали некую солидарность с молодыми парнями, что находились по другую сторону ничейной полосы, потому что нам хватило ума смекнуть – их, как и нас, вытащили силком из родных гнезд, только в их случае по приказу кайзера, а не короля, этих двух кузенов, что безмятежно ужинали в своих личных столовых и каждый вечер слушали оркестровую музыку, тогда как единственная музыка, которую мы слыхали, был свист пуль, что пролетали рядом с нашими ушами.

Милтон любил рассказывать в подробностях о жутких мучениях, которым он подверг бы немцев, об изощренных пытках, которые он им назначил бы, и я сообразил, что, вероятно, он из тех мальчишек, что отрывают крылья бабочкам, прежде чем наколоть их булавкой на картонку.

В происшествии, создавшем для нас всех немало трудностей, были замешаны Эттлинг, Милтон, Сэдлер и Бэнкрофт. Ранее мы наконец продвинулись на несколько миль вперед и добились своего рода победы над врагом, когда этих четверых послали удостовериться, действительно ли траншеи на другой стороне опустели. В основном они и впрямь опустели, но оказалось, что один солдат уцелел, немецкий парнишка, которому, к его несчастью, повезло остаться в живых, хотя все его товарищи были убиты. Когда наши четверо вытащили его из окопа, Милтон выстрелил пареньку в голову, хотя ему следовало привести его на нашу сторону как военнопленного. Со стороны Милтона это было проявлением трусости и нарушением всех правил войны, какими бы они ни были.

Бэнкрофт, которого я считал кем-то вроде мыслителя, встал на дыбы и переговорил о случившемся с сержантом Клейтоном, но тот лишь пожал плечами – мол, еще одна фронтовая потеря, но Бэнкрофт на эту отговорку не поддался, и однажды вечером я видел, как он едва не поколотил Сэдлера, обвиняя его в трусости и утверждая, что Сэдлер был на месте происшествия и видел, что сделал Милтон, и он обязан теперь это подтвердить.

Если сержант услышит два отчета о случившемся и они совпадут друг с другом, тогда ему придется что-то предпринять. В обязательном порядке.

– Это было хладнокровным убийством, – настаивал Бэнкрофт, а Сэдлер сказал, что, возможно, так оно и было, но он видал кое-что и похуже, много хуже, и вообще – какое это теперь имеет значение? Тогда Бэнкрофт обвинил его в подтасовке фактов, утверждая, что лжет он не для того, чтобы защитить Милтона, но потому что тот зачем-то ему очень нужен, и я понял: если между бывшими друзьями когда-то и существовало взаимопонимание, ныне оно бесследно исчезло.

– Неужели нельзя быть просто друзьями, когда нам одиноко и мы воюем почти непрерывно? – спрашивал Бэнкрофт, но Сэдлер и слушать его не хотел, что привело к великой кровавой смуте. Закончил Бэнкрофт тем, что сложил оружие и заявил, что не будет принимать участие в наступлении до тех пор, пока начальство не разберется с тем, что произошло с немецким пареньком, и в результате Бэнкрофта отдали под трибунал, а затем приговорили к смерти как труса и предателя.

Жуткое выдалось утро, и я был рад, когда меня не взяли в расстрельную команду. Сэдлера, однако, взяли. Бэнкрофту предложили черный мешок, но он предпочел смотреть в лицо своим убийцам. После чего Сэдлер изменился до неузнаваемости. Живость выветрилась из него. Стойкость тоже. И вера в себя. Он трясся и вздрагивал.

Когда я пробовал с ним заговорить, он выслушивал одно-два слова, не более. Однажды я обнаружил его сидящим спиной к дереву, с дулом револьвера во рту, и почти целый час я уговаривал его не нажимать на спусковой крючок и внушал ему, что его жизнь все еще несомненная ценность. В конце концов он положил револьвер на землю, и я поспешил убрать оружие подальше, а когда он посмотрел на меня, мне показалось, что он испытывает неподдельное отвращение к себе.

– Вряд ли бы я это сделал, – тихо произнес он. – Я ужасный трус, сами видите.

Война тем временем продолжалась. То мы за несколько дней овладевали небольшим участком, то неделями ни с места, и эти недели ощущались как сотня лет. Депеши прибывали и отправлялись. Люди гибли, на их место приходили новые, похожие на тех, кого мы потеряли, и уж не знаю как, но я оставался в живых до последнего дня. «Война, что покончит со всеми войнами», так это называли, и не без оснований, ибо казалось, что хуже быть уже не может. И, однако, я ни разу не пожалел о своем решении поехать во Францию, вместо того чтобы сидеть под замком в Шептон-Моллет. Не очень весело, когда тебя обстреливают день напролет. Твое тело тебе не принадлежит. Ты покрыт червями и вшами, и тебе не светит отмыться. Но иногда что-то хорошее могло случиться. Неведомо откуда прилетит птица и сядет на лестницу, по которой мы выбирались из окопа на ничейную полосу. Или вдруг пойдет снег, и мы, запрокинув головы, откроем рты, чтобы снежинки падали на язык. В такие моменты ты, по крайней мере, мог сидеть и думать про себя: «Я свободен». По крайней мере, свободен. И вскоре, в один недалекий день, все это должно закончиться и я поплыву обратно по морю, потом доберусь до вокзала и наконец найду дорогу домой.

Чехия

1939 г. от Р. Х.

Но дома, куда я наконец вернулся, многое показалось мне незнакомым, а сама атмосфера определенно менее гостеприимной, чем прежде. На вокзале в Праге, где я высадился, ощутимо витал страх, и меня поразили люди, пытавшиеся вскочить в набиравший скорость поезд, что направлялся в Западную Европу. Повсюду я чувствовал настороженность и тревогу, видел тень этих эмоций на лицах моих соотечественников и чуял их запах в воздухе. В поезде, по дороге домой, пассажиры лихорадочно читали газеты, в основном передовицы со статьями о президенте Гахе[154] и немецком фюрере. Стоя на перроне, я растерянно оглядывался, в такой сутолоке трудно было кого-нибудь разглядеть, но, слава богу, мой брат Йезек выделялся на общем фоне ростом и комплекцией, а его необычайно рыжая борода выглядела еще гуще и ярче, чем прежде. Пробившись сквозь толпу, он обнял меня своими огромными ручищами и запросто приподнял.

– Так много людей вокруг, – сказал я, пробираясь вслед за братом к стоянке такси. – Но все они садятся в поезда и уезжают. Такое впечатление, что город вот-вот опустеет.

– Потому что они боятся, брат, – ответил Йезек. – Они хотят уехать отсюда как можно дальше. Поговаривают, что Люфтваффе готовится бомбить и осуществит свое намерение, если Гаха не капитулирует. А ты чего ожидал? Чтобы люди и дальше сидели здесь, слушая концерты каждый вечер?

– Неужели дойдет до капитуляции?

– Не знаю, – пожал плечами мой брат. – Большинство думает, что он сдастся буквально на днях. И тогда на следующее утро мы проснемся под топот немецких сапог, марширующих по Вацлавской площади.

Всего лишь несколькими годами ранее мысль о том, что мою страну захватят наши некогда мирные соседи, сочли бы сущим вздором. Теперь же любой другой сценарий выглядел маловероятным.

– А Радек? – спросил я. – Как он ко всему этому относится? Тоже хочет удрать отсюда?

– Нет, – усмехнулся Йезек. – Скорее, он просто не обращает внимания на то, что происходит. Голова твоего сына забита цифрами и больше ничем. День за днем за своим рабочим столом в университете он трудится над математическими тождествами, пялится в небо, ведет записи касательно Солнца, Луны и звезд и почти не замечает, что творится вокруг. Я даже сомневаюсь, что он знает, кто такой Гитлер.

– И все же, на мой взгляд, лучше ему с головой уйти в науку, чем присоединиться к Сопротивлению, – сказал я. – Кстати, как он воспринял мое возвращение? Что-нибудь говорил об этом?

– Он будет рад увидеться с тобой, – ответил мой брат с ноткой предостережения в голосе. – Но не забывай: прошло много лет, и он сильно изменился. К тому же он из тех, кто не проявляет своих чувств на людях, так что не жди волнующих сцен с признаниями в любви. Этот паренек иного пошиба.

Я кивнул, испытывая чувство вины вперемешку с нервозностью. Йезек и его жена по доброте своей заботились о моем сыне, пока я был в тюрьме, но мальчик решительно отказывался навещать меня там. И я опасался, что на улице он может просто пройти мимо меня, и сам я не был уверен, что узнаю его.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил я. – А как Ульва?

– У нас все путем, – ответил брат. – Ружья мои заряжены, и я готов стрелять в любого, кто попробует хотя бы ногу просунуть в мою квартиру без приглашения.

– И жена не пыталась отговорить тебя от таких поступков?

– Наоборот, она-то и купила патроны. И стрелок она отменный, получше меня.

Мы сели в машину, и Йезек назвал шоферу кафе на берегу Влтавы, рядом с Йираскувым мостом. Пока мы ехали, я, глядя на городские улицы, чувствовал, что вновь возвращаюсь к жизни. Я так давно не был в Праге и теперь не мог надышаться ее воздухом. Наконец-то мои приключения и несчастья останутся позади. Все, чего мне теперь хотелось, – заново выстроить отношения с сыном и зажить спокойно. Оставалось лишь надеяться, что со стороны герра Гитлера моим намерениям ничто не угрожает.

Такси затормозило у кафе, Йезек заплатил шоферу, снова обнял меня, вручил ключ от своей квартиры и сказал, что мы увидимся позже.

– Ты даже не зайдешь внутрь? – удивился я.

– Думаю, нет, – сказал он. – По-моему, лучше вам побеседовать без меня.

Я заглянул в окно кафе. Время было обеденное, посетителей было полно, и я не обнаружил никого, в ком бы сразу опознал своего сына.

– Но… – начал я, поворачиваясь к Йезеку.

– Нет, брат, – оборвал он меня на полуслове. – Это ты должен сделать сам. Не волнуйся, Радек хороший парень. И он больше похож на тебя, чем на меня или нашего отца. Все будет хорошо.

Я глядел ему вслед, пока он бодро шагал вниз по улице. Но, прежде чем я переступил порог кафе, меня едва не сбило с ног семейство с шестью чемоданами, отчаянно пытавшееся поймать такси, но все машины проезжали мимо не останавливаясь. У женщины по щекам текли слезы.

Глубоко вдохнув, я толкнул дверь кафе. Оглядываясь, я изучал лица молодых парней, пока не разглядел в углу у окна парня, что сидел в одиночестве, склонив голову над учебниками, и я понял, что это он. Однако подошел я к нему не сразу, только смотрел на него, мне просто хотелось понаблюдать за моим сыном, временно оставаясь невидимкой. Лишь когда официантка предложила проводить меня к столику, я заставил себя двинуться с места и встать рядом с ним.

– Радек, – произнес я.

Сын поднял голову, поправил очки на носу и оторопело уставился на меня, словно напрочь позабыл о том, что я сегодня приезжаю.

– Отец, – все же спохватился он. – Мои извинения, пане. Я так углубился в… – он указал на книги и тетради, лежавшие открытыми перед ним, – во все это. Присаживайтесь за мой столик. Вы здесь желанный гость.

Я колебался, его официальный тон удивил меня. Я ожидал, что он встанет, обнимет меня либо позволит обнять себя, однако Радек остался сидеть где сидел, разве что сдвинул в сторону кое-что из своих вещей, но, освобождая мне место, он глянул на одну из страниц в книге, сделал пометку и перевернул страницу. Лишь когда официантка принесла нам кофе, он улыбнулся мне и с этого момента был весь внимание.

– Ты подрос, – сказал я, не сводя с него глаз. Он был среднего роста, стройный. Несомненно, красивый, со светлыми волосами. Скуластым лицом он немножко напоминал его мать и очень во многом – моего отца.

– Ну конечно, – ответил он. – Прошло десять лет. Было бы неестественно, если бы я остался каким был.

– Точно, – улыбнулся я, хотя Радек, кажется, и не думал шутить, ибо его лицо оставалось серьезным. – Здорово, что мы наконец увиделись, – сказал я.

– Я тоже рад, – кивнул мой сын. – Я часто вспоминал о тебе.

– Твои письма много для меня значили. В тюрьме они сохранили мне жизнь.

– Разумеется. Я считал очень важным поддерживать общение с тобой, предполагая, что однажды мы вновь увидимся, и было бы глупо пытаться восстановить на словах то, что происходило с нами в минувшие десять лет. Сейчас нам не нужно это делать благодаря переписке.

Я глядел на него, не зная, что и ответить.

– Ты работаешь? – спросил я, указывая на книги, лежавшие на столике.

– Да, – ответил он. – Математика. Думаю, ты в курсе, это моя область.

– Что в ней такого, что ты настолько увлечен этой наукой?

– Порядок, который можно найти в цифрах, – не колеблясь ответил он. – Каждая задача имеет решение, и дело математика сформулировать это решение насколько можно изящнее. Цифры тебя никогда не застанут врасплох. Они скрывают свои секреты, но хороший исследователь всегда может их расшифровать. Цифры не меняются и не разочаровывают тебя. Они всегда с тобой.

– Я никогда не преуспевал в математике, – сказал я, игнорируя последнее замечание. – Но всегда был склонен к творчеству.

– Я помню, – вставил он.

– Возможно, я смогу вскоре вернуться к моему ремеслу.

– Теперь, когда ты на свободе, хочешь сказать?

– Теперь, когда я на свободе, – подтвердил я.

Радек улыбнулся и глотнул кофе.

– И ты думаешь, что останешься здесь свободным человеком? – спросил он. – Наивно с твоей стороны, тебе не кажется?

– Но почему нет? – Настал мой черед задавать вопросы. – Прага – мой родной город. Если я здесь не смогу быть свободным, то куда мне еще податься?

– Они на подходе, – сказал он. – Немцы то есть. Очень скоро они будут здесь. И весьма вероятно, что мы все лишимся свободы.

– Не думаю, что до этого дойдет, – возразил я. – Президент сказал…

– У президента сердечный приступ. И он предал нас. Ладно, поглядим, что будет. – Он махнул рукой, давая понять, что на президенте можно ставить крест. – Я о том, что нам не стоит особо беспокоиться о себе, в отличие от некоторых других людей. В наибольшей опасности евреи. Надо бы им всем посоветовать уехать отсюда как можно быстрее.

– Значит, все это время ты жил с Йезеком и Ульвой? – спросил я, резко меняя тему. Я не хотел втягиваться в политику, предпочитая обсуждать нашу семейную жизнь.

– Да, с ними.

– Они были добры к тебе?

– Очень добры. Обращались со мной так, будто я был их единственным сыном.

Я кивнул. Мне было приятно это услышать, однако последняя фраза меня словно обожгла.

– Рассказать тебе, почему я это сделал? – спросил я.

– Почему ты сделал что?

– Почему я убил ту девушку?

– Я знаю эту историю, – сказал Радек. – И, по моему мнению, ты был прав, убив ее. Она лишила жизни мою мать, так что следовало изъять взамен ее жизнь. Я восхищаюсь тем, что ты сделал.

– Не надо восхищаться, – сказал я. – Она не заслуживала такого конца.

– Что ж, теперь уже ничего не изменишь.

– Ты такой… серьезный. – Я подался вперед и понизил голос: – Ты злишься на меня?

– Нисколько, – покачал он головой и попытался улыбнуться. – Мне уже это говорили. Что я серьезный то есть. Людей это смущает. Им кажется, что я недружелюбен, но они ошибаются. Я просто так разговариваю. А впечатление создается неверное.

– Ты совсем не похож на мальчика, каким был в детстве. Ты был веселым, бойким.

– Действительно, – признал он. – Но я уже не мальчик. И времена сейчас не веселые. Между тогда и сейчас минуло много лет, которые ты пропустил. Я более не тот, каким был.

Я кивнул и отвернулся, барабаня пальцами по столешнице. Я надеялся на нечто вроде катарсиса: я покаюсь перед сыном, мы признаемся друг другу в любви и заживем, как раньше, – но он лишь одобрил мое возвращение в его жизнь, мельком упомянув о моем длительном исчезновении из этой жизни.

Я посмотрел на его книги и решил найти тему, которая бы нас хоть как-нибудь сблизила.

– Твоя математика, – сказал я. – Что конкретно ты сейчас изучаешь?

– Реактивную тягу, – ответил он.

– Прости, что?

– Реактивную тягу, – повторил он.

– И что это, собственно, означает?

Радек вздохнул, словно не мог поверить, что я до такой степени невежествен, и принялся объяснять:

– Это процесс, при котором тело получает импульс движения, когда отбрасывает от себя некую массу, например, ракета, взлетающая в атмосферу. Я работаю над комбинированием топлива и окисляющего компонента различными способами. Пытаюсь понять, как заставить двигаться нечто более тяжелое, чем самолет, чтобы оно противостояло гравитационной силе.

– Зачем?

– Затем, чтобы однажды мы смогли послать человека в космос.

Я уставился на него. Не шутит ли он?

– Но это невозможно, – сказал я.

– Нет ничего невозможного. Сто лет назад никто не верил в авиацию, а сейчас это факт нашей жизни. И кажется вполне реальным, если через сто лет, отсчитывая от сегодняшнего дня, мы будем путешествовать по планетам, как теперь путешествуем по городам.

– Потрясающе, – сказал я. В детстве я не раз говорил, что хочу жить среди звезд, но у меня никогда и в мыслях не было, что такое и вправду возможно. – И как давно ты этим заинтересовался?

– Так давно, что даже не помню, когда именно.

– Кажется, ты задавал мне вопросы о звездах, когда был маленьким, – сказал я, пытаясь восстановить в памяти далеко упрятанное воспоминание. – А кроме работы? – спросил я. – В твоей жизни существует женщина?

– Существует девушка, с которой я занимаюсь сексом, – ответил он столь обыденно, что я едва не поперхнулся кофе.

– Ладно. Это не совсем то, о чем я спрашивал, но…

– Просто физиологическая потребность, не более, – пояснил он. – Я навещаю ее раз в неделю, мне этого достаточно. В другие дни мы не видимся.

– Ты даже не приглашаешь ее на ужин? Или выпить вместе?

– Мне это было бы неинтересно, – покачал он головой. – Ей тоже. Мы довольны тем, что у нас есть. Встречаемся, активно занимаемся сексом и потом говорим друг другу «до свидания». Вне этих встреч я слишком занят на работе. И я совершенно не намерен когда-либо жениться.

– Но, Радек, а как насчет детей?

– Да, я думал об этом. Вряд ли я мог бы стать хорошим отцом. Однако если у меня когда-либо появится ребенок, я сделаю все, что в моих силах. Пока же…

– Ты не стесняешься рассказывать о своей жизни, – подытожил я. – Поэтому позволь спросить, ты счастлив?

Радек откинулся на спинку стула и сдвинул брови. Я заподозрил, что прежде его никто не спрашивал об этом напрямик и он никого не спрашивал.

– Я счастлив, когда я работаю, – ответил он. – Единственное, что меня радует. Кстати, а ты счастлив?

– Не совсем, – сказал я. – Надеюсь найти свое счастье теперь, когда я вернулся в Прагу, но всю мою жизнь, стоило мне обрести безмятежность, как ее у меня отбирали.

– Тебе, похоже, не везло в любви, – заметил Радек. – Три жены, и все они умерли.

– Да, – сказал я, глядя в сторону.

Моя ли вина в том, что он такой безучастный? Но вроде бы он все же не зол на меня, просто разговаривает так, будто мы с ним два незнакомца, оказавшиеся в кафе за одним столиком. Каковыми, впрочем, мы и были.

– В любом случае, думаю, та часть моей жизни закончилась. Я не принес счастья женщинам, с которыми был близок. Хочу вернуться к моим художественным дерзаниям и надеюсь найти в этом удовольствие.

– Тогда я желаю тебе удачи, отец, – сказал Радек. – А где ты будешь жить?

– На самом деле это я и хотел с тобой обсудить. Йезек говорит, что я могу остановиться у них с Ульвой, пока не подыщу себе что-нибудь, но я подумал, что лучше бы найти квартиру. С двумя спальнями. И ты мог бы опять жить со мной. Если захочешь, конечно. А если ты доволен тем, что есть, я не обижусь.

Глядя в стол, Радек обдумывал мое предложение и наконец кивнул.

– Это вполне приемлемо, – сказал он. – Я доставлял беспокойство дяде и тете, наверное, слишком долго. Да, отец, я буду жить с тобой.

– Отлично, – сказал я, сдерживая смех.

В какого же странного парня он превратился. Тем не менее я был рад-радешенек, что он согласился перебраться ко мне, и чувствовал уверенность в том, что наш союз окрепнет. Я уже собрался начать поиски прямо сегодня, но крики, доносившиеся с улицы, отвлекли меня.

– Что происходит? – спросил я, глядя в окно и выворачивая шею, чтобы увидеть, отчего люди разбегаются с улиц. – Что там происходит?

– Танки, – со вздохом ответил Радек, собирая свои книги и аккуратно засовывая их в сумку. – Они прибыли. Началось.

Россия

1961 г. от Р. Х.

Прожив два года в двухкомнатной квартире в московских Сокольниках, мы с Радомиром установили четкий распорядок дня, который устраивал нас обоих. Каждое утро я просыпался около половины седьмого, готовил немудреный завтрак – каша и вареные яйца, – а затем стучал в дверь сына, чтобы разбудить его. Через тридцать минут он появлялся на кухне, после душа, причесанный и одетый; он всегда надевал один из пяти костюмов, чередуя их с понедельника по пятницу. Костюмы одинакового кроя, пошитые одним и тем же портным, а по цвету они были едва различимы для человеческого глаза. Я так долго смотрел на эти одинаковые костюмы, что забудь я, какой сегодня день, ответ всегда болтался на плечиках передо мной.

Прежде чем сказать «доброе утро», сын непременно выходил на наш маленький балкон и глядел на движущиеся облака, улыбаясь самому себе, будто у него с облаками имелась общая великая тайна. Затем он садился за стол и завтракал тем, что я ставил на столешницу, одновременно читая какой-нибудь научный журнал.

Иногда я пытался посудачить с ним о том о сем, но мои попытки успеха обычно не имели, разговоры он не любил, если только речь не заходила о его обожаемой космической программе, но, поскольку его работа была засекречена, поведать мне он мог очень немного. То, что он знал, работая над проектом вместе с другими товарищами, – все было настолько конфиденциальным, что любая утечка сведений могла привести к серьезным неприятностям для нас обоих.

– Тяжелый день впереди? – иногда спрашивал я сына, наливая кофе, и Радомир пристально оглядывал меня с головы до ног, будто я собирался донести на него в КГБ.

– Не более и не менее, чем обычно.

– Что-то интересное у вас там происходит?

– Для кого-то интересное, вероятно. А для других, может, и скучное.

– Над чем ты сейчас работаешь?

– А-а, над всяким разным.

Без толку было пытаться выудить из него что-нибудь касаемо его работы. Я знал только, что ровно в восемь он выйдет из дома, вернется в шесть и разговаривать мы будем ровно о том же, о чем говорили за завтраком. Его рабочее место находилось всего в трех километрах от нашего дома, люди на этой работе искали способы, как отправить человека в космос, и, самое главное, сделать это, опередив американцев. Мне их затея виделась идиотским предприятием – тратить кучу денег на то, что было заведомо недостижимо; впрочем, сын пребывал в отличном настроении, ну и ладно.

Возвратившись в Москву после долгих лет отсутствия, я вернулся к тому, чем занимался прежде, – стал переплетать книги в крошечной мастерской рядом с Останкино. В молодости я заработал себе блестящую репутацию, но понимал, что после десяти лет в ГУЛАГе придется работать не покладая рук, чтобы вернуть доверие заказчиков. Для начала я приобрел несколько медицинских учебников, каждый страниц по семьсот, а то и восемьсот, и, сняв обложки, принялся изобретать иные способы переплетения книг, а затем выставил свои работы в витрине моей мастерской. Для одних переплетов я использовал кожу, для других – бамбук и шкуры животных для остальных. Кроме того, я посещал различные литературные вечера, знакомился с издателями и писателями, и вскоре читатели-заказчики проторили ко мне дорожку. Обычно это были престарелые библиофилы, которые не задумываясь тратили солидные суммы, стремясь придать своим собраниям видимость элегантного единообразия.

Несколько дней подряд я замечал, что по улице бродит взад-вперед молодой человек в шинели и шапке, надвинутой на уши. Однажды утром он переступил порог мастерской, и звяканье дверного колокольчика предупредил меня о новом посетителе. Мы искоса глянули друг на друга, и он принялся рассматривать кое-какие книги из тех, что я выставил напоказ, брал их в руки и проводил пальцами по корешкам. Я тогда обдумывал, какой переплет подойдет для трагедии Уильяма Шекспира «Юлий Цезарь», потому что некий мужчина с хорошими манерами приносил мне каждый месяц по шекспировской пьесе на переплетение. Что до меня, к Шекспиру я был равнодушен, но эту пьесу я нашел весьма занятной и предыдущим вечером читал ее дотемна, а на четвертом действии ощутил странный холодок, что покалывал мне кожу, когда Бруту явился призрак Цезаря накануне битвы при Филиппах.

– Извиняюсь, товарищ переплетчик, – сказал молодой человек, шагнув к прилавку и нервно стреляя глазами по сторонам. – Можно спросить, вы один здесь работаете?

– Один.

– Полагаю, человек, работающий с книгами, наверняка… разбирается в искусстве, – продолжил он.

– Мне хочется так думать, – ответил я. – Хотя, конечно, сам я, как вы понимаете, книг не пишу. Я их всего лишь переплетаю. Но, как видите, в некоторых моих работах я стараюсь придерживаться творческого подхода…

– Да-да, – нетерпеливо перебил он меня. – У меня есть книга, и я бы очень хотел, чтобы вы на нее взглянули. Но сперва должен спросить: вам можно доверять? Могу я рассчитывать на такую же конфиденциальность, как, например, в разговоре с врачом?

Нечто подобное мне уже доводилось слышать, когда кто-нибудь приходил с книгой, которую партийные власти сочли бы сомнительной. Лишних вопросов я не задавал, разве что спрашивал, какой переплет предпочитает заказчик, и принимался за работу. Пока что у меня не было поводов настучать на кого-нибудь, и я знал, что вряд ли таковые появятся, сколько бы благ мне ни сулили.

– Я тут работаю один и не имею привычки распространяться о чем-либо, – сказал я. – Будь это не так, я бы за неделю потерял всех своих клиентов.

Он тяжело дышал через нос, видимо принимая решение. Затем открыл сумку, вынул бумажник, записную книжку, ключи от квартиры и, наконец, вытащил стопку бумаги в пять-шесть сотен листов.

– Книга очень нестандартная, – сказал он. – Да вы сами поймете, титульный лист перед вами.

Взяв рукопись, я не удивился, увидев книгу, запрещенную в Советском Союзе. Несколькими годами ранее эту рукопись тайком вывезли в Италию, где она была переведена и опубликована. Потом за нее ухватились американцы, и книга имела там огромный успех, к неописуемой ярости Политбюро.

– «Доктор Живаго», – кивнул я. – Где вы ее взяли? Я никогда не держал ее в руках, ни единого экземпляра.

– Это подарок. От автора. Я хочу ее переплести, вот и все.

– Вы дружили с Борисом Леонидовичем? – Я был ошеломлен, ибо после моего возвращения из Сибири я побывал на многих литературных вечерах, но этого писателя видел лишь однажды, за несколько месяцев до его смерти. Тогда он был окружен такой густой толпой поклонников, что поговорить с ним не было никакой возможности.

– Не то чтобы дружил. Но я был с ним немного знаком. Мы с друзьями стараемся как вывозить из страны, так и ввозить художественную литературу. Пожалуйста, скажите, что я могу вам доверять, – умоляюще попросил он, и я немедленно кивнул.

– Вам нечего бояться. Я готов помочь вам даже ценой моей жизни.

– Спасибо. Через полтора месяца с небольшим будет первая годовщина со дня смерти Бориса Леонидовича. Мы хотим разложить на заметных местах в центре города пятьдесят экземпляров романа и таким образом отметить эту годовщину.

– Пятьдесят? – поразился я. – Но вы дали мне только…

– Скоро получите еще. С промежутком в несколько дней я буду приносить вам копии. Сможете переплести пятьдесят книг к концу мая?

Я задумался. Естественно, у меня были и другие заказы, но я бы успел уложиться в срок при том условии, что переплеты не будут чересчур изысканными. Однако в любом случае мне предстояло найти материалы, которые я прежде не использовал, иначе меня бы мигом вычислили и в мастерскую заявились непрошеные гости.

– Учитывая большой объем и сжатые сроки, переплеты будут совсем простыми, – сказал я. – Никаких украшений.

– И не надо. Но с именем автора и заглавием на обложке и корешке. Мы не хотим утаивать, что это за книга и кто ее написал.

– И, думаете, вам удастся проделать все так, чтобы вас не арестовали?

– Мы разложим книги ночью. Нас столько, что каждый сможет взять по три или четыре книги и оставить их в подходящих местах. На следующее утро город разбудит приятная новость: в Советском Союзе снова доступна хорошая литература. И возможно, другие люди последуют нашему примеру. Чем больше изданий обнаружится на улицах, тем лучше.

– Ладно, – сказал я, убирая рукопись под прилавок. – Сделаю, как вы просите. Пятьдесят копий. И желаю вам удачи. Вы ведь знаете, какое наказание вас ждет, если вас поймают?

– Знаю, – улыбнулся он. – Но, по-моему, это пустяковая цена за вещь столь драгоценную, разве нет?

Поскольку нынче был вторник, я знал, что Радомир вернется домой вместе со своей девушкой Женей, такой же необщительной, как он сам. Тот день недели был у них постоянно забронирован, ровно на час они уединялись в комнате сына, а я выходил прогуляться в любую погоду. К моему возвращению их рандеву заканчивалось, раскрасневшиеся, они пожимали друг другу руки и прощались. По-моему, это была не самая великая история любви всех времен и народов.

Однако в тот вечер вели они себя несколько необычно. Не молчали угрюмо, а оба выглядели взволнованными и обрадованными. Когда я спросил, что случилось, Радомир взглянул на меня так, будто поверить не мог – неужели я до сих пор не в курсе?

– Ты не слушал новости? – спросил он.

– Какие новости?

– Ты не смотрел телевизор?

Я глянул на телевизионный приемник, стоявший в углу комнаты, и покачал головой. Полдня я провел, читая «Доктора Живаго» и обещая себе, что с завтрашнего дня прекращу читать и возьмусь за переплеты, коли уж от меня ждут полсотни экземпляров к определенному сроку.

– Ваш сын гений, – объявила Женя, и на лице ее мелькнуло нечто похожее на улыбку. – Он скоро станет национальным героем.

– Нет, – запротестовал Радомир. – Не я один. Вся группа, да. А по отдельности мы останемся безымянными, и это правильно и предусмотрительно.

– Что произошло? – спросил я, их неожиданный энтузиазм подействовал на меня вдохновляюще.

– Сегодня, – сказал Радомир, положив руку мне на плечо и глядя мне прямо в глаза. – Россия выиграла космическую гонку!

– Каким образом? – поинтересовался я.

– Мы запустили человека в космос. Зовут его Юрий Алексеевич Гагарин. Его космический корабль вышел на орбиту, облетел вокруг нашей планеты и благополучно возвратился на Землю.

Я уставился на них в ошеломлении. Я и вообразить не мог, что такое вообще возможно.

– И ты к этому причастен? – спросил я.

– Самую малость, – сказал он.

– В огромной мере, – возразила Женя. – В космической программе ваш сын проявил свой высочайший математический интеллект. Возможно, товарищ Хрущев представит его к награде. Подумать только!

Я включил телевизор, как раз началась программа «Новости», и таки да, все, что они сказали, было правдой. Диктор торжественно повествовал о том, что сегодня СССР изменил мир и теперь американцы, несмотря на их официальные поздравления, должны чувствовать себя униженными нашим грандиозным свершением. На экране возник улыбающийся молодой человек в военной форме.

– Это он, – сказал Радомир. – Юрий Алексеевич Гагарин.

– Поразительно, – откликнулся я. – Я так горжусь тобой.

– Спасибо, отец. – Радомир слегка поклонился, и впервые я увидел нечто похожее на чувство в его глазах. Он редко поддавался эмоциям, и я обрадовался, обнаружив, что мой сын не целиком сделан из камня.

Позднее, лежа в постели, я смотрел в потолок и пытался вообразить, что, должно быть, испытывал отважный космонавт, облетая на корабле «Восток» нашу планету. Страх, восторг, гордость, оттого что он видит наш мир таким, каким прежде его никто не видел. Это были захватывающие размышления. И все же, когда я заснул, мне снились не космос и не инопланетные пришельцы, но доктор Живаго и Лара. Пусть мой сын и придумал нечто оригинальное, продвинувшее человечество вперед, но и я, проснувшись наутро, почувствовал, что тоже, на свой скромный лад, способствую развитию человеческой мысли и культуры, а именно этого я всегда хотел больше всего.

Не меня ли поджидают еще сорок девять книг на переплет?

Соединенные Штаты Америки

2016 г. от Р. Х.

Рэймонд поздно вернулся с работы, и в итоге я остался один на один с его подругой Зои. Сидя на диване, она набивала рот кукурузными хлопьями и не отрывала глаз от телевизора. Я надеялся, что в день выборов она предпочтет смотреть телик у себя дома, а я смогу спокойно понаблюдать за происходящим, у меня даже и в мыслях не было, что этот вечер затянется допоздна. Предполагалось, что результаты обнародуют к девяти вечера и на этом все закончится. Этот длительный национальный кошмар, эта ярмарка нетерпимости и ксенофобии, это торжество высокомерной тупости над интеллектом за предыдущие полтора месяца дали о себе знать по всей стране, но теперь всему этому придет конец и Дональда Трампа отошлют обратно, в тот режущий глаз памятник дурновкусию, который он соорудил на Пятой авеню. Пусть там портит себе зрение, пялясь на позолоту внутри и снаружи, а нас оставит в покое[155].

Не знаю, намеренно Зои пыталась взбесить меня или нет, но она была в бейсболке с призывом «Сделаем Америку снова великой» и майке с изображением ее фаворита-троглодита – ухмыляясь, он поднимал два растопыренных пальца вверх, мол, все путем, а на голове бейсболка с тем же кличем: «Сделаем Америку снова великой». Мне хотелось сдернуть с нее этот головной убор и сжечь.

Мы смотрели повтор утренних новостей – в частности, как Трамп явился голосовать и сказал репортерам, что дела у него идут хорошо и даже очень хорошо, и я едва сдержался, чтобы не посмеяться вслух над его бредовыми иллюзиями. Я допускал, что по-настоящему он не верил в свою победу, – у меня было больше шансов избраться президентом Соединенных Штатов, притом что в списках кандидатов я не значился, – но тщеславие вынуждало его бахвалиться и позерствовать до конца. Затем камеры переключились на другую видеозапись, нам показали, как Хиллари голосовала в северной части штата Нью-Йорк.

– За решетку ее, – пробормотала Зои с полным ртом, набитым хлопьями. Глядя на нее, я не мог понять, сознает ли она то, что сейчас сказала, или это было нечто вроде рефлекса Павлова, сработавшего при виде бывшей первой леди на телеэкране.

– Что это было? – спросил я, мне ужасно хотелось проверить мою теорию.

– Что именно? – откликнулась она, даже не повернув головы в мою сторону.

– Мне показалось, ты что-то сказала.

Она покачала головой в искреннем, казалось, недоумении.

Я взял пульт и вернул телевизионные картинки на минуту назад.

– Что вы делаете? – спросила она.

– Извини, – сказал я. – Я кое-что упустил. Просто хочу снова это увидеть.

Трамп фанфаронит вовсю. Хиллари Клинтон голосует.

– За решетку ее, – повторила Зои.

Я выключил запись, и телевизор вновь переключился на трансляцию в прямом эфире.

– У тебя впереди четыре года злости. Четыре года ты будешь наблюдать, как Хиллари вводит свои порядки, назначает судей, очищает окружающую среду. Как, по-твоему, ты с этим справишься? Голова у тебя не взорвется от ярости?

– Прекрасно справлюсь, – ответила она. – Потому что ничего подобного не случится. Мистер Трамп победит.

– Понимаю, ты хочешь, чтобы он победил, – вздохнул я. – Но все же будь реалисткой. У него нет ни единого шанса.

– Мистер Трамп победит, – повторила Зои. – И когда он вышвырнет всех исламистов из страны, построит стену, чтобы мексиканские насильники не нападали на наших женщин, Америка опять станет великой.

– Вот так, раз-два – и величие готово? – спросил я.

– Ну, это только для начала.

Я промолчал. Я давно оставил попытки уразуметь, как мой во всех прочих отношениях вполне разумный сын мог польститься на это убогое существо, что внезапно поселилось в нашей жизни и, похоже, было твердо намерено остаться здесь навсегда. Это было просто выше моего понимания.

В дверь позвонили, и, нажав кнопку домофона, я впустил моего брата с женой. Пребывавший в прекрасном настроении Джо сиял и обеими руками держал две упаковки баночного пива, одну из них, заставив меня вздрогнуть, он поставил на «Доктора Живаго», которого я как раз читал. Бейсболка «Сделаем Америку снова великой» болталась на запястье брата, потому что его большая голова в нее не влезала, а его жена Анвин размахивала звездно-полосатым флагом, улыбаясь от уха до уха.

– Ну вы даете, ребята, – пробормотал я, качая головой.

– Как дела у нашего парня? – спросил Джо, глядя через стол, у Зои, и, как всегда, отвечая, она не пожелала оторваться от телеэкрана.

– Улетно, – сказала она. – Он победит.

– Конечно, победит, – подхватила Анвин. – Бог на его стороне. Иисус Христос самолично послал Дональда Трампа на эту Землю, чтобы он решил наши проблемы. По Его воле Трампа выберут президентом.

Я закатил глаза.

– Ты ведь не можешь искренне в это верить, правда?

– Я верю в это, – ответила Анвин. – Точно так же, как я верю в то, что глобальное потепление – выдумка либеральных левых и что атаку на Всемирный торговый центр организовал Саддам Хусейн. Знаю, ты отказываешься признавать истину, а все потому, что главенствующие СМИ и элита промыли тебе мозги. Положись на меня, через несколько часов мистер Трамп станет нашим избранным президентом.

– Ты видела результаты опроса? – спросил я.

– Опросы ничего не значат. Люди стыдятся сказать, что они голосуют за мистера Трампа.

– А ты не задумывалась, почему так?

Джо улыбнулся и сгреб меня в медвежьи объятия.

– Мы же не хотим разругаться из-за этого, брат, – сказал он. – Почти два предыдущих года мы не обходились без споров о том, кто в нашей стране самый подходящий претендент на избрание. Нам осталось потерпеть всего несколько часов. А потом все это станет прошлым.

– И слава богу, – сказал я, оборачиваясь, потому что услышал, как в двери поворачивается ключ, и в дом вошел Рэймонд. Не проронив ни слова, он прошагал мимо нас и уставился в телевизор, а затем посмотрел на всех нас и обратился к каждому поочередно.

– Отец, – начал он. – Дядя Джо. Тетя Анвин. Зои.

– Привет, – хором ответили мы.

Дома Рэймонд всегда приветствовал каждого индивидуально. Такова была одна из его причуд.

– Я забыл, что сегодня выборы, – сказал он.

– Забыл? – переспросил я. – Как тебе это удалось? Месяцами только о выборах и говорили. Посидишь с нами? И, Джо, передай мне упаковку пива из тех, что ты принес. Хочу, чтобы у меня под рукой было что выпить, когда наша страна поступит правильно, избрав на высший пост наиболее квалифицированного кандидата в истории Соединенных Штатов. Вместо, и вы это знаете сами, безграмотного расиста.

– Ты говоришь так, будто хуже не бывает, – буркнула Анвин.

– Прошу прощения, но я был занят на работе, – извинился Рэймонд.

– Но ты ведь проголосовал, да? – спросил я. – Не забыл, надеюсь?

– Я проголосовал раньше, – ответил мой сын. – На прошлой неделе.

– Хорошо, – сказал я.

– Почему мы не смотрим «Фокс Ньюз»?[156] – спросил Рэймонд.

– Он отказывается его включать, – кивнула в мою сторону Зои.

– Потому что это сплошной оксюморон, – объяснил я. – Все равно что «медвежонок коала». Или «Новый мост» в Париже вместо мост Пон-Нёф.

– Что не так с «Новым мостом»? Название как название.

– А то, что это самый старый мост в Париже.

– Не может быть.

– И тем не менее.

– Сказывается ваш либеральный уклон, – фыркнула Зои, и у меня глаза на лоб полезли.

– Ради бога, при чем тут… – попытался выяснить я, но Зои помешала мне договорить.

– Ты проголосовал за мистера Трампа, верно? – повернула она голову к Рэймонду.

– Разумеется.

– Разумеется что? – спросил я.

– Я проголосовал за мистера Трампа.

Я обомлел. Мы с сыном не часто обсуждали президентские выборы, поскольку к такого рода состязаниям он был равнодушен. Однако я полагал, что где-то в голове у него имеются мозги. Он же ученый, черт возьми, специалист по ракетным двигателям. Каким же простофилей надо быть!

– Но почему? – спросил я. – Как ты мог сделать такое?

– Я проголосовала за Трампа, – воинственно объявила Зои.

– И я, – подхватил Джо.

– И я, – поддакнула Анвин.

– Знаю, вы все заодно, – сказал я, вздымая руки к небу. – Потому что все вы идиоты. Но Рэймонд? Он мой сын! Я ожидал от него большего.

– Администрация Обамы урезала бюджет НАСА[157], – пожал сын плечами. – Мистер Трамп хочет запускать людей на другие планеты.

– Пусть лучше начнет с себя, – сказал я. – Я помогу ему деньгами, чтобы он перебрался на Марс.

– Обаме не нравилась космическая программа, потому что он мусульманин из Эфиопии, – ляпнула Анвин.

– Окей, начнем с тебя: он не мусульманин из Эфиопии, там все христиане, поэтому твой аргумент отпадает. Ты, конечно, хотела сказать, что он мусульманин из Кении, но он даже не из Кении, Обама родился и вырос на Гавайях, которые – я сверился с картой – по-прежнему часть Соединенных Штатов. Но даже если бы он был мусульманином из Кении или Эфиопии, каковым он не является, чем, скажи на милость, ему могла не угодить космическая программа?

– Этого мы пока не знаем, – ответила Зои. – Не удивлюсь, если это как-то связано с иллюминатами. Мистер Трамп прояснит ситуацию, как только займет Овальный кабинет. Он намерен демонтировать все, что понаделал Обама, а иммигрантов вышвырнуть вон.

– Его родная мать была иммигранткой! – вскрикнул я. – А если он так уж ненавидит иммигрантов, какого черта он упорно обзаводится женами из их среды?

– Он обещал увеличить нам финансирование, – сказал Рэймонд. – Он человек с амбициями. С ним мы сможем полететь куда угодно.

– Великолепно, – отреагировал я. – Он снова сделает Юпитер великим?[158]

– Это вполне исполнимо, – прокомментировал Рэймонд.

– Мы возвращаем нашу страну себе, – сообщила Анвин.

– Кто у вас ее отнимал? – спросил я. – Тот противный чернокожий?

– И его мусульманские дружки.

Я обвел глазами комнату. Нас было пятеро, и лишь один, я один проголосовал за Хиллари. И вдруг меня пронзила тревога. Неужто вся страна умом тронулась, как и те, что сидели сейчас в моей гостиной? Но, тряхнув головой, я посмеялся над собственной глупостью. Нет, конечно, нет. Дурацкая была мысль.

Хиллари снова появилась на экране.

– За решетку ее! – завопили все четверо.

Выборы стартовали, когда завершались несколько трудных для меня месяцев. Издательство, где я работал редактором, в начале года выпустило роман, написанный лесбиянкой мусульманского происхождения, и хотя поначалу книга не привлекла особого внимания, в итоге роман удостоился престижной литературной премии, и тогда организация, провозгласившая себя «Коалицией по сохранению традиционных американских ценностей», объявила бойкот книжным магазинам, торговавшим этой книгой, сочтя оскорбительным то, что вместо достойного американского автора премию получила иммигрантка, известная «сомнительными связями» с настораживающей сирийской организацией, чему, разумеется, не было представлено никаких доказательств.

На выездной предвыборной кампании Трампа спросили об этой конфликтной ситуации, и он сказал, что роман такого сорта озорница Хиллари взяла бы с собой в отпуск. Когда его спросили, прочел ли он сам эту книгу, Трамп пожал плечами и сказал: «Послушайте, я прочел все книги, окей? Наверное, нет никого, кто прочел бы больше книг, чем я, так что я об этом все знаю». На вопрос, по сути, он так и не ответил, но, кажется, для его слушателей это не имело никакого значения.

Неделей позже, на презентации романа в книжном магазине в Филадельфии в присутствии автора, в магазин вошел грузный мужчина в красной «трамповской» кепке, достал пистолет и выстрелил в писательницу. К счастью, он промахнулся, но пуля все же попортила выложенные рядом переиздания Мод Эвери[159] и стопку романов Дэнни Эйнджела[160], мужчину уложили на пол и арестовали. Трампа опять попросили прокомментировать происшествие. Он кивнул, закусил нижнюю губу, словно капризное дитя, а затем высказался: «Насколько я понял, он очень хороший человек. Думаю, писательница могла спровоцировать его своими предыдущими сочинениями. Поэтому я не думаю, что нам нужно торопиться с выводами и вот так сразу осудить его».

Естественно, наше издательство выступило с заявлением, порицающим сказанное кандидатом в президенты, на что, в свою очередь, бурно отреагировала «средняя Америка»[161], наиболее активные ее представители угрожали сжигать все наши книги на улицах, и теперь уже сама автор – скромная, тихая дама, чей роман был безобидным повествованием о том, как героиня заботится о родственнице, страдающей Альцгеймером, – была вынуждена прятаться, поскольку ФБР заявило о серьезных угрозах ее жизни.

И это был лишь мелкий инцидент по сравнению со всем тем, что происходило в стране. Я был почти уверен, что к выборам все были уже вымотаны. Правые и левые. Мы просто хотели со всем этим покончить. Твиты, площадная ругань и навешивание ярлыков осточертеют кому угодно. Даже комментаторы из правого крыла выглядели так, будто они ждут не дождутся, когда же объявят результаты выборов и мир и покой наконец будут восстановлены. Как и благоразумие. И нам никогда более не придется иметь дело с таким гнусным человеческим существом. Трампа и ему подобных отправят в изгнание, и жизнь вокруг вернется к подобию нормальности. Нам осталось потерпеть всего несколько часов.

– Я начинаю жалеть, что не поехал в Нью-Йорк, – сказал я, наблюдая, как Келлиэнн Конвей[162], поджав губы, утверждает, что Трамп никогда не получал поддержки от республиканских структур. А то, уж конечно, не получал. Республиканцы, может быть, тупицы, но не сумасшедшие.

– Почему? – спросил Джо.

– Было бы приятно оказаться сегодня вечером в Конференц-центре Якоба Явица, – объяснил я. – Послушать вживую, как Хиллари произносит речь победительницы.

– И попусту потратили бы деньги, – фыркнула Зои. – Не будет она выступать с речью. Разве что признает свое поражение и поздравит соперника.

– Тверди одно и то же, – вздохнул я, – если это доставляет тебе удовольствие.

Спустя несколько минут закрылись первые избирательные участки и ведущие новостных программ оживились. Трамп взял Кентукки и Индиану. Хиллари завоевала Вермонт.

– Два – один, – подсчитала Анвин.

– Ничего удивительного, – сказал я. – Все понимали, что Трамп выиграет в этих штатах. Кентукки не расцвел после президентства Клинтона, а в Индиане правит республиканец Ромни.

– И все же, – гнул свое Джо, – это хорошее начало для нашего парня.

– Для вашего парня, – поправил я его.

Вскоре Трампу отошла и Западная Виргиния.

– Тоже не сюрприз, – заметил я.

– Сделаем Америку снова великой, – сказала Зои.

– Сделаем Америку снова великой, – подхватил Джо.

– Сделаем Америку снова великой! – выкрикнула Анвин.

– Сделаем Америку снова великой, – заявил Рэймонд, и я уставился на него в упор.

– Извини! – пожал он плечами. – Но я участвую в космической программе. Мне необходимо финансирование!

– Но не в этом ли проблема? – спросил я. – Этот кретин рассчитывает именно на такой подход. Люди голосуют исходя исключительно из собственных интересов. И, как всегда, личное ставят впереди общественного.

– Сделаем Америку снова великой, – отчеканили все четверо.

– Дурдом, – пробормотал я, качая головой.

Минул еще час, избирательные участки закрылись в изрядном количестве штатов, и я вздохнул с облегчением, когда Хиллари взяла Массачусетс, Мэриленд, Делавэр, Нью-Джерси и округ Колумбия.

– Ха! – воскликнул я, у всех остальных вид был скучающий.

– Вы в курсе, что она центровая в банде педофилов? – вопросила Зои. – И что она лично убивала детей? И застрелила Винса Фостера?[163] И сожгла американский флаг? И что она свободно говорит на клингонском?[164] И у нее шесть пальцев на левой руке? В придачу она так и не сказала, где она была в день убийства Кеннеди.

– Ну, поскольку ей тогда было лет шестнадцать, я бы сказал, что она была в школе, – ответил я. – И все, что ты сейчас наговорила, вранье. К примеру, ее фотографировали, должно быть, миллионы раз, и на всех снимках у нее обычное число пальцев.

– Люди вроде Донны Бразил, Барака Обамы и Валери Джаретт[165] вам охотно поверят. Но правда в том, что пальцев у нее шесть.

– Пять.

– На самом деле четыре, – вмешался Рэймонд. – Четыре пальца и один мизинец.

– Как будет здорово, когда всех мексиканцев выгонят отсюда, – сказала Анвин, уплетая буррито, который она принесла, чтобы этим острым блюдом заглушить исходившую от нее едкую вонь. – Они прямо-таки ужасные люди.

– Но почему? – спросил я. – Почему ужасные? Что они тебе плохого сделали?

– Они убивают нас экономически, – ответила Анвин. – США превратились в свалку для проблем чужаков, всех и каждого. Когда Мексика присылает своих людей, она присылает не лучших. Тебя они не пришлют. Они присылают тех, у кого куча проблем, и они привозят эти проблемы с собой. Они привозят наркотики. Они привозят преступность. И они насильники. – Она умолкла на пару секунд, чтобы вытащить застрявшее в зубах кукурузное зернышко. – Хотя и среди них есть хорошие люди, так я считаю.

– Ты просто его цитируешь! – заорал я. – Цитируешь с того самого дня, когда он, съехав вниз на лифте, сообщил о своем участии в президентской гонке.

– Я выучила наизусть восемнадцать его речей, – гордо поведала Анвин. – Когда он произнесет инаугурационную речь, я сделаю из нее татуировку у себя на спине.

– Жаль, но твоя спина останется голой, – сказал я. – Потому что он не будет произносить инаугурационную речь.

Но тут телеведущие заговорили о Флориде – неужто демократы и республиканцы почти сравнялись в этом штате? Кандидатов явно поджимало время, и, значит, Хиллари было крайне необходимо победить во Флориде, тем более что Трамп только что забрал Теннесси. И какого черта Арканзас отошел этому безграмотному бабуину? Арканзас, это ведь уму непостижимо! И это после всего, что она для них сделала!

Хиллари взяла Иллинойс и Нью-Йорк. Трамп взял Техас, Вайоминг, Канзас и Дакоту. Такой ход событий мне очень не понравился. Ведь чем ближе к окончанию голосования, тем очевиднее должна была стать победа Хиллари, разве нет?

А потом замелькало. Он взял Миссури. И Огайо. Она взяла Колорадо, но нет, нет, нет! – он победил во Флориде.

– Сделаем Америку снова великой, – сказала Зои.

– Сделаем Америку снова великой, – подхватили остальные трое.

– Да заткнитесь вы! – рявкнул я.

Северная Каролина. Джорджия. Юта. Айова. Пенсильвания. Висконсин. Мичиган. Все утекло к Трампу.

Выборы подошли к концу.

К концу цивилизации, в нашем понимании.

– Говорили ж вам, – съехидничала Зои.

Несколько часов спустя я вдруг осознал, что стою один на балконе, свет за моей спиной убавлен почти до минимума, и пью пиво. Я ощущал, как от улиц подо мной исходит несогласие, до меня долетали гневные выкрики и всхлипы разочарованных и встревоженных людей, что угрюмо плелись домой.

Рэймонд вышел на балкон и встал рядом.

– Рад? – спросил я.

– За НАСА рад, – сказал он. – И за космическую программу.

– И больше для тебя ничего не имеет значения? – спросил я.

Он не ответил, лишь слегка пожал плечами.

– И кстати, что ты намерен делать с деньгами? – поинтересовался я. – Теперь, когда он с вами. Если, конечно, Трамп даст тебе столько, сколько обещал, а может, и не даст; лично я подозреваю, что он не выполнит ни единого предвыборного обещания, и лишь одно я могу сказать наверняка: Мексика и не подумает платить за какую-то там стену. Ваш парень даже не заметил, как опять соврал. Но как ты используешь эти деньги, если они до тебя все-таки дойдут?

Сын указал пальцем вверх, на небо:

– Отправлю туда людей.

– Но вы это уже делали. Человек побывал на Луне, астронавты то и дело летают в космос. Чего ты еще можешь желать?

Рэймонд улыбнулся во весь рот, что с ним случалось крайне редко.

– Поселений, – ответил он.

Эпилог

«Сыч-Копьеметатель»

2080 г. от Р. Х.

Первых поселенцев, прибывших сюда, насчитывалось семьсот пятьдесят, но с тех пор двести шестьдесят восемь человек умерли, а четыреста сорок семь родились, и таким образом наше население увеличилось до девятисот двадцати девяти. Я и сам стал отцом мальчика по имени Ксавье, его мать, биолога из Китая, зовут Цинъян. Здесь отношения между людьми основаны исключительно на дружбе и взаимном уважении – на наших космических станциях никто более не придерживается устаревших моральных концепций родной планеты, но нам легко найти общий язык друг с другом, и когда Цинъян решила, что хочет ребенка, и спросила, не помогу ли я ей с зачатием, я с радостью ответил «да».

Одно из огромных преимуществ нашего нового мира – изменения, которым мы подвергли социальную парадигму. У нас нет ни мужчин, ни женщин, нет мальчиков или девочек, нет трансгендеров или гермафродитов, и никто не называет себя бисексуалом либо гендерфлюидным. Взамен мы все просто Существа, некоторые из нас способны создать жизнь внутри собственных тел, а некоторые нет. Я прочел много книг по истории, из которых узнал, что в прошлом сексу предавалась лишь половина населения. Мы все были поражены этим странным фактом, ибо мы более не ограничиваем себя в сексуальных отношениях. Если Существо нуждается в нежности, ласке или в сексе, достаточно просто спросить другое Существо, не согласится ли оно стать ему партнером в этом деле. И эта просьба столь же естественна, как попросить чашку чая или предложить прогуляться по саду. Отсутствие ханжества делает жизнь много проще, и мы счастливое племя здесь, на «Сыче-Копьеметателе», как прозвали нашу станцию гуманитарии. Гуманитарии, которым нравится жить день за днем в гармонии и умиротворении, постоянно посылая сведения на родную планету, эвакуация молодежи с которой идет с той же скоростью, что и строительство внеземных станций.

Десятилетиями многое указывало на то, что дни Земли сочтены, и хотя находились энтузиасты, пытавшиеся изменить житейские привычки людей, увы, менять что-либо было уже поздно. Это был лишь вопрос времени – когда наша родная планета не сможет более поддерживать жизнь и внеземные поселения станут насущной необходимостью. По современным оценкам осталось всего четыре года до того, как оставшиеся на Земле люди лишатся кислорода, и, как я понимаю, конкуренция за возможность выбраться с умирающей планеты обостряется с каждым днем.

Общепризнано, что великие американские землетрясения в 2033 году стали началом конца. Четырнадцать миллионов человек погибли, когда земля разверзлась, начиная от Национального леса – парка «Шесть Рек» на севере Калифорнии, – кончая Тихуаной у мексиканской границы, а неделей позже массив суши опасно сдвинулся, и на Восточном побережье погибли еще восемь миллионов человек, когда там образовалась огромная трещина, и она тянулась от города Шарлотт в Северной Каролине до Майами во Флориде, опустошая эту часть страны.

Некоторое время спустя президент Трамп выступил перед репортерами со ступеней Оперного театра в Сиднее. Он категорически отрицал свое паническое бегство из Соединенных Штатов, вообразив с перепугу, что землетрясения могут распространиться на север.

– Послушайте, я даже не в курсе, что там происходит, – сказал он приглашенным журналистам, стоя в окружении своей семьи, а рядом с ними выстроились вице-президент, госсекретарь, американский посол и президентская администрация в полном составе – у них у всех нашлись веские причины вылететь в Австралию на той страшной неделе. – Говорят, там землетрясения, но как знать? Сочинители фейковых новостей могли смонтировать эти изображения, просто чтобы попугать нас. Как вам известно, у меня есть недвижимость во Флориде, в Мар-а-Лаго, потрясающее место, очень красивое, а может, и самый красивый курорт в Америке, и мне говорят, что он по-прежнему стоит на месте, и кому я должен верить?

В этот самый момент случилось нечто странное, феномен, который в последующие месяцы четыре миллиарда человек разглядывали снова и снова, анализируя со всех точек зрения. Пока президент говорил, жестикулируя, на кончике большого пальца его правой руки появился огонек. Трамп посмотрел на это крошечное пламя, нахмурился и, тряхнув рукой, погасил огонек, а потом уставился на темное пятнышко – след от пламени.

– Что, черт побери, это было? – спросил он, оглядываясь по сторонам, но огонек был таким маленьким, что почти никто его не заметил. – Многие считают, что эти умники, которые как бы знают все об изменениях климата, они-то и спровоцировали кое-что из этого, – продолжил Трамп; голос его звучал неуверенно, трещины в земле его несколько обескуражили, но прерывать свою речь он не стал. – Это заговор со стороны демократов и либеральной элиты, а они, скажу я вам, реально больные люди, некоторые из них. Это я к тому, что они соврут, обманут и наплетут всякого, лишь бы только…

Закончить фразу он не успел – сверкнул еще один огонек, на этот раз бежавший по его правой руке, и он взвизгнул от ужаса.

Один из агентов секретной службы бросился к Трампу и быстренько загасил огонек своим пиджаком, но президент был явно не в себе.

– Я не могу точно сказать, что здесь происходит, – выдавил он, и впервые в его голосе послышался страх. – Но в моей команде имеется сколько-то потрясающих людей, реально колоссальных людей, они потрясающе работают, и рано или поздно фейковые новости, что распространяют медиа…

Слова «фейковые новости, что распространяют медиа» стали последними словами президента Трампа. Его тело вдруг вспыхнуло, словно от внезапного возгорания, и он с воплями забегал вокруг ступеней Оперного театра. Семья и сотрудники пятились в ужасе, глядя, как он сгорает заживо на глазах у всего мира. Иванка, его дочь, кажется, улыбалась. Вскоре он рухнул на землю, упокоившись наконец у входа в Ботанический сад, где он продолжал поджариваться, пока от него не остались лишь обугленный скелет и копна ярко-желтых волос – по всей видимости, совершенно не подвластных пламени.

К этому времени, разумеется, большинство населения Соединенных Штатов Америки попыталось эмигрировать в Мексику, но тамошнее правительство мигом раскошелилось и соорудило стену, дабы не пустить к себе американцев; их собственный президент настаивала на том, что они не могут принимать беженцев. «Мексика не превратится в свалку для проблем чужаков, всех и каждого, – заявила она по национальному телевидению. – Когда американцы присылают своих людей, они присылают не лучших из них. Напротив, присылают тех, у кого куча проблем, и они привозят эти проблемы с собой. Они привозят наркотики. Они привозят преступность. И они насильники. – Она умолкла на пару секунд, взвешивая сказанное. – Хотя и среди них есть хорошие люди, так я считаю».

Но, естественно, Мексика не пребывала в безопасности, землетрясения вскоре добрались и до нее тоже, и в течение считаных недель катастрофические бедствия накрыли всю планету. Цунами разрушили изрядную часть Австралии, Новой Зеландии и стран Тихоокенского региона, Европа поджаривалась на пробудившихся вулканах, а взорвавшаяся дюжина или более ядерных реакторов в России опустошила немалую часть Азии. Казалось, только Африка противостояла наихудшим явлениям природы, и вскоре люди со всего света толпами повалили на этот континент в отчаянной надежде остаться в живых. Но один континент не мог принять всех, и когда начались побоища, Африка закрылась для чужаков.

В последующие несколько лет стало окончательно ясно, что жизнь на Земле подходит к концу, и поскольку правительства разных стран взялись строить и выводить на орбиту все больше и больше космических станций, понадобились лотереи, чтобы решить, кто окажется среди первых строителей нового мира в пустоте. К счастью для меня, моим родителям повезло в лотерее, и вскоре их зачислили в группу, высланную на «Сыча-Копьеметателя» – станцию, которая находится на орбите лун Юпитера уже почти пятьдесят лет.

Поначалу им было трудно привыкать к своим новым жизням, но когда народилось следующее поколение, мое поколение, мы понятия не имели о том, какой жизнь была прежде, и узнавали об этом исключительно из литературы. Принадлежа к первому поколению, выросшему в космосе, я, признаться, гордился тем, что мы живем совершенно иначе, чем наши предки.

Мой сын Рик – один из ведущих ученых на борту станции, и команда одобряет его инициативы, чем я невероятно горжусь. В молодости люди обычно находят свое призвание – наука, исследования, культура, – и я с детства принадлежал к последней области. На станции много творческих личностей, чьей работой я безмерно восхищаюсь, – швеи, декораторы, ювелиры, изготовители сандалий, портные, каменотесы, резчики по дереву, создатели амулетов, изготовители мечей, иллюстраторы, мозаичных дел мастера, стеклодувы, изготовители стрел, драматурги, авторы повестей и рассказов, романисты, переплетчики и поэты.

Тогда как я, конечно, сочинитель песен.

У меня очень уютная студия на платформе «Царь Ирод». Хотя освещение здесь искусственное, оно способствует творчеству, и я чувствую, что мои произведения изменились и существенно улучшились за минувшие годы. Когда я был молод, мои песни были простыми повествованиями о жизни на космической станции, но с некоторых пор меня тянет сочинять музыку, вдохновленную видениями, что снились мне о планете, на которой я никогда не был.

Иногда мне кажется, что некоторые мои сотоварищи по станции находят меня немного странным парнем, но не думаю, что я сильно от них отличаюсь. Все они чем-нибудь заняты – изучением камешков, например, или мух, или крови, либо питательных веществ, которые то разбухают, то сжимаются в зависимости от атмосферного давления. Я же извлекаю песни из своей головы. Что в этом такого уж странного?

На «Сыче-Копьеметателе» нет преступности. У нас есть все, что нам нужно, а если потребуется что-нибудь, чем мы пока не располагаем, мы разыщем другое Существо, которое обеспечит нас необходимым. Никто не применяет насилия и не хулиганит. Мы гордимся нашей станцией, содержим ее в чистоте и заботимся о гигиене. У нас нет эквивалента тому, что, если не ошибаюсь, на родной планете называлось «полицией», вооруженные силы тоже отсутствуют. Нет у нас ни судей, ни юристов, ибо мы почти никогда не конфликтуем друг с другом. В тех редких случаях, когда между двумя Существами возникают разногласия, они зовут третьего, чтобы тот выслушал их жалобы и претензии, ведь общеизвестно, что решение, принятое незаинтересованной стороной, будет несомненно правильным. Мы не таим ни обиды, ни злобы на кого-либо. Мы не соперничаем друг с другом. Мы избегаем сплетен и приветствуем корректность. Социальные медийные платформы объявлены у нас вне закона.

Конечно, мы болеем, но в целом живем долго, и крайне редко Существо не доживает до своего сто тридцатого дня рождения. Психические заболевания мы излечиваем, как и большинство телесных недугов. Обычно люди уходят из жизни во сне по одной и той же причине: их органы в конце концов выработали свой ресурс. Это безмятежный способ уйти, и мы не горюем – вместо этого мы празднуем завершение прекрасного цикла существования.

Естественно, у нас есть руководители, но их регулярно сменяют. Старейшина заведует станцией не долее двенадцати недель подряд, и каждый в свое время сможет занять этот пост. Сам я был старейшиной в прошлом году и вместе с постом обрел возможность предлагать новые идеи для нашей станции. По графику Цинъян станет старейшиной через три года, и мне не терпится увидеть, как она использует эту возможность. У нее острый ум, и подозреваю, что она всех нас удивит.

Самый старший член нашего сообщества – слепая Тайса, и сегодня утром, вернувшись с завтрака, я обнаружил ее в моей студии, где она меня дожидалась. У нее всегда был тонкий музыкальный слух, и ничто ей так не нравится, как сидеть тихонько рядом со мной, пока я работаю над своими композициями и ничего не вижу и не слышу, кроме музыки, которую сочиняю. Сегодня, однако, мне показалось, что она чем-то обеспокоена, и я сел рядом с ней и принялся расспрашивать, как она себя чувствует.

– Со мной все в порядке, – сказала она. – Впрочем, скоро я могу оказаться в беспорядке, если доктора будут стоять на своем. Они твердят, что мне необходимо сделать операцию, и не позднее чем через несколько дней.

– Ага, – откликнулся я, ибо слыхал о том, что теперь, когда слепоту научились вылечивать, Тайсе можно вернуть зрение.

На «Сыче-Копьеметателе» мы не предоставляем Существам роскоши выбирать, лечиться от болезней и недомоганий или нет, каждого обязывают пройти необходимое лечение для того, чтобы стать более созидательным членом нашего сообщества.

– И ты не хочешь, чтобы тебя вылечили?

– Мне сто сорок девять лет, – она покачала головой. – У меня впереди очень мало времени. А слепая я с детства.

Прежде Тайса рассказывала мне, что, когда еще она была ребенком, во время войны на родной планете ее дом был разрушен бомбами. Родители, братья и сестры погибли при взрыве, она каким-то образом уцелела, разве что сетчатка отслоилась, и с тех пор она видит только тьму.

– Зачем мне предлагают увидеть мир не таким, каким я видела его всегда? От такого шока я и помереть могу.

Я улыбнулся.

– Ты мне поможешь? – спросила Тайса. – Скажешь докторам, чтобы они оставили меня в покое?

Я обещал, что попытаюсь их переубедить. Далеко не единожды в моей жизни Тайса приходила мне на помощь. Казалось, всякий раз, когда я отчаянно горевал, она была тут как тут, рядом со мной, готовая объяснить, почему я должен продолжать жить в этом мире.

– Я поговорю с ними, обещаю, – сказал я, твердо намереваясь вернуть ей долг за многочисленные проявления доброты.

– Спасибо, – поблагодарила она, хлопнув по моей ладони. – А теперь, пожалуйста, сыграй для меня что-нибудь.

Ночь кругом.

Мой брат и мой сын разошлись по своим комнатам, поужинав вместе со мной. Прежде чем прибрать со стола после нашей совместной трапезы и постелить постель, я подошел к окну и посмотрел в небо.

Родная планета, на которую никогда не ступит моя нога, находится в сотнях миллионов миль отсюда, и, уставившись в темноту, я ощущаю добрую волю Вселенной, что окружает меня. Я думаю о людях, которые остались там – пока или навсегда, и о тех, кто никогда бы не добрался сюда живым, и о тех, кто сейчас поднимается на борт транспортного средства и прощается с друзьями и родными навечно.

Я часто просыпаюсь в смятении и неуверенности, спрашивая себя, кто я, и испытывая неуверенность, действительно ли я принадлежу этому времени и месту. И вдруг обнаруживаю, что наблюдаю за отцом, когда он чистит меч, убив десятки младенцев. Я сплю в одной постели с моим кузеном, чьи искалеченные ноги вызывают у меня отвращение. Я покупаю рабов на рынке, а чуть позже меня покупают в качестве раба. Я убийца. Я высекаю статуи на скалах и вижу, как старик уплывает прочь на льдине. Я иллюстрирую надписи на огромной странице из телячьей кожи. Я отправляюсь в паломничество, и меня соблазняет женщина, а затем я сую руку до плеча в чан с кипящим свинцом. Я поднимаюсь на борт корабля-призрака, вижу, как на театральной сцене появляется призрак, и до меня доносятся жуткие вопли со дна колодца. Я слушаю, как заключенный произносит свое последнее слово, и становлюсь свидетелем убийства человека за то, что он сказал правду, и таращусь в окно на колонну танков, что грохочут передо мной.

Я все это и даже больше.

Я принадлежу прошлому, настоящему и будущему.

Я Сыч-Копьеметатель, величайший ахав среди всех прочих, и под моим извечным благосклонным присмотром мир продолжает развиваться.

Я спокоен и доволен.

Жить среди звезд и вправду хорошо.

Примечания

1

Гладий – короткий римский меч. Сика – длинный кривой кинжал фракийского происхождения, им нередко пользовались гладиаторы. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Область Дакка располагалась в дельте Ганга, состояла из небольших разрозненных поселений.

3

Древнеиндийское царство Ванга располагалось в долине реки Ганг (примерно в 700 г. до н. э. – 170 г. до н. э.).

4

Квинт Вераний (? – 57 г.) – римский полководец I в. н. э.

5

Морской ангел обыкновенный – акула семейства плоскотелых.

6

Децебал (49–106 гг.) – царь дакийцев, воевавший с римским императором Траяном и покончивший с собой, дабы не попасть в плен.

7

Военный, религиозный и политический центр доримской Дакии, царская резиденция.

8

В кельтском племени гельветов бог войны носил имя Катурикс. Древние римляне почитали Марса Катурикса. Галльское «чатурикс» означает «полководец».

9

Столица сперва Парфянского царства, затем Ирана в III–VIII вв. н. э.

10

Митридаткерт – парфянская столица, состояла из городищ Новая Ниса и Старая Ниса (царская крепость, возведенная во II в. до н. э.). Разрушен землятрясениями. Митридаткерт, хотя и покореженный временем, существует до сих пор, ныне на территории Туркмении.

11

Аршак I Парфянский (ок. 250 г. до н. э. – 217 г. до н. э.) – считается основателем Парфянского царства (вторая половина III в. до н. э. – 220-е гг. н. э.). Ныне эту территорию делят Таджикистан, Туркмения, Иран, Ирак, Афганистан и Пакистан.

12

Вологез III – царь Армении, затем Парфии из династии Аршакидов. Правил с 148 по 192 г., воевал с Римской империей. Антонин Пий – римский император в 138–161 гг.

13

Коммод (Луций Элий Аврелий Коммод) – римский император с 180 г., сын императора Марка Аврелия. Назван в честь соправителя отца Луция Вера Коммода. С 177 г. соправитель, после смерти отца – единоличный император. Луций Вер – римский император в 161–169 гг., брат по усыновлению и соправитель Марка Аврелия. Марк Аврелий Антонин – римский император в 161–180 гг.

14

Битва при Сильва Арсии, лесистой местности близ Рима, произошла в 509 г. до н. э., римские республиканцы одолели этрусское войско, предводительствовал которым низвергнутый римский царь Луций Тарквиний.

15

В 52 г. до н. э. римская армия во главе с Юлием Цезарем разгромила галльские войска, вынудив город-крепость Алезию капитулировать и таким образом завершив восьмилетнюю Галльскую войну.

16

Древняя греко-римская игра табула считается прямой предшественницей нардов.

17

Гален (129–216 гг.) – древнеримский медик греческого происхождения, личный врач нескольких императоров Рима, в том числе Марка Аврелия и Луция Вера. Считается одним из основоположников анатомии и европейской медицинской науки в целом. Изучал чуму во время пандемии 165–168 гг. («Антонинова чума», «чума Галена»), унесшей 5 млн жителей Римской империи. Имеются гипотезы, что на самом деле это была пандемия оспы или кори.

18

Битва при Бибракте состоялась в 58 г. на землях древних галлов, ныне территория Франции.

19

Ромул и Рем, легендарные основатели Рима.

20

Ретия (Реция) – территория, позже римская провинция в Альпах, населенная племенами предположительно этрусского происхождения. Были покорены римлянами в 15–13 годах до н. э., позже ассимилированы римлянами и германцами.

21

Каракалла – римский император из династии Северов. Правил с 211 по 217 г.

22

Момбаса – коралловый остров в Индийском океане, древний центр торговли невольниками. Ныне город на территории Кении.

23

Сарапион – античный порт в Сомалии (сейчас – Сомали), существующий и сейчас как часть города Могадишо.

24

Нубия – историческая область в долине Нила. Нубийцы вели активную торговлю золотом и рабами. Пунт (Земля Пунт) – древнее название африканского побережья Красного моря (земли современных Сомали, Джибути, Эритреи, Судана). Отсюда в Древний Египет поступали африканские товары – от благовоний до рабов.

25

Самбуса – треугольные жареные пирожки с мясной начинкой. Кюрак – различные сладости, выпекаемые из дрожжевого теста.

26

Ныне это старинный центр Сеула с зоной отдыха вдоль набережной и промышленными предприятиями по соседству.

27

Тангун Вангом, легендарный основатель первого корейского государства Чосон. В корейских мифах внук бога небес.

28

Один из древнейших городов Кореи. Известен как один из важнейших торговых центров страны. Ныне является частью Большого Сеула.

29

Древнее поселение в северо-восточной части современного Сеула.

30

Государство народа когурё (36 г. до н. э. – 668 г.). В Средние века Когурё сократилось до Корё, от этого топонима произошло название Корея.

31

Считалось, что изображение огненного дракона защищает от гнева «реального» огненного дракона.

32

Ханган (река Хан) – важнейшая река в Южной Корее протяженностью 514 км. Протекает по территории, где ныне находится Сеул, и впадает в Желтое море.

33

Значение имени Йон Хи – честный, бережливый, заботливый.

34

Кимчи ччигэ – корейское рагу с овощами и мясом. Манду – корейская разновидность пельменей.

35

Адулис – древний порт на побережье Красного моря, известен с VI в. до н. э. Считается, что на территории Адулиса расположен современный город Зула.

36

Асмара (Асмэра) – ныне столица Государства Эритрея. По преданиям, в древности на ее месте были деревни четырех горных кланов.

37

Царство Аксум, существовавшее с I по X в., находилось на территории современной Эфиопии, Эритреи, Судана, Йемена и частично Саудовской Аравии.

38

Имя происходит от названия древнегреческого города Лариса, в переводе означающего «чайка».

39

Залив на северо-западном побережье Кипра между полуостровами Акамас и Тиллирия.

40

В 365 году произошло одно из самых разрушительных землетрясений, уничтоживших все города на Кипре. Считается, что именно оно положило конец эпохе античности.

41

Столица государства майя – Мутульского царства, существовавшего в I–IX вв. на территории современной Гватемалы. Ныне городище Тикаль.

42

Архитектурный комплекс в Тикале, служивший царским некрополем на протяжении 1300 лет.

43

У ацтеков и майя священная птица, инкарнация бога воздуха. Другой титул кетцаль – птица свободы.

44

Ахав («владыка», «господин», «лидер» и т. п.) – титул представителя знати в государствах майя.

45

В мифах майя богиня самоубийства через повешение.

46

Камка – тонкая, обычно шелковая ткань с двусторонним узором. Лампас – предшественница парчи.

47

К середине V в. племенной союз пришедших из Центральной Азии гуннов (хунну) держал в страхе всю Европу, включая Рим, который был вынужден уступить им свою провинцию Паннонию. Однако после смерти правителя Аттилы империя гуннов ослабла и в VII в. распалась. В Паннонии обосновались венгры – как оказалось, навсегда. Возможно, поэтому в европейских языках названия Венгрии начинаются со слога «хун» и его производного «вен», притом что сами венгры именуют себя мадьярами.

48

Все перечисленное, кроме чертополоха, белладонны и перца, существует исключительно в рамках фантазийного мира компьютерной игры «Легенда Зельды» компании Nintendo.

49

Бамианская долина лежит в 200 км от афганской столицы Кабула, является единственным проходом через горы Гиндукуша. Знаменита комплексом древних буддийских монастырей, в частности двумя высеченными в скалах гигантскими статуями Будды (VI в.), включенными в список Всемирного наследия ЮНЕСКО (уничтожены весной 2001 года). По мнению некоторых экспертов, статуи Бамианской долины были созданы одним мастером.

50

Разновидность ручного острого орудия.

51

Фатут – йеменское блюдо на основе искромсанного хлеба с различными добавками. Мутабак – разновидность пирогов.

52

Негомбо, Анурадхапура – города сингальского царства Анурадхапура, существовавшего на острове Шри-Ланка с 377 г. до н. э. по 1017 г.

53

Дхал (дал) – суп-пюре из бобовых в индийской и непальской кухне.

54

Пачакамак – город-государство, центр нескольких доинкских и инкских культур на территории современного Перу. Разграблен и уничтожен испанцами в 1533 г., ныне археологический памятник с уцелевшей пирамидой, кладбищем и фреской с изображением рыб.

55

Портовый город в Болгарии. С VI в. до н. э. известен как греческая колония Одессос. Под названием Варна впервые упоминается в XII в.

56

Мадара – болгарское село, прославившееся археологической находкой – рельефным изображением всадника, высеченным в скале на высоте 23 м. «Мадарский всадник» внесен в список Всемирного наследия ЮНЕСКО.

57

Гювеч – тушеное мясо с овощами. Погача – булочка с начинкой, преимущественно с сыром.

58

В конце VII в. тюркское племя булгар, покорив местных славян, основало в нижнем течении Дуная Болгарское царство, в состав которого входила Мадара, имевшая, вероятно, статус города. Хан Тервель правил с 700 по 721 г. Позднее булгары смешались со славянскими племенами, что привело в итоге к зарождению болгарской нации.

59

Город в Северной Македонии. К VI в. его население составляли преимущественно славяне, затем город вошел в состав Болгарии.

60

Древнейший, самый крупный и богатый город доколумбовой Америки, Теотиуакан основан во II в. до н. э., однако во второй половине VII в. по неизвестным причинам жители покинули город. Благодаря раскопкам, стартовавшим в 1906 г. и продолженным в 1992–1993 гг., сейчас можно вновь увидеть Пирамиду Солнца, как и другие археологические памятники Теотиуакана.

61

Скалистая гора Серро-Гордо, «Жирный Холм», в истории известна сражением мексиканцев с американскими войсками в 1847 г.

62

Канал фараонов (позже известен как река Траяна) связывал Суэцкий залив Красного моря с Нилом, просуществовал до VIII в. Предшественник Суэцкого канала.

63

Город на северо-восточном побережье Египта, входящий в наше время в систему Суэцкого канала.

64

Песчаная скалистая пустыня в Иордании. В переводе с арабского «долина Рима», ныне курорт.

65

Пиво из ячменя и фиников, известное еще в Древнем Египте.

66

Галловые (железо-галловые, «орешковые») чернила делали из «орешков» на листьях или из коры деревьев, иногда на основе железного купороса.

67

Келарь заведует монастырской кладовой со съестными припасами.

68

Другое название долины Катманду.

69

Древний буддийский комплекс на окраине Катманду. Его главные объекты – ступа Сваямбунатх и храм Харити.

70

Бхаратпур – город в центральной части Непала в 100 км от Катманду.

71

Бодхисаттва, символизирующий для буддистов мудрость, разум и волю.

72

Стихи или тексты, которые буддисты декламируют, чтобы отвратить беду.

73

У слова «дхарма» много значений, в данном случае это «универсальный закон бытия». Сангха – буддийская община.

74

Комплекс индуистских храмов-чанди X в. на острове Ява. Входит в список Всемирного наследия ЮНЕСКО.

75

Татевский монастырь на востоке Армении возведен на рубеже IX и X вв.

76

Деревня существует до сих пор, теперь как туристический объект.

77

Один – верховный бог в скандинавской мифологии, мудрец, колдун и воин. Фригг – его жена. Бальдур – бог весны и света.

78

Бог грома и молний Тор – в германо-скандинавской мифологии один из величайших богов, защищает людей и богов от великанов и чудовищ.

79

В переводе с иврита «посвященный богу». В Новом Завете Назореем (Назареем, Назарянином) называют Иисуса Христа.

80

Асгард – небесный город, обитель верховных богов.

81

Однорукий бог чести и войны.

82

Название Ирландии на классической латыни.

83

В греко-римской географии Иберией называлось грузинское королевство Картли.

84

Город на территории современного Мозамбика на побережье Индийского океана, известен со времен Средневековья.

85

В Восточной Азии слива нередко зацветает рано, в зимние холода, однако дает плоды. Поэтому слива стала символом стойкости и упорства в достижении своих целей вопреки любым помехам.

86

Большой залив Северного моря в провинции Южная Голландия в Нидерландах.

87

БИКС – биомаркер, связанный с заболеваниями головного мозга, депрессией в том числе. «Пител» – таблетки, снижающие давление.

88

Король Шотландии Дункан I в 1040 г. попытался неудачно разжиться землями за счет Макбета, в ту пору правителя Морея.

89

Они же Нижние Земли или Нидерланды, Фландрия либо Белгика, некогда римская провинция.

90

Имеется в виду Эдуард Исповедник, король Англии в 1042–1066 гг. Он избегал конфликтов, ладил с местной элитой и вскоре устранился от дел. Возможно, поэтому в истории Англии Эдуард Исповедник остался одним из наиболее почитаемых королей.

91

Крупнейший город на датском острове Фюн.

92

НОС – голландская телесеть. Клита – дочь древнегреческого царя Меропа, покончившая с собой, узнав, что ее муж убит аргонавтами, однако известие оказалось ложным.

93

Древние земли на севере Европы, где начиная с железного века селились британские, датские и германские племена. Ныне экономическая зона ЕС Южная Ютландия – Шлезвиг.

94

В данном случае держава – символ власти монарха.

95

Гуан Цзун (Чжао Дунь, 1147–1200) – 12-й император династии Сун. Один из самых слабых правителей династии, находился под сильным влиянием своей жены Ли и евнухов.

96

Город в провинции Чжэцзян. Его название означает «на пути к тишине».

97

Имя Цзяо Лунь образовано из слова «цзяолун» (Jiaоlong) – в китайской мифологии дракон, обитающий в воде. Традиционно символизирует мощь и тайну водной стихии.

98

Саш – пояс, которым подвязывается ханьфу, традиционное китайское одеяние.

99

Пожелание долгих лет жизни императору. Изобретенная в Китае, эта фраза была подхвачена во многих странах Восточной Азии.

100

Аполлон, Арес, Артемида, Афина, Афродита, Гера, Гермес, Гефест, Деметра, Дионис (вытеснивший Гестию), Зевс, Посейдон.

101

Первый франкоязычный правитель Афин и первый герцог Афинский (умер в 1234 г.).

102

Эвора – город, основанный древним племенем лузитан. В I в. до н. э. входил в состав Римской империи, в начале VIII в. был завоеван маврами и до второй половины XII в. назывался Жабура.

103

Неф – часть базилики, вытянутое помещение, отделенное рядом колонн; трансепт – поперечный неф.

104

Храм Эворы, он же храм Дианы, был построен приблизительно в I в. В V в. храм разрушили, но с землей не сровняли, и местами стены, перекрытия и орнаменты сохранились до сих пор.

105

Архитрав – любая поперечная балка, нередко с вертикальными опорами.

106

На реке Тэдонган стоит современная столица Северной Кореи.

107

Корейские блюда: квашеная капуста; рис с овощами, острым перцем, яйцом и кусочками говядины.

108

Верхняя одежда, напоминающая халат. Как правило, ее надевают в торжественных случаях.

109

Корейская женская одежда из трех частей: жакета, брюк и длинной юбки.

110

Огры – великаны-людоеды в европейских средневековых сказках и легендах.

111

Джаханпанах – ныне руины древнего города, основанного в 1326–1327 гг. на территории современного Дели.

112

Устад – уважительное обращение к учителю или художнику в Южной и Юго-Восточной Азии. В переводе с персидского – «искусный мастер». Со временем так стали обращаться к любому мастеру своего дела.

113

Джамура – в традиционном фольклорном театре Индии и Пакистана персонаж, который должен во всем подчиняться устаду, но частенько проказничает для создания сатирического или юмористического эффекта.

114

Индийская разновидность холодного оружия с изогнутым либо гибким клинком.

115

Индейское племя, жившее на территории современных Аргентины и Чили, в основном на архипелаге Огненная Земля; к середине XX в. селькнамы почти поголовно вымерли, не справившись с болезнями, привнесенными на архипелаг европейцами.

116

Индейцы яганы до сих пор проживают на Огненной Земле на территории Чили.

117

Племена народа овамбо (амбо) мигрировали в XV–XVI вв. на территорию нынешней Намибии, где образовали свое государство. В начале XX в. овамбо оказали упорное сопротивление колонизаторам. В современной Намибии с численностью населения около 900 тыс. человек народ овамбо – самая большая этническая группа с численностью населения 750 тыс. человек.

118

Обрядовый инструмент для вызова дождя. Обычно посох дождя изготавливается из ствола длинного высушенного кактуса, в который насыпают семена, мелкие камешки и другие твердые предметы. Когда посох переворачивают, он издает звуки, похожие на шум дождя.

119

«Обе Индии» – исторический термин, обозначавший острова и материковые земли на Востоке и в Восточном полушарии.

120

Испанская транскрипция итальянского имени Кристофоро Коломбо, первооткрыватель Нового Света был уроженцем Италии.

121

Наряду с тиарой, кольцо (перстень) рыбака – атрибут облачения Папы Римского, главы католической церкви и римского преемника апостола Петра, рыболова по роду занятий (и «ловца душ человеческих»). Этот именной перстень подносят Папе при интронизации.

122

Согласно «Божественной комедии» Данте, восьмой круг ада зарезервирован для обманщиков и лицемеров, как, впрочем, и для многих других грешников.

123

В XVI в. партер перед авансценой, «яма» с земляным полом, был местом для простой лондонской публики, «граундлингов». Почти все зрители там стояли. Состоятельные театралы покупали сидячие местам в ложах и на галереях амфитеатра.

124

Имеется в виду Ричард Бёрбедж (1567–1619) – английский актер, первый исполнитель ролей Гамлета, Отелло, Макбета и других героев пьес Уильяма Шекспира, начинавшего как драматург и актер труппы братьев Бёрбедж.

125

Район Лондона, расположенный на южном берегу Темзы.

126

Битва при Филиппах, древнем македонском городе, между цезарианцами и республиканцами под предводительством Брута, произошла в 42–44 гг. до н. э. Победили сторонники Цезаря, и проигравший Брут покончил с собой.

127

Лендс-Энд – скалистый мыс, самая западная точка Англии. За ним начинается Уэльс, жителей которого, валлийцев, англичане долго считали варварами.

128

Кристофер Марло (Марлоу, Малоу, 1564–1593) – выдающийся поэт и драматург, предшественник Шекспира. Недолгая жизнь Марло овеяна множеством тайн, слухов и сплетен, Умер, зарезанный в драке.

129

Цинна, Брут, Кассий, Требоний – персонажи шекспировской трагедии «Юлий Цезарь» (1599), участники заговора против Гая Юлия Цезаря.

130

Фердинандо I Медичи – великий герцог Тосканский в 1587–1609 гг. В годы его правления произошел экономический подъем Тосканы, а Ливорно стал важным торговым портом Средиземноморья.

131

Абель Янсзон Тасман (1603–1659) – голландский мореплаватель, исследователь и купец, совершивший немало географических открытий. Он первым из европейцев достиг берегов Новой Зеландии, Тонга и Фиджи, а также острова Тасмания, но остров назвали его именем несколько позднее.

132

Небольшие одномачтовые суда при парусных кораблях.

133

Бед-Хилл – ныне территория археологических раскопок, а также единственное оставшееся нетронутым поселение сэнике, коренного народа ирокезской языковой группы, проживавшего в этой местности в XVII в. и говорившего на ирокезском языке.

134

Рулет из нескольких слоев омлета.

135

Дословно «чайница» (яп.), пиала для чайной церемонии.

136

Метелочки для взбивания зеленого порошкового чая.

137

Короткий кинжал для самообороны в помещении. Правом носить кайкэн обладали мужчины и женщины самурайского сословия.

138

Боевой нож самурая.

139

Минка в переводе с японского – «дом для людей», на деле – для людей, не принадлежавших к самурайским кастам. Эти дома строили из дешевых материалов, часто с земляными полами, отсюда и грязь при входе в минка.

140

Большой самурайский лук, длиной нередко в рост человека.

141

Хоенасперг – старинная крепость и тюрьма рядом с городом Аспергом, неподалеку от Штутгарта.

142

Южнонемецкий народный танец в быстром темпе и с обменом партнерами.

143

Народный ритмичный танец с прыжками и топотом, весьма популярный в немецкоязычных странах и Словении в конце XVIII в.

144

Старинный народный танец, популярный в Баварии и Тироле.

145

Отсылка к роману Джона Бойна «Бунт на Баунти».

146

Персонаж романов Джона Бойна «Похититель вечности» и «Бунт на Баунти».

147

Эдвард (Нед) Келли (1854–1880) – австралийский преступник, грабитель банков и убийца. Повешен по приговору суда. В преданиях и балладах предстает как «благородный разбойник», борец с колониальными властями и воплощение национального характера.

148

Маркус Кларк – родившийся в Англии австралийский писатель, журналист, поэт, издатель и драматург. Его роман «На срок всей его жизни» (1874) о ссылке преступников в колонии считается классикой австралийской литературы.

149

Шептон-Моллет – старинный торговый город в графстве Сомерсет, Англия. Местная тюрьма закрыта, но здание сохранилось.

150

Уилл Бэнкрофт – герой романа Джона Бойна «Абсолютист».

151

Тристан Сэдлер – герой романа Джона Бойна «Абсолютист».

152

Олдершот – город в Гэмпшире, Англия. Известен как «Дом британской армии». Впервые британские военные появились там в 1854 г., во время Крымской войны.

153

Эттлинг и Тейлор – герои романа Джона Бойна «Абсолютист».

154

Эмиль Гаха – коллаборационист, третий президент Чехословакии (1938–1939), с 1939 г. – президент протектората Богемия и Моравия. 13 мая 1945 г. арестован за сотрудничество с немцами, в ожидании суда умер в заключении.

155

Небоскреб «Трамп-тауэр», «Башня Трампа», построен в 1990-х. В 2016 г., за полтора месяца до президентских выборов, Дональд Трамп оттуда объявил о своем намерении баллотироваться на пост президента США.

156

Американский телеканал, специализирующийся на новостях и политических комментариях и придерживающийся правоконсервативных позиций.

157

НАСА – Национальное управление США по аэронавтике и исследованию космического пространства.

158

Начиная с 1970-х к планете Юпитер было отправлено восемь межпланетных аппаратов НАСА.

159

Мод Эвери – героиня-писательница из романа Джона Бойна «Незримые фурии сердца».

160

Дэнни Эйнджел – герой-писатель из романа Джона Уинслоу Ирвинга «Последняя ночь у Извилистой реки».

161

«Средняя Америка» – представители американского среднего класса с консервативными взглядами, обычно жители центральных и западных штатов.

162

Келлиэнн Конвей – политический консультант Трампа в предвыборный период.

163

Винс Фостер – сотрудник администрации Билла Клинтона во время его первого президентского срока, помощник и друг Хиллари Клинтон. Затравленный республиканской прессой, Фостер впал в депрессию и покончил жизнь самоубийством.

164

Клингоны – раса воинов в вымышленной вселенной «Звездного пути».

165

Донна Бразил – политический стратег и аналитик, дважды председатель Национального комитета Демократической партии США. Валери Джаретт – одна из старших советников президента Барака Обамы.

Content

Джон Бойн
Путешествие к вратам мудрости

От автора

Часть первая Путешествие во тьме

Палестина 1 г. от Р. Х.

Турция 41 г. от Р. Х.

Румыния 105 г. от Р. Х.

Иран 152 г. от Р. Х.

Италия 169 г. от Р. Х.

Часть вторая Великое унижение

Швейцария 214 г. от Р. Х.

Сомали 260 г. от Р. Х.

Южная корея 311 г. от Р. Х.

Часть третья Господин Умелец

Эритрея 340 г. от Р. Х.

Кипр 365 г. от Р. Х.

Гватемала 420 г. от Р. Х.

Венгрия 453 г. от Р. Х.

Афганистан 507 г. от Р. Х.

Йемен 552 г. от Р. Х.

Часть четвертая Лицо, высеченное в камне

Шри-Ланка 588 г. от Р. Х.

Гренландия 623 г. от Р. Х.

Перу 665 г. от Р. Х.

Болгария 710 г. от Р. Х.

Мексика 752 г. от Р. Х.

Египет 767 г. от Р. Х.

Часть пятая Три драгоценности

Ирландия 800 г. от Р. Х.

Непал 862 г. от Р. Х.

Индонезия 907 г. от Р. Х.

Армения 944 г. от Р. Х.

Часть шестая Миллениум

Исландия 999 г. от Р. Х.

Мозамбик 1000 г. от Р. Х.

Часть седьмая Мелодии цветущей сливы

Бельгия 1050 г. от Р. Х.

Нидерланды 1086 г. от Р. Х.

Швеция 1133 г. от Р. Х.

Китай 1191 г. от Р. Х.

Греция 1223 г. от Р. Х.

Часть восьмая Убежище от всего мира

Португалия 1267 г. от Р. Х.

Северная Корея 1301 г. от Р. Х.

Норвегия 1349 г. от Р. Х.

Индия 1385 г. от Р. Х.

Аргентина 1430 г. от Р. Х.

Часть девятая Тень моей тени

Намибия 1471 г. от Р. Х.

Испания 1492 г. от Р. Х.

Ватикан 1512 г. от Р. Х.

Англия 1599 г. от Р. Х.

Часть десятая Обещание дьявола

Бразилия 1608 г. от Р. Х.

Новая Зеландия 1642 г. от Р. Х.

Канада 1694 г. от Р. Х.

Япония 1743 г. от Р. Х.

Часть одиннадцатая Ангелы добрые и злые

Германия 1790 г. от Р. Х.

Шотландия 1832 г. от Р. Х.

Австралия 1880 г. от Р. Х.

Часть двенадцатая Солнце, Луна и звезды

Франция 1916 г. от Р. Х.

Чехия 1939 г. от Р. Х.

Россия 1961 г. от Р. Х.

Соединенные Штаты Америки 2016 г. от Р. Х.

Эпилог «Сыч-Копьеметатель» 2080 г. от Р. Х.

Примечания