Дженнифер Хартманн

Две мелодии сердца. Путеводитель влюблённого пессимиста

Jennifer Hartmann

A Pessimist’s Guide to Love

Copyright © 2023 by Jennifer Hartmann

All rights reserved.

© Белякова А., перевод на русский язык, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Плей-лист

«A Lot of Things» – Rosi Golan

«Don’t Swallow the Cap» – The National

«Time Ago» – Black Lab

«In This Life» – Delta Goodrem

«Inside These Lines» – Trent Dabbs

«Heart on Fire» – Scars On 45

«Breathe (2AM)» – Anna Nalick

«I Get My Beat» – Richard Ashcroft

«Thunder Clatter» – Wild Cub

«Can’t Go Back» – Rosi Golan

«Desert Days» – Elenowen

«If I Die Young» – The Band Perry

«Ready to Start» – Arcade Fire

«Give Me Something» – Scars On 45

«You’re My Home» – Joshua Radin

«Mine Again» – Black Lab

«Run Away to Mars» – TALK

«Over My Head (Cable Car)» – The Fray

«Break» – Gin Blossoms

«Can’t Get It Right» – Matthew Perryman Jones

«Something in the Orange» – Zach Bryan

«I Need My Girl» – The National

«Apocalypse» – Cigarettes After Sex

«Eleanor Rigby» – The Beatles

«Here With Me» – d4vd

«I Will Follow You into the Dark» – Daniela Andrade

Глава 1

Люси, 13 лет

Ночь, когда она не вернулась

Меня будит чей-то крик.

Сначала я думаю, что дело в высокой температуре: уже несколько дней я борюсь с вирусной инфекцией. Однако меня не знобит и я не покрылась потом, и все же в реальной жизни никто не может так кричать.

Это всего лишь лихорадочный бред. Ночной кошмар.

Перевернувшись, я глубже зарываюсь под одеяло.

И в ту же секунду вновь раздается крик:

– Нет, нет, пожалуйста, нет!

Я распахиваю глаза, а затем резко принимаю сидячее положение и устремляю взгляд в окно.

Капли дождя скользят по стеклу, ветер гулко завывает наряду с криком женщины.

Буря бушует. А мое сердце бешено колотится.

Творится что-то непонятное.

Я сбрасываю одеяло и выскальзываю из кровати, а затем, поправляя хлопковую ночную рубашку, подхожу к окну. Из-за шторма ветки деревьев покачиваются взад-вперед, исполняя жуткий танец. Порыв сильного ветра ударяет ими о сайдинг, отчего я в страхе отпрыгиваю.

– Моя малышка! Моя малышка!

Отбросив страх в сторону, я бросаюсь вперед и прижимаюсь носом к стеклу. Сначала мое внимание привлекают огни полицейской машины. Красный и синий. Они размыты из-за дождя. Патрульная машина припаркована на нашей улице прямо перед домом Бишопов.

Сама же миссис Бишоп лежит на подъездной дорожке, держась за лодыжку полицейского.

Все мое тело начинает дрожать от чего-то, что намного хуже лихорадки.

Эмма. Кэл.

О нет, нет, нет.

Только не это.

Я срываюсь с места, даже не думая схватить пальто, обувь или зонтик. Мне не стоит выскакивать под дождь, будучи больной и с температурой, но я ничего не могу с собой поделать. Спустившись босыми ногами по лестнице, я вылетаю из дома. Сильный ветер и проливной дождь едва не сбивают меня с ног.

Они пытаются удержать меня внутри.

Не хотят позволить узнать причину, по которой миссис Бишоп плачет на своей подъездной дорожке, умоляя, чтобы ее малышка вернулась.

Наверно, мне стоит подслушать, но я не буду. Я продолжаю бежать по траве к своему любимому дому слева. Меня охватывает облегчение, когда я вижу Кэла, стоящего около крыльца.

С ним все в порядке. С Кэлом все в порядке.

– Кэл! – кричу я сквозь громыхающее небо. – Кэл, что происходит?!

Я тяжело дышу. Сердце грохочет громче шторма.

Хрип вырывается из легких, и я замедляю шаг, подходя к Кэлу на лужайке. Моя белая хлопковая ночная рубашка полностью промокла, а ступни горят от бега по камням. Миссис Бишоп снова начинает рыдать, и офицер садится на корточки, чтобы успокоить ее. Я закрываю рот рукой, чувствуя пробирающийся под кожу страх.

Я оглядываюсь вокруг и нахожу мистера Бишопа: он сидит на сырой траве, обхватиив голову руками и качаясь из стороны в сторону. Затем переключаю свое внимание на Кэла, мне страшно спросить его о том, что случилось. Страшно узнать правду.

Где она?

Где Эмма?

Я, кажется, догадываюсь, но не хочу знать наверняка.

Наконец Кэл бросает на меня взгляд, который я никогда не забуду. До конца своей жизни. Его темно-каштановые волосы прилипли ко лбу из-за проливного дождя, а глаза кажутся стеклянными и опустошенными. И в тот момент, когда молния озаряет небо приглушенным желтым цветом, он тихо произносит:

– Она умерла.

Мне становится больно дышать.

– У-умерла? – заикаюсь, моя нижняя губа начинает дрожать, а все тело трясти. Наверно, я неправильно его расслышала. Вероятно, ветер спутал его слова. – О чем ты? Она собиралась к Марджори. Она у Марджори.

Я настаиваю на своем. Мне необходимо, чтобы мои слова оказались правдой.

Она не умерла, она у Марджори.

Кэл отворачивается, глядя на землю.

– Мне следовало поехать с ней. Я виноват в этом. – Качая головой, он бьет себя кулаками по бокам. – Черт возьми, Люси. Черт… она умерла. Умерла, и это моя вина.

Нет. Не верю.

Отказываюсь верить в это.

Слезы наворачиваются на глаза. Горло саднит от недоверия.

– Нет… нет, Кэл, с ней все в порядке. – Я смотрю на двор, на огни, на страдания, на капли дождя, подобные душевной боли.

Она не в порядке. Ничто не в порядке.

Гнев и печаль овладевают моим телом, и я бросаюсь на друга, колотя его кулаками по груди.

– Ты лжешь! Возьми свои слова обратно. Прошу тебя, возьми их обратно… – Кэл хватает меня за запястья, медленно вскидывая подбородок: в его глазах отражается весь ужас, который я ощущаю внутри. Он продолжает мотать головой, черты его лица искажаются от ужаса.

Я впадаю в такую истерику, что, кажется, сердце вот-вот остановится.

Я никогда бы не подумала, что переживу ее.

– Нет! – кричу и умоляю о чем угодно, но не об этом. Слезы смешиваются с каплями дождя. Кэл сжимает мои руки, но я уже перестала бороться. Он говорит правду. Как бы мне хотелось, чтобы он солгал, но увы. – Только не она, Кэл. Не Эмма. Не Эмма.

Отпустив мои запястья, он обхватывает меня руками, прижимая к своей груди.

Мы оба начинаем рыдать. Я разжимаю кулаки и цепляюсь пальцами за его мокрую футболку, наши ноги подгибаются. Мы падаем на лужайке перед домой, и Кэл обнимает меня.

– Люси, Люси, Люси… – Он снова и снова повторяет мое имя, словно пытается зацепиться за него. Зацепиться за меня.

Дрожа и плача, я крепко удерживаю его на случай, если он попытается отстраниться.

И в этот момент чья-то чужая рука хватает меня. Кто-то оттаскивает меня от Кэла, и я наблюдаю, как мой друг падает вперед, зарывая пальцы в траву и склоняя голову от тяжести горя. Стон скорби срывается с его губ.

– Нет! Нет, отпусти меня! – визжу, дергая ногами, и тянусь к Кэлу. – Отпусти меня, я ему нужна!

– Люси, дорогая, успокойся! Все будет хорошо.

Это папа.

Отец уносил меня подальше от моего друга.

Однако я нужна Кэлу, я ему нужна, он нуждается во мне.

Я нуждаюсь в нем.

Я пытаюсь сказать отцу, что ничто не в порядке, что Эмма умерла, но он не слышит. Лишь шепчет ласковые слова мне на ухо, гладя меня по волосам и все дальше и дальше оттаскивая от дома Бишопов.

А потом все как в тумане.

Я мало что помню о той ночи, кроме одного.

Бросив взор вверх, я замечаю падающую звезду в почерневшем небе.

Небольшое пятно света в темноте.

Похожее на светлячка.

Я загадываю желание, по-прежнему выкрикивая имя Кэла, а также дергаю ногами и плачу, зная, что ничто уже не будет прежним.

Я загадываю единственное желание.

Эмма, вернись. Пожалуйста, вернись…

Наши дни

– Пустите меня. Я ей, черт побери, нужен.

Я слышу голос. Нечеткий, приглушенный.

Каким-то образом я знаю, что он принадлежит ему.

Словно он мне снится. Холод пронизывает меня, как будто зима вгрызается в кожу. Наверно, я делаю снежного ангела или катаюсь на санках. Прошло много времени с тех пор, когда я в последний раз каталась на санках.

Я даже соскучилась по этому.

– Пустите… Люси!

Голос снова прорывается сквозь сон, проблески света мерцают и проплывают перед глазами. Маленькие дорожки звезд. Я не могу обрести голос, не могу позвать его, но мне хочется сказать ему, что я здесь.

Я тут. Тут.

Кэл.

В груди что-то толкается. Ударная волна. Покалывающее тепло пронзает меня, отчего мне хочется вопить, кричать, но я не могу сообщить об этом.

Еще больше света, еще больше звуков.

Ощущение такое, будто я застряла в собственном теле. Частично я все осознаю, но в то же время чувствую себя беспомощной. Глаза не открываются, они кажутся липкими, как ириски. Ужас проникает в меня вместе со странным шумом, который раздражает слух. Разум воскрешает в памяти образ Кэла, нависающего надо мной.

Мы лежим на снегу. Может, мы и правда катаемся на санках у подножия холма, окутанные любовью и смехом. Он нависает прямо надо мной и говорит все, что я жажду услышать.

Веки слегка трепещут.

Кажется, я вижу его.

– Люси… Люси, черт… солнышко…

Это его голос, я уверена в этом.

Я слышу писк, шум, звон в ушах.

Кэл. Кэл. Я здесь.

Его размытое и подсвеченное резким свечением лицо – последнее, что я вижу. Ореол солнечного света. Беспокойство, боль и разбитое сердце смотрят на меня. Он шевелит губами.

Называет меня своим солнышком, тогда как он – мое.

Я тянусь к свету.

А затем…

Все погружается в темноту.

Глава 2

Кэл

– Счастливого Рождества.

Поначалу я едва слышу слова, затерявшиеся в голове. Я до сих пор нахожусь на тротуаре посреди хаоса, воспроизвожу образ того, как парамедик возвращает Люси к жизни, пропуская через ее грудь разряд тока дефибриллятором. Я вижу, как ее вялое, бледное и безжизненное тело трясется и подпрыгивает.

Я чувствую холод.

«Счастливого Рождества».

У кого-то хватает наглости желать мне счастливого Рождества, пока я сижу в кресле приемного отделения, обхватив голову руками.

Я поднимаю взгляд.

Мне улыбается медсестра в розовой униформе.

Я вновь опускаю голову, закрываясь руками от слишком яркого света, стерильных стен и медсестер, желающих мне гребаного счастливого Рождества.

Силуэты размыты, а весь бессмысленный шум приглушен.

За исключением проклятых рождественских песен, вылетающих из колонок, как пощечина.

Нет… не пощечина, удар под дых.

Свинцовая пуля застряла в животе.

«Самое волшебное время года», – поет Адам Уильямс, и мне хочется задушить его так же, как мою грудь душит вес пятидесяти тысяч тонн кирпичей.

Чьи-то дрожащие пальцы гладят меня по спине, подобно прикосновению матери, но я знаю, что это не моя мать. Она никогда так не делала. Затем рука движется выше, ложится на мое плечо, сжимая его, и плач женщины прорезается сквозь песню.

Мама Люси. Фарра Хоуп.

Она какое-то время рыдает, а после убирает руку с моего плеча.

Жаль, я не могу так же разрыдаться. Как бы мне хотелось плакать, горевать и ощущать то же, что я чувствовал на том холодном тротуаре, однако мое тело оцепенело и я хочу лишь спрятаться.

– Все будет хорошо, – шепчет она. Противоречит себе. – С ней все будет хорошо.

Ложь, ложь, ложь.

То же самое говорил отец в самую ужасную ночь в моей жизни:

– С ней все будет хорошо, сынок. Мы найдем ее. Она просто свернула не туда и скоро вернется.

А две недели спустя покончил с собой.

Было время, когда я думал, что он выбрал путь слабака. Теперь я даже не уверен, что виню его. Часть меня жаждет легкого, необременительного выхода, избавляющего от порочного круга боли. И я слишком хорошо знаю того, кто находится в центре всего этого.

Себя.

Полуживая Люси лежит на больничной койке из-за меня. Все началось с меня: я разбил ее хрупкое сердце, и у него не осталось другого выбора, кроме как расколоться и разорваться.

Словно прочитав мои навязчивые мысли, Фарра Хоуп вновь кладет свою руку мне на плечо.

Хоуп[1].

Когда-то я верил, что данная фамилия идеально подходит такой девушке, как Люси, однако сейчас она будто насмехается надо мной.

– В случившемся нет твоей вины, – мягко произносит она, слишком мягко, отчего становится еще тяжелее.

Я поднимаю голову, упираясь локтями в колени и кладя подбородок на руки.

– Я поспособствовал этой ситуации, – мрачно бормочу. – Так что это моя вина.

– Не вини себя, Кэллахан. Она бы не хотела, чтобы ты признавался в подобном.

– Какая разница, чего она хочет. Такова правда.

– Правда в том, что Люси всю жизнь борется с болезнью сердца. Вот единственная истина. – Она устало вздыхает, грустное хныканье смешивается со звуками комнаты. – Она откладывала визит к кардиологу. Я так переживала, что подобное случится.

Закрыв глаза, скрежещу зубами.

– Она говорила мне, что такое может произойти. Что у ее сердца есть срок годности, а я только ускорил этот процесс. Это не просто случайное совпадение.

Еще один вздох раздается у моего уха, хватка ее руки на моем плече пытается противостоять правде.

– Она рассказала мне, что умирает, – добавляю я. Ярость и ненависть к себе – единственное, что заставляет мою кровь бурлить. – Умирает. А я обернул все на себя и свои чувства. Чертов эгоист.

– Что? – Она вновь убирает руку, словно само слово ошпарило ее, так же как и меня, своими двумя ядовитыми слогами. – Она рассказала тебе, что умирает?

– Да.

– Не могу поверить, что она рассказала тебе… или даже посчитала нужным рассказать, – удивляется Фарра, ее слова полны эмоций и огня. – Ее состояние поддавалось лечению. У нас не было причин думать, что она не проживет долгую, счастливую жизнь. Приемы у врача всегда проходили хорошо, вот только в прошлом году она была так занята…

– Она явно этому не верила и, очевидно, оказалась права.

На несколько секунд повисает напряженная тишина, прежде чем вновь раздается плач.

Я наклоняюсь и закрываю уши, блокируя все звуки. Мы сидим так некоторое время. Фарра рыдает рядом со мной, ее всхлипы сливаются с веселой рождественской музыкой.

И я пытаюсь отключиться от происходящего вокруг.

Спустя какое-то время, может несколько минут или часов, в поле моего зрения появляется доктор. Сначала я вижу его ноги, синие штаны и белый халат. Потом его бейджик с набором букв, поскольку не могу их расшифровать, так как слишком ослеплен горем и безнадежностью.

– Добрый день. Меня зовут доктор Малком.

Живот скручивает так, словно он пырнул меня раскаленной кочергой.

Малком.

Гребаный Малком.

Парень по имени Малком, отвечающий за жизнь Люси, олицетворяет извращенную иронию.

Фарра хватает меня за колено, резко принимая сидячее положение, и ее тревога переходит ко мне.

– С моей девочкой все хорошо? – Плач матери Люси больше походит на настоящий крик, а слова полны ужаса. Ее хватка на моем колене усиливается, из-за чего я чувствую, как ее ногти впиваются в ткань джинсов.

Я безучастно смотрю на доктора в ожидании новостей.

Новостей, что она умерла, что я потерял ее, что убил ее.

– Мисс Хоуп находится в стабильном состоянии, – сообщает он.

Фарра издает еще один вскрик, на этот раз вопль радостного изумления.

Доктор продолжает говорить и объясняет детали, которые особо ничего не разъясняют. Медицинские термины и жаргоны. Бессмыслица. Я выуживаю только то, что могу понять и обработать в голове.

Остановка сердца.

Недостаточность сердечного клапана.

Ей повезло.

Предстоит проделать долгий путь.

Несколько недель реабилитации.

Она жива, она жива, она жива.

У меня перехватывает дыхание, и я тут же понимаю, что у меня еще есть возможность сделать вдох.

Хорошие новости.

Это хорошие новости.

– Это чудо, – произносит Фарра, обнимая меня.

Я инстинктивно поднимаю руку, слегка обнимая ее в ответ, пока мой разум сходит с ума.

Я не верю в чудеса с пятнадцати лет. С того дня, когда звезды перестали блестеть, светлячки – светить, а все песни приобрели грустный смысл.

Она говорит: «Чудо», я говорю: «Ложно-положительный результат».

И все же Люси жива, заверяет доктор. По его словам, она еще долго будет жить.

И хотя я не верю в чудеса, все же извлекаю из них единственный проблеск надежды, который только могу найти.

Второй шанс.

Это больше, чем я разделил с отцом.

Больше, чем я разделил с Эммой.

И точно больше, чем я заслуживаю…

Однако это все, что у меня есть.

Глава 3

Люси

Цветы.

Так много букетов разных оттенков.

В некотором роде я считаю, что спектр любви подобен цветовому спектру. Что такое любовь, как не распределение пигмента и чувств под рассеянным светом? Теплые и холодные, пастельные и темные оттенки. Огненно-малиновый напоминает полное страсти, кровоточащее сердце. Розовый подходит для сладких поцелуев, желтый олицетворяет дружбу, зеленый – зависть.

Бледный индиго соответствует леденящему одиночеству, когда рядом никого нет.

Я выдергиваю лепестки своих комнатных роз.

Любит.

Не любит.

Я понимаю, что мне не нужно срывать лепестки, чтобы узнать ответ. Он ясен, как божий день, и отдается эхом в пропасти его молчания.

Мама разворачивается, чтобы покинуть палату, но останавливается у василькового цвета ширмы. Схватившись за одну из шторок, она ее отодвигает.

– Завтра наступит, – говорит она с пеленой на глазах и хлипкой улыбкой. – Я буду рядом с тобой столько, сколько потребуется, дорогая.

Я выдавливаю из себя улыбку:

– Я подготовлю тебе комнату для гостей.

Комната для гостей когда-то принадлежала Эмме, и она еще не готова. В ней полно призраков. Обычно я сплю в бывшей комнате Кэла, но не в ту последнюю ночь в канун Рождества, когда я заснула с мокрыми от слез волосами и щеками, погружаясь в воспоминания о прекрасном прошлом.

– В доме бардак.

– Не переживай за это. Не переживай ни о чем, кроме своего выздоровления.

Грудь наполняется болезненным вздохом, руки и ноги начинает трясти. Я киваю, зажав между пальцами розовый лепесток.

– Ты говорила с ним?

Тема разговора сменилась так же резко, как и воспоминания о том белом рождественском утре: в одну минуту Кики нюхала снежный клочок травы, а в следующую я уже оказалась подключена к проводам, иглам и мониторам, лежа в одиночестве на больничной койке в полном недоумении.

Все случилось неожиданно. Как гром среди ясного неба.

Раньше я никогда не задумывалась над этой фразой. Гром среди ясного неба, синее море, серо-голубые грозовые облака. Сапфиры синие, как и синяки. Птицы, черника, цветы.

Незабудки.

Я срываю еще два розовых лепестка.

Забыл.

Не забыл.

Услышав тоску в моем голосе, мама поворачивается ко мне, убирая руки с занавески.

– С Кэллаханом все в порядке, дорогая. Он правда… пытается.

– Пытается?

В моем тоне вместо обвинения слышится недопонимание. Потерянность и метания.

Что это значит?

Он пытается завести свой мотоцикл и приехать навестить меня?

Или зарядить телефон, чтобы позвонить мне?

Или же он пытается заставить свои ноги идти, чтобы добраться до меня?

Нет, нет, ничто из этого не имеет смысла, однако все это правда.

Прошло две недели.

Две недели без него, две недели размышлений над тем, волнует ли его вообще мое состояние.

– Люси… он считает себя ответственным за случившееся, – преподносит она мне. – Это тяжелый груз. Он пытается разобраться с этим и найти в себе смелость, чтобы встретиться с тобой.

Я сглатываю, поднимая голову к потолку и глядя на яркое, резкое свечение больничных ламп. Ему не обязательно видеться со мной, однако мне нужно посмотреть ему в глаза.

– Он не виноват в произошедшем. Я больна, мам. С самого детства. Рано или поздно это должно было случиться.

Я срываю больше лепестков из ярко-зеленого стебля, и те медленно парят над моей накрахмаленной простыней.

– Ты рассказала ему, что умираешь?

Пауза на последнем слове заставляет меня повернуться к ней, и я замечаю, как отчаяние отражается от флуоресцентной лампы. Мама выглядит бледной и исхудавшей. Цвет ее глаз приобрел более синий оттенок, чем обычно, поразительно напоминающий мой.

– Да. – Я нервно сглатываю.

Пусть и было неправильно говорить это – особенно так холодно и жестко, – однако я поступила правильно.

Это очевидно.

– Люси… – Мама со вздохом произносит мое имя, почти так же, как Кэл. Интонация пронизывает слово, скручивая слоги в узлы. – Зачем ты рассказала?

Я не могу смотреть на нее. Свет слишком яркий, раскрывающий правду. Я вижу лишь ее опустошенность. Потолок менее приветливый, поэтому я сосредотачиваюсь на пузырьках, оставшихся после покраски.

– Ему нужно было узнать правду. Он хотел больше, чем я могла ему предложить.

Больше, но не все.

Однако… даже это больше ощущалось как много.

Больше украденных поцелуев, больше чувственных слов, прошептанных на ухо. Больше прикосновений кожи к коже, больше стонов, больше моментов слабости.

И мне хотелось того же, но мне также хотелось получить все.

Вот только мое сердце не было создано для моих желаний.

Я вжимаюсь еще глубже в койку, не давая прорваться дамбе жалких слез.

– Алисса приходила проведать меня. Джемма, Нокс, Грег. Нэш. Даже парни из магазина зашли узнать, как я. – В этот момент дамба рушится и слезы проливаются наружу. – Но не Кэл.

Так много цветов, но ни одних от него.

Радуга из цветов, и все они превращаются в темно-серый.

Он забыл обо мне.

Он меня не любит.

Я возвращаю горшок с розами на тумбу и ложусь обратно. Папа однажды сказал мне, что тот самый горшок с золотом в конце радуги наполнен сокровищами, которые мы туда кладем. Но если в нем не оказывается нужных ценностей, тогда нам следует искать другую радугу.

Но мне не хочется больше ее искать.

Мне просто хочется быть с ним.

Мама тоже пускает слезу. Она скользит по щеке, оседая в уголке рта.

– Он приходит сюда каждый день, – осторожно признается она. – Сидит в приемном покое. В одном и том же кресле, с тем же букетом цветов и выражением лица. – От моего удивленного взгляда ее губы расплываются в улыбке. – Поверь мне, он пытается, Люси. Он заботится.

По моему телу начинает струиться тепло. Я чувствую себя одновременно счастливой и подавленной. Ее слова обжигают так же, как и слезы в моих глазах, как рой ос, застрявший в горле. Кивая, я прикусываю нижнюю губу, чтобы из меня не вырвался крик ужаса, а затем приковываю взгляд к потолку, сжимая в руках жесткую простыню.

– Я поговорю с ним, – продолжает мама, отодвигая занавеску. – Отдохни немного, милая.

Она оставляет меня одну. Я пытаюсь отдохнуть, потушить пламя, которое до сих пор обжигает, но тревога овладевает мной.

Больше недели назад меня перевели в обычную палату после операции на восстановление герметичности клапана, который чуть не убил меня: не отложи я прием у кардиолога, мой неплотно закрывающийся клапан обнаружили бы раньше.

Потребовался дефибриллятор, чтобы вернуть мое сердце в нормальный ритм после того, как Кэл нашел меня на тротуаре.

По крайней мере, мне так сказали.

Мои воспоминания о том утре не более чем туманны. Я плохо помню, как Кэл маячил надо мной в свете солнца, звал по имени, но это мог быть и сон. Или бред. В любом случае его здесь нет.

Я все еще жива, а его нет рядом.

Я шевелю пальцами под простынями. Меня заставляют больше ходить и расхаживать по комнате как можно чаще, но из-за слабости я двигаюсь медленно.

Мне тоже грустно.

Грустно и одиноко.

Я хочу домой, к своим собакам. Хочу снова исполнять песни на шестиугольной сцене, пока люди улыбаются, хлопают и подпевают. Каждая частичка меня скучает по каждому метру вне этой палаты.

Пока мой мозг воспроизводит воспоминания о драгоценных мгновениях моей жизни за пределами больницы, я слышу, как отодвигается занавеска. Думая, что это медсестра, я натягиваю улыбку и склоняю голову влево.

Но это не медсестра.

Таблетка, лекарство, препарат от боли – да, но не медсестра.

– Кэл. – Горло саднит, будто по нему прошлись наждачной бумагой. Он стоит перед входом, засунув одну руку в карман джинсов, а другой сжимая веточку увядающих цветов. Из-за отсутствия его фирменной шапочки я замечаю, что его волосы отросли: лохматые и растрепанные, вьющиеся вокруг ушей. Щетина превратилась в козлиную бородку, а глаза выглядят темнее обычного. Я понятия не имею, что сказать, дабы подобраться к нему, поэтому снова и снова шепчу его имя: – Кэл.

Кажется, этого вполне достаточно. Он подается вперед; в каждом его шаге прослеживается нерешительность. Костяшки пальцев белеют от того, как сильно он сжимает их вокруг стеблей цветов, а брови сходятся вместе от эмоций. Кэл ничего не говорит. Просто тащит стул к моей кровати и падает на него, словно он вымотался. Пять шагов ко мне, казалось, были равны десятимильному восхождению по горе.

Он выглядит очень уставшим.

Кэл протягивает мне цветы.

– Это тебе.

У меня трясутся руки – я замечаю это, когда тянусь к букету. Но, несмотря на дрожь, все же дотягиваюсь до них.

Пусть Кэл и устал, но он все еще здесь.

– В последний раз, когда я дарил девушке цветы, лепестки превратились в пепел на моем столе, потому что та девушка так и не вернулась.

Боль рассекает грудь, но она не связана с последствиями операции на открытом сердце. Она вызвана надломленностью в его голосе и отчаянием на его лице. Его словами и горем.

Вместо того чтобы взять цветы, я нахожу его руку. Она холодная и липкая, но лед тает под моим прикосновением – его пальцы ослабевают и переплетаются с моими. Мы оба делаем вдох, и это кажется чем-то более интимным, чем физический контакт. Я чувствую его повсюду, даже в том месте, где не следовало бы.

– Спасибо, что пришел проведать меня, – неожиданно говорю я, сжимая его руку, тем самым подчеркивая свои слова.

Он сглатывает, кивая.

– Я хотел прийти раньше. Просто… – Прочистив горло, он делает нервный вздох. – Просто не мог.

В его дыхании чувствуется запах бурбона, а на коже – дым.

Его слова пропитаны ядом.

Те же слова Кэл сказал мне на вершине колеса обозрения прошлой осенью, когда я спросила его, почему он не пытался найти меня.

«У меня не было выбора», – ответил тогда Кэл.

Звучало так, будто существовала реальная причина его отсутствия, и я полагаю, что так оно и было.

Он сам себе препятствие, а его демоны – баррикада.

Я сжимаю его руку сильнее.

– Но теперь ты здесь, – бормочу я, пытаясь поймать его взгляд. Я наблюдаю, как золото и шоколад сливаются вместе, а затем произношу: – Остальное не важно.

Я не злюсь.

Я не могу осуждать самоосужденного мужчину.

Кэл расцепляет наши руки и встает со стула.

– Черт, – выдыхает он. – Прости. Прости, что так долго не навещал тебя.

В мгновение ока он забирается на кровать.

Мое сердцебиение становится неровным. Скользнув под одеяло, Кэл обнимает меня и зарывается своим лицом в изгиб моей шеи. Я сижу неподвижно, затаив дыхание. Но когда кончик его носа прижимается к моему уху, посылая по телу мурашки, я закрываю глаза. Я чувствую, как его лодыжка соприкасается с моей под одеялом. От гнета нервов и желания мое дыхание становится прерывистым и поверхностным.

Его тело ощущается как палящее солнце.

Его дыхание наполняет меня жизнью изнутри.

А его слова, его слова…

Они значат все.

– Мне чертовски жаль. – Кэл запускает пальцы в мои запутанные волосы. – Я думал, что никогда не смогу вновь прикоснуться к тебе, почувствовать тебя, вдохнуть твой запах. – Он глубоко дышит, почти стонет на выдохе. Его хватка вокруг моей талии усиливается, когда он притягивает меня ближе. – Каждый день на работе я слушал звон дверных колокольчиков и думал о том, как ты входишь со своей невероятной улыбкой, а также гадал, увижу ли тебя снова.

– Я здесь, – произношу я хриплым голосом и решительно киваю головой. – Я все еще здесь.

Он выдыхает мне прямо в ухо, подобно измученному обещанию:

– Я тоже.

Пока Кэл лежит рядом, обхватив своей мускулистой рукой мою талию, я провожу пальцами по его волосам, накручивая мягкие и шелковистые пряди вокруг указательного пальца. Его дыхание становится равномерным, как и мое. Свободной рукой я ищу брошенный букет и нащупываю тот на противоположной стороне. Его лепестки выглядят увядшими и тусклыми, но это не мешает мне с любовью сжать стебли в руках.

Они завяли, но еще не погибли.

Для них еще есть надежда.

Я смотрю на мужчину, лежащего рядом: его глаза закрыты, выражение лица довольное. На моем лице появляется проблеск улыбки, подобный солнечному лучу, что пробивается сквозь облака.

Надежда все еще есть.

Глава 4

Кэл

Один месяц спустя

Эти колокольчики сведут меня в могилу.

Сердце подпрыгивает при каждом звоне, мышцы сводит, а зубы скрежещут. Посетитель вышел из магазина, а я даже не помню, о чем мы говорили, потому что был слишком занят мыслями о сегодняшнем ужине с Люси.

Я понятия не имею, как мне справиться с этим. В голове творится полная каша, а это последнее, что сейчас нужно Люси, пока она восстанавливается после серьезной операции. Особенно теперь, когда ее сердце стало еще более хрупким.

Особенно теперь, когда бремя моей ответственности увеличилось в разы.

Я должен быть сильным ради нее. Непобедимым. Но лишь однажды я чувствовал себя непобедимым: когда мне оказывали небольшую помощь. Возможно, единственный способ двигаться вперед – сделать несколько шагов назад.

Я не остановлюсь.

Это временно.

Очередной звон колокольчиков заставляет меня направиться к служебному выходу, дабы найти Ике, который сможет облегчит мой непосильный груз.

Не то чтобы я заслуживаю временного облегчения, однако чувство вины давит, ведь Люси нуждается во мне.

– В мой кабинет, – приказываю я, проносясь мимо Ике в гараже, пока тот меняет масло.

– Как дела, босс?

Я не отвечаю, и он подчиняется. Мы пробираемся в мой кабинет, и Ике закрывает за собой дверь, а затем засовывает руки в карманы своих грязных штанов.

– Когда ты последний раз спал? – интересуется он, облокачиваясь на стену. – Выглядишь хреново.

Его слова звучат грубо, но в бледно-голубых глазах виднеется искренность.

Ненавижу подобное.

– Мне нужно что-то… чтобы снять напряжение.

Кто-то мог бы неправильно понять данное заявление, но только не он: Ике знает, что мне нужно. Он точно знает, когда я нахожусь на остром и зазубренном краю, готовый сметать все, к чему прикасаюсь.

На мгновение я снова попадаю в засаду сильного чувства вины.

Стыда и ненависти к себе.

Я пытаюсь быть сильным, но просьба исходит от слабости.

– Что? – Ике колеблется, отводя взгляд, пока разочарование не заменяется беспокойством. – Нет.

– Я серьезно. – Я стараюсь говорить ровно. – На днях я надорвал спину, катаясь на байке.

Но дело не в спине, а в сердце. Оно душит меня, словно камень в груди.

Он также понимает и это.

Голосок в голове кричит на меня, умоляет отступить, забрать слова обратно, но я не в силах произнести ни слова.

Я сверлю его взглядом, стоя неподвижно. Пульс ускоряется.

– Нет, Бишоп, – отказывает он, мотая своей лысой головой. – Не могу помочь. Тогда ты был всего лишь клиентом. Теперь же ты друг.

Я щетинюсь от заявления, прижимаясь бедром к столу.

– У меня нет друзей.

– Это чушь, которую ты любишь себе внушать.

Ладно.

У меня есть одна подруга, которая сидит в своем доме с привидениями в ожидании, когда я приду к ней сегодня вечером, чтобы она могла приготовить мне тамале[2]. Она – причина, по которой я готов стать другом, человеком, который будет тянуть ее вверх, а не вниз, в грязь.

Но сейчас я не могу быть таким человеком. Не в таком состоянии.

Когда я наконец сообщил ей, что зайду, она ответила ракетным запуском смайликов со счастливым лицом и красными сердечками. Люси случайно добавила в этот балаган баклажан, а затем отправила еще около пятидесяти сообщений с извинениями, как ей стыдно.

Люси:

О боже! Я не собиралась отправлять тебе это!

Люси:

Мне так неловко!

Люси:

Может, ты не увидел этот смайлик. Погоди. На секунду не смотри в телефон.

Люси:

Его нельзя удалить. Конечно, нельзя. Верещу.

Люси:

Прости. Он остался после последнего разговора с Алиссой.

Люси:

Но мы говорили не о тебе.

Люси:

Агх. Просто удали мой номер, пожалуйста.

Не стану врать, к тому моменту я не улыбался уже долгое время. Но тогда мои губы немного дернулись. Клянусь, сердце забилось быстрее, удары стали неровными.

Правда в том, что я хочу увидеть ее. Очень сильно. Между моим напряженным графиком работы и ее четырьмя неделями восстановления наряду с ее мамой и моей душещипательной виной я едва ли мельком видел ту улыбку, о которой мечтаю. Я заменил ее теплый комфорт на виски и джин, глупо напиваясь почти каждую ночь. Я осознавал, что алкоголь – это точка невозврата. Ему суждено провести меня по той темной дороге, с которой я слишком хорошо знаком… но я не видел иного выхода.

И теперь я должен встретиться с ней в том богом забытом доме.

Мне нужно что-то покрепче алкоголя.

Солнечные лучи проникают через частично закрытые жалюзи, хотя я уверен, что плотно закрывал их. Я с презрением прищуриваю глаза на маленький солнечный луч, который умудрился прорваться и осветить облако пыли и тени, которые я жажду вернуть.

Я, вздыхая, потираю лицо ладонью, а затем стягиваю шапочку с головы и скручиваю ее в руках.

– Послушай, это временная помощь, пока спина не пройдет. Я понимаю, о чем ты думаешь, но я в порядке. Со мной все хорошо. Мне просто нужно что-то, чтобы справиться с болью.

Он видит меня насквозь своими почти прозрачными глазами.

– Для этого существуют врачи.

Меня охватывает уныние, а костяшки пальцев белеют от того, как сильно я скручиваю шапку в руках. Глядя на свои грязные ботинки, я быстро отвечаю:

– Я пробовал. Лучше не стало.

– Жалкие оправдания и отговорки. Ты на грани срыва, Кэл, я не собираюсь способствовать этому.

– Нет никакого срыва. Я со всем справляюсь.

– Найди способ получше.

Бросив на меня суровый взгляд, Ике отталкивается от дверного косяка и разворачивается, чтобы уйти. Снова раздается звон колокольчиков, оповещая о новом посетителе и напоминая, что мне стоит купить таблетки, а не крутиться на работе, как бесхребетный болван.

Господи.

Я иду ко дну.

И оно довольно близко, я почти чувствую вкус гравия на языке. Мне ли не знать: я уже был там раньше, давился кучей мусора и неправильных решений, подставив лицо под обломки. Часть меня задается вопросом: а будет ли отличаться вкус во второй раз? Третий? Четвертый? В какой-то момент дно уничтожит что-то жизненно важное?

Ике мешкает, высовывая голову из-за гаража, а затем оглядывается на меня через плечо.

– Пришел клиент. Возьми себя в руки, Бишоп, серьезно.

Дверь захлопывается.

Желая выпить двойную порцию бурбона, я падаю в кресло, хрипло ворча. Стыд, разочарование. Нечто среднее. Я ненавижу себя за то, что так низко пал, и вкус алкоголя сейчас подойдет как нельзя кстати. Временный порок, который поможет мне преодолеть пик событий.

Поможет мне помочь ей.

Ранний февральский свет просачивается сквозь щель окна, освещая завядшие орхидеи и сморщенные окурки сигарет, разбросанные по кабинету. Если я закрою глаза на достаточно долгое время, то увижу ее белозубую улыбку и то, как она наматывает круги по помещению с цветами в руках и вопросами, может ли она мне с чем-то помочь. Я почти слышу, как ее смех разносится по всему пространству, когда она пылесосит, или моет окна, или организовывает мой шкаф для документов в миллиардный раз. Я чувствую запах ее шампуня с нотками груши и сладкий аромат ее кожи. Ощущаю ее поцелуи со вкусом жвачки, которые навсегда запечатлелись на моих губах.

Мне не стоило увольнять Люси; я даже не хотел того. Это был трусливый поступок и попытка увеличить дистанцию между нами, поскольку я оказался чертовым слабаком, неспособным держать свои руки при себе.

Сожаление съедает меня, пропитывая кости кислотой.

Я дотягиваюсь до пачки сигарет, а затем, вытащив одну, поджигаю ее и жду, пока та не дотлеет. Чувствуя нервозность и волнение, я достаю телефон и принимаюсь прокручивать поток уведомлений, которые постоянно игнорирую, а после захожу в «Инстаграм»[3]. Как только я нажимаю на ее профиль, тут же всплывает новая фотография.

На ней Люси сидит на своей кровати, вытянув ноги. В ее руках гитара, а всюду разбросаны бумаги. Камеру, вероятно, поставили на таймер, или, быть может, кто-то находился рядом. Кто-то, но не я, запечатлел ее улыбку на лице, которое частично прикрыто водопадом золотисто-каштановых волос.

Улыбка Люси. То, по чему я скучал, и то, что начало угасать несколько месяцев назад. Она сияет и светится, пропитанная истиной, и подчеркивает синеву ее глаз.

И в этой синеве что-то блестит. Что-то небесное и возвышенное, а не затерянное в глубине моря.

Подпись под фото гласит: «Больше никаких грустных песен».

Я сглатываю, мечтая, чтобы горло обжег ликер. Она снова пишет музыку. В скором времени она начнет играть на живых выступлениях и зажигать винные бары магией и мелодиями. Красть сердца, пленять умы и заставлять даже самых сильных мужчин ерзать на своих местах.

Искушение проявляется во многих формах, но ничто не сравнится с пением Люси.

В темные моменты я вспоминаю первый раз, когда смотрел ее выступления из угла бара.

Ее последняя песня была написана Стиви Никс[4], и я оказался околдован. Она была невероятна. Движение ее рта, хрипловато-низкий голос и мощный талант, исходящий из каждого сантиметра ее тела. Невинность и сексуальная привлекательность – все это стало моей погибелью.

Потом она подбежала ко мне, одетая в маленькое платье, с распущенными волосами и чертовски милой улыбкой, и выпалила что-то о том, что едва смогла кончить.

Черт.

Ее рот, столь искусный в создании музыки, заставил меня задуматься, в чем еще он хорош.

Мой член оживает при этой мысли, однако время не очень подходящее, поскольку Ике кричит мне из гаража о неисправном двигателе.

Ворча, я отбрасываю телефон в сторону, понимая, что данный ход мыслей сейчас ни к чему, и поправляю джинсы.

Единственное, что помогает мне пережить рабочий день, это осознание того, что вечером я увижу Люси.

* * *

Она мне не ответила.

Ее телефон выключен, а звук автоответчика снова и снова посылает ледяной холод по спине.

«Привет, это Люси. Вероятно, сейчас я пою своим собакам, но ваш звонок важен для меня. Правда. Оставьте свое сообщение, и я перезвоню вам. Мне очень жаль, что я пропустила ваш звонок. Пожалуйста, правда, простите меня, иначе сожаление о том, что я упустила возможность услышать ваш голос, будет преследовать меня всю жизнь. Никакого давления. Би-и-ип».

Когда в памяти вновь всплывает образ бледной и полуживой Люси, безжизненно лежащей в моих руках в тот рождественский день, я хватаю пальто и выбегаю через парадную дверь, чтобы поехать проверить ее.

Проблема в том, что я в стельку пьяный.

Я решил повести себя как идиот, когда пришел домой после работы и налил безответственное количество виски из-за ощущения, что меня преследуют и хотят утопить собственные призраки.

Сейчас я об этом жалею.

Что, если Люси попала в беду? Что, если я слишком раздавлен, чтобы помочь ей?

Я решил не брать мотоцикл, не желая добавлять еще больше вины на и так постоянно растущий груз на моих плечах, поэтому пару километров неуклюже бежал до ее дома.

Спотыкаясь на тротуаре без какой-либо чванливости и шатаясь, я наконец пролетаю лужайку перед ее домом, пока не прижимаюсь к кирпичной колонне. В последний раз я стоял здесь с подарком в руках для нее.

Теперь же я стою с пустыми руками и высоким уровнем алкоголя в крови.

Дом маячит передо мной, как тень всего того, что я оставил позади. Я благодарен виски за неясный взор, из-за которого едва узнаю желтый цвет кирпичей и борозды на ставнях.

Я никогда не пойму, что побудило ее купить это жалкое место. Оно не что иное, как могила призраков и грязи. Склеп. Но у Люси было другое мнение на этот счет. Она думала, что может превратить реликвии в золото. Старые кости – в новую жизнь. Ей хотелось превратить трагедию во что-то обнадеживающее. Даже когда мы были детьми, Люси поступала подобным образом: она ловко находила и соединяла разбитые кусочки, а Эмма склеивала их.

Что касается меня?

Я – разрушающий шар.

Кажется, я постучал, потому что дверь открылась.

Мне трудно удержать равновесие, даже несмотря на то что я прислоняюсь к большой колонне. Я до сих пор колеблюсь и сомневаюсь насчет встречи с ней. Люси стоит передо мной, держась за дверной косяк: костяшки ее пальцев белые, а глаза – пронзительно-голубые.

Даже в состоянии опьянения я вижу магию в них. Однажды ночью, когда мы сидели на колесе обозрения, ее глаза дымчатого небесного оттенка смотрели на меня. Тот голубой цвет был самым голубым, что я когда-либо видел: поразительный индиговый пигмент затмевал черную полосу.

Я зол на себя за то, что напился и не могу сейчас по достоинству оценить этот момент. Люси жива и стоит передо мной, вся сияя. Она дышит, ее сердце бьется. С ней все в порядке. Она рядом и протягивает мне руку.

Я моргаю, пытаясь сфокусировать зрение.

Снова моргаю, но в глазах двоится. Мне-то и одной Люси трудно сейчас противостоять.

Она произносит мое имя так же, как и всегда: словно изучила весь словарь, пока не нашла любимое слово, несравнимое с другими.

– Кэл.

Сглатывая, я пытаюсь оттолкнуться от колонны и выпрямиться, но ноги находятся под властью алкоголя. Надеюсь, она не заметила, что я чуть не упал.

– Ты в порядке? Ты не отвечаешь на телефон, – невнятно бормочу я, выдавая себя.

Ее брови хмурятся, а блеск в глазах тускнеет, сменяясь беспокойством.

– А ты в порядке? Тебе плохо? – Люси выходит на крыльцо, облаченная в сизо-белый цвет, и тянется ко мне. Она морщит нос, когда холодный ветер обдает ее лицо. – Ты выглядишь неважно.

Чертовы слезы наполняют ее голубые глаза, словно небо покрывается дождевыми тучами.

Она волнуется за меня.

Меня.

И я это ненавижу.

Удерживая себя на ногах, я прочищаю горло и уклоняюсь от нежности в ее тоне.

– Почему твой телефон выключен? С тобой точно все хорошо? – У меня чешутся руки от желания прикоснуться к ней. Целовать ее до тех пор, пока ее губы не станут такими же розовыми, как и нос. – Мне не нравится, что я не могу связаться с тобой.

Внезапно инстинкт и алкоголь заставляют меня наклониться к ней. В ответ она поднимает руки и прижимает их к моей груди, не давая мне упасть на нее.

От прикосновения Люси по телу проходит разряд. Эта физическая реакция пронизывает кожу. Я беспомощен перед этим чувством и даже не могу найти в себе силы, чтобы отойти в сторону.

Люси поднимает на меня глаза и хватается пальцами за мою рубашку. Она прижимается ко мне сильнее или же попросту поддерживает, не давая мне упасть.

– Кэл, заходи в дом и садись, – говорит она, ее улыбка тускнеет, но все еще сияет. – Я принесу тебе воды.

Я не хочу пить, я просто хочу поцеловать ее. Окутаться ее теплом.

Но она разворачивается прежде, чем я успеваю совершить глупый поступок, а затем хватает меня за запястье и затаскивает внутрь. Пока мои ноги пробираются через ее прихожую и приземляются на маленький коврик с изображением щенят в праздничной одежде, я пытаюсь осознать, где нахожусь. Я поднимаю взгляд и щурюсь, пытаясь сфокусировать зрение. Однако я благодарен, что не могу четко видеть или думать прямо сейчас.

Я внутри.

Я внутри дома – ее дома, моего дома.

Дома Эммы.

Вероятно, я издаю звук, напоминающий хрип или удушье, потому что Люси поворачивается ко мне с такими же большими глазами, как и зияющая дыра в моей груди.

– О боже… прости, – испуганно произносит она, хватая меня за руки. – Я не подумала. Хотела сделать как лучше. Я не…

– Все хорошо, – бормочу я, снимая ботинки так, что едва ли не падаю. – Рано или поздно это бы случилось.

В доме пахнет кукурузной мукой и пряностями с нотками сладости. Ваниль или мед. Крекеры. Оранжевое пламя танцует в камине и обволакивает меня подобно теплому одеялу, а также бросает мерцающие тени на ее лицо. Ею по-прежнему овладевают противоречивые эмоции.

– Прости, что заставила тебя волноваться, – произносит она, медленно отпуская мои руки. – Я поставила телефон на зарядку… – Люси бросает взгляд на телефон, лежащий на столе рядом с диваном. Провод подключен к телефону, но настенный адаптер лежит на ковре. – Упс.

Я подхожу к дивану и сажусь, потому что ноги отказываются держать меня.

– Все в порядке. – Нечеткий силуэт Люси тут же предстает перед моим взором.

– Ты уверен, Кэл? Ты пахнешь так… – Она изучает меня с маской беспокойства на лице. – Ты пахнешь так, будто выпивал.

Ленивая улыбка появляется на моем лице. Теперь, когда я знаю, что с Люси все хорошо, я наконец-то могу расслабиться. Она дышит и выглядит прекрасно, а ее дом пахнет домашней едой и ванильным кремом.

– Я принесу тебе немного воды…

Ее голос звучит отдаленно. Мои веки трепещут, и алкогольный туман окончательно настигает меня, как только тревога уходит. Я голоден, но больше изголодался по спокойствию. Даже в пьяном состоянии беспокойство брало вверх. Тело будило меня каждые несколько минут с вопросом, где она и в порядке ли, возвращая в воспоминания о том ужасном зимнем утре. Но она рядом, идет ко мне с кухни со стаканом воды в руке.

– Попей, пожалуйста, – просит Люси. Ее образ по-прежнему расплывчат, даже когда она наклоняется и ставит стакан рядом со мной. – Кэл, я переживаю.

– Хм. – Я издаю неразборчивый звук, откидывая голову назад, а затем тянусь к ней и цепляюсь за что-то мягкое: ее волосы и свитер. Через секунду я притягиваю ее к себе и усаживаю на колени. Она же в ответ прижимается ко мне.

– Кэл, – шепчет Люси с тоской и придыханием.

Я хочу крепко прижать ее, но здравый смысл вторит, что она все еще восстанавливается и слаба. Так что просто обнимаю ее.

Люси кладет голову мне на плечо и обнимает.

Мне до боли хочется запустить пальцы под ее свитер и пройтись по ее мягкой коже. Хочется спрятаться в ней, жадно слушать ее стоны, сделать своей.

Взять то, что она хранит для меня.

Но сейчас единственное, что мне хочется, – это запомнить стук ее сердца.

Люси расслабляется у меня на руках, и звук ее бьющегося сердца убаюкивает меня, подобно колыбельной.

Наконец-то я могу отдохнуть.

Глава 5

Люси

Часть меня всегда знала, что однажды утром я проснусь в одной кровати с Кэлом.

В моих фантазиях это выглядело как-то так: запутанные простыни, растрепанные волосы после секса, обнаженная кожа и сонные улыбки, которые расплываются на лицах подобно золотому свету, пробирающемуся сквозь шторы. За блаженным пробуждением последовал бы завтрак в постель, марафон объятий и бесконечные повторы прошлой ночи. Смех и стоны смешались бы в одно целое.

Но реальность настигает нас, смотрящих друга на друга с разных концов матраса. Его глаза тусклые и покрасневшие, волосы сухие, выражение лица полно сожаления, а кожа потеряла свое бронзовое свечение, что часто бывает зимой и в трудные периоды. Полностью одетый, но с обнаженной душой, Кэл делает глубокий вдох, пока я удерживаю на нем свой пристальный взгляд на расстоянии полуметра.

– Прости, – наконец произносит он хриплым голосом, а затем медленно и вяло дважды моргает, сводя брови с намеком на раскаяние. – Не хотел, чтобы так вышло.

На секунду я задаюсь вопросом, не думает ли он, что между нами что-то было.

Что-то такое, что назревало месяцами и до чего оставался всего один поцелуй.

Держа руку зажатой под щекой, я мотаю головой, отчего волосы падают мне на глаза. Я смахиваю их и придвигаюсь ближе к Кэлу.

– Ничего не было, – заверяю я.

– Было, – он перекатывается на спину, потирая лицо руками. – Ты приготовила ужин, а я напился до потери сознания.

Печаль застилает зрение. Я ожидала, что вечер пройдет по-другому, что тамале вновь объединят нас – первый шаг к исцелению и починке поломанного прошлого. Однако Кэл, кажется, делает шаги в обратном направлении. Он отключился на диване, крепко обняв меня, пока его хватка не ослабла, а руки не разжались. Злобный порок украл его. Поворот событий разочаровал, но меня больше расстраивает то, что он предпочел напиться, а не попросить помощи у меня.

Я помогла ему доковылять до кровати, чтобы он мог выспаться, а затем тоже заползла в постель и уснула, прижавшись лицом к его груди.

– Все в порядке, – шепчу я.

Это не наглая ложь. Здорово, что он борется, но я не позволю ему вариться в этом одному.

Кэл поворачивает голову и смотрит на меня сквозь заснеженное утреннее свечение, просачивающееся через окно. Сглатывая, он бормочет:

– Я здесь ради тебя.

Маленькая улыбка расцветает на лице: его слова заставляют сердце трепетать.

– Ты также должен быть здесь ради себя, – негромко возражаю я. – Это важно для меня, Кэл. Очень важно.

Всю жизнь я жила с разбитым сердцем.

Мне невыносимо видеть, как он чахнет.

– Я облажался, когда уволил тебя. Это была большая ошибка. – Он вновь безучастно пялится в потолок, продолжая массировать лоб, словно его одолела досадная мигрень.

Крошечная часть меня находит утешение в его признании, поскольку я считала так же, но это не длится долго. Боль оттаивает, потому что единственное, что сейчас может утешить меня, – это благополучие Кэла.

– Да какая теперь разница. – Я протягиваю руку, чтобы дотронуться до него и тем самым утешить. – Все в прошлом.

Усмехаясь, он качает головой.

– Ты говорила, что прошлое важно.

Я мотаю головой на его заявление.

– Важно лишь то, что имело для нас значение в прошлом. Мы забираем с собой светлые воспоминания и оставляем все остальные. Оставляем в прошлом то, что причиняет боль и не дает двигаться вперед.

Проблеск откровения озаряет его взгляд на секунду, а затем он моргает.

– Я просто… – Кэл вздыхает, вновь потирая лицо. – Ты словно моя единственная надежда, Люси, и я не могу избавиться от чувства, что тяну тебя на дно вместе с собой.

– Я не позволю тебе утонуть. Мы выплывем вместе.

– Это не так просто. Ты родилась сильной, – устало отвечает он. – А я нет…

– Никто не рождается сильным, Кэл. Никто. – Придвигаясь ближе, я украдкой бросаю взгляд на напряженные черты его лица и продолжаю более уверенным голосом: – Но мы все рождаемся борцами. И порой мы боремся ради того, чтобы стать сильными.

Он смотрит на меня томным взглядом. Между нами воцаряется напряженная тишина, словно он впитывает каждое мое слово, позволяя им проникнуть под кожу. Я наблюдаю, как дергается мышца на его скуле, когда он разрывает наш зрительный контакт и бросает взгляд на окно.

Затем в воздухе что-то меняется. Ветер внезапно меняет направление.

Кэл оглядывает комнату, впиваясь глазами в свежевыкрашенные персиковые стены, которые перекрыли некогда красно-синие полосы. Цвет спелой дыни напоминает о лете с палящим оранжевым солнцем и оставляет на губах сладкий вкус.

Мы в его старой комнате.

Я напрягаюсь, так как беспокоюсь о том, что могла пробудить не самые приятные воспоминания. Несмотря на его силу и массу, внутренний мир Кэла сейчас хрупок. Его суровая, брутальная внешность не намекает на человека с болью, скрывающейся внутри. Он хрупкий, как и все мы, и у меня совсем нет желания оставлять на его душе еще больше трещин.

Инстинктивно мне хочется начать болтать и извиняться, но я прикусываю нижнюю губу, позволяя ему самостоятельно обдумать все. Проходит несколько минут, потом еще столько же. Ничто не выглядит как прежде, но в этом-то и загвоздка. Я купила этот дом не для того, чтобы вариться в котле воспоминаний прошлого, – я купила его потому, что он заслужил второй шанс на жизнь.

Этот дом олицетворяет Кэла, он также олицетворяет меня и любого другого, кто падал лицом в грязь или подвергался нападкам.

Мы все заслуживаем того, чтобы нас отполировали и отреставрировали. И этот домик ничем не отличается.

Надеюсь, однажды он осознает это.

Когда Кэл садится, я замечаю на его спине отпечатки от плетеного изголовья. Он бросает на меня взгляд, и кажется, его глаза приобрели более светлый оттенок. Возможно, он уже все осознал.

* * *

Факт: тамале определенно могут быть такими же вкусными, если их просто разогреть на следующее утро.

Я кружу по кухне в черных штанах для йоги и огромном желтом свитере, выглядя как шмель, порхающий от стола до раковины. Моя яркая улыбка не сочетается с одеждой, и она также не в силах компенсировать мрачную энергетику, исходящую от Кэла после похмелья.

Грудь все еще болит от заживающей раны, поэтому я выпиваю обезболивающее и замечаю, как Кэл следит за моими движениями. Он отворачивается, когда я улыбаюсь еще шире.

Кофемашина издает очередной булькающий звук, сотрясая столешницу и тем самым пытаясь вывести Кэла из равновесия. Ее мне подарила кузина, кажется, несколько лет назад, и у меня не хватило смелости сказать ей, что я одна из тех людей на этой планете, кто не пьет кофе.

К тому же ее всегда было удобно держать под рукой, особенно после ночных посиделок с Алиссой и вином.

Вообще, я думаю, это подарок больше для Алиссы.

Кэл смотрит на кофеварку цвета морской волны.

– Ты не пьешь кофе, – подмечает он, наклоняясь вперед и упираясь локтями в стол.

Он выглядит изможденным. Я широко улыбаюсь, дабы сгладить мрачное настроение.

– Верно. Я никогда его не пробовала.

– Что?

Я поджимаю губы, раздумывая, насколько правдивый ответ стоит ему дать. Скользя по кафелю и доставая кружку из верхнего шкафчика, я откашливаюсь и тянусь к кофейнику. Правда одерживает вверх.

– Я всегда боялась пить кофе из-за здоровья, – признаю я. – Знаю, что оно повышает давление, поэтому решила перестраховаться. Наверное, глупо. Я уверена, что со мной все было бы в порядке.

Я подумала, что было бы неплохо вывести собак на неспешную прогулку.

Но потом вдруг вспомнила, как безобидная пешая прогулка на Рождество превратилась в неотложную медицинскую помощь. Остановка сердца. Легочная недостаточность, приведшая к операции по замене клапана.

И я начинаю понимать, что невозможно избежать того, чему суждено случиться.

Невозможно ни подготовиться, ни предотвратить это.

События просто происходят.

И единственное, что имеет значение, – это риск, на который мы идем, и воспоминания, которые в итоге создаем. Вот что важно. Все остальное произойдет в любом случае.

От молчания Кэла у меня по спине бегут мурашки. Тишину нарушает лишь звук напитка, льющегося в мою кружку, на которой написано: «Не волнуйся. Будь счастлива» – фраза, которой я не уделяла особого внимания, поскольку являюсь мастером и в том, и в другом.

Наконец, сжав ручку чашки, я поворачиваюсь лицом к Кэлу.

Глаза темнее, чем сам кофе, впиваются в меня в тот момент, когда я пересекаю кухню и ставлю перед ним полную кружку. Я делаю глубокий вдох и вновь широко улыбаюсь.

– Если ты все еще голоден, у меня есть немного хлопьев. Только без шоколадного молока. Думаю, я могла бы сбегать и…

– Нет. Ты все еще восстанавливаешься. Последнее, о чем тебе стоит беспокоиться, так о том, чтобы накормить меня, Люси.

– Ерунда. Конечно, я немного заторможенная, но не недееспособная. Может, я могу…

Кэл прерывает меня:

– Останься со мной.

Я готова возразить и развернуться, но Кэл хватает меня за запястье. От его прикосновения по моей руке разливается тепло. От его слов у меня перехватывает дыхание.

Пока сердце бешено колотится, я поворачиваюсь к нему лицом. Темные круги под глазами, спутанные волосы и отросшая щетина рисуют картину отчаяния. Его хватка усиливается.

– Что ты имеешь в виду? – говорю я, облизывая губы. – Я… я и так здесь.

– Нет. Я имел в виду… останься у меня. В моем доме. Лишь на некоторое время. – Еще одно сжатие запястья. Еще один пронзительный, безумный взгляд. – Врач сказал, что для полного выздоровления потребуется два-три месяца, а прошло всего шесть недель.

– Кэл, нет… я не могу.

– Почему? – Он встает и отпускает мое запястье. После этого его рука тут же скользит вверх и, пробегаясь указательным пальцем по моей ключице, слегка оттягивает вырез свитера, пока заживающие красные следы после операции не бросаются ему в глаза. – Я не смогу присматривать за тобой, находясь далеко.

От ощущения его пальцев, скользящих по коже, по телу проходит табун ненужных мурашек. Как назло, у меня перехватывает дыхание, отчего я едва не падаю в его объятия. Так не должно быть.

Одних прикосновений достаточно.

Я выпускаю застрявший в горле воздух.

– Мне уже лучше. Я только что разговаривала с врачом, и он сказал, что восстановление протекает хорошо. Мне нужно вернуться к прогулкам, следить за назначениями и приемом лекарств…

– Это же временно, – говорит он с мольбой в голосе. Будто просит милостыню. – Самое большее – пара недель. Мне бы тоже стало легче… пожалуйста. – Настойчивость пронизывает его вздох. – Мне нужно видеть тебя собственными глазами, быть уверенным, что с тобой все в порядке. Меня убивает, когда я не могу дозвониться до тебя.

Глядя на то, как его пальцы сжимаются и разжимаются на моих ребрах, словно он пытается защитить мое сердце от чего-то, я теряю равновесие. На мгновение я сжимаю его руку, а затем убираю ее со своей груди и поправляю свитер, дабы прикрыть шрам.

– Это плохая идея, – говорю я дрожащим голосом и сглатываю. – Учитывая нашу историю. – Я пристально смотрю в его глаза. В них вспыхивает пожар, в то время как в моих – волнение. – Всякое может случиться.

Всякое.

По правде говоря, не думаю, что теперь я против этого «всякого». Удивительно, но встреча со смертью лицом к лицу, похоже, возымела противоположный эффект: вместо того чтобы постоянно бегать от любви, я более чем когда-либо готова окунуться в нее с головой.

Если он хочет того же, то, пожалуй, я не против.

Да… я согласна.

Я бы отдала ему все драгоценные минуты, которые у меня остались в этом мире.

Но я понимаю, что он ищет другое. Кэлу нужны ни к чему не обязывающие, мимолетные отношения, без каких-либо ожиданий. Ему нужно мое тело и дружба, а не будущее со мной.

И уж точно не любовь.

Кэл напрягается, опуская руку, и встречается со мной взглядом.

– Я не позволю этому случиться.

Его утверждение клинком ударяет в мою и без того израненную грудь. Я опускаю подбородок, надеясь, что он не заметит мою реакцию.

– Я буду твоим другом, Люси. Я хочу быть твоим другом. Я о тебе забочусь. – Медленно приближаясь, он тянется к моей руке, которая сейчас дрожит. – Позволь мне заботиться о тебе.

Я крепко зажмуриваюсь.

Мама пробыла со мной четыре недели, прежде чем я отправила ее домой. Я скучаю по старым привычкам и той жизни, которая была до того, как меня постигла жестокая ирония судьбы. Она по-прежнему навещает меня почти каждый день и нянчится со мной как с маленькой. Я люблю ее за это, правда, но…

Но я чувствовала себя подавленно.

Мама многое значит для меня, но когда она волнуется и испытывает стресс, ее становится слишком много.

Большой палец Кэла скользит по тыльной стороне ладони.

– Люси, останься у меня. Я по-прежнему много работаю, так что у тебя будет личное пространство, но зато ты будешь… ближе.

На последнем слове его кадык дернулся. Затуманенным взглядом Кэл замечает, как я закусываю губу и тереблю рукав свитера, поэтому он опускает руку и ждет. Он хочет быть моим другом, просто другом, и я вполне смогу с этим смириться, если будут проведены четкие границы. В любом случае в этом и заключался смысл нашего воссоединения.

Я хотела вернуть друга.

Смутные воспоминания прошлого скручивают меня изнутри. Переход через границу дозволенного и серость общения заставляют меня сомневаться во всем.

Будет разумно согласиться пожить с ним несколько недель, пока идет восстановление и я знаю, что Кэл не станет давить на меня. Он жаждет одиночества так же, как я жажду сохранить свою независимость.

Вдобавок я также смогу позаботиться о нем.

В этой ситуации нет проигравших.

Медленно кивнув, я поднимаю оживленный взгляд и натягиваю радостную улыбку.

– Ты просто скучаешь по моему банановому хлебу, не так ли? – дразнюсь я.

Он моргает. Кэл не улыбается, так как еще не до конца пришел в себя, а затем расслабляет плечи и разжимает руки, словно сбрасывает с себя небольшой груз.

– До боли сильно.

Я улыбаюсь шире, наблюдая, как его взгляд на секунду скользит к моему рту, прежде чем он, сжимая челюсть, делает шаг назад. Увеличивает дистанцию между нами, входя в свое личное пространство.

У нас получится.

Прочищая комок в горле, я выдвигаю стул из-за стола и сажусь на него. Перекидывая волосы через плечо, я поглядываю на кружку с кофе. От него исходит небольшое облачко пара. Я всегда любила запах кофе и помню, как с нетерпением ждала утра, когда Алисса наполнит мой дом ореховыми и землистыми ароматами, от которых у меня все внутри трепетало так, словно я подставляю лицо солнцу.

В какой-то миг я хватаюсь за чашку и придвигаю ее к себе. Темная жидкость переливается через край, когда я подношу ее к носу и вдыхаю запах.

Затем делаю маленький глоток.

Я смотрю на Кэла и отпиваю больше, пытаясь состроить довольное лицо, хотя кофе обжигает и по вкусу напоминает грязь.

Он задумчиво наблюдает, его губы подергиваются в улыбке, которую он пытается скрыть.

– Нужно облегчить тебе задачу. Сахар и сироп помогут.

– Ага, – соглашаюсь я, поморщившись. – Тут не помешала бы нотка сладости.

Кэл прищуривается, слегка наклоняя голову набок.

– Что-то в этом роде.

Моя улыбка становится шире, когда он садится напротив меня и кладет обе руки на стол, наблюдая, как я делаю еще один глоток, потом еще, пока вкус не перестает быть противным.

Я впервые пробую кофе, и мое сердце не разрывается на части.

Я согласна остаться у Кэла.

Вместе с тем я надеюсь и молюсь, чтобы в конечном итоге между нами ничего не поменялось.

Глава 6

Люси

– О боже, ты выглядишь потрясающе.

Алисса едва не сбивает меня на скользком тротуаре, а затем принимается обнимать так, что мы начинаем раскачиваться. Мы стоим около витрины магазина, на повестке дня – скромный дневной шопинг. Мои пушистые наушники съезжают набок, когда мы чуть не поскальзываемся на льду из-за слишком пылких объятий.

– Ты тоже, – ухмыляюсь я. – Ты подстриглась?

Отстранившись и найдя равновесие, она поправляет свой укороченный боб.

– Чуть подровняла здесь, сделала небольшой каскад. Как тебе?

Оторвавшись от ее позы супермодели, я со смешком склоняю голову набок.

– Кажется, прошло слишком много времени с момента нашей последней встречи. Восстановление после замены клапана приносит гораздо меньше удовольствия, чем можно подумать.

Большинство людей, вероятно, съежились бы и сменили тему, однако Алисса ухватилась за мою попытку сохранить непринужденный тон общения. Она соединяет наши руки и притягивает меня к себе.

– Честно говоря, ты еще никогда не выглядела так хорошо, – выдыхает она, пожимая плечом. – Ты неплохо справляешься после остановки сердца. – На этот раз она съеживается. – Черт. Слишком мрачно.

Я смеюсь.

Это правда, что я больше не похожа на ту жалкую, бледную девушку, какой была месяц назад. Мои щеки украшает румянец, походка стала живой, а в волосах появились золотистые пряди после того, как Джемма предложила мне добавить изменений в свой внешний вид.

Я чувствую, что снова блистаю. Новый виток жизни.

Единственное – не хватает гитары в руках.

Когда меня посещает эта мысль, я бросаю взгляд на винный бар, находящийся справа от нас. Он расположен между кофейней и модным бутиком, и если я немного напрягу слух, то почти услышу веселый звук бубна. Пальцы под варежками покалывает. Последние несколько недель я сосредоточилась на написании песен, бесцельно перебирая гитарные струны, однако от желания выступить перед живой аудиторией у меня сводит живот от тоски.

Алисса увлекает меня в кофейню. Обычно я заказываю горячий шоколад либо ромашковый чай, однако сегодня у меня игривое настроение и я решаю попробовать капучино.

Подруга моргает своими длинными ресницами и указывает на мою чашку кофе, когда мы отходим от стойки с заказами.

– Новый год, новая ты?

– Думаю, да. – Я нерешительно делаю глоток. Вкус такой же резкий и невыносимый, поэтому добавляю пакетик сахара. – Встреча со смертью, похоже, побудила меня попробовать что-то новое. Почему бы не рискнуть?

– Или, – добавляет Алисса, потягивая фраппучино через широкую трубочку, – ты в самом деле умерла на Рождество. И перевоплотилась в любителя кофе.

Я морщу нос, насыпая в стаканчик два пакетика сахара.

– А вдруг ты Иисус?

– Что? – фыркаю я. – Иисус любил кофе?

– Наверное. Если кому и была нужна доза кофеина, так это ему. Кстати, мне вот приснилась рыбалка. – Она пожимает плечами. – Но думала я о рождественских чудесах… Эм… Не важно. – Ее глаза округляются. – Прости. Это моя третья кружка кофе, а сейчас только полдень. У меня сбой в работе организма.

У меня вырывается смешок, и я качаю головой. Попробовав капучино еще раз и убедившись, что оно стало вкуснее, мы выходим из уютного кафе.

– Может, нам стоит зайти и поздороваться с Нэшем? – размышляет Алисса, когда мы останавливаемся перед винным баром «Блисс». Ее взгляд мечется между мной и высоким окном. – Просто поздороваться.

Хммм.

Во мне пробуждаются инстинкты лучшей подруги, когда я оцениваю ее взглядом. Либо она употребила слишком много кофеина, либо же влюбилась в симпатичного бармена.

– Зачем? – уточняю я, наблюдая, как розовеют ее щеки.

Снова… возможно, дело в холоде, а может, во влюбленности.

– Чтобы поздороваться, – повторяет она в третий раз.

– Ты хочешь поздороваться?

– Ему было бы приятно, Люси. Мы стоим возле его бара как раз в то время, когда он открыт. И я знаю, что Нэш работает по четвергам, так почему бы не зайти и не поздороваться в знак дружбы?

Она тщательно спланировала нашу вылазку.

Алисса ловит свое отражение в стекле и распушает волосы, затем поправляет фисташково-зеленый шарф на шее, теребя бахрому по краям. Прочищая горло, она бросает взгляд в мою сторону.

Я натягиваю на лицо понимающую улыбку.

– Что?

– Ничего. – Я тут же прячу все эмоции, делая еще один глоток кофе. – Ты выглядишь взволнованно.

– Это из-за эспрессо.

– Ладно.

Она прищуривается и сжимает свои сливовые губы в тонкую линию. Затем моргает.

– Ты сейчас читаешь мои мысли. Ты – Иисус.

– Боже, – хихикаю я, заглядывая в окно и привлекая внимание Нэша – он тут же выходит из-за стойки бара и направляется к нам. Помахав рукой, я оглядываюсь на Алиссу, которая по-прежнему пристально изучает меня, словно пытается прочитать мои мысли. – Ничего страшного, если у тебя есть к нему чувства. Он мне никогда не нравился как парень.

– Что? У меня нет к нему…

Нэш открывает дверь и высовывает голову, широко улыбаясь.

– По ту сторону двери теплее, – шутит он, пропуская нас внутрь. Он переводит взгляд с меня на Алиссу, затем снова на меня. – Рад встрече. Давно не виделись.

– Хех, да, привет. Я просто хотела поздороваться. – Алисса выглядит взволнованной, хотя прежде никогда не волновалась. Ее волосы приподнимаются, когда по ним пробегает сквозняк, поэтому она пытается уложить их обратно, чуть не расплескивая свой напиток.

Стоя за моей спиной, она подталкивает меня вперед, и я снова не могу удержаться от смеха. Так приятно провести день с друзьями, подышать свежим воздухом, почувствовать легкость на душе и посмеяться.

Моя мама, благослови ее Господь, постоянно напоминала о том, что я чуть не умерла, а сегодняшний день – данный момент – является напоминанием о том, что я все еще жива.

Все дело в отношении к жизни.

Винный бар – как дополнительное одеяло, окутывающее душу теплом и уютом. Внутри меня также приветствуют приглушенный свет и тихая музыка. Натали Имбрулья исполняет серенаду о том, что безупречно чистый небосвод разорван на части. Слушая ее, я чувствую, будто вновь собираюсь воедино.

Мой телефон вибрирует в кармане пальто, когда мы занимаем стулья у барной стойки.

– Хочешь картофельных шариков? – спрашивает Нэш, проводя тряпкой по барной стойке. – Эдди здесь, поэтому может что-нибудь приготовить.

«Блисс» знаменит своими фирменными закусками из картофельных шариков в стиле энчилада, поэтому мы обе с готовностью киваем и просим разделить порцию на две части, а также добавить к ним измельченную свинину.

Я достаю телефон и смотрю на новое сообщение, высвечивающееся на экране.

Кэл:

Зашел в магазин за продуктами. Какой корм едят собаки?

Волнение обостряется при воспоминании о том, что я буду жить в одном доме с Кэлом неизвестно сколько недель. Тем не менее, когда я отвечаю, на лице расцветает улыбка.

Я:

Это так мило с твой стороны, спасибо. Они едят корм со вкусом курицы:)

Кэл:

Принято.

Алисса толкает меня плечом, незаметно заглядывая в мой сотовый.

– Как дела?

– Хорошо, – отвечаю я, засовывая телефон обратно в карман. – Я поживу у него некоторое время.

– Что?

– Он предложил. Идея, правда, неплохая. – Я посылаю Нэшу благодарную улыбку, когда тот ставит перед нами два стакана с водой. – Здорово иметь рядом того, кто готов присматривать за тобой первые несколько месяцев после операции. Мама вела себя чересчур… заботливо, – признаюсь я с нотками вины в голосе. – Однажды я чихнула слишком много раз подряд, и она почти набрала 911.

Алисса заправляет прядь волос за ухо, пока возится с соломинкой.

– Ну, технически сердце останавливается, когда чихаешь.

– Это миф, – усмехаюсь я. – Я просто хочу сказать, что Кэл беспокоится. Он многое потерял, так что я понимаю его. Мы можем помочь друг другу исцелиться.

Хотя я почти уверена, что Алисса находится в команде Кэла, тем не менее она все еще держит обиду за тот инцидент в мастерской, когда я на несколько недель оказалась беспомощной. Мне всегда было легко прощать, поскольку я твердо верю во второй шанс и знаю, что Кэл сожалеет о том, что уволил меня.

Ему тоже было больно.

Ему до сих пор больно.

– Что ж, возможно, это не такая уж и плохая идея, – подытоживает Алисса, провожая взглядом Нэша в баре. Она отводит глаза, когда тот оборачивается. – Я живу слишком далеко, чтобы навещать тебя так часто, как хотелось бы. И хотя у меня все еще есть желание ударить Кэла за то, что он заставил тебя страдать, я видела, в каком он был состоянии в больнице. У него был такой ужасный, затравленный взгляд, как в тот день, когда мой отец случайно въехал в двенадцатилетнюю меня на подъездной дорожке. Искреннее чувство вины.

– Ты серьезно? – Она никогда раньше не рассказывала эту историю. Я смотрю на нее не моргая.

– Ага, но я не пострадала. Он ехал медленно, а я проезжала позади на велосипеде, не глядя по сторонам, – объясняет она, облокачиваясь на стойку. – Я заработала несколько ушибов и пару шишек, но, к счастью, на мне был шлем. – Откидывая прядь волос со своего лица, она наклоняется ко мне и мягко улыбается. – Дело в том, что все мы о чем-то сожалеем и порой слишком сильно мучаем себя. И это должно быть единственным нашим наказанием. Однако мы можем вынести из этого урок и пытаться стать лучше. Просто будь осторожна, хорошо? Моему отцу до сих пор требуется целая вечность, чтобы выехать с парковки, потому что он боится, что кого-нибудь собьет. Чувство вины слишком сильное – не думаю, что оно когда-нибудь пройдет. Оно меняет человека.

Нэш подходит к нам с тарелкой аппетитной горки из картофельных шариков и небольшой миской со свининой, затем наклоняется, опираясь на ладони, и смотрит на Алиссу.

– Черт, возможно, нам придется отказаться от кофе и перейти сразу к алкоголю, – подмечает он, ухмыляясь. Его золотистые волосы освещены светом безвкусной люстры. – Это было трогательно.

Алисса театрально кланяется, вставая со стула.

– Глубокие размышления с Алиссой Акинс. Чаевые приветствуются.

Мы с Нэшем одновременно достаем купюры и бросаем их в нее, пока все не разражаемся дружным хохотом.

– Мы должны сходить куда-нибудь на этих выходных, – оживляется подруга некоторое время спустя, когда мы сидим с набитыми животами и с испачканными от соуса лицами. Она облизывает пальцы, причмокивая. – Ничего особенного. Просто выпьем и пообщаемся.

Честно? Звучит замечательно.

– Я бы с удовольствием. Напишу Джемме и Ноксу. Может, мне даже удастся убедить Кэла присоединиться.

– Я с вами, – кивает Нэш, хлопая в ладоши. – Как насчет «Ред Клауд»? Там довольно классно.

Мы все соглашаемся.

Пока мы обдумываем план, я смотрю на пустую сцену, украшенную гирляндами, и мечтаю вернуться к пятничным выступлениям. Я тоскую по музыке, по волшебству, по чувству, которое вновь овладевает мной.

Я думала, что смогу справиться с этим в течение трех месяцев, но мне никогда еще не было так тяжело.

Пение дается мне легче всего, и я жажду вернуться к нему.

Я прерываю непринужденную беседу ребят, кивком указывая на сцену и привлекая внимание Нэша.

– Как думаешь, когда я смогу вернуться? – Я планировала начать работать у него барменом с наступлением нового года, но этот план рухнул одним ветреным рождественским утром. Я вздыхаю. – Я скучаю по выступлениям.

– Тебе не обязательно спрашивать, Люси, – непринужденно говорит Нэш, его нефритовые глаза сверкают в ярком свете бара. – Мы все скучаем по твоей музыке так же сильно, как и ты скучаешь по выступлениям.

Улыбаясь, я ковыряю вилкой в картофельных шариках и мысленно составляю новый сет-лист. Затем хватаю свой телефон и отправляю Кэлу сообщение с просьбой позвонить.

Я:

В субботу мы собираемся в «Ред Клауд». Это в Шорвуде. Хочешь пойти?:)

Ответ приходит через несколько секунд.

Кэл:

Мне нужно работать, так что, скорее всего, не получится.

Я в смятении поджимаю губы.

– Так что… по-твоему, отношения все еще возможны? – интересуется Алисса, замечая, что я до сих пор копаюсь в телефоне, словно какой-нибудь магический ритуал с куклой вуду может изменить его ответное сообщение на радостное «да». – Я имею в виду с Кэлом.

Меня охватывает тепло при одной мысли о том, что я могу переступить черту и превратить нашу дружбу в нечто большее. В итоге я качаю головой.

– Он этого не хочет. Он прямо сказал мне, что ему нравится быть одному. Кэл не желает к чему-то привязываться, так что я не собираюсь настаивать. Я не против быть просто друзьями.

Алисса возражает:

– Привязываться? Будто он уже не влюблен в тебя.

У меня скручивает живот.

– Все иначе, Лис. Конечно, нас влечет друг к другу, но если я снова сделаю первый шаг, то, боюсь, это только разобьет мне сердце. Я буду ожидать большего, а ему это не надо. Так будет лучше.

– Как скажешь. – Она вздыхает и вешает сумочку на плечо. Пошатываясь, Алисса оставляет чаевые на стойке, а затем берет салфетку, чтобы промокнуть губы. На ней оказывается нацарапан текст синими чернилами. Подруга пробегает взглядом по знакомому почерку и быстро засовывает листок в карман куртки, прочищая горло. – Готова к походу по магазинам? – выпаливает она, поднимаясь со стула.

Я киваю и следую ее примеру.

– Готова.

Мы расплачиваемся за еду, прощаемся с Нэшем и неторопливо выходим за дверь.

Я не рассмотрела, что было в записке, однако Алисса после этого будет сиять от счастья весь оставшийся день.

* * *

В целом все выглядит по-прежнему.

Я обвожу взглядом лобби: от загроможденной стойки администратора до карусели с шурупами и белой доски с пятнами, висящей на стене. Она все еще украшена выцветшими сердечками и счастливыми лицами.

«Уголок Кэла» – написано сверху замысловатыми буквами ярко-розового цвета. Я сделала доску, дабы привлечь внимание клиентов, но была уверена, что Кэл уберет ее, как только я уйду.

Даже колокольчики до сих пор висят над дверью, отчего я задаюсь вопросом, намеренно ли он их оставил или по чистой случайности. В любом случае, когда я вхожу в магазин впервые с середины декабря – с того дня, когда Кэл довел меня до оргазма на своем рабочем столе, а затем быстро уволил, – от звука их перезвона у меня екает сердце.

Мои щеки горят при воспоминании об этом.

Аромат расплавленного воска с ноткой цитруса проникает в ноздри, когда дверь служебного помещения распахивается, показывая знакомые лица. Парни приветствуют меня один за другим.

– Срань господня! – восклицает Данте, излучая неподдельную радость при виде меня. Он вытирает грязные руки о комбинезон и подмигивает мне. – Вот уж не думал, что снова увидим здесь наш любимый солнечный лучик.

В ответ на это я с сияющей улыбкой протягиваю им корзинку, заполненную маффинами с яблоками и корицей. Приятно осознавать, что по мне скучали и искренне рады.

– Я пришла с подарками. И рекомендациями для нового администратора, – говорю я в шутку, бросая взгляд на стол, заваленный папками и счетами.

– Поверь мне, мы умоляли босса исправить эту чудовищную ошибку, – соглашается Данте, после чего выхватывает корзинку со сладостями и крепко обнимает меня одной рукой. Он пахнет бензином и мятой. – Мы скучали по твоему хорошенькому личику. И по твоим первоклассным способностям к уборке.

Все еще широко улыбаясь, я отстраняюсь и провожу рукой по своему конскому хвосту, переключая внимание на закрытую дверь кабинета на другом конце лобби.

– Кэл здесь?

– В кабинете. Заканчивает составлять отчеты, – подтверждает Кенни. – Он не в лучшем настроении.

– А вообще бывает иначе? – Я заставляю себя рассмеяться, хотя смех выходит натянутым, но это никого не удивляет. Меня охватывает беспокойство, когда я слышу, что в первый день нашего сожительства Кэл не в духе, отчего я придумываю оригинальные способы развеселить его.

Способы, которые, во всяком случае, предполагают, что одежда останется на нас.

– Сегодня он испортил клиенту тормоза, – со вздохом добавляет Кенни, вытирая тряпкой мокрое от пота лицо. – Использовал не ту тормозную жидкость.

Я хмурюсь.

– О нет. Это не похоже на Кэла, он всегда такой внимательный.

– В последнее время он сам не свой, – перебивает Ике, пронзая меня взглядом, который говорит больше, чем я в состоянии расшифровать. Бледно-голубые глаза светятся дурным предчувствием, словно он искренне беспокоится о своем боссе. Словно он знает то, чего не знаю я. – Сделай нам всем одолжение, присмотри за ним, куколка.

Предупреждение повисает между нами, как звук сирены, возвещающий о торнадо.

Мой желудок сжимается.

– Конечно, – киваю я. – Разумеется. Вообще-то я собираюсь пожить у него… какое-то время. Пока полностью не поправлюсь. – Я снова играю со своим конским хвостом, перекидывая его через плечо.

– Слышал об этом, – кивает Данте, проводя языком по верхней губе. – Либо эта затея окажется очередным провалом, либо именно тем, что ему сейчас нужно. – Засовывая руки в карманы, он склоняет голову набок, словно взвешивает шансы. – Очень надеюсь, что последнее.

После этого все трое мужчин замолкают, пристально глядя на меня.

Я сглатываю, когда сирена начинает выть громче, приказывая мне немедленно укрыться.

Затем дверь кабинета распахивается, и оттуда выходит Кэл, надевая бейсболку на голову и что-то бормоча себе под нос. Он изучает лист бумаги в своих руках, пока боковым зрением не замечает, что в другом конце комнаты собралась толпа.

Он поднимает голову и, увидев меня, смешавшуюся с парнями, удивленно моргает.

– Что ты здесь делаешь?

Не совсем то радостное приветствие, на которое я рассчитывала, но тем не менее я улыбаюсь.

– Эй! Я подумала, что стоит зайти и поздороваться со всеми, прежде чем отправлюсь к тебе. – Я указываю пальцем на кексы. – Я принесла углеводы. Маффины с яблоком и корицей.

Его усталые глаза скользят по моему тонкому платью с геометрическим принтом и черным чулкам, а после хмуро переходят на Данте.

– Вы закончили?

Данте отступает от меня на шаг, как будто взгляд Кэла стал мрачным из-за того, как близко мы стоим друг к другу.

– Да, босс. Ты все уладил с Доусоном?

– Ага. – Кэл роется в карманах, а когда не находит то, что искал, вздыхает. – Ты можешь идти. Увидимся завтра.

В комнате повисает напряжение, из-за которого я никак не могу вздохнуть полной грудью. Когда Ике и Кенни обнимают меня на прощание, а затем уходят, Данте ненадолго задерживается, поглядывая на Кэла, который что-то достает из принтера.

Я прочищаю горло.

– Знаешь, в субботу я встречаюсь с друзьями, можешь с ребятами подъехать к нам, если захотите выпить. Место находится далеко отсюда, но было бы неплохо встретиться, – говорю я, все еще улыбаясь и стараясь не обращать внимания на настороженный взгляд Кэла, который исподтишка смотрит на меня. – То, что ты пришел в больницу, действительно много для меня значит. Думаю, я угощу всех.

На его лице читается нерешительность.

– Бишоп будет там?

– Не уверена, – пожимаю я плечами. – Мне показалось, ему это неинтересно.

– Увидимся завтра, Данте, – говорит Кэл грубым тоном и с предельно ясным посылом.

Мы оба смотрим на стол, затем снова друг на друга. Я заставляю себя улыбнуться, чтобы не показывать истинные эмоции.

Выдохнув, Данте делает еще один шаг назад и слегка кивает в знак согласия.

– Ага, скорее всего, я приду. Напиши мне адрес, милая. – Он машет мне рукой, а затем уходит. – Рад был тебя видеть.

– Взаимно. – Я наблюдаю за тем, как трое парней машут мне руками, а после исчезают в комнате отдыха. Когда в лобби остаемся только мы с Кэлом, я поворачиваюсь к нему. – Извини, что заскочила без предупреждения. Я заберу своих собак, а потом отправлюсь к тебе домой. – В ответ я слышу только что-то вроде ворчания, поэтому продолжаю: – Если ты не против, конечно. Я полностью пойму, если…

– Да, я хочу, чтобы ты осталась у меня, Люси, – говорит он, глядя на меня. – Это моя идея, помнишь?

Я сглатываю.

– Помню, но…

– Но ничего. Увидимся дома.

Хорошо.

Что-то не так.

Мне казалось, Кэл с нетерпением ждет нашего сожительства, но он ведет себя так, словно я доставляю ему неудобства. Не желая, чтобы он увидел мои мокрые от слез глаза, я разворачиваюсь и направляюсь к входной двери.

– Скоро увидимся, – бормочу я, чувствуя обиду и опустошение.

– У меня просто плохой день! – кричит он мне, когда я берусь за ручку двери. – Ты тут ни при чем.

Я оглядываюсь на него через плечо и слегка киваю. Он наклоняется вперед, опираясь на стол; вены на его руках вздуваются, а в глазах читается отчаяние. У меня щемит сердце.

– Я понимаю. Не беспокойся.

Я не понимаю и беспокоюсь.

Он сказал, что его настроение не имеет ко мне никакого отношения, но я не особо верю в это.

Унылый блеск в его глазах, чрезмерное употребление алкоголя, нависшая над головой темная туча – Кэл всегда был угрюмым и замкнутым, но сейчас все по-другому. Ощущение, будто я его спусковой крючок.

Его отрицательные заряды столкнулись с моими положительными, отчего над нами начинает сверкать молния.

Когда я снова поворачиваюсь, чтобы уйти, Кэл подходит на несколько шагов ближе, чем заставляет меня остановиться.

– Если ты хочешь пойти куда-нибудь с Данте, я не буду стоять у тебя на пути.

Я замираю и, округляя глаза, поворачиваюсь к нему лицом.

– Что? – Сердце ухает в пятки при этом заявлении. – Мне казалось, ты говорил, что от него одни неприятности.

– Не больше, чем от меня. – Он размашисто, но при этом медленно шагает ко мне. Похоже, внутренний конфликт Кэла доставляет ему такую боль, что на его лице проявляются морщины, а от сказанного того гляди и стошнит.

Его взгляд говорит: делай что угодно, только не встречайся с Данте.

Он смотрит на меня пронзительно и выжидающе.

Я озадаченно хмурю брови.

– Нет… он мне неинтересен в этом плане. Он просто друг.

Это правда – меня не привлекает Данте. Меня не привлекает никто, кроме Кэла.

Клянусь, он испускает вздох облегчения, от которого все его тело расслабляется. Плечи опускаются, а бицепсы подергиваются. После этого он быстро кивает мне, явно не желая настаивать на своем предложении.

– Ладно, хорошо. Тогда не встречайся с Данте.

Я хмурюсь еще сильнее, пытаясь понять его.

– Ты в порядке? – тихо спрашиваю я. Так тихо, что едва слышу, как вырываются слова.

Между нами повисает долгая пауза. В его молчании прячется столько всего, о чем он недоговаривает.

Наконец Кэл оживает и бормочет:

– Я в порядке. Увидимся позже.

Ложь рассыпается у меня под ногами, как конфетти, и я, кивая, посылаю ему слабую улыбку. Кэл разворачивается и плетется к столу, тогда как у меня остаются силы лишь на то, чтобы покинуть мастерскую.

* * *

Час спустя я вваливаюсь в дом Кэла с огромным чемоданом и гитарой, а мои корги проносятся мимо, словно заметили впереди священный грааль в собачьих костях. Но в итоге они вообще ничего не видят, а просто увлеченно бегают кругами вокруг кофейного столика, пока Стрекоза не взвывает от ужаса и не бросается по лестнице в подвал.

Недели обещают быть долгими.

– Вот, – говорит Кэл, выходя из коридора и указывая на мои вещи. – Я все принес.

От него пахнет алкоголем, и меня тут же охватывает ужас. Его обычный дубовый аромат парфюма перебивается бурбоном – неужели он уже выпил? С момента нашей последней встречи прошло не больше часа, так что, должно быть, он опрокинул в себя бутылку, как только переступил порог дома. Глубокое беспокойство пробирает меня до костей.

– Спасибо, – говорю я ему, изображая на губах улыбку, скрывающую беспокойство. Мы стоим лицом к лицу в течение долгого времени, и я понятия не имею, что делать дальше. Я мечтаю о приятных осенних вечерах, о теплом сидре и том, как мы будем держаться за руки. Мечтаю о том, как мы будем лепить вкусные равиоли и наполнять их начинкой воскресным утром, как будем украдкой улыбаться и нежно прикасаться друг к другу, а праздничная музыка будет заполнять пространство между нами. Я прикусываю губу и бросаю взгляд на рояль, накрытый черной тканью. – Я ценю то, что ты позволил мне остаться здесь.

Кэл не отвечает. Вместо этого он подходит ближе, ставит мой чемодан и футляр для гитары у своих ног и заключает меня в объятия.

Я смотрела куда-то в сторону, поэтому совсем не ожидала, что он обнимет меня, однако мое тело, как и всегда, рефлекторно прижимается к нему. Оказавшись около груди Кэла, я поднимаю руки и кладу их на его обтянутые джинсами бедра, а затем утыкаюсь носом в футболку. Аромат мыла и геля для душа «Морской бриз» перебивает запах виски, отчего меня переполняет удовлетворение.

– Все нормально? – спрашивает он хриплым, низким голосом. Кэл сжимает меня крепче, его непослушная рука скользит по моей спине и запутывается в волосах. – Мне просто нужно было прикоснуться к тебе. Почувствовать тебя. – Он делает глубокий вдох, щекоча волосы у меня на макушке. – Убедиться, что ты действительно здесь.

Здесь звучит очень похоже на… живая.

Он должен знать, что я все еще жива, что не бросила его на том тротуаре.

Поэтому я киваю.

– Я здесь.

Я здесь, я здесь, я здесь.

Однако все, что мне действительно хочется сказать, когда я поднимаю подбородок и встречаюсь с ним взглядом, это: «А ты?»

Глава 7

Кэл

Я смотрю на серебряную коробочку, на поверхности которой играют солнечные зайчики, а затем встряхиваю ее, слушая, как внутри танцует горсть крошечных таблеток. Сердце учащенно бьется при воспоминании о том, как одна из них скользнула мне в горло, и об эйфории, которая пришла сразу после этого.

Слабость.

Вот что это такое на самом деле. Именно так ощущается баночка, которую я держу в руке.

Поскольку Ике отказывается мне помогать, я написал сообщение своему старому знакомому из тату-салона «Джолин». Оскар – сомнительный тип с сальными волосами, прихрамывающей походкой и двумя уголовными статьями. Я прекрасно знал, что Оскар не станет мучить меня чувством вины или пытаться убедить обратиться к психотерапевту. Я знал, что он не будет смотреть на меня так, как Ике, – с жалостью. Оскар просто взял у меня деньги, пожал руку и отправил восвояси.

И на этом все.

Я прищуриваюсь, глядя на банку.

Я еще не принял ни одной таблетки, даже не заглядывал внутрь.

С тех пор как ушел с работы, я только и делаю, что пью, чувствуя себя нервным и раздражительным. Люси не заслужила подобного отношения к себе, особенно после того, как стала свидетельницей моего паршивого настроения в мастерской. Алкоголь успокаивает мое внутреннее смятение, держит моих демонов в узде. Я могу расслабиться, могу стать лучше, могу стать сильнее ради нее.

Это лишь временно, пока я не возьму себя в руки. Сейчас мои раны слишком сильно болят.

На лбу у меня блестят капельки пота, а в груди возникает тревожный спазм. Прошли годы с тех пор, как я в последний раз ехал по этой дороге, похожей на черную дыру, и поклялся, что больше никогда не сверну на нее. И все же я уже на ней. Подбираюсь все ближе и ближе к краю, кипя от собственного безумия.

После напряженного часа, когда я устраивал Люси в комнате для гостей и тайком проносил в свою спальню бутылки «Джима Бима»[5], я чувствую себя потерянным. Мне так сильно хотелось, чтобы Люси жила со мной, однако теперь, когда она здесь, я не знаю, что, черт возьми, делать. Она все еще кажется мне недосягаемой. Ее испытующие взгляды вызывают во мне чувство стыда. Она заслуживает лучшего, а не такого человека, которым я становлюсь.

Я находился в коридоре и наблюдал, как она распаковывает свой чемодан. Люси стояла ко мне спиной, но я все равно увидел, как она достала маленькую игрушку – панду – и положила ее на кровать. Ту самую, которую я выиграл и подарил ей, потому что старался стать лучше, потому что боролся за нее.

Потому что у меня не было другого выхода, кроме как выиграть эту игрушку и наблюдать за тем, как ее лицо озаряется неподдельной радостью.

Невесомая, прекрасная радость.

В тот вечер ее глаза сверкали. Как и мои.

Думаю, в тот момент я действительно почувствовал, что могу чего-то добиться. Ради нее, ради себя. У нас могло бы что-то получиться.

Черт… я хочу попытаться снова. Мне хочется бороться, победить и стать достойным ее, однако внутри я словно умер.

Голова идет кругом, когда я чувствую ее присутствие.

Люси стоит в дверях моей спальни в светло-голубом платье; ее длинные, растрепанные волосы оттенены солнечными пря-дями.

Даже после всего, что ей пришлось пройти, она все равно не унывает.

Она купается в лучах солнца, в то время как я скрываюсь в тени.

Я прячу банку в кулаке.

– Привет. – Мой голос дрожит, словно она увидела то, что я пытаюсь скрыть. Ее глаза распахиваются чуть шире, в них виднеется тревожность.

– Ты в порядке? – спрашивает Люси, делая маленький шажок к кровати. – Ты сидишь здесь один в темноте.

– Все хорошо. – Я сжимаю банку сильнее, пока серебристые края не впиваются мне в кожу. – Что случилось?

Юбка ее платья развевается, когда она беспокойно покачивает бедрами из стороны в сторону.

– Я приготовила ужин. Мясной рулет и сладкий картофель. И салат. И гренки.

Черт, она идеальна.

Слишком идеальна.

Слишком идеальна, чтобы быть здесь, в этом доме, со мной, делить пространство с моими демонами. Она не должна находиться так близко к моей слабости.

Но и не находиться здесь она тоже не может – я этого не переживу.

Я наблюдаю, как уголки ее губ приподнимаются, когда она смотрит на меня. Ее улыбка заставляет меня хотеть, чтобы таблетки загорелись у меня в руке.

Вероятно, я смою их.

– Ты уверен, что все в порядке, Кэл? – После моего молчания ее улыбка слегка увядает, а глаза тускнеют. – Хочешь, я принесу ужин сюда?

– Говорю же, все в порядке. – В моем тоне слышатся горечь и яд. Я не хотел, чтобы так получилось, но меня разрывают пополам, тянут в одну сторону, дергают в другую, отчего мне трудно скрыть боль в голосе. – Прости, – пытаюсь я снова. – Я в порядке. Приду через минуту.

Люси колеблется, заламывая руки перед собой и покусывая губу. Я до смерти хочу поцеловать ее.

– Конечно, хорошо, – говорит она. – Я накрою на стол.

С ее лица давно исчезла улыбка. Я провожу свободной рукой по лицу и сжимаю переносицу, ненавидя себя за то, что стер радость с ее милого личика.

– Хорошо, – бормочу я.

Кивнув, она выходит за дверь.

Она выходит, но аромат груш и сахарного тростника остается со мной, и этого сладкого облака достаточно, чтобы поднять меня на ноги и провести через всю комнату к прикроватной тумбочке.

Я бросаю таблетки внутрь и захлопываю ящик.

* * *

Я снова там.

Конец мая.

Знакомая темная ночь окутывает меня. Грозовые тучи разряжаются дождем, предупреждая об опасности. К нашему дому подъезжают полицейские машины.

Красные и синие фонари ослепляют.

Я зову родителей, поскольку весь вечер смотрел в окно, ожидая, когда сестра придет домой. Папа только что вернулся после того, как несколько часов бродил по окрестным улицам в поисках Эммы. Он промок до нитки. Его бьет дрожь, и ему плохо. Я никогда раньше не видел отца таким беспомощным – до такой степени, что он, уткнувшись лицом в кухонную раковину, всхлипывает и срыгивает, а мама гладит его по спине и приговаривает, что все будет хорошо.

Папа заверил меня в том же, когда я расхаживал по гостиной, нервно ероша свои волосы. Он не позволил мне пойти на поиски вместе с ним, слишком боясь того, что мы можем найти.

И того, что я могу увидеть.

– С ней все будет в порядке, сынок. Мы найдем ее. Она просто свернула не туда и скоро вернется, – пообещал он мне, но его голос дрожал и ломался. Его кожа побледнела, а глаза стали дикими. Они остекленели от глубокого осознания того, что ничего не будет хорошо.

Эммы здесь нет – она так и не добралась до дома Марджори.

Она не дома, и ее нет у Марджори. Ее нигде нет. Ее, черт возьми, нет.

Родители выбегают из парадной двери еще до того, как полицейские успевают выйти из своих патрульных машин. Дверь остается распахнутой настежь, раскачиваясь взад-вперед, и я выхожу на крыльцо, чувствуя, как учащается сердцебиение.

К маме и папе направляется полицейский, неся с собой плохие новости.

Я стою далеко, однако вижу выражение его лица. Оно искажено. Когда мама налетает на него, требуя ответов, тот качает головой.

Слова заглушаются раскатами грома и яростным ветром, но я кое-что слышу.

Ее нашли.

Он сожалеет.

Умерла.

Она умерла.

Ему жаль.

Умерла, умерла, умерла.

Ледяной дождь хлещет по мне, сливаясь со словами.

Ноги папы подкашиваются, и он оседает на траву.

Мама воет, как бешеное животное, и падает к ногам полицейского на подъездной дорожке.

– Нет! – Никогда раньше я не слышал такого жалобного звука. Человек не может так кричать. Это не может быть мама. – Нет, пожалуйста, нет! – Она хватается за его лодыжку, а я моргаю сквозь капли дождя, пытаясь осознать происходящее.

Умерла, умерла, умерла.

Эмма умерла.

– Моя малышка! Моя малышка! – Последние слова вырываются из нее жалобным стоном.

Ее.

Больше.

Нет.

Она ушла из дома, но так и не добралась до Марджори. Потому что меня не было с ней.

Потому что я не настоял, не пошел следом, чтобы обеспечить ее безопасность.

О, черт.

О, черт.

И тут Люси бежит ко мне из соседнего двора; белое платье прилипло к ее гибкой фигуре, лицо такое же бледное. Дождь спутывает ее волосы, ноги скользят в разные стороны, но она подходит ко мне, вздыхая с облегчением, когда замечает меня.

– Кэл! – она запыхалась. – Кэл, что происходит?

Я тоже задыхаюсь.

Моя сестра умерла. Я не могу дышать.

Наконец я встречаюсь с ней взглядом и даже что-то говорю. Вроде я пересказываю ей те слова, которые мне удалось уловить на ветру, но я не слышу себя.

В памяти ярко запечатлен тот момент, как я, находясь в объятиях Люси, упал на колени в траву.

Помню, как меня разрывало на части. Помню, как я умирал внутри.

Люси крепко прижимается ко мне и всхлипывает на моей груди, а дождь льет как из ведра. Однако звук ее голоса выводит меня из оцепенения. Пока я нахожусь в ее объятиях, то понимаю, что застрял между сном и явью. И вот дождя нет, и мы – не двое подростков, сжавшихся в кучку перед моим старым домом.

Я просыпаюсь в своей теплой и сухой постели.

Она крепко обнимает меня, переплетая свои голые ноги с моими.

– Люси? – бормочу я, все еще опьяненный сном, после чего поворачиваюсь к ней лицом. Она скользит рядом со мной, отбрасывая изящную тень. Уткнувшись лицом в мою грудь, ее щека оказывается прижата к моему сердцу.

Ее сонливый, мягкий и хрипловатый голос приятно вибрирует на моей коже.

– Мне приснился кошмар, – тихо произносит она.

Черт возьми. Интересно, был ли это тот же самый кошмар, от которого я никогда не смогу убежать? Даже днем он преследует меня. Он отпечатался в моей памяти.

– Иди сюда. – Я обхватываю ее рукой и притягиваю к себе, а затем укутываю нас одеялами и еще сильнее переплетаю наши ноги. На ней ночная рубашка и нижнее белье, но штанов нет. Футболка задралась на талии, отчего моя рука скользнула по ее заднице, когда я притянул ее ближе. Уткнувшись в ее голову, я не могу удержать стон, особенно когда чувствую запах ее волос. Пахнет гребаными конфетами.

Мы крепко прижаты друг к другу, наши ноги переплетены, а сердца бьются вразнобой. Я чувствую, как меняется ее дыхание. Ее губы щекочут мою обнаженную грудь, отчего мой член мгновенно реагирует, становясь твердым под боксерами. Она это чувствует, я уверен. Мы лежим так близко друг к другу, что моя эрекция буквально упирается ей в живот, отчаянно желая проникнуть в теплое место между ее ног. Когда Люси слегка извивается, я закатываю глаза и думаю о том, какой тугой она будет. И что, вероятно, я кончу, как жалкий придурок, стоит только проскользнуть в нее.

Черт.

Мне срочно нужно сменить ход мыслей. Секс – последнее, о чем я должен думать, и мы оба это знаем. Виски до сих пор отравляет кровь, ослабляя силу воли. Попроси Люси меня трахнуть ее, я бы… черт, я бы, скорей всего, даже не медлил. Но тогда я возненавижу себя, ведь я никогда не стану тем, о ком она мечтает. Достойным партнером. Хорошим мужчиной.

Тем, кого она заслуживает.

Я заставляю свой мозг блокировать эротические образы, а также воспоминания о том, как мои пальцы входили и выходили из нее, о стонах, которые вырвались из ее горла, и о том, как ее живот оказался идеальным холстом для моей…

Черт, черт, черт.

Бабушка Эдит в бикини.

Артишоки.

Постельные клопы, повсюду.

Лоток Стрекозы после того, как она совершила набег на мой ящик с сыром.

Прерывисто вздохнув, я отодвигаю бедра от Люси и, черт возьми, успокаиваю себя. Однако я не отпускаю ее, по-прежнему обнимая за талию и слегка поддерживая. Она немного сдвигается на матрасе. Ее прерывистое дыхание вырывается наружу, согревая мою кожу. Тем не менее она также отодвигается, потому что думает в том же направлении, что и я. Люси знает: спать вместе будет ошибкой.

И я пообещал ей, что не допущу чего-то большего.

– Прости, что разбудила тебя, – шепчет она, подтягивая колени к груди. Когда я не отвечаю, отчаянно пытаясь не дать своим мыслям сбиться с пути истинного, она начинает выскальзывать из моих объятий. – Мне нужно идти.

– Останься со мной. – Слова настойчивы и вырываются без всякой задней мысли. Мой голос хриплый ото сна и похож на рык. – Пожалуйста.

Люси расслабляется.

– Ты уверен?

Я во многом не уверен, но точно знаю, что дышащая, пахнущая конфетами и спящая рядом со мной Люси – это лучшее лекарство, чем яд, спрятанный в ящике прикроватного столика.

Я чувствую себя прекрасно, когда вот так просто лежу с ней.

Такое чувство, будто она действительно может стать моей.

– Да.

Я чувствую, как расслабляется ее тело, когда она прижимается ко мне, и ее голова оказывается прямо у меня под подбородком. Этот момент кажется таким совершенным. Но я был свидетелем множества идеальных моментов, и они никогда не длились долго. Так что я буду наслаждаться этим, пока могу.

До тех пор, пока это еще возможно.

Ее ровное дыхание в конце концов переходит в тихий храп, и когда она засыпает в моих объятиях, я закрываю глаза.

Я не уверен во всем, кроме нее. Но мне бы хотелось быть уверенным и в себе тоже.

Глава 8

Люси

Я понимаю, что что-то не так, когда просыпаюсь на следующее утро и ощущаю неприятную липкость между бедер в сочетании с прохладными влажными простынями.

Я лежу на животе, закинув руки за голову. Веки трепещут, готовясь встретить новый день. Рассвет просачивается сквозь темно-серые шторы, заливая пространство коралловым светом. Я делаю глубокий вдох, уткнувшись лицом в наволочку, и меня встречает аромат древесины, амбры, мускуса и едва уловимый след дыма – что-то типично мужское. От этой мысли меня пронзает волна трепета.

Трепета… и замешательства.

Повернув голову вправо, я вижу спящего Кэла без рубашки, растянувшегося рядом со мной на матрасе.

Его матрасе.

Злобные татуировки, слегка подсвеченные светом раннего утра, пристально глядят на меня. Черепа и кости, языки пламени, кроваво-красные розы, окаймленные шипами.

Кэл лежит на спине, прикрыв глаза рукой, словно прячась от лучей солнца. Я смотрю на его длинные пальцы, покрытые чернилами, затем мой взгляд скользит по голубым венам, проступающим на его трицепсах, и останавливается на мускулистой груди и животе. Косые мышцы выглядывают из-под верхней части боксеров. Он сжимает рукой простыню, прикрывающую нижнюю половину тела.

Сонливость затуманивает воспоминания, поэтому я быстро моргаю, пытаясь окончательно проснуться. Я в постели с Кэлом.

Почему я лежу в постели с…

Кошмар.

В три часа ночи мне приснился кошмар, поэтому я выползла из кровати в гостевой комнате и, спотыкаясь, пробралась по темноте в его комнату. Образы Эммы, умоляющей сохранить ей жизнь, проскользнули в мою душу во сне, но я не решилась рассказать ему об этом. Когда он прошептал мое имя в ночи, а я скользнула рядом с ним и обняла за талию, то смогла прохрипеть лишь:

– Мне приснился кошмар.

– Иди сюда, – прошептал он, а затем притянул меня так близко, как только мог.

Забраться в постель к Кэлу в нашу первую совместную ночь – пожалуй, смелый шаг. Я даже успела усомниться в своем решении, когда почувствовала, как его член уперся в меня. Он был твердым и возбужденным и вызывал неприятные воспоминания о том моменте в мастерской. Мои мышцы сжались при мысли о том, что он овладеет мной прямо сейчас, – сердце бешено забилось, когда я поняла, что позволила бы ему сделать это. Но он поспешно отодвинулся, оставив между нами небольшую дистанцию.

Ровно настолько, чтобы дать мне понять: он не собирается сдаваться.

Чтобы напомнить мне: мы просто друзья.

Я еще слаба, поэтому не могу позволить себе ничего, кроме сна в его безопасных объятиях, способных отогнать леденящие душу кошмары.

Но… ничто из этого не объясняет, почему я чувствую себя так, будто лежу в луже собственной крови.

Мои бедра кажутся липкими, когда я потираю их друг о друга.

У меня перехватывает дыхание.

Рана на груди открылась?

Неужели ночью меня покалечил злоумышленник в маске?

Неужели Кэл лишил меня девственности, а я пропустила это?

Потому что это похоже на…

Я широко распахиваю глаза.

Тошнота подступает к горлу, когда в голове проносится самый худший из возможных сценариев.

Нет. Черт. Нет.

Я резко выпрямляюсь и сбрасываю одеяло с кровати – моему взору открывается ужасное ярко-красное пятно.

Нет!

Боже. Этого не может быть.

У меня начались критические дни.

В постели Кэла.

Прямо рядом с Кэлом.

Кровь, наверное, дошла до Кэла.

Кэл испачкался в моей крови.

Слезы заливают глаза, ужас превращается в отвратительные рыдания, которые застревают где-то в глубине горла.

Когда я сбрасываю одеяло с таким ужасом, словно по моим ногам ползают тридцать тысяч древних жуков-скарабеев, Кэл шевелится рядом, а затем, потягиваясь, просыпается. На долю секунды в приступе откровенного отчаяния я подумываю о том, чтобы ударить его по голове и вырубить, прежде чем он узнает о моем худшем кошмаре, однако совесть, конечно же, берет верх.

И я начинаю рыдать.

– Что за чертовщина? – ворчит Кэл, окончательно просыпаясь.

Он протирает заспанные глаза, а затем оказывается в ужасающей реальности, в которой я залила кровью все его простыни. Моя ночная рубашка сбилась на талии, поэтому я стягиваю ее как можно ниже, пытаясь прикрыть испачканные бедра.

– Прости, – всхлипываю я, впадая в панику.

– Люси, что за хрень… – Матрас прогибается под его весом, когда он поворачивается ко мне лицом и говорит: – Черт.

Я всхлипываю сильнее.

– Мне так жаль. Я не… у меня начались месячные… я не хотела…

– Черт побери, эй… все в порядке. – Кэл придвигается ближе и обхватывает мое лицо ладонями, вынуждая посмотреть ему прямо в глаза. – Дыши, Люси. Все в порядке.

Я мотаю головой, едва не задыхаясь от унижения.

– Т-ты не понимаешь. Я чувствую себя ужасно. Я…

Кэл сжимает мои щеки своими большими, крепкими и грубыми ладонями, однако, несмотря на это, его прикосновение мягкое и нежное. Большим мозолистым пальцем он касается линии моего подбородка.

– Все в порядке, – повторяет он, прижимая мой лоб к своему. – Все в порядке. Дыши.

Эти детские слова струятся во мне, как солнечный ручей, успокаивающий бурные волны, что пытаются утопить меня. Мои веки трепещут, когда я пытаюсь успокоиться, сосредоточиться на дыхании и не слететь с катушек. Сосредоточиться на нем, его руках, коже, дыхании, нежно касающемся моих губ.

Волнение спадает, когда из уголка глаза выкатывается слеза. Кэл смахивает ее и целует меня вдоль линии роста волос. В эту секунду я хватаюсь за его запястья, чтобы не рухнуть на матрас от бессилия.

Вот в чем дело.

Я на взводе.

Кто-то посчитал бы случившееся лишь небольшой проблемой, но для меня это настоящая катастрофа. Однажды, когда мне было двенадцать, со мной произошел один инцидент, связанный с месячными, – случилось это прямо в школьном автобусе. После этого подобные ситуации стали занимать едва ли не самое первое место в списке страшных вещей, которые могли произойти с Люси; наряду с иррациональным страхом, что арахисовое масло прилипнет к нёбу.

Кэл проводит рукой по моему затылку, притягивая ближе, и шепчет на ухо:

– Теперь ты в порядке?

Я не уверена, однако от его слов мне становится хорошо, а от осторожного прикосновения – еще лучше, так что я киваю.

– Мне жаль.

– Перестань извиняться. Ты ведешь себя так, будто никогда раньше не сталкивалась с месячными, – говорит он, медленно отодвигаясь, чтобы внимательно посмотреть на меня. Его взгляд скользит по моему лицу, пытаясь понять причину моего странного поведения. – Скажи мне, что у тебя все хорошо.

Я сглатываю, а затем слизываю слезинку с губ.

– Я… думаю, у меня все хорошо. Я просто… мне нужно постирать твое постельное белье. И прибраться, – бормочу я все еще дрожащим голосом. – А потом вырыть на твоем заднем дворе двухметровую яму и похоронить себя в ней.

Его губы кривятся в подобии улыбки, но он отстраняется и проводит рукой по подбородку, чтобы скрыть это.

– Я помогу тебе, – бормочет он, поднимаясь с кровати.

– Ладно. Можешь взять лопату.

– Я помогу тебе прибраться, – уточняет Кэл, после чего встает с матраса и, повернувшись ко мне, слегка ухмыляется. Но он тут же прочищает горло и быстро стирает эту эмоцию с лица. – Ничего страшного, Люси. Иди, прими душ, пока я займусь стиркой.

– Нет! Боже, нет, я обо всем позабочусь. – Меня снова охватывает паника, и я вскакиваю с кровати, лихорадочно натягивая на себя простыню и одеяла. – Иди… спрячься или что-нибудь в этом роде. Я справлюсь.

– Люси.

– Пожалуйста, уходи, это унизительно. – Я собираю простыни в гигантский комок, пока он не оказывается прижатым к моей груди.

– Почему?

Я поднимаю на него широко раскрытые и остекленевшие глаза, когда в голове всплывают воспоминания об унижении в школьном автобусе. Оно обрушивается на меня камнем ужаса и стресса, который мне довелось пережить. Я пристально гляжу на него, чувствуя, как постепенно отключаюсь.

Кэл подходит ближе и щелкает пальцами перед моим лицом.

– Моргни, Люси. У тебя такой вид, будто ты вот-вот потеряешь сознание.

Выдыхая, я несколько раз моргаю, пока черты его лица снова не становятся четкими.

– Я… когда у меня впервые начались месячные, то произошло кое-что ужасное. Эмма была там, и она… – Я закрываю рот. – Не бери в голову. Это слишком неловко.

– Расскажи мне.

У меня перехватывает дыхание. Я трясу головой как сумасшедшая, а затем подрываюсь и со всех ног вылетаю из его спальни, сжимая в руках улики. Вместе с ними я врываюсь в ванную и захлопываю за собой дверь. Стянув с себя нижнее белье, я тут же запихиваю его поглубже в корзину, словно его никогда и не существовало, а затем начинаю приводить себя в порядок. В итоге я останавливаюсь, дабы перевести дух и напомнить себе, что, вероятно, в этом нет ничего особенного.

Не совсем.

На самом деле это нормально – иметь матку и… дверь ванной распахивается.

– Кэл! – кричу я, пиная пяткой постельное белье позади себя и упираясь руками ему в грудь, чтобы вытолкнуть его наружу. – Уходи. Пожалуйста.

– Я хочу помочь. – Его тело – как цементный блок, его невозможно сдвинуть ни на сантиметр. – Расскажи мне, что случилось.

Я толкаю сильнее, но по-прежнему ничего. Я просто пушинка, пытающаяся сдвинуть кирпичный дом.

– Я не могу.

– Можешь.

В мгновение ока он обхватывает меня за талию, поднимая с кафельного пола и сажая на раковину. Я резко вдыхаю. Его глаза пылают, впиваясь в меня. Кэл скользит между моих ног и сжимает бедра.

– Ч-что ты делаешь? – я заикаюсь.

– Я же сказал, что хочу помочь. – Отводя взгляд, но крепко прижимаясь всем телом к моим коленям, он тянется к полотенцу для рук, свисающему с серебряной планки, и включает горячую воду. Он достает полотенце, смачивает его, затем приподнимает мою рубашку ровно настолько, чтобы обнажить бедра.

Я замираю. Едва дышу.

Кэл на мгновение задерживает на мне взгляд, словно просит разрешения и согласия разрушить эту хрупкую стену близости и доверия.

Переводя дыхание, за которое так долго цеплялась, я слегка киваю ему.

А потом он проводит теплым полотенцем по моей ноге, от колена к бедру, нежно растирая и промывая кожу. Очищая меня.

Заботясь обо мне.

Каким-то образом ему удается умерить мое беспокойство. Я чувствую, что должна бежать, плакать, прогонять его, кричать от смущения, но я чувствую лишь…

Безопасность.

– Я думал о подобном раньше, – говорит он, его голос становится твердым. Он сглатывает, когда проводит влажной тряпкой по внутренней стороне моего бедра. Осторожно, почти с любовью. – Не совсем так, но… – Умолкнув, он облизывает губы и поднимает на меня глаза. – Когда думал, что, возможно, мы станем больше, чем друзьями.

Мои бедра жаждут сжаться из-за нарастающей волны жара, но я держу их раздвинутыми.

– Я знал, что у тебя пойдет кровь, и меня чертовски убивало то, что я причиню тебе такую боль, – мрачно произносит он, его взгляд пронизывает меня, но прикосновения остаются все такими же нежными. – Но еще это значило нечто важное для меня. Я понимал, что у тебя будет кровь, потому что я стану твоим первым. Именно я.

Между нами возникает жаркое напряжение. Моя кожа вспыхивает, и я не знаю, что сказать или как отреагировать. Не думаю, что в его желании защитить скрывается какое-то вожделение, однако мое дыхание учащается и я начинаю потеть. Вольфрамовый свет лампы над головой, кажется, сжигает меня заживо, а слова Кэла подливают масла в огонь.

Он не поднимает полотенце выше моего бедра.

– Расскажи мне, что случилось. – Его голос немного срывается, когда он поворачивается и отводит от меня взгляд. – Когда ты была подростком.

Я чувствую, что вновь замыкаюсь в себе, поэтому закрываю глаза и сосредотачиваюсь на мягкой текстуре его спортивных штанов, щекочущих мои голые колени, на его дыхании у линии моих волос, на томных движениях полотенца вверх и вниз, очищающих мою кожу.

– У меня в первый раз начались месячные в автобусе. По дороге домой из школы, – рассказываю я, чувствуя, как щеки горят. Это воспоминание невыносимо, но когда я вновь представляю выражение лица Эммы и то, как она смотрит на красное пятно, расплывающееся на моих джинсах, из меня вырывается смешок. – Эмма закричала водителю, чтобы тот остановил автобус, – продолжаю я, издавая звук, похожий на плач и смех. Что-то ненормальное. – На самом деле она завизжала. Краска сошла с ее лица, и она закричала: «ОСТАНОВИТЕ АВТОБУС, МИСТЕР МАЙЕРС, ЛЮСИ ИСТЕКАЕТ КРОВЬЮ!» – и мы все, пораженные ужасом, погрузились в зловещее молчание.

Когда я открываю глаза, Кэл смотрит на меня, приподняв темные брови и положив ладонь на раковину рядом со мной.

– Водитель съехал на обочину и спросил меня, что случилось. Я была так смущена, что не могла говорить. Я прикрыла колени рюкзаком и начала мотать головой, отказываясь говорить ему. – Я прикрываю рот рукой, понимая, насколько комично все это выглядело на самом деле. Мои плечи сотрясаются от беззвучного смеха, и я продолжаю: – Он продолжал спрашивать, откуда у меня идет кровь, но я не отвечала. В конце концов он связался по рации со всеми другими водителями и транспортной службой, сказав, что в автобусе раненый ученик, и они посоветовали ему позвонить в 911.

– Господи Иисусе. – Кэл бросает полотенце в ванну слева от себя, а затем принимается стягивать мою футболку с бедер. Одна его рука остается на моем бедре, большой палец проводит по краю ткани. – Скажи мне, что он не позвонил.

– Позвонил, – подтверждаю я, и щеки у меня начинают болеть, когда я хихикаю. – Серьезно. В тот момент я совершенно онемела от шока, поэтому просто сидела, уставившись в окно, пока скорая мчалась к автобусу. Всем ученикам пришлось выйти и ждать на улице, пока не приехали скорая и пожарные, чтобы оказать мне неотложную помощь.

Тень улыбки появляется на губах Кэла. Он слегка наклоняется вперед и чуть сильнее сжимает мое бедро.

– Вот дерьмо.

– Ага. Когда меня вынудили признаться, я разрыдалась и тысячу раз извинилась. Я была травмирована и, очевидно, до сих пор не оправилась от этого, – вздыхаю я, вытирая слезы с глаз. Когда мой смех стихает, а улыбка исчезает, я поднимаю руку и кладу ее поверх ладони Кэла, скользя пальцами по костяшкам его пальцев. Мой голос прерывается, и я тихо добавляю: – Это была катастрофа.

Кэл опускает взгляд на наши руки, на мои пальцы, щекочущие его татуировки, и прикусывает губу. На мгновение он закрывает глаза.

– Сейчас ты улыбаешься, вспоминая это, – замечает он хрипловатым голосом, после чего приподнимает голову. Наши лица оказываются на расстоянии не более пары сантиметров друг от друга. – Для меня это звучит как приключение.

Наши глаза встречаются.

Я крепче сжимаю его руку и киваю, зная, что он прав. Как бы ужасно эта ситуация ни выглядела в то время, Эмма навсегда осталась в моих воспоминаниях: как она обняла меня, как пригладила мои волосы, когда я рыдала от унижения, уткнувшись ей в плечо. Я помню ее бесконечные извинения и то, как она изо всех сил старалась загладить свою вину в тот вечер шоколадным мороженым и коробкой мармеладок «Соур Пэтч Кидс», которые она заставила купить свою маму.

Кэл отстраняется и делает шаг назад, а затем потирает затылок, отчего мышцы на его груди перекатываются. Он оглядывает меня с головы до ног.

– Тебе стоит принять душ, – бормочет он, поднимая стопку простыней. На этот раз я позволяю ему сделать это.

– Спасибо. – Сглотнув комок в горле, я наблюдаю, как он поворачивается к двери, чтобы уйти.

Когда в поле зрения попадают его гладкая спина и лопатки в татуировках, я хмурюсь. Брови сходятся на переносице, а глаза щурятся из-за резкого освещения. Я моргаю, впервые осознавая, что вижу.

Я и раньше видела Кэла без рубашки, но только грудь.

Спину – никогда.

Из меня вырывается испуганный вздох, а по спине пробегает дрожь.

Открыв дверь, Кэл переступает порог и ненадолго замирает, всего на секунду. Он бросает на меня понимающий взгляд через плечо; в его глазах вспыхивает беспокойство, и они задерживаются на мне на один мощный удар сердца.

А потом он выходит и закрывает за собой дверь.

«Ложная каденция».

Эти два слова, нацарапанные на его коже, мелькают в голове.

Запись в дневнике Эммы врезается в память, и я хватаюсь за край раковины, чтобы не упасть.

«Ложная каденция»

Тебе кажется, ты точно знаешь, что будет дальше, но это не так.

Иногда ты думаешь, будто что-то заканчивается, но на самом деле начинается что-то другое, прекрасное.

Слова вытатуированы у него на спине угольно-черными чернилами.

Дань уважения. Почтение.

Они выгравированы на его коже, прямо под парой ангельских крыльев. И между крыльями… проходит контур сияющего солнца.

Солнышко.

Глава 9

Люси

– Сюрприз!

Я выпускаю руку Алиссы и замираю в дверном проеме.

Десятки знакомых лиц, окутанных рассеянным светом и радостными улыбками, смотрят на меня в ответ. Мама встает со своего места и сквозь слезы счастья трясет рукой в воздухе, заставляя остальных подняться и разразиться аплодисментами.

Я замираю у входа; в волосах застряли снежинки, а в животе порхают бабочки. Чья-то рука обхватывает меня за шею и притягивает ближе, сквозь радостный всхлип я понимаю, что это Алисса. Она сделала это.

Она организовала праздник для меня.

В данный момент я в силах осознать лишь то, что здесь собрались те, кого я люблю. Все они смотрят на меня с радостными улыбками и блеском в глазах. Пока толпа хлопает в ладоши, свистит и кричит «ура», я прижимаюсь к своим лучшим друзьям и закрываю лицо ладонями.

– С прошедшим днем рождения, подруга, – шепчет Алисса мне на ухо, целуя в висок. – Я так сильно тебя люблю.

Песня «С днем рождения» играет в ушах, голоса звучат фальшиво и чудесно, а слезы неверия просачиваются сквозь щели между пальцами.

Я поднимаю взгляд, по-настоящему любуясь происходящим.

Здесь моя мама. Мои тетя и дядя, кузены и племянники, Джемма и Нокс, несколько волонтеров из приюта, старые друзья по колледжу, Нэш и даже ребята из автомастерской. Здесь собралось так много людей!

Ради меня.

Это уже слишком. Это настолько слишком, что у меня почти подгибаются колени, отчего Алиссе буквально приходится тащить меня к огромному столу, украшенному свечами, брезентом и лимонными и кремовыми цветами в стеклянных банках. «Ред Клауд» – бар в центре города с модным интерьером в деревенском стиле. И в этот особенный вечер он украшен специально для меня. Мое сердце сжимается от счастья.

Я стряхиваю снег со своих только что высушенных феном волос и снимаю с шеи красный шарф, а затем подхожу к каждому гостю, чтобы поблагодарить и обнять. Я удивлена происходящему, пока в какой-то момент не понимаю, что здесь не хватает самого важного гостя.

Когда я обвожу взглядом комнату дюжину раз, Алисса сжимает мою руку, как будто уже зная, о чем я думаю.

– Я пригласила его, – тихо говорит она, поднимая руку, чтобы погладить меня по спине. – Он сказал, что постарается прийти, но ему пришлось задержаться на работе допоздна.

Я отказываюсь плакать – не здесь, не сейчас. Отказываюсь. Сдерживая жгучие слезы, я наклоняю голову набок и натянуто улыбаюсь.

– Все в порядке. Я знаю, что он занят. – Я прочищаю горло и перевожу разговор на тему, которая не вызывает у меня желания сбежать отсюда и найти подушку, чтобы рыдать в нее остаток ночи. – Не могу поверить, что ты организовала праздник для меня.

– Почему? – Она дерзко фыркает, откидывая волосы за плечо. – Ты не смогла отпраздновать свой день рождения. Я решила подождать, пока ты не поправишься и не сможешь в полной мере насладиться праздником. И пусть мы опоздали на два месяца, тем не менее я надеюсь, что это будет незабываемое событие.

Незабываемое? Ни один праздник еще не был таким запоминающимся. Я буду думать об этой ночи всю оставшуюся жизнь.

– Ты сделала что-то невероятное. Это многое для меня значит.

Когда мы снова прижимаемся друг к другу, чтобы обняться, Нэш подходит ко мне с бокалом крафтового пива в руке. Я посылаю ему улыбку через плечо Алиссы, а затем отстраняюсь от нее.

– Ты был в курсе этого? – удивляюсь я, замечая огонек в его взгляде. – Я же права?

– Возможно. – Он невинно пожимает плечами.

Алисса и Нэш ударяются локтями.

– Командная работа на высоте, – улыбается она, подталкивая его плечом.

Я прищуриваюсь и мысленно переношусь в тот день в винном баре, когда была абсолютно уверена, что между моими двумя друзьями что-то происходит.

– Ребята, вы… встречаетесь?

Их брови одновременно поднимаются к линии роста волос. Алисса запрокидывает голову, словно мои слова звучат абсурдно.

– Что? Нет, глупышка, мы просто друзья.

– Мы находились в сговоре, – добавляет Нэш.

– Я бы точно была не в себе, реши что-то скрывать от тебя, потому что это все равно, что пытаться обнять кого-то без помощи рук. – Алисса фыркает и качает головой, отчего две позолоченные сережки в ее ушах покачиваются, как маятники. – Не могу поверить, что ты так подумала.

Я поджимаю губы, все еще сбитая с толку.

– А как же та записка, которую он тебе передал? Ты выглядела такой радостной…

Она указывает на стол с десертами в другом конце комнаты.

– Он написал, что придумал для тебя идеальный праздничный торт.

Я оглядываюсь назад и улыбаюсь. Это слоеный пирог с фотографией моих собак – он действительно идеален. Кики высовывает язык, а Зефирка утыкается мордочкой ей в шею. Он украшен завитками желтой глазури и буквами из сахарных бусин. Когда я снова смотрю на Алиссу, она протягивает мне смятую салфетку, которая до сих пор лежала в кармане ее пальто.

Конечно же, там написано: «У меня есть отличная идея для торта Люси. Нужна фотография ее собак».

Вот черт.

Как далека я была от истины.

Перебросившись парой фраз, я и Алисса подходим к бару, чтобы заказать по коктейлю. После этого мы лениво болтаем о ее властном боссе, пока не появляется Данте, держа в руке стакан с янтарной жидкостью. Он кивает мне и на мгновение задерживает взгляд на Алиссе.

– Привет, милая.

Алисса подносит соломинку к губам, с интересом смотря на Данте.

– И тебе привет.

– Я обращался к Люси. – Он слегка улыбается.

Она опускает бокал и приподнимает бровь; ее лицо искажает эмоция раздражения.

– Круто. Думаю, тогда я просто пойду и трахну себя. – Ее тон наполнен фальшью.

Когда она пытается ускользнуть, Данте смеется и тянет ее обратно за рукав рубашки.

– Ты та самая подруга?

– Да. Я та самая «подруга», – отрезает она. Затем замолкает, на мгновение прищуриваясь, а после широко распахивает глаза. – Подожди. Я тебя знаю?

– Это Данте, – вмешиваюсь я, задумчиво хмурясь. – Данте, это Алисса.

Он медленно поднимает к ней руку.

– «Коллега», – представляет он, скривив губы. – Ты выглядишь знакомой.

Ее карие глаза какое-то время с сомнением смотрят на руку Данте, пока в итоге подруга не сдается и не пожимает ему ладонь. Его оливковая кожа соприкасается с ее кожей цвета слоновой кости, после чего она отстраняется, растерянно моргая.

Они смотрят друг на друга.

Чуть дольше положенного.

Затем одновременно произносят:

– «Тиндер».

О боже.

– Букашка. – На его лице появляется улыбка, когда он прижимает кулак к сердцу. – Ты появилась передо мной, словно призрак, и разбила мне сердце.

– Ты меня продинамил, – рявкает она в ответ. – И не называй меня так.

– Я же сказал: у меня срочное дело. Ничего личного. Я пытался перенести встречу, но ты меня проигнорировала.

Она фыркает.

– Правдоподобная история. Стоило догадаться, что меня бросит тот, кто называет себя «Жгучий Данте».

Воздух между нами накаляется.

Его темные глаза мерцают в свете встроенного освещения, пока он потягивает свой напиток.

– Что? Это моя изюминка.

– Точно.

– Мы можем попробовать еще раз, ты же знаешь. Ты хотела погулять с моей собакой. Он расстроился.

– Можно я погуляю только с твоей собакой?

– Сомневаюсь, что он согласится на это. Дизель очень преданный.

Мои глаза бегают, как при яростной игре в пинг-понг. Я прочищаю горло и указываю через плечо Алиссы на свою маму, которая оживленно разговаривает с одной из моих робких подруг из приюта.

– Смотри, там моя мама, – выпаливаю я. – Думаю, она пытается привлечь твое внимание.

Алисса смиренно вздыхает и наклоняется, чтобы быстро обнять меня.

– Ладно. Я поддамся на твою изощренную тактику отвлечения внимания и пойду поздороваюсь с твоей мамой. Приходи, когда закончишь… здесь. – Здесь – звучит особенно язвительно, когда она на мгновение переводит взгляд на Данте, а затем улыбается мне во весь рот, сверкая всеми своими зубами.

Я наблюдаю, как она вприпрыжку пересекает комнату, радостно покачивая бедрами в своей кобальтовой юбке-тюльпане.

Данте смотрит ей вслед, уставившись на ее задницу, затем снова переводит взгляд на меня.

– Что ж… извини за это. Бишоп бросил тебя? – ворчит он, прислоняясь бедром к барной стойке. – Отстой, он ведет себя как придурок.

У меня внутри все переворачивается при упоминании Кэла, но особенно при упоминании того, что он отсутствует. Я пожимаю плечами, изображая безразличие.

– Все в порядке. Он занятой парень.

– Ему пришлось задержаться после работы, чтобы починить тормоза, которые он испортил. Может, он еще появится.

Это не имеет значения.

Я твержу себе, что его отсутствие ни капли не имеет значения и не стоит забивать себе этим голову. Кэл и так приютил меня, присматривает за мной и даже иногда готовит. Сегодня утром, перед работой, он удивил меня завтраком: яичницей-болтуньей, миской фруктов и булочками с домашними сосисками. Увидев, что на столе стоит кружка горячего кофе с сахаром и вегетарианское блюдо, я почувствовала, что мое сердце затрепетало от надежды.

Тем не менее между нами есть дистанция.

После напряженного момента в ванной он отстранился от меня.

На каждый шаг вперед приходится три шага назад.

Полагаю, это хорошо. Это даже к лучшему. Несмотря на то что я все еще просыпаюсь посреди ночи от кошмаров, где меня преследуют ужасные образы Эммы, я не иду к нему. Я не ложусь рядом с ним и не позволяю ему прогнать воспоминания своим бьющимся сердцем и надежными, теплыми объятиями.

Это слишком… опасно.

Его сердце легко может уничтожить мое.

Его руки легко могут раздавать меня.

Крутя в руках стакан гавайского напитка под названием «Белый лотос», я изображаю легкую улыбку.

– Да, возможно. Но все правда в порядке.

– Говори что хочешь, но я-то знаю, что у тебя на уме, – говорит Данте, пронзая меня взглядом зеленых, как мох, глаз. – И, честно говоря, я вас обоих ни хрена не понимаю. Вообще. Кэл все время погружен в свои мысли, он слеп к тому, что происходит прямо перед его носом, а ты при этом ничего не делаешь. Ты просто позволяешь ему отдаляться от тебя все дальше и дальше.

Я пытаюсь сглотнуть, но в горле словно насыпали стекла.

– Он не хочет отношений. Ничего не выйдет.

– Еще как выйдет, – вторит он. – Он без ума от тебя. Безумно, однако он считает, что не подходит тебе. Заставь его понять, что все это чушь собачья. Заставь его понять, что между вами может что-то получиться, потому что для меня это ясно как божий день. – Данте вздыхает и, качая головой, делает паузу, чтобы допить остатки коктейля. – Черт, я вновь начинаю философствовать. Гребаный скотч всегда творит подобное со мной.

Я поджимаю губы, его слова превращаются в иглы и колют мое сердце.

– Знаешь, мой отец тоже был упрямым сукиным сыном, – размышляет он, показывая бармену пальцем, чтобы тот налил еще. – Он встретил мою маму и по уши влюбился в нее. Мгновенно. Она пуэрториканка, красивая и чертовски дерзкая. Она любила его так же сильно, как и он ее. У них были бурные отношения – так мне говорили, – и она довольно быстро забеременела мной. – Данте кивает в знак благодарности, обменивая новый напиток на пачку наличных. – Отец никогда не считал, что достаточно хорош для нее. Вырос в бедности, у него было тяжелое детство. Он работал на складе за ничтожную плату, сверхурочно и даже в выходные, чтобы свести концы с концами. Маме было все равно, главное, что они – вместе, но ему нет. Он видел, как люди оборачивались, когда она входила в комнату. Их взгляды были такими, словно мама выбрала какой-то мусор, а не мужчину… и в конце концов он заставил себя поверить, что она бросит его. Что он никогда не станет тем, кого она заслуживает. Проклятый мученик.

Мое зрение затуманивается, и я сжимаю стакан в руке.

– Что произошло?

Данте пожимает плечами.

– Отец верил в это до тех пор, пока мама тоже не начала в это верить. Он оттолкнул ее, замкнулся в себе, и она ушла от него. Вышла замуж за какого-то придурка, которого я должен называть отчимом, но я зову его просто «долбаный Ларри». – Данте надувает щеки и, усаживаясь на барный стул, принимается наблюдать за мной и за тем, как я грызу ноготь большого пальца. – Я просто хочу сказать: не позволяй ему избегать тебя. Не позволяй ему забивать тебе голову чушью собачьей, потому что так оно и есть. Я ни хрена не смыслю в отношениях, но верь мне, когда я говорю, что никогда не видел его счастливее, чем в те месяцы, когда ты работала в магазине. Ты – самое главное для него, Люси.

Я смотрю на него блестящими глазами. В какой-то момент мое сердцебиение участилось до тревожного ритма, а кожа раскраснелась и покрылась испариной. В комнате гуляют сквозняки, но я изнемогаю от жары. Перегрева.

Данте поворачивается лицом к бару, опираясь локтями о стойку. Я откидываю волосы назад, замечая, как сильно дрожат мои руки, и выпаливаю:

– Что случилось с твоим отцом?

Он безрадостно смеется, поднося стакан к губам. Глядя прямо перед собой, отвечает:

– Живет один в какой-то дыре в Кентукки, одинокий как никогда, и жалеет о каждой секунде, проведенной без нее.

Какое-то чувство пронзает меня.

Возможно, осознание. Возможно, прозрение.

Я думаю о Кэле, живущем в полном одиночестве, избегающем отношений, отвергающем любую форму глубокой связи.

Хотя обстоятельства у нас иные, чем у родителей Данте, все сводится к одному – страху.

Кэл говорит, что не полюбит меня, и это не потому, что он не может.

Он боится любить, потому что не хочет вновь столкнуться с потерей.

Когда теряешь что-то ценное, это меняет тебя. Порой ты держишься за вещи слишком крепко, и они рассыпаются в руках, а иногда ты вообще не держишься за них.

В конце концов ты все равно проигрываешь.

Когда я сообщила Кэлу, что умираю, это было худшее, что я только могла сказать. Теперь он видит мою смерть каждый раз, когда смотрит на меня. Я умираю, ускользаю из его рук. Еще один человек, которому суждено оставить зияющую дыру в его сердце.

Но вот в чем дело – мы все умрем.

Каждый из нас, черт возьми.

Однако смысл жизни в том, чтобы жить, пока мы еще живы, – вот что важно.

Я поднимаю руки, чтобы обнять Данте, отчего мой напиток расплескивается. Но это не мешает мне заключить его в неуклюжие объятия.

– Спасибо, – бормочу я, и слезы застилают глаза.

Он неловко похлопывает меня по руке и издает смешок.

– В любое время, милая. Просто плесни в меня виски, и я наполнюсь бесполезной мудростью.

– Это вовсе не бесполезно, – говорю я ему. – Мне это было нужно.

Он поднимает бокал и чокается с моим.

– Тогда за твое здоровье.

Прежде чем я успеваю отстраниться, резкий порыв ветра проносится через барную стойку, заставляя мои волосы взметнуться вверх. Холодный февральский воздух наполняет теплое помещение, когда дверь распахивается и в комнату вваливается человек в черных ботинках.

Когда я поднимаю взгляд, то замечаю Кэла, стоящего в дверном проеме и смотрящего на меня.

Глава 10

Кэл

Первое, что я вижу, когда вхожу в бар, – Люси, повисшую на Данте.

Черт бы меня побрал.

Каждый мускул в моем теле напрягается, когда мрачные мысли пронизывают меня насквозь. Я смотрю на нее с расстояния в несколько метров, наблюдая, как ее большие голубые глаза загораются облегчением, когда она замечает меня у двери.

Люси рада мне, хотя не думаю, что ждала меня.

Она отскакивает от Данте и обходит его, чуть ли не вприпрыжку направляясь ко мне в маленьком черном платье, которое смотрелось бы намного лучше на полу моей спальни.

Я снимаю с головы заваленную снегом шапку и провожу рукой по волосам. Я приехал прямо из магазина, так что, скорее всего, от меня пахнет потом и машинным маслом.

– Кэл.

Ее нежный, вкрадчивый голос достигает моих ушей. Золотисто-каштановые локоны волнами падают ей на плечи, когда она подходит ко мне. Я засовываю шапку в задний карман, испытывая искушение достать сигареты, спрятанные в другом кармане, но воздерживаюсь. Мне не хочется курить рядом с ней.

– Привет.

Мой ответ звучит приглушенно, когда она прыгает на меня, выбивая воздух из легких.

– Ты пришел, – практически стонет Люси, уткнувшись лицом в мою кожаную куртку. Ее руки обвиваются вокруг меня и так крепко сжимают в объятиях, что ногти оставляют крошечные отпечатки в виде полумесяца на куртке.

Я поднимаю руку и провожу ладонью по ее спине, пока не запутываюсь в гриве волос. Черт возьми, она так вкусно пахнет. Фруктовые груши и сахарная вата.

– Прости, – бормочу я, зарываясь носом в ее волосы и глубоко вдыхая. – Застрял на работе. Я хотел приехать пораньше.

– И все же ты здесь, – говорит она легко, будто остальное даже не имеет значения.

Я пришел, я здесь – вот что для нее важно.

Не важно, что я опоздал, сломлен и пребываю в ужасном настроении.

Я поднимаю глаза и вижу, как Данте машет мне из бара. Кивнув ему, я отстраняюсь от Люси, а когда снова смотрю на нее, то замечаю слезы в ее глазах. У меня кровь стынет в жилах.

– Что случилось?

– Ничего, – она качает головой. Люси улыбается мне, подтверждая, что с ней действительно все в порядке. – Я просто… хочу поговорить позже. Если ты не против.

Явно испытывая волнение, она прикусывает свою пухлую розовую губу. Я не нахожу в себе сил, чтобы отвести взгляд.

– По поводу?.. – спрашиваю я, все еще смотря на ее губы.

– Нас.

От этого слова у меня снова забегали глаза.

– А что насчет нас?

Она приоткрывает свои идеальнее губы и быстро втягивает воздух, но не произносит ни слова. Они застревают в ее горле, как ириска. Люси оглядывает комнату, переминаясь с ноги на ногу, а затем снова переводит на меня взгляд.

– Ты и я.

Я прищуриваюсь, пытаясь понять ее.

– Я знаю, что значит «нас», Люси. О чем конкретно ты хотела поговорить?

– Позже, – говорит она, прерывисто дыша и нервничая. – Сегодня вечером. После того, как вернемся домой.

Сегодня вечером.

Дома.

О нас.

Я провожу пальцами по волосам, в груди внезапно что-то сжимается, кожа становится горячей. Чутье подсказывает мне, что этот разговор либо закончится тем, что она обнажится и будет выкрикивать мое имя, лежа подо мной, либо разрыдается, когда я скажу ей, что не могу дать ей того, чего она действительно хочет.

А возможно, и то и другое.

Потому что я знаю, чего она хочет – отношений. Настоящего домашнего очага. Однако сейчас у нее есть только наше соглашение и дом. Четыре оштукатуренных стены, обшарпанный пол, крыша и куча чертовых призраков, которые преследуют нас.

Это не очаг.

У меня его не было с тех пор, как мне исполнилось пятнадцать.

Но затем Люси берет меня за руку, отчего мягкие подушечки пальцев скользят по костяшкам моих собственных, и сплетает наши руки вместе. Я помню, как приятно было держать ее за руку на карнавале. Сейчас мне так же хорошо. По мне разливается мерцающее тепло и медленно разгорающееся возбуждение, от которого сердце пускается вскачь. Я опускаю взгляд на наши переплетенные пальцы, затем снова смотрю на нее. Конечно, она улыбается, как и всегда, но от этого я все равно теряю равновесие, как будто от чего-то опьянел.

Хотя это не так.

Я ничего не пил всю неделю, с той самой ночи, когда она забрела в мою спальню, переплела наши тела и прижалась своим сердцем к моему, словно она – мой семейный очаг.

Нет.

Я не могу думать о подобной чуши.

Мне лишь хочется быть рядом с ней, оберегать ее и быть для нее кем-то вроде друга, пока я схожу с ума от подавляемого влечения и чувств, которым некуда деться. Это уж точно лучше, чем впасть в неистовство в тот момент, когда я сдамся, неизбежно облажаюсь и погублю ее.

Прежде чем я делаю шаг назад, она сжимает мою руку, затем тянет за собой, увлекая дальше в бар.

– Пошли.

Я следую за ней, наши руки все еще сцеплены.

Мой взгляд блуждает по комнате, останавливаясь на нескольких знакомых лицах: ее маме и паре родственников, друзьях, чертовом бармене-хипстере, моих парнях из магазина. Я узнаю почти всех, будто уже стал важной частью ее жизни. Когда она знакомит меня с компанией людей, которых я вижу впервые, то называет меня своим другом. Однако то, как она цепляется за мою руку, пока ведет от одного человека к другому, нежно проводя большим пальцем по моей коже, заставляет задуматься, что ей не терпится назвать меня как-нибудь иначе.

В конце концов рыжеволосая девушка, которая присутствовала на свадьбе, – кажется, Дженна – уводит Люси. У меня руки чешутся закурить сигарету, когда ее окружение бросает на меня шквал любопытных взглядов.

Мне, черт возьми, необходимо покурить.

И выпить тройную порцию бурбона.

Полностью выйдя из зоны комфорта, я забираюсь в незанятый угол комнаты и наблюдаю за задницей Люси в черном платье. Особенно когда она наклоняется вперед, опираясь на стойку, и слегка выпячивает бедра, а ее длинные густые волосы подпрыгивают между лопатками, стоит ей рассмеяться над чем-то, что говорит рыжеволосая. Платье облегает изгибы Люси и подчеркивает бедра так, что ее молочно-белые ноги кажутся бесконечно длинными.

– Йоу. Кэл.

Моргая, я отвлекаюсь от бара и замечаю Кенни, стоящего передо мной с бутылкой пива «Миллер Лайт». Он хлопает меня по плечу, а затем указывает на свободное место; его жесткие янтарные волосы отливают рыжим в рассеянном освещении. Он единственный в магазине, кто называет меня по имени. Кенни на пару десятков лет старше меня, так что, возможно, все дело в разрыве поколений.

Я бросаю взгляд на стул. Он стоит между Ике и тем парнем-ковбоем, Ноксом, а Алисса сидит напротив и болтает с девушкой из приюта. Я неохотно подхожу и сажусь, уже чувствуя, что парни пялятся на меня так, словно ждут, что вот-вот грянет гром. Или же тайфун.

В последнее время я и правда вел себя как придурок. Больше, чем обычно.

Ничто так не напоминает тебе о том, что счастье – это привилегия, данная не каждому, как то, что мир рушится у твоих ног в сотый раз.

Просто так получилось, что я один из тех немногих, кому не повезло.

– Как прошел ремонт? – интересуется Ике, поддерживая бессмысленный разговор.

Я не в настроении, поэтому в ответ пожимаю плечами.

– Хорошо.

Парни понимают намек и начинают болтать сами по себе, смеясь и чокаясь бокалами, когда спиртное начинает овладевать ими.

Я не против.

Что меня не устраивает, так это то, как Нэш подходит к Люси, все еще стоящей у стойки бара, или то, как она улыбается ему с розовым напитком в руке. Шум за столом стихает, сменяясь ее смехом. Лица вокруг расплываются, и я вижу лишь то, как Нэш поднимает руку и прижимает ее к стройной спине Люси, а затем наклоняется ближе, чтобы что-то сказать.

Слишком, черт побери, близко.

Она запрокидывает голову и снова смеется. Такая радостная и улыбающаяся.

Я смотрю на его руку: он все еще прикасается к ней, как к своей.

Она не отстраняется и не кажется смущенной. Люси уже не выглядит так, как в тот первый вечер, когда мы были в винном баре. Тогда я положил на нее свою руку, дабы извиниться за то, что сказал ей что-то дерьмовое. То, чего она не заслуживала.

Люси замерла, когда я на несколько долгих секунд дотронулся до нее. Это показалось мне чем-то особенно интимным. Она напряглась, покраснела и заерзала от этого прикосновения. Ее глаза затуманились. Дыхание стало прерывистым. Клянусь, она даже дрожала, как будто боялась меня.

В ту ночь я что-то почувствовал. Тогда я не понял, что именно, однако что-то екнуло в моей груди. Возможно, это были отголоски ее сексуального, сладкого голоса, поющего со сцены, или же это виски разогрело мою кровь, а может, от нее так чертовски приятно пахло, что у меня появилось искушение спрятать лицо в изгиб ее шеи и прикусить эту прелестную кожу на горле.

Но вместо этого я пошел домой и подрочил, думая о ней в таком ключе в первый раз.

Первый из многих раз.

Держу пари, Нэш тоже думает о ней так, и одна эта мысль заставляет меня вскочить со стула и броситься к барной стойке.

Люси замечает, что я направляюсь к ней, и в ее глазах мерцают голубые звездочки.

– Эй! – кричит она, маша мне рукой.

Ее голос звучит бодро и немного возбужденно. Заметив, что ее внимание переключилось, Нэш переводит взгляд на меня, а затем убирает руку с ее спины.

Умный парень.

Изначально я собирался вклиниться между ними, чтобы прервать их, однако ядовитое чувство собственничества берет верх, и вместо этого я обнимаю Люси одной рукой. Медленно, обдуманно. Может, она и не совсем моя, но в другой жизни оно бы так и было.

И она, черт возьми, точно не его.

Я притягиваю ее к себе, а затем скольжу рядом с ней, оттесняя Нэша в сторону. Для пущего эффекта я прижимаюсь губами к ее уху.

– Веселишься, солнышко?

Я чувствую, как она превращается в кашу в моей руке, как и всегда, когда я называю ее этим прозвищем – с тех пор, как какой-то сопляк бросил мяч мне в голову на баскетбольной площадке и я увидел звезды. Когда мое зрение снова сфокусировалось, я увидел ее: Люси склонилась надо мной, ее лицо окружал ореол золотого солнечного света, словно она сама была солнцем. Сияющая и посланная небесами. Небольшое сотрясение мозга заставило меня подумать, что мне конец, а она стала моим ангелом-хранителем.

Если на земле когда-либо и существовал ангел, то это Люси Хоуп – божественная, чистая, такая милая, что это, черт возьми, причиняет боль. И, черт побери, кого я обманываю? Меня определенно не спасти.

Я пропал.

Доказательством тому служит татуировка на моей спине в виде гигантского солнца. Этот символ последние годы напоминал мне о ней.

Люси и Эмма выгравированы на моей коже.

Мои девочки.

Фруктовый напиток Люси покачивается в ее руке, пока она пристально смотрит на меня. В какой-то момент она наклоняется, чтобы сделать глоток, но промахивается и вместо соломинки обхватывает губами бумажный зонтик.

Я прикусываю губу, чтобы сдержать улыбку.

– Каково на вкус?

– Извини, – смеется она, и от этого ее нос морщится. – Ром овладел мной.

Как и она мной.

Я чувствую это по тому, как ее бедра прижимаются к моим, словно магнит.

Нэш решает, что ему мало места в помещении, поэтому обходит меня, оказываясь в нашем пространстве. Прочищая горло, он делает глоток своего персикового пива и переводит взгляд то на меня, то на нее.

– Итак, Люс, ты правда думаешь, что сможешь в ближайшее время начать работать барменом?

Люс.

Что за херня?

Люси обнимает меня за талию, а затем, когда наконец находит соломинку, поворачивается к Нэшу.

– Вероятней всего, – решает она, сделав большой глоток. – Врач рекомендовал мне три месяца не выходить на работу, но я немного схожу с ума от безделья. Мне нужно как-то скоротать время.

– Возвращайся в магазин, – выпаливаю я.

От такого заявления она едва ли не давится коктейлем.

– Что?

– Давно хотел об этом заговорить. – Я пожимаю плечами, а затем перевожу взгляд на Нэша, который старательно сохраняет свою приятную улыбку. – Ребята скучают по тебе, и нам не помешало бы поднять боевой дух.

Потому что в последнее время я вел себя как жалкий ублюдок.

Прижимаясь ко мне, Люси вертит стакан в пальцах и убирает руку, чтобы поиграть с соломинкой. Она выглядит так, будто раздумывает, что сказать.

Она выглядит так, будто на самом деле не знает, что сказать.

У меня внутри все переворачивается от мысли, что, возможно, она вообще не хочет возвращаться. Возможно, я слишком самонадеян.

Я смотрю на нее в ожидании.

– Я… я не знаю, Кэл, – произносит она, и на ее губах появляется извиняющаяся улыбка. – Я обещала Нэшу, что помогу ему в баре.

– Ты не можешь делать и то, и другое?

Она моргает.

– Возможно. Может, я смогу совмещать две работы. Мне нужно подумать об этом.

Нэш скрещивает руки на груди и с самодовольным видом делает глоток пива.

На самом деле он не выглядит таким уж самодовольным, но от его притворства я испытываю еще большее желание ударить его по лицу.

По правде говоря, он, скорее всего, порядочный парень. Судя по тому, что я видел, так оно и есть. Однако меня убивает мысль, что есть кто-то лучше для Люси; кто-то, кто был бы добр к ней и относился бы к ней хорошо.

Кто-то более достойный, чем я.

Я шмыгаю носом.

– Ладно. – Убирая руку с ее талии и роясь в карманах в поисках бумажника, я поворачиваюсь лицом к бару. Я не собирался пить сегодня вечером, но черт с ним.

Я заказываю выпивку, потому что альтернатива оставаться трезвым намного хуже.

Затем заказываю еще.

Глава 11

Люси

Большинство гостей заканчивают праздничный вечер около девяти. Каждый из них заключает меня в объятия, осыпая щеки поцелуями, и только после этого покидает бар. Мама задерживается, чтобы подольше побыть со мной, но в итоге крепко обнимает меня и обхватывает мое лицо ладонями так сильно, что ее кольца впиваются мне в подбородок.

Ее глаза затуманиваются, когда она смотрит на меня.

– Ты даже не представляешь, как я была рада видеть твою улыбку, милая, – говорит она, касаясь губами моего лба. – Тебя подвезти домой?

Надо признать, я пью уже третий бокал, и воздействие алкоголя оказалось очень сильным. Тропические бумажные зонтики, такие же, как и те, что в детстве украшали виски от Ширли, напомнили мне о том времени, поэтому теперь я чувствую себя намного веселее.

– Нет. Меня подвезет Алисса, – уверяю я ее. Это точно последний коктейль за вечер, потому что у меня нет ни малейшего желания переступать зыбкую грань, которая отделяет приятный экстаз от того, чтобы, повиснув на унитазе в баре, молить о пощаде, а потом о «Уайт Касле».

Проводив маму прощальными объятиями, которые пахнут воспоминаниями из детства – детской присыпкой и мускусом орхидеи, – я поворачиваюсь и возвращаюсь к маленькому столику, за которым все еще сидят гости. Бар вновь открылся для публики несколько минут назад и сейчас заполнен шумной толпой студентов, поэтому Нэш предлагает перенести празднование дальше по кварталу в караоке-бар под названием «Синг».

Ике и Кенни решают уйти, оставляя позади меня, Нэша, Данте и Алиссу, бегущих по заснеженному тротуару, а также Кэла, ворчащего сквозь облако сигаретного дыма.

Я замедляю шаг, боком подхожу к нему и прячу руки в карманах пальто. Как только я оказываюсь рядом с ним, он бросает сигарету на цемент и давит ее ботинком. Игривая улыбка появляется на моих губах, когда я поднимаю на него взгляд.

– Ты выглядишь очень взволнованным перед караоке, – поддразниваю я, заметив, как он хмурится. – Что нужно сделать, чтобы вытащить тебя на сцену?

Мускул на его щеке напрягается, когда он понижает голос:

– Что ты предлагаешь?

В его тоне слышится сексуальный подтекст, или, быть может, алкоголь просто взял верх над моей фантазией. И все же я краснею и опускаю голову, когда мы следуем за группой.

– Ты все еще не против поговорить позже?

Я спрашиваю только потому, что он не переставая пил в течение последнего часа и я беспокоюсь, что его голова будет недостаточно ясной.

– Мы можем поговорить сейчас, – возражает он.

Кэл поправляет на голове шапочку цвета какао, натягивая ее на уши. Непослушные пряди волос выбиваются из-под нее, смягчая мрачное выражение его лица.

– Позже, – бормочу я.

– Уже позже. – Его руки сами находят карманы кожаного пальто, когда он бросает взгляд в мою сторону. – Или ты хотела подождать, пока мы останемся наедине? Потому что это звучит опасно, учитывая тему, которую ты имеешь в виду.

Мои щеки вспыхивают еще сильнее. Он не ошибается: это было бы опасно, если бы я не планировала убедить его разрушить свои стены и открыть мне свое сердце, навсегда оставив страх позади. Секс, и только секс, был бы опасен. Я не уверена, что переживу этот момент, если Кэл никогда не будет принадлежать мне по-настоящему.

– Я бы хотела подождать, пока мы не останемся наедине, если ты не против, – выдавливаю я, не отрывая взгляда от экрана. Я чувствую, как он смотрит на меня, разбирая мои мысли по кусочкам и пытаясь сложить их так, чтобы они имели смысл.

Наши плечи соприкасаются, когда я перекрещиваю ноги перед собой, мое равновесие нарушено из-за выпитого рома и видений того, что может принести эта ночь.

– Ладно, – бормочет он себе под нос. – Надеюсь, ты собираешься лечь спать пораньше. Не уверен, сколько еще смогу терпеть то, как твой друг-бармен строит тебе глазки.

Мое сердце сжимается.

– Он не строит мне глазки. Мы просто друзья.

Кэл усмехается, пронзая меня циничным взглядом.

– Кроме того… мы с тобой не пара, – рассуждаю я, невольно задевая его за живое. Я отбрасываю прядь волос с глаз, когда ее треплет ветер. – Для тебя не должно иметь значения, интересен ли он мне.

Едва слова слетают с моих губ, как Кэл обхватывает рукой мое плечо, а затем разворачивает меня и прижимает своей твердой грудью к стене кирпичного здания с витриной магазина. Мои глаза расширяются, когда я встречаюсь с его грозным взглядом, а наши тела соприкасаются. Кэл поднимает руку, чтобы погладить меня по шее; нежность его прикосновения пьяняще противоречит огню, полыхающему в его глазах.

Он наклоняется и шепчет мне на ухо:

– Но имеет.

Я осознаю, что сжимаю его кожаную куртку так сильно, что костяшки пальцев белеют. Меня окутывает запах дыма и бурбона, и я закрываю глаза.

– Может, нам стоит поговорить прямо сейчас, – добавляет он, наклоняя голову так, что наши лбы соприкасаются. Одна из его рук скользит по моему бушлату, опускаясь на бедро. – Скажи мне, чего ты хочешь.

Облизывая губы, я прерывисто выдыхаю.

– Ты пьян?

– Вовсе нет. – Он целует меня в висок и проводит губами по щеке, слегка касаясь зубами моего подбородка. – Поговори со мной.

Мои бедра сжимаются, а между ними становится влажно.

– Я…

– Люси! Тащи сюда свою сексуальную попку и спой со мной какой-нибудь плохой романс! – кричит Алисса, появляясь у входа в караоке-бар. Когда она высовывает голову из-за угла и замечает нас, прижатых друг к другу на тротуаре, то прикрывает рот рукой. – Черт, извините! Продолжайте. Не спешите. Гага может подождать.

Отстой.

Окончательно сбитая с толку, я прочищаю горло и высвобождаюсь из объятий Кэла. Затем посылаю ему умоляющий взгляд, одновременно принося извинения своему телу за ложную тревогу.

– Позже, – дрожащим голосом повторяю я, после чего пячусь назад, пока в итоге не разворачиваюсь и не присоединяюсь к группе в баре.

Кэл заходит после того, как мы занимаем высокий столик. Он не подходит к нашей маленькой компании, а вместо этого садится за столик прямо за нашим.

Хорошо.

Все нормально – может, ему просто нужно остыть.

Как и мне, поэтому я залпом выпиваю стакан воды со льдом, позволяя ему сбить жар.

Я ловлю холодный взгляд Кэла, когда снимаю свой бушлат и вешаю на спинку стула. Его взгляд скользит по мне, останавливаясь на выпуклостях моей груди и вырезе платья. Затем он снова поднимает глаза, очень медленно, словно у него есть все время в мире.

Мое дыхание становится прерывистым.

Алисса, спев для нас несколько песен, возвращается к столику. Ее ярко-синяя юбка и ослепительная улыбка привлекают взгляды проходящих мимо мужчин. Все снова погружаются в беседу, но слова звучат неразборчиво, поскольку мое внимание продолжает возвращаться к Кэлу.

Официантка принимает у него заказ, затем возвращается с виски со льдом и задерживается, чтобы поболтать с ним. От меня не ускользнуло то, как она поправляет волосы, все ближе и ближе подбираясь к нему. Внутри все переворачивается, как будто я бросила свои жизненно важные органы в блендер и теперь стою, наблюдая, как они превращаются в пюре. Я испытываю некоторое облегчение от того, что Кэл почти не обращает на нее внимания, его взгляд скользит по мне только в перерывах между глотками ликера.

Я чувствую, как чей-то локоть тычет меня в ребра, поэтому резко выпрямляюсь и смотрю на Алиссу: ее взгляд говорит о том, что она ждет от меня ответов на какие-то вопросы.

– О, прости, что?

– Я спросила, как тебе удавалось терпеть этого парня все эти месяцы? – Она показывает большим пальцем на Данте, сидящего слева от нее.

Он проводит рукой по своим черным, коротко подстриженным волосам, явно наслаждаясь тем, что выводит из себя мою лучшую подругу. Они враждовали друг с другом весь вечер, их перепалки балансировали на грани флирта и враждебности. И я до сих пор не уверена, какую сторону они в итоге выбрали.

– Не нужно стесняться, Букашка, – провозглашает Данте, ухмыляясь, когда красивые карие глаза Алиссы закатываются. В ответ она решительно качает головой, из-за чего ее волосы падают на покрытые блеском губы. – Ты можешь пригласить меня на свидание, если хочешь.

Она поджимает губы так, будто съела кислую конфету.

– Приятно это слышать. Пожалуйста, вынеси себя сам.

Я ничего не могу с собой поделать, поэтому громко смеюсь.

Данте выглядит менее довольным, но не отступает.

– К чему такие протесты? Опрос показал, что я в твоем вкусе.

На самом деле он не так уж и не прав. Данте полностью в ее вкусе: он развязный, мускулистый и с татуировками. Я вдруг удивляюсь тому, что мысль свести этих двоих не приходила мне в голову раньше.

Жаль, что он уже каким-то образом все испортил.

Алисса фыркает, как будто опрос говорит об обратном и в ее голове проносятся яркие образы бывших.

– Уверена, что в последний раз, когда ты был в чьем-то вкусе, то сдавал кровь.

– Забавно. – Он невозмутимо улыбается. – Ты весь вечер пялишься на меня.

– Ага, конечно, скорее, ты пялишься.

– Дай мне минутку, чтобы уловить разницу.

К счастью, мой телефон вибрирует на столе, прорываясь сквозь облако шуток. Я предполагаю, что это мама проверяет, жива ли я, учитывая, что прошло двадцать минут с тех пор, как мы виделись в последний раз, – но у меня сжимается сердце, когда я вижу, что на экране высвечивается имя Кэл.

Кэл:

Твое платье, черт возьми, сводит меня с ума.

Я почти задыхаюсь.

Мой взгляд скользит по Кэлу. От него исходят горячие волны, пока я делаю глубокий вдох и напрягаю мозг в поисках ответа. Собравшись с мыслями, я отправляю ему ответное сообщение.

Я:

Почему ты сидишь там?

Кэл:

Потому что не смогу оторваться от тебя, а подобное может подтолкнуть меня на совершение ошибки.

Я сглатываю.

Какая-то часть меня задается вопросом: такой храбрости ему придает янтарный ликер, который уже почти испарился из его бокала, или же дело в нашей страстной перепалке на улице?

Я отправляю ответ.

Я:

А так ли это?

Кэл:

Ну… зависит

Я:

…от?

Кэл:

Сможешь ли ты переспать со мной, не влюбившись в меня.

Между ногами начинает пульсировать, поэтому я сжимаю бедра, чтобы унять покалывание. Мое лицо вспыхивает.

Это нелепо. Мне бы хотелось, чтобы он просто подошел сюда и поговорил со мной.

Возможно, это было бы ошибкой, а может, просто прорывом. Ответ на его вопрос – очевидное «нет», потому что я влюбилась в него десять лет назад и меня отделяет один украденный поцелуй от того, что навсегда ушло.

Он должен это знать.

Комок подкатывает к горлу.

Я:

Мне казалось, ты хотел, чтобы я пошла на свидание с Данте.

Я поднимаю взгляд и замечаю, как его глаза темнеют до черного дыма. Он поднимает подбородок и на мгновение задерживает взгляд, а затем снова утыкается в экран, чтобы напечатать ответ.

Кэл:

Я пытался проявить благородство, но мы оба знаем, что это не то, чего я хочу. Мысль о том, что другой парень будет прикасаться к тебе, вызывает у меня желание умереть.

Я прикусываю губу и заканчиваю диалог, когда диджей зовет меня на сцену, чтобы спеть «Hold On» Уилсона Филлипса – песню, которую, должно быть, Алисса выбрала для меня. Мы всегда поем ее, когда вместе устраиваем вечера караоке.

– Люси, мы соскучились по тебе, дорогая, – приглашая меня на сцену, говорит в микрофон знакомый диджей с копной вьющихся волос. – Вас всех ждет подарок от этой юной леди.

У меня сводит живот.

Я перевожу взгляд на Кэла, когда собираюсь встать, и наблюдаю, как он откидывается на спинку стула и складывает руки на груди; его глаза все еще горят.

Алисса восторженно толкает меня плечом.

– Ух ты! – восклицает она, олицетворяя собой «девушку-ухажера».

Когда Нэш поднимает кружку с пивом в мою сторону, а Данте с интересом принимается наблюдать за мной, я провожу руками по подолу платья. Мои ладони липкие, а кожа гудит.

Отстой.

Вся на нервах, я поднимаюсь на сцену и готовлюсь петь впервые за несколько месяцев. Кэл смотрит на меня: в его жилах течет виски, а на лице отражается лихорадочная напряженность. Я заставляю себя улыбнуться, после чего переключаю внимание, слегка помахав диджею Майку. И когда тот протягивает мне микрофон, в голове проносится другая песня – я решаю, что хочу спеть именно ее.

Наклонившись, я шепчу на ухо диджею свое пожелание, на что он качает головой и говорит, что это не проблема. После этого он перенастраивает свое оборудование и включает новую песню.

На большом экране за моей спиной вспыхивает заголовок, первые ноты эхом разносятся по бару. Я отодвигаю микрофон, чтобы прочистить горло, а затем набираю полные легкие воздуха и сосредотачиваюсь.

I Will Follow You Into the Dark by Death Cab For Cutie. Это не самая мощная песня, но она кое-что значит.

Кэл и Эмма играли ее на пианино, когда мы были маленькими, а я подпевала, сидя на их клетчатом синем диване. Это была первая песня, которую он выучил; первая песня, которой его научила Эмма. Когда слова песни слетают с моих губ, а взгляд останавливается на Кэле, сидящем в темном углу бара, на меня обрушивается поток горько-сладких воспоминаний. Мои легкие наполняются теплом, сердце тонет в ностальгии, эхе смеха и звуках клавиш пианино.

Ему потребовалось немало времени, чтобы научиться ее играть, и я помню, как он расстраивался из-за каждой неудачной ноты. Мы начинали все сначала снова и снова. И каждая прошедшая минута наполнялась музыкой, дружбой и моментами, по которым я буду скучать до самой смерти.

Я пристально смотрю на него. Мне не нужно видеть монитор, потому что текст песни запечатлен в памяти. Песни такие забавные: ты можешь не слышать их годами, но все равно помнишь каждое слово. И я думаю, все потому, что песни – больше, чем слова, больше, чем ноты, больше, чем куплеты и припевы. Слова со временем стираются и рассеиваются, но песни, связанные с самыми дорогими воспоминаниями в жизни, живут в нас вечно.

Кэл тоже не сводит с меня глаз. Он не отводит взгляда, пока я пою от всего сердца, а каждая нота льется из меня идеальным звучанием. Его поза напряжена, а рука сжимает бокал так крепко, словно он может его разбить. Я понятия не имею, о чем он думает или чувствует, наблюдая за мной, но его губы сжаты в тонкую линию, а взгляд тлеет в ярком свете бара.

Как только последняя нота слетает с моих губ, раздаются аплодисменты.

Я закрываю глаза и улыбаюсь.

Алисса вскакивает и бездумно кричит, насвистывая двумя пальцами. Я отвешиваю поклон, широко улыбаясь, и возвращаю микрофон Майку, в то время как он игриво тычет мне кулаком.

Затем я выдыхаю и ухожу со сцены.

Когда я, шаркая ногами, спускаюсь по нескольким ступенькам, то сразу же начинаю искать Кэла, и мое сердце сжимается, когда я вижу, как он встает со своего места и выбегает через парадную дверь. Его размытый силуэт в темной куртке и поспешная походка вторят, будто ему необходимо уйти от меня как можно дальше.

Неужели?

Подавив разочарование, я следую за ним. Затем пробираюсь сквозь толпу подвыпивших посетителей и оглушительный смех, не отрывая взгляда от его спины, когда он исчезает за углом. Набирая скорость, протискиваюсь через массивную дубовую дверь и смотрю по сторонам.

Он прислонился к зданию всего в метре от входа и смотрит в небо. Лунный свет окутывает его мягким сиянием, и он делает глубокие вдохи, словно упивается им. Как будто ему нужно время, чтобы вдохнуть звезды.

– Кэл. – Я слегка запыхалась, мое сердце бешено колотилось. Я подхожу к нему, дрожа от резкого порыва ветра, и понимаю, что на мне нет пальто. – Почему ты…

– Почему эта песня? – спрашивает он, все еще подняв лицо к небу.

Расправив плечи, я подхожу к нему ближе, и выдох вырывается из меня ледяным потоком воздуха.

– Потому что она что-то значит.

Он усмехается.

– Ненавижу эту гребаную песню.

Я хмурюсь и замедляю шаг.

– Нет, любишь. Тебе нравилась эта песня.

– Теперь я ее ненавижу. Она напоминает мне о… – Он замолкает, смотрит налево, затем опускает голову. – Напоминает мне о прошлом, о котором я не хочу думать.

– А мне она напоминает о нас. О прекрасных воспоминаниях, которые мы разделили вместе. – Я делаю еще один шаг к нему. – Может, тебе стоит подумать обо всем этом. Может, это поможет тебе исцелиться.

Мои слова привлекают его внимание, и он с сомнением смотрит на меня.

– Исцелиться… – повторяет он, как попугай, выдавливая слово так, словно оно режет его ножом.

Я киваю.

– Да… я могу помочь тебе. Я сделаю все, что тебе нужно.

Кэл все еще пристально смотрит на меня в течение долгого времени. Затем окидывает взглядом мое тело с головы до ног и поднимает глаза обратно.

– Все, что мне нужно, – повторяет он, на этот раз тихо и многозначительно. Мне становится теплее, несмотря на минусовую температуру. Я просто смотрю на него, не зная, что ответить.

Он отталкивается от кирпичной кладки, в его глазах пляшут огоньки.

– Расскажи мне, о чем ты хотела поговорить.

Я мотаю головой, эмоции лишают меня мужества.

– Не здесь.

– Почему?

Потому что я боюсь, что оставлю свое сердце истекать кровью на тротуаре в центре города ветреной февральской ночью. И это место совсем не подходит для подобного. Здесь слишком холодно, горестно. Я не смогу вернуть свое сердце к жизни, поскольку оно примерзнет к бетону.

И оно не заслуживает того, чтобы с ним так поступали.

Кэл придвигается ко мне ближе. Мое сердце учащенно бьется, в голове крутятся мысли о том, что я хочу сказать, а также что должна и не должна говорить. Но когда вокруг, кажется, все стихает – ни проезжающих машин, ни прохожих, ни шума в центре города, – я чувствую, как меня охватывает прилив уверенности.

Я не знаю, стоит мне произносить эти слова или нет.

Однако понимаю, что мне не хочется говорить ничего, кроме них.

И думаю, это самое главное. Если так посмотреть, в жизни только это и имеет значение.

В моем горле образуется пустыня, а в легких – паутина, когда я шепчу:

– Я хочу быть с тобой.

Он, запинаясь, останавливается.

С неба падает несколько снежинок, окутывая его волосы белыми брызгами.

Воздух холодный, но внутри меня все горит, как в огне, пока я жду его ответа.

Скажи «да».

Скажи, что ты тоже этого хочешь.

Я знаю, знаю, знаю, что ты тоже этого хочешь.

Кэл сжимает челюсти и крепко зажмуривает глаза.

– Нет, ты этого не хочешь.

На глаза наворачиваются слезы.

– Хочу.

– Я не подхожу тебе, Люси. Серьезно. Пожалуйста, выкинь это из головы.

«Пожалуйста» – звучит беспомощно и безнадежно.

Я подхожу к нему, стараясь быть храброй. Пытаюсь убедить его в том, что он и так знает.

– Скажи мне, что это возможно.

Просто дай мне крошечный лучик надежды.

Но Кэл лишь протягивает руку и, обхватывая мое запястье, притягивает к себе. Я вскрикиваю от удивления, когда он прижимает меня к кирпичной стене и мотает головой, непреклонно, резко.

– Боже… выкинь это из головы, – повторяет он. – Я не могу быть тем, кем ты хочешь, чтобы я был. Ты все чертовски усложняешь.

– Я не могу так просто выбросить это чувство. – В груди нарастает тяжесть, эмоции переполняют: – Это кажется правильным. Такое чувство, что…

Он прерывает мои слова поцелуем, прижимаясь своими губами к моим. Я ненавижу стон, который срывается с его губ, вновь лишая меня мужества. Он крадет его и превращает в слабость.

Его язык горячий и требовательный.

И такой, такой совершенный.

Я отстраняюсь, втягивая воздух.

– Скажи мне, что есть надежда, – требовательно и грубо молю я. Смело. Беспощадно.

Он наклоняется и жадно целует меня, проводя языком по моим губам. Беспорядочно и хаотично, словно давая возможность на что-то большее, на надежду. Но его ответ по-прежнему звучит сокрушенно и мучительно:

– Я не могу. Это нечестно по отношению к тебе.

– Пожалуйста, – из меня вырывается рыдание, отравляя наш поцелуй. – Скажи, что когда-нибудь полюбишь меня, – умоляю я у его губ.

Кэл протягивает руки, чтобы обхватить мое лицо. Наши лбы соприкасаются, он впивается кончиками пальцев в мою кожу, его лицо искажается от чего-то, похожего на боль. Затем он прижимается своими бедрами к моим, его возбуждение очевидно. Я чувствую его эрекцию так же сильно, как и его решимость бороться с этим.

Он снова целует меня, отводя мои волосы назад.

Я приоткрываю рот, плачу и стону ему в губы, когда он снова погружает свой язык внутрь. Отчаянно и злобно я зарываюсь руками в его волосы, а затем тяну их, сжимая в кулаке. Мои ногти царапают кожу его головы, когда он прижимается ко мне со сдавленным стоном.

Я не могу подойти достаточно близко.

Я хочу заползти в него и никогда не покидать, пока у него не останется другого выбора, кроме как удержать меня.

Я поднимаю ногу и обвиваю ее вокруг талии Кэла, пока его член не оказывается на одном уровне с моим пульсирующим клитором. Мое нижнее белье промокло насквозь, и мне интересно, чувствует ли он это. Кэл снова стонет, отрывая губы от моих, и утыкается лицом мне в шею, прижимаясь бедрами. От трения мой разум затуманивается, тело дрожит, сила воли рассыпается прахом у ног.

– Черт… черт, Люси… – хрипит он, прикусывая кожу на моей шее, пока на ней не остается синяк. – Я так сильно хочу тебя.

Он хочет меня, но не нуждается во мне.

Не так, как я нуждаюсь в нем.

Он говорит, что никогда не даст мне больше, чем просто страсть; что между нами никогда не будет ничего, кроме случайного секса, и все же я продолжаю набрасываться на него и поглощать скудные объедки, которые он оставляет у моих ног.

Я слабо отталкиваю его.

Полуприкрытые глаза Кэла изучающе смотрят на меня в свете лампы. Я все еще слегка навеселе, а он более чем слегка. Гормоны, которым некуда деваться, в сочетании с виски и ромом приводят к катастрофе. Моя нижняя губа дрожит, когда я наблюдаю, как его грудь вздымается и сжимается от резких, неровных вдохов. Мне холодно, жарко, я в замешательстве и чувствую, как мое сердце разрывается под тяжестью уверенности.

Я уверена в нем.

В нас.

Но он так и не ответил мне. Его молчание – все, с чем мне приходится иметь дело.

И я убегаю.

Я отталкиваюсь от стены, одергиваю юбку платья и устремляюсь обратно через главный вход. Пробираясь сквозь толпу с затуманенными от слез глазами, я проношусь мимо своего столика и надеюсь, что никто не заметит меня, прежде чем я успею поспешно скрыться в туалете.

Я заворачиваю за угол, ощущая мокрые волосы на своих щеках. Затем врываюсь в разрисованную граффити дверь с яркими наклейками. Это крошечная и единственная уборная, в которой есть только унитаз и раковина. В ней пахнет дешевыми духами, несвежим пивом и освежителем воздуха с ароматом океанского бриза.

Могло быть и хуже.

Это и есть хуже.

Крик вырывается из меня, когда я закрываю дверь спиной, желая хоть на мгновение передохнуть.

Но мое одиночество прерывается, когда дверь распахивается, и я, спотыкаясь, шагаю вперед, но тут же поднимаюсь, крепко обхватив себя руками. Кто-то поднимает меня на ноги и разворачивает к себе; я вскрикиваю от удивления, когда оказываюсь лицом к лицу с Кэлом.

Я смотрю на него, тяжело дыша, в ответ он крепче сжимает мою руку.

Из крана стекают капли воды.

В бар проникает шум: звон бокалов, гомон голосов, кавер-версия Брайана Адамса.

Это самое последнее место, где мне следовало бы заниматься сексом.

Но все равно… я все равно это делаю.

Мы бросаемся друг на друга.

Меня швыряет из стороны в сторону, пока я не оказываюсь прижатой к двери. Он захлопывает ее и следом запирает. Из моего горла вырывается стон, который Кэл поглощает в страстном поцелуе. Одной рукой он опирается на дверь рядом с моей головой, а другой обхватывает мое горло в знак обладания, заставляя меня запрокинуть голову. Затем проводит губами вниз по моей шее, груди, к шраму между ними. Его стон вибрирует во мне, и я поднимаю ногу, чтобы обхватить его бедро, а руками хватаюсь за его волосы для устойчивости.

– Кэл, – шепчут мои губы, сердце бешено колотится.

Я раздвигаю ноги и притягиваю его ближе за волосы. Кэл скользит языком вверх, и наши губы соприкасаются. На вкус он как сигареты и дымный бурбон, а пахнет грехом. Поцелуй страстный и неуклюжий, наши языки сплетаются, ища все и вся. Я едва могу дышать, едва могу стоять.

Я бездумно скольжу руками вниз и тянусь к пряжке его ремня.

Кэл стонет мне в рот и почти рычит. Затем он задирает мое платье до бедер, пока оно не оказывается на талии, а следом срывает с меня нижнее белье.

– У тебя все еще месячные? – прерывисто спрашивает он.

Я мотаю головой.

Они закончились вчера.

Услышав мой ответ, он погружает в меня два пальца и начинает двигать ими – так восхитительно знакомо, так приятно, что я уже на грани экстаза.

Я практически кричу от удовольствия, но он заставляет меня замолчать своим ртом. После этого он убирает мою руку со своего ремня, чтобы расстегнуть его самому. Я смутно слышу звяканье пряжки, щелканье молнии. Мои красные трусики свисают с одной лодыжки, когда он снова закидывает мою ногу себе на талию. Я откидываю голову на дверь, прижимаясь тазом к его пальцам, пока они проникают в меня все глубже и глубже. Это столь больно, сколько и приятно, поэтому я не обращаю внимания на неприятные ощущения.

Когда я слышу, как его брюки падают на землю, то поднимаю голову и опускаю глаза. Его джинсы собрались вокруг лодыжек, боксеры спущены и обхватывают мускулистые бедра.

Возбужденный член направлен на меня и зажат в кулаке его большой, покрытой татуировками руке. Выступающие вены проступают на всей длине, а толстый кончик блестит от предэякулята.

О мой бог.

Мы собираемся заняться сексом.

Прямо здесь, прямо сейчас, в этом грязном туалете бара.

Это не тот вечер с лепестками роз, вином и ужином, неспешным занятием любовью, который я всегда представляла. Все произойдет беспорядочно, грубо и отчаянно. И больно.

Боль будет мучить еще долго.

И я все еще хочу этого.

Я так сильно этого хочу.

Одной рукой Кэл приподнимает меня над дверью и просовывает свой член мне между бедер, издавая сквозь зубы хриплый стон, когда головка скользит по моей влаге.

– Черт, Люси… черт, – хрипит он, прижимаясь своим лбом к моему и впиваясь пальцами мне в талию. – Я тону в тебе. Я без ума от тебя.

Я крепче обхватываю его ногой и притягиваю к себе, в то время как другая моя нога едва касается кафеля. Я обнимаю его за плечи, запуская кончики пальцев в его волосы на затылке, чтобы удержаться.

Он медленно входит в меня, и я напрягаюсь, сжимая в руке его мягкие пряди и выгибая спину.

– О боже…

Со стоном он отрывает свой лоб от моего и прижимает его к моему плечу, входя глубже.

– Черт возьми… ты такая чертовски приятно… узкая. – Он проталкивается еще на сантиметр, и из него вырывается очередной стон. – Люси, Люси… черт. Такая влажная, такая чертовски узкая. Ты идеальна.

От вторжения я начинаю трепетать, пребывая на грани.

– Кэл… Кэл, боже мой, – повторяю я, не в силах сдержать движения бедер.

– Ты хочешь мой член? – рычит он мне на ухо.

Я почти теряю сознание.

– Да… пожалуйста, да.

Он скользит дальше, еще на сантиметр, совершая сокрушительный толчок. Его голос резкий и хриплый, но он нежно покрывает поцелуями мою шею.

– Так идеально. Так сладко.

Мое сердце бешено колотится под ребрами, когда боль сливается со страстью. Я опускаю взгляд между нашими телами и наблюдаю, как его член исчезает внутри меня, а также как он двигает пальцы к моему клитору и начинает тереть его, одновременно входя и выходя из меня. Из-за постоянных толчков я теряю самообладание.

Я хватаюсь за него дрожащими руками, все мое тело сотрясает дрожь. Оргазм захлестывает. Я откидываю голову на дверь и поднимаю другую ногу, чтобы обхватить его за талию.

Кэл обеими руками хватает меня за задницу и проникает полностью.

Черт возьми.

Волна наслаждения исчезает, когда меня пронзает острая боль.

Он поднимает голову, и его глаза встречаются с моими. В них я вижу извинения, желание, слабость и все остальное. Они вспыхивают золотисто-карими искрами, и он беспомощно стонет у моего рта. Я тоже стону, приоткрывая губы, а затем замираю в его объятиях. Одной рукой я сжимаю кожаную куртку, а другой запутываюсь в его волосах, дергая так сильно, что боюсь причинить ему боль.

Но я понимаю, что он боится причинить боль мне.

Я прерывисто вздыхаю и киваю головой, подаваясь вперед в знак молчаливого согласия.

Кэл закрывает глаза, приближаясь губами к моим, пока мы оба не начинаем тяжело дышать. Он начинает двигаться. Быстро, отрывисто, словно все, что он пытался контролировать, рассыпалось в прах.

– Господи… – упираясь ладонью в дверь, он поддерживает меня правой рукой и глубоко входит. – Люси… черт…

Я зажмуриваю глаза, чтобы не чувствовать приступы боли.

Я сосредотачиваюсь на вспепоглощающем ощущении того, как его большой и твердый член входит и выходит из меня.

Я запоминаю звуки, которые он издает, гортанные стоны, от которых у меня мурашки бегут по спине.

Я слегка приоткрываю губы, и его язык проскальзывает внутрь. Из меня вырывается еще больше всхлипов. Кэл ускоряет темп, волна удовольствия снова проходит по мне, заменяя жгучую боль. Я сжимаюсь сильнее вокруг него, пытаясь отвечать на его толчки своими.

Он запускает пальцы в мои волосы и сжимает их в кулак, вытаскивая свой язык из моего рта, чтобы прошипеть:

– Ты ощущаешься… так чертовски хороша. Такая влажная и узкая.

Я заставляю себя открыть глаза.

Его лицо искажается от мучительного удовольствия, когда наши тела соприкасаются.

Влажные, скользкие звуки эхом разносятся вокруг, от запаха его шампуня и табака у меня кружится голова.

Быстрее, жестче, быстрее, жестче.

Я вдавливаюсь в дверь, сжимая бедра вокруг его талии. Мои щеки пылают, волосы спутались, проходя сквозь его пальцы.

Он снова утыкается лицом в изгиб моего плеча, ускоряя темп, пока его бедра не начинают двигаться с большой настойчивостью.

Он вот-вот кончит.

Кэл напрягается, прижимаясь ко мне крепче, чем когда-либо.

– О, черт… черт, – стонет он мне в шею, зарываясь кулаком в мои волосы. Он сжимает ладонью мою задницу и спустя несколько толчков кончает.

Я чувствую, как он пульсирует, опустошая и наполняя меня. Его полные эйфории стоны доносятся до моего уха в такт его последним толчкам.

Когда он прижимается ко мне, обдавая теплым дыханием чувствительный участок кожи под ухом, я скольжу ногой по его бедру. Затем обхватываю лодыжкой его икру и прислоняюсь к двери, прерывисто дыша и смотря в потолок.

Тусклые желтые лампочки мерцают над головой, освещая стайку дохлых мух. Шум воды из крана становится громче, а запах затхлой уборной и морского бриза смешивается с пьянящим облаком секса. Долгий, хриплый вздох щекочет мне ухо, когда Кэл медленно поднимает голову.

Я чувствую, как он начинает выходить из меня.

Это движение причиняет боль.

Там начинать щипать и жечь, и я не могу сдержать шипения, которое издаю сквозь стиснутые зубы, когда он полностью выходит из меня. Мои глаза закрываются, и я резко втягиваю воздух, когда меня осторожно опускают обратно на пол. Каблуки туфель прогибаются под тяжестью дрожащих ног.

– Господи Иисусе, – слышу я его тихий прерывистый шепот.

Я просто стою и моргаю, прикусив нижнюю губу. Я чувствую, как итог его оргазма стекает по внутренней стороне моих бедер.

– Черт, Люси, прости меня… мне так чертовски жаль.

Я наконец смотрю на него, испытывая облегчение от того, что сдерживаю слезы. Я не грущу, не сожалею, однако меня переполняют эмоции, и я не знаю, как с ними справляться.

Он выглядит разбитым.

В его глазах появляется дикий блеск, когда он проводит рукой по лицу и волосам, прежде чем лихорадочно натянуть штаны и застегнуть молнию.

– Кэл.

Кажется, он не слышит меня, поскольку поворачивается к крошечной раковине и достает оттуда рулоны бумажного полотенца. Он включает горячую воду, подставляет бумагу под струю воды, пока она не пропитывается насквозь, затем пытается отжать ее, но она разваливается у него в руках.

– Черт, – он чертыхается и повторяет все сначала, отрывая от рулона еще одно бумажное полотенце и промокая его более аккуратно. Кэл поворачивается и приближается ко мне, опускаясь на колени и раздвигая мои бедра.

– Кэл… – повторяю я сдавленным шепотом. Я понятия не имею, что мне делать, поэтому просто наблюдаю, как он прикладывает полотенце к чувствительному месту между моих ног. Я слегка вздрагиваю. Оно холодит мне сердце, но в то же время обжигает.

Он издает этот ужасный звук, проводя бумагой вверх-вниз по моим бедрам и наблюдая, как она краснеет.

– Боже, Люси… – Кэл мотает головой, черты его лица искажены болью. – Мне жаль.

Я поднимаю руку и кладу ее ему на макушку. Пряди его мягких, волнистых волос ощущаются как шелк под моими пальцами.

– Я хотела этого, – тихо говорю я. – Мы оба этого хотели. Все в порядке.

– Ничего не в порядке. Ничего, черт возьми, не в порядке. – Кэл продолжает заботливо вытирать меня, осторожно проводя полотенцем по коже, точно так же, как он делал ранее на этой неделе, когда у меня начались критические дни.

Он говорил, что представлял себе этот момент раньше, но не думаю, что он представлял его таким. Кто-то стучит кулаком по другой стороне двери.

Я вздрагиваю, а реальность того, где мы находимся и что делали, обрушивается на меня, и я понятия не имею, что делать дальше…

– Поторопись, мне нужно отлить! – раздается незнакомый голос.

Кэл выглядит так, будто хочет кого-то убить. Он стягивает подол моего платья вниз по бедрам, пока оно не доходит до их середины.

Я смотрю вниз и понимаю, что наступаю подошвой ботинка на свое нижнее белье. Я не могу надеть его снова, оно, скорее всего, испачкалось. Взволнованная, я наклоняюсь, подбираю его и бросаю в мусорное ведро, а Кэл бросает туда же использованные бумажные полотенца.

А потом все продолжается как ни в чем не бывало.

Единственное, что остается, – это пульсирующая боль между ног и трагический взгляд Кэла.

Он смотрит на меня и моргает, нахмурив брови и качая головой.

– Мне так жаль, солнышко.

– Поторопись, мать твою! – кричит кто-то, хлопая ладонью по двери.

Мы оба подпрыгиваем.

Кэл снова моргает, а затем тяжело выдыхает и опускает подбородок.

Я понятия не имею, что сказать, поэтому просто поворачиваюсь и отпираю дверь, распахивая ее. Лязг засова оглушает меня. Опрятный парень лет двадцати с небольшим стоит, прислонившись спиной к дальней стене, засунув руки в карманы, и бросает на меня убийственный взгляд. Внимание мужчины слегка обостряется, когда Кэл выскальзывает из-за моей спины и удаляется.

Незнакомец, должно быть, заметил мои растрепанные волосы и губы, словно искусанные пчелами, потому что он поднял кулак в воздух.

– Кому-то повезло, – бормочет он сквозь смех, а затем, спотыкаясь, проходит мимо меня в уборную.

Я сглатываю.

Краем глаза я замечаю, как Кэл несется через бар к нашему столику, дрожа от напряжения и расправив плечи. Я мысленно собираю волю в кулак и делаю то же самое.

Интересно, заметит ли кто-нибудь.

Интересно, заметит ли Алисса.

Спутанные пряди волос падают мне на глаза, когда я, пошатываясь, иду через бар. Я на каблуках подворачиваю лодыжку, и кто-то советует мне выпить немного воды. У меня ноет между ног, бедра еще сильнее трутся друг о друга.

Я в ужасном состоянии.

Алисса определенно замечает, что что-то не так, когда отрывается от разговора с Нэшем и вопросительно смотрит на меня. Я оглядываюсь в поисках Кэла и замечаю, что он сгорбился за столом позади нас, обхватив голову руками. Встревоженная, я смотрю на Алиссу и останавливаюсь.

Все трое поворачивают головы.

Все взгляды устремлены на меня.

Они знают, они знают, они знают.

Алисса смотрит через стол на Кэла, который выглядит так, словно собирается на похороны, а затем поворачивается ко мне. К счастью, она все понимает.

– Знаешь, я начинаю уставать. Не хочешь на сегодня закончить?

Нэш прочищает горло и встает.

– Да, согласен. Скоро увидимся на сцене, Люс?

Данте тоже что-то бормочет, но слов не разобрать. Я смотрю на Кэла как раз в тот момент, когда он поднимается со стула и бросает на стол двадцатидолларовую купюру.

Кивая в пустоту, я почесываю щеку и заставляю свои ноги двигаться в направлении Кэла. Я надеюсь, что он вот-вот повернется ко мне, предложит отвезти домой, чтобы мы могли поговорить. Обнимет или прижмет к себе, или хотя бы увидит, что я приближаюсь к нему, но вместо этого я резко останавливаюсь.

Поскольку он ничего не делает.

Он не делает ничего из этого.

Мое сердце замирает, когда я смотрю, как он идет в другую сторону, прямо к входной двери.

Глава 12

Кэл

Я резко просыпаюсь, когда кто-то выливает ведро ледяной воды мне на лицо.

– Что за хрень? – Я поднимаюсь, отплевываясь. Ледяные капли стекают за воротник рубашки. Я провожу обеими руками по лицу и убираю мокрые пряди волос с глаз, пытаясь сосредоточиться на том, кто стоит передо мной.

– Ты тупой, наитупейший идиот.

Я моргаю.

Голос звучит как удар хлыста, и я понимаю, что он принадлежит Джолин.

Какого черта Джолин делает в моем доме?

– Ты с ума сошла? – бормочу я, отжимая футболку и стряхивая кубики льда с колен.

– Неужели? – она ставит руки в боки и бросает на меня взгляд, полный отвращения. – Не могу поверить, что ты снова принимаешь наркотики. Я хочу тебя придушить. Причем вполне законно.

Мои когнитивные способности работают со скоростью черепахи, поэтому мне требуется минута, чтобы осмыслить ее заявление.

Я хмурюсь и прижимаю ладонь ко лбу.

– Я не… – Слова обрываются, когда я понимаю, что она, скорее всего, услышала от Оскара о таблетках, которые я купил. Дерьмо. – Я их не принимал.

– Чертов лжец.

– Я не лгу. Господи. – Я откидываюсь на спинку дивана и стряхиваю воду с волос. Последствия того, что я напился до коматозного состояния, когда вернулся домой, все еще не дают мне покоя, мешая сосредоточиться. Меня подташнивает, и я плохо себя чувствую. – Они у меня в тумбочке. Я к ним не притрагивался.

Словно все еще не веря мне, Джолин наклоняется и большими пальцами приподнимает мои веки, чтобы осмотреть зрачки и движение глаз.

Я отталкиваю ее руку.

– Я не употребляю, Джолин. Возможно, я и собирался, но… – но… Люси.

Люси.

Черт. Люси.

Черт возьми, это был не сон.

Это случилось на самом деле.

Нет, нет, черт возьми, нет.

Мой взгляд лихорадочно шарит по комнате в поисках гребаной машины времени, но я вижу лишь Джолин, изучающую меня своими серо-зелеными глазами, которые всегда видели меня насквозь.

Она склоняет голову набок, оглядывая мою промокшую одежду, бледную как мел кожу и призрачное выражение лица.

– Я написала твоей девушке. Она уже в пути.

От ее заявления я резко выпрямляюсь, забывая про мигрень.

– Ты что?

Черт подери.

Я оглядываюсь в поисках своего телефона и нахожу его лежащим на диванной подушке. К счастью, поток ледяной воды не задел его. Я просматриваю исходящие сообщения и быстро нахожу улики.

Джолин:

Привет, это Джолин. Пишу тебе с телефона Кэла, поскольку он вырубился на диване как последний придурок и не может сделать это сам. Ему нужна его девушка.

За текстом следует размытая фотография, на которой я лежу в отключке на диване как последний придурок.

Черт.

Затем читаю ответ Люси, отправленный пятнадцать минут назад.

Люси:

Спасибо. На самом деле я уже в пути. Прошлой ночью я гостила у подруги. Не могла бы ты оказать мне услугу и выпустить моих собак на задний двор, чтобы они сходили в туалет? Я была бы очень признательна:)

Джолин:

Принято!

По моим венам пробегает лед, как будто холодная вода каким-то образом просачивается прямо сквозь кожу. Но дело не в воде – меня накрывает собственный ледник сожаления.

– Она не моя девушка, – несчастно бормочу я.

Это правда.

Все шансы на то, что Люси станет моей девушкой, улетучились в тот момент, когда я потерял контроль и трахнул ее в грязном туалете бара.

Я украл ее девственность самым грязным образом и вошел в нее глупо и безрассудно.

Я никогда не прощу себя за это.

Я сказал ей, что сделаю все, чтобы ей было хорошо, что не буду торопиться и буду дорожить каждым сантиметром ее тела, но я не выполнил ни одно свое обещание. Я обращался с ней как с дешевой шлюхой.

Меня охватывает стыд, а по горлу поднимается тошнота.

Виски превращают меня в последний кусок дерьма, поэтому я вскакиваю с дивана, ковыляю на кухню и уже в следующую секунду блюю в мусорное ведро.

Черт, черт, черт.

Не могу поверить, что так с ней поступил.

Оттолкнувшись от мусорной корзины, я сажусь на пол и прижимаюсь спиной к стене – она становится единственной опорой для меня. Взглянув на часы, я замечаю, что уже девять утра.

Люси так и не вернулась домой.

Пока я бродил по кварталу жалкие десять минут, пытаясь проветрить голову, Люси успела покинуть бар вместе с Алиссой.

Наверное, она подумала, что я трусливо бросил ее.

Честно говоря, я подумывал об этом. Я думал о том, чтобы сесть на мотоцикл и никогда не оглядываться назад. К счастью, это не единственная ошибка, которую я совершил в тот вечер, – я поехал домой на такси, наполнил собачьи миски кормом, а затем напился до бесчувствия, почти надеясь, что никогда не проснусь.

Заснуть навечно звучало лучше, чем осознавать, что я сделал с Люси.

Кажется, меня снова стошнит.

– Черт, – шепчу я, вдыхая через нос и выдыхая через рот, чтобы меня не вырвало во второй раз. – Черт, черт, черт, черт.

Я бью кулаком о кафельный пол и запрокидываю голову.

Стрекоза выползает из-под дивана, обвивается вокруг моих раскинутых ног и лодыжек, а затем зарывается своим маленьким носиком в мои синие джинсы. Она мурлычет. Мурлычет так, словно пытается меня утешить, и от этого становится только хуже.

– Что, черт возьми, ты с собой творишь? – тихо спрашивает Джолин.

Краем глаза замечаю, как она размытым пятном приближается ко мне. Ее голос теряет свою первоначальную резкость, становясь мягче. Из него сочится скорее жалость, чем презрение.

Что еще хуже.

У меня хватает сил лишь покачать головой, потому что я не знаю ответа на ее вопрос. Я понятия не имею, что творю, – я лишь в курсе того, что сделал, и того, что никогда не смогу исправить.

– Ты зашел слишком далеко, Кэл. Меня убивает то, что я вижу тебя таким.

И затем она присаживается на корточки рядом со мной, ее кожаные штаны гармонируют с чернильной подводкой, нарисованной в виде крылышек в уголках каждого глаза. Вьющиеся темные волосы мелькают в поле моего зрения, и я сжимаю челюсти. Я скрежещу зубами так, что те вот-вот треснут.

Я близок к тому, чтобы сломаться.

Может, я уже сломан, а может, никогда и не был собран воедино.

– Я переспал с ней, – с несчастным видом бормочу я, сжав руки в кулаки на бедрах. Стрекоза нежно ударяет по одному из них, надеясь найти спрятанное внутри хрустящее лакомство. – Я, черт возьми, погубил ее. – Гнев и сожаление окутывают меня как черный плащ. – Боже.

До моих ушей доносится вздох, когда Джолин садится рядом со мной у стены. Тишина заполняет пространство между нами, и она долго изучает меня. Пытается прочитать мои мысли.

– Она взрослая девушка, – наконец говорит она. – Если это случилось, значит, она того хотела, и я, честно говоря, удивлена, что это не случилось раньше. Я видела, как она смотрела на тебя в тот день в гараже: она без ума от тебя, Кэл.

Я холодно смеюсь.

– Ее ошибка.

Она хлопает меня по плечу – сильнее, чем я ожидал, но не так сильно, как я, вероятно, заслуживаю.

– Прекрати ненавидеть себя. Ты выше этого. Большую часть времени ты неисправимый засранец, это точно, но ты и близко не такой уж плохой, как тебе кажется.

– Спасибо.

– Я серьезно. Два с половиной года назад подобный ход мыслей привел тебя к наркотикам, и будь я проклята, если увижу, как это произойдет снова.

Та дождливая сентябрьская ночь до сих пор давит на меня, как очередная трагедия, завершающая мое унылое существование. Визг шин, размытый свет фонарей, грохот металла о мостовую. Я до сих пор помню образ звезд перед глазами, когда лежал на мокрой земле, а кровь заливала глаза.

Казалось, что они движутся. Танцуют от галактики к галактике, исполняют желания, которые мне не принадлежали. В тот момент, когда дождь хлестал меня по лицу, я подумал об Эмме, и мне показалось, что моя спина треснула пополам. Мне стало интересно, была ли она среди этих звезд. Как и папа. Они выглядели ярче и волшебнее, чем обычно. Возможно, причина того, что я не справился с управлением мотоциклом и вылетел из него, заключалась в длительном приеме обезболивающего.

Порой я до сих пор теряю контроль над собой, как и в те мрачные месяцы.

Кажется, будто я нахожусь под могильником, из которого нет выхода. Ни чистого воздуха, ни солнечных лучей, пробивающихся сквозь грязь. Я понимал, что должен цепляться и карабкаться, пока мои ногти не согнутся, пальцы не начнут кровоточить, а легкие не захлебнутся грязью и прочим.

Я знал эту истину, но она звучала так чертовски тяжело.

Когда в жизни ничего не дается легко, самый легкий выход кажется привлекательным. Поэтому я хватался за все, что попадалось на пути.

Алкоголь, наркотики, безымянные женщины.

Я жил во мраке, поэтому старался держаться в тени.

А потом произошел несчастный случай.

– Зачем ты купил эти таблетки? – спрашивает Джолин. В каждом слове сквозит беспокойство. – Что в твоей жизни произошло столь плохое, что ты решил снова пойти по этому пути? Ты так усердно работал, Кэл. Я просто… честно говоря, я в бешенстве. Я действительно чертовски зла на тебя.

Я слышу гнев в ее голосе и понимаю, как сильно она волнуется.

Прежде чем я успеваю ответить, собаки начинают царапать лапами сетку для патио, поэтому я отрываю задницу от пола и тащусь через кухню, чтобы впустить их. Они стряхивают снежинки со своей шерсти и носятся кругами, сливаясь в серо-кремовое пятно.

Кики напоминает мне Люси. Энергичная, стремящаяся угодить, всегда ищущая любви, даже в неподходящих местах. Зефирка напоминает мне Эмму. Спокойная и уверенная в себе, она никому не дает покоя.

И еще есть мой котенок-белочка, отвергающая любовь и внимание. Обычно она боится солнца, поэтому прячется в тени.

Я едва не смеюсь над этими параллелями.

Но вдруг Стрекоза удивляет меня тем, что внезапно присоединяется к этому хаосу и принимается гоняться за собаками по кухне и гостиной. Я останавливаюсь на минуту. Эта сцена заставляет меня обратить внимание на что-то светлое и радостное, на что-то, отличное от моей депрессии.

Трое невероятных друзей, беззаботных и необузданных, ищут приключений, а перепуганный маленький котик говорит: «Да пошло оно все!» – и ныряет прямо в самую гущу событий.

У меня сжимается грудь, когда я прислоняюсь спиной к стене и засовываю руки во все еще влажные карманы. Я смотрю на Джолин и сжимаю челюсть. Она сидит, скрестив ноги, и ждет, что я отвечу на ее вопрос, пролью свет на то, почему я снова пытаюсь разрушить свою жизнь.

Она ни за что не позволит мне сорваться, и я ее не виню.

– Я даже не уверен, что собирался их принимать. – Я провожу рукой по волосам и хрущу костяшками пальцев. Стоять тяжело, но мне удается удержаться на ногах. – Просто они принесли такое… знакомое чувство безопасности. Мне стало немного легче от осознания, что они рядом. Так близко.

Я уверен, все это не имело ни малейшего гребаного смысла, но думаю, это правда. Мне кажется это правильным. У меня имелся миллион возможностей запихнуть таблетку в горло, но я этого не сделал. Я всегда думал о Люси и о том, как она будет разочарована – как я буду разочарован, зная, что подвел ее.

Зная, что подвел себя.

Снова.

Джолин кривит губы, слушая мой ответ. Дымчатые глаза сливаются с нефритовыми, когда она оглядывает меня с ног до головы, сложив руки на коленях.

– Она знает? – задает вопрос.

– Нет. Думаю, она заметила, что я стал чаще пить, но о таблетках не в курсе.

– Она вообще знает о чем-нибудь из этого? О твоем прошлом, о твоей истории? О несчастном случае?

Я закрываю глаза и быстро встряхиваю головой, как будто пытаюсь избавиться от воспоминаний.

– Нет.

– Я могу поговорить с ней, если хочешь. Если тебе так проще.

Звучит как легкий, но трусливый выход из ситуации.

Заманчивый.

– Не надо, – в конце концов отвечаю я. – Я и так уже достаточно облажался. Пора стать мужчиной.

– Хорошо. Иначе я бы ударила тебя, если бы ты согласился, – говорит Джолин, скрещивая руки на груди.

На моем лице появляется улыбка, но она быстро испаряется.

Джолин видела меня в самом худшем состоянии, это уж точно. Я бы с удовольствием сказал, что она также видела и мою лучшую сторону, но не уверен в этом. Лучшая версия меня осталась в прошлом, под небом, затянутым грозовыми тучами, в ту ночь, когда путь моей сестры пересекся с самим дьяволом.

Мне нужно найти дорогу обратно к этому человеку.

Мне нужно найти дорогу домой.

Как только эта мысль приходит в голову, дверная ручка поворачивается и внутрь входит ангел в черном платье. На нее тут же нападают две ее собаки: Кики прыгает вверх-вниз, Зефирка следует за ней по пятам. Я не могу удержаться и смотрю, как Стрекоза стоит в стороне, наблюдая и решая, что делать дальше.

Она удивляет меня во второй раз, когда крадется вперед, чтобы обнюхать ногу Люси.

Осторожно, очень осторожно.

Но тем не менее она позволяет Люси наклониться и быстро почесать ее между ушками, прежде чем снова нырнуть под диван.

Размазанная тушь и покрасневшие глаза встречаются со мной взглядом: Люси замечает меня, стоящего в другом конце комнаты.

Я перестаю дышать. Воспоминания о прошлой ночи хлынули на меня, ударяя прямо в живот.

Ощущение ее ног, обвившихся вокруг меня, звуки, которые она издавала, то, как она стонала мое имя, словно это ее любимое занятие. Какой узкой, влажной и совершенной она казалась, когда я впервые вошел в нее. Как же я не хотел ее отпускать…

Люси хотела этого, знаю, что хотела. Я бы ничего не сделал, если бы не был чертовски уверен в ее желании.

И я до сих пор ненавижу себя за случившееся.

Это не должно было произойти так внезапно и безрассудно. Не в том месте, не в то время. Она заслуживала лучшего. Более доброго, заботливого и милого отношения к себе.

Меня от этого тошнит. Бросает в жар.

Это разбивает мне сердце.

Джолин вскакивает с пола и подходит к Люси, стоящей в дверях. Она замирает, бросая взгляд на меня через плечо.

– Мы с Зигги заберем твой мотоцикл. Напиши мне адрес, – просит она, посылая мне многозначительный взгляд, на который я отвечаю с благодарностью.

Я не слышу, что она говорит Люси, так как наклоняется и нежно сжимает ее руку, однако Люси кивает, улыбаясь сквозь слезы, а затем благодарит ее за что-то.

Я провожаю Джолин улыбкой, зная, что позже тоже отблагодарю ее за помощь. А потом остаемся только я и Люси, стоящие лицом к лицу. Между нами целая комната.

Между нами так много всего.

Я понятия не имею, что ей сказать.

Что угодно, абсолютно все.

Что-то.

Когда я сглатываю, в горле скапливается непонятная жижа, и я отталкиваюсь от стены, засовывая руки обратно в карманы.

– Привет.

Думаю, это и есть «что-то».

Какая-то часть меня ожидает, что Люси бросится на меня с когтями и зубами.

Гневом и возмездием.

Нанесет пятьдесят ударов в сердце.

Последнее, чего я ожидаю, – это благородство.

Шпильки стучат по деревянному полу, когда она несется ко мне шаткой, но тем не менее устойчивой походкой. В ее движениях нет ни капли обиды. Это застает меня врасплох. Я теряю равновесие, когда она обхватывает меня руками и прижимается лицом к моей мокрой рубашке.

А потом она шепчет в ответ:

– Привет.

Привет.

Я поднимаю руки, чтобы обнять ее. Инстинкт, извинение, потребность.

– Прости, – выдыхаю я ей в волосы, закрывая глаза. – Все должно было быть иначе.

Она делает глубокий вдох, ее слова направлены мне в сердце.

– Мне все равно, как и где это произошло. Меня больше волнует – с кем.

Меня охватывает напряжение.

Она не может говорить это всерьез. Это невозможно.

– Однако, – продолжает она, – я так же не смогу это повторить. Не таким образом и не в таком состоянии. С тобой что-то происходит, и я понятия не имею, как тебе помочь. Ты говоришь, что хочешь заботиться обо мне, но сначала тебе нужно позаботиться о себе. – Она поднимает на меня глаза, в которых столько душевной боли. Она в растерянности. Она желает помочь мне, потому что это Люси, вот только не знает как. – Мне больно, Кэл, – шепчет она, сжимая подол своего платья в кулак так, будто там спрятано ее сердце. – Ты делаешь мне больно.

Черт.

Я изумленно смотрю на нее.

Меня пронзает раскаленная добела боль, которую я причиняю сам себе. Мне лишь хотелось защитить ее, уберечь от опасности, держать рядом, но болезненное отчаяние и остатки прошлой травмы превратили мои усилия в разрушение. Я всего лишь сделал прямо противоположное.

Мои демоны превращают наихудшие сценарии в наиболее вероятные. Они используют прошлое против меня, называя его доказательством.

Доказательством того, что я всегда буду терпеть неудачу.

Что всегда буду проигрывать.

Я выдыхаю и собираюсь что-то сказать, но Люси качает головой и берет меня за руку.

– Я совсем не спала, – говорит она, после чего медленно отодвигается, глядя на меня широкими и усталыми глазами. – Нам нужно поговорить, но… может, сначала ты поспишь со мной? Совсем недолго.

Мне так много всего нужно сказать ей.

Прости, прости, мне так чертовски жаль.

Мне нужно признаться в своем прошлом, в моей зависимости, в несчастном случае. В том, что произошло прошлой ночью, и, черт возьми, если это повторится, я не должен забывать о защите. Независимо от того, принимает она противозачаточные или нет.

Я никогда раньше не вел себя так небрежно с женщиной – я всегда, всегда пользовался презервативом. У меня давно не было секса, так что я знаю, что не могу передать ей никаких заболеваний, но все равно это было чертовски глупо.

Господи… что, если она забеременеет?

В ближайшее время я не гожусь на роль отца. Я с трудом могу позаботиться о себе.

При этой мысли мой пульс учащается, но Люси уже ведет меня по короткому коридору в гостевую спальню, а ее корги волочатся за нами.

Мы поговорим.

Мы поговорим.

Но сначала мы придем в себя.

Люси забирается на матрас, ныряет под одеяло и тянется к своей панде, а Кики и Зефирка сворачиваются калачиком на своей лежанке.

– Дай мне минутку, – прошу я. Каштановые волосы обрамляют ее голову, шоколадный каскад расплывается по подушке. – Я сейчас вернусь.

Сначала главное.

Она кивает мне, после чего я иду в свою спальню, где достаю серебряную баночку из прикроватного ящика. Я не колеблюсь, не останавливаюсь, чтобы перевести дух. Вера пронизывает меня насквозь, ведя в ванную в коридоре. Там я, не задумываясь, смываю таблетки в унитаз и жду, пока они не исчезнут в канализации.

Скатертью дорога.

Затем я возвращаюсь в комнату для гостей и присоединяюсь к Люси, наблюдая, как равномерно поднимается и опускается ее грудь, пока она погружается в сон. Когда я касаюсь коленом матраса, ее ресницы распахиваются. Наши взгляды встречаются в рассеянном свете из окна, и на ее губах появляется улыбка. Думаю, от облегчения.

Поскольку моя рубашка все еще влажная, я стягиваю ее через голову и бросаю возле кровати, после чего ложусь рядом. Люси поворачивается ко мне, когда я укрываю нас обоих одеялом. Ее слова крутятся в голове. Ее сердце громко бьется о мою грудь, когда я обнимаю ее за талию.

Я задерживаю руку на ее бедре и опускаю глаза, чтобы разглядеть Люси в дневном свете. Я замечаю ее растрепанные волосы, розовые щеки, грязное платье. Шрамы вдоль груди.

Я провожу по ним пальцем, щекоча сморщенную кожу и мягкие края.

Люси почти не двигается, не вздрагивает. Она засыпает в моих уютных объятиях, и я закрываю глаза, чтобы сделать то же самое.

Я думаю о ее шрамах, боевых ранах. Это физические свидетельства войны, которую она ведет всю жизнь и которую носит с гордостью. Она никогда не пытается скрыть их, никогда не замазывает их и не кутается в шарфы и шали.

Она не стыдится этого. Они не служат напоминанием о том, что она чуть не погибла. Ее шрамы – свидетельство всего, что она пережила.

Она все еще жива.

И, кажется, теперь я понимаю… кажется, я начинаю понимать.

Демоны есть у каждого. Монстры таятся за каждым углом, шепчут нам на ухо, прячутся у нас под кроватью, живут прямо под кожей.

Главное – превратить своих демонов в друзей. Компаньонов. Не позволять им пугать нас. Не позволять им преследовать нас.

Нужно позволить им бежать с нами. Только тогда мы выиграем.

Глава 13

Кэл

Я заболел.

В тот же день, проснувшись после нашего совместного сна, я внезапно почувствовал себя плохо. Сначала ужасно болело горло, что побудило Люси приготовить овощной суп с лапшой на скорую руку. К счастью, из-за этого нам удалось обойти стороной наш утренний разговор. Потом началась лихорадка – она подкралась ко мне, как змея, притаившаяся в высокой траве, и нанесла удар глубокой ночью. Я вырубился на диване, съев суп, а потом проснулся, весь дрожа. Кожа горела, и я ощущал сильную слабость.

А это о многом говорит.

– Кэл, ты весь горишь.

Тихому голосу Люси удается прорваться сквозь туман лихорадки, пока я лежу, растянувшись животом на диване и свесив одну ногу с края. Я бесцельно тянусь за одеялом, которого не существует, и на минуту мне кажется, что я в своей постели.

– Ммм, – бормочу я в диванную подушку.

Чьи-то руки трясут меня за плечи, но я не могу заставить себя пошевелиться.

– Кэл, – повторяет она, словно издалека. – Тебе нужно что-нибудь принять. Давай я помогу тебе лечь в постель.

Я поднимаю руку и размахиваю ею, пока не натыкаюсь на Люси. Я почти уверен, что хватаю ее за задницу, поэтому тяну ее к себе, словно она моя любимая мягкая игрушка, а мне пять лет.

Пальцы нежно перебирают мои волосы. Прижавшись щекой к диванной подушке, я наклоняю голову набок и, моргнув, фокусирую взгляд на Люси.

– Кажется, я умираю, – жалобно бормочу я. – Наверное, это карма. Позаботься о Стрекозе ради меня.

Она начинает дергать меня за руку, но я повисаю на ней мертвым грузом.

– Кэл, пожалуйста. Давай я помогу тебе встать.

Я смутно осознаю что-либо, поэтому, когда она исчезает из поля моего зрения, я закрываю глаза и ненадолго впадаю в кому. Минуту спустя нечто твердое просовывается между моими зубами. Я вновь что-то бормочу, но у меня нет сил бороться.

Непонятный предмет пищит, а затем вынимается у меня из-под языка.

– У тебя температура тридцать девять, – выдыхает Люси.

Судя по моим ощущениям, так оно и есть.

– У меня нет завещания… но ты можешь жить в моем доме, если хочешь.

– Тебе нужны лекарства. Пожалуйста, проглоти это.

Она раздвигает мои губы, и мне в рот падают три таблетки.

– Сядь, – приказывает она.

Я не хочу пить таблетки, но также не хочу и дальше чувствовать себя мертвым, поэтому собираю все силы в кулак и приподнимаюсь. Я чувствую, как по горлу льется прохладная вода, а потом кто-то накрывает меня одеялом.

Теперь я – дрожащий человек-буррито.

Я откидываю голову на спинку дивана и закрываю глаза, а когда каким-то образом открываю их снова, то оказываюсь в своей постели.

Люси сидит рядом и поет, как будто мне действительно пять и я все еще мечтаю о колыбельных.

– Что ты делаешь? – невнятно произношу я, дрожа в коконе из одеяла. Я приоткрываю один глаз и вижу ее фарфоровое личико, лежащее на матрасе всего в нескольких сантиметрах от меня. Луч света пробивается из окна позади нее, и, черт возьми… клянусь, у нее над головой сияет нимб. – Ты выглядишь подобно… ангелу. Ангел, пойманный солнцем. – Мой голос срывается, горло горит от противного вируса, который решил поселиться во мне.

Прервав пение, она убирает прядь волос с моего лба, при этом задерживая пальцы на виске.

– Может, так оно и есть, – шепчет она.

Мне кажется, она на самом деле светится, но, скорее всего, я просто пребываю в бреду.

Усталость наваливается на меня, и я засыпаю, убаюканный звуком ее голоса и мелодией из I Will Follow You Into the Dark.

И она правда делает это: она следует за мной.

Люси проникает в мои лихорадочные сны, и я уже не уверен, что реальность, а что нет. Эмма тоже там. Мы одновременно и дети, и взрослые, а Эмма рядом с нами, она жива. Мы сидим на вершине колеса обозрения и срываем звезды с неба. Одна из них превращается в гроздь мерцающих светлячков, и смех Эммы звучит так чертовски правдоподобно, что я уверен: она прямо рядом со мной.

Затем я вижу Люси, облаченную в белое. Шелковые и кружевные шлейфы развеваются на ее стройной фигуре, когда она скользит ко мне, словно призрак, или ангел, или прекрасная невеста.

Я слышу звуки скрипки и пианино – музыку, от которой мне не хочется плакать.

На вершине холма стоит дом, а по траве бегают дети. Их лица мне незнакомы, но внутри возникает чувство, будто я их знаю. Мне также неизвестен этот дом, однако кажется, что он мог быть построен из моих собственных костей.

Люси берет меня за руку, все еще оставаясь видением в белом.

Может, мы мертвы, а может, и нет.

На самом деле, я думаю, мы никогда не были более живыми.

– Грядет новое приключение, – говорит она мне, и я вижу звезды и лунную поляну в ее глазах.

– Ты готова? – спрашиваю я.

Готовы мы или нет, но мы прыгаем.

Мы ныряем во что-то, напоминающее сверкающую лужу воды, – и в этот момент я резко просыпаюсь. Я весь в поту. Одеяла запутались у меня в ногах, а одна рука обвита вокруг талии Люси. В комнате царит кромешная тьма, ночь крадет меня, и я чувствую себя напуганным и встревоженным, но в то же время странно довольным.

– Люси, – шепчу я ей в волосы, собираясь с силами, чтобы притянуть ее ближе.

Она слегка шевелится, но ничего не говорит. Я снова погружаюсь в сновидения.

Она все еще рядом.

У меня стучат зубы.

Посреди ночи Люси вливает мне в рот еще одно лекарство. Пока я лежу как труп на спине в ожидании облегчения, она обвивается вокруг меня. Я все еще жив. Люси напоминает мне, что я все еще жив.

– Ты… веришь, что все происходит… по какой-то причине? – спрашиваю я, когда ее нога оказывается между моими бедрами. Наверное, сейчас не время заводить какие-либо серьезные дискуссии, но у меня голова идет кругом от безумия. Безумие и ясность сливаются воедино.

Она утыкается носом в изгиб моей шеи.

– Нет, – отвечает она, ее голос вибрирует на моей коже. Ее мурлыканье успокаивает. – Но я верю, что мы способны найти причину всему.

Я не уверен, что понимаю, но, возможно, пойму, когда разум прояснится.

– Хм, – отвечаю я. – Мне жаль… я погубил тебя. Ты слишком идеальна… слишком чиста. Я облажался.

– Кэл, не надо. Просто поспи немного, и мы сможем поговорить об этом, когда тебе станет лучше, – говорит она, целуя меня в шею. – Ты меня не погубил.

– Что, если ты забеременеешь… что мы будем делать…

В моей памяти всплывают смеющиеся дети, бегающие вокруг дома на холме. Такие знакомые и в то же время такие недосягаемые.

– Я начала принимать противозачаточные несколько недель назад, – говорит она. – Поскольку наши отношения развивались, я решила действовать на опережение, на всякий случай…

– На случай, если я трахну тебя… в туалете бара, – жалобно бормочу я. – Заставлю истекать кровью. Наверное, я еще заставил тебя плакать.

– Я не плакала.

– Я не бросал тебя там, – добавляю я, внезапно пораженный мыслью, что она подумала, будто я бросил ее в баре. – Клянусь… мне просто нужно было покурить. Проветрить голову. Я вернулся, но тебя… там не было.

– Все в порядке. – Люси снова целует меня, ее губы скользят по моей шее. – Мне тоже нужно было время, чтобы все обдумать. Алисса помогла мне разобраться в этом.

– Держу пари, она хочет отрезать мне член.

– Нет. Она считает, что нам нужно начать все сначала, понять, чего мы оба хотим. Узнать друг друга получше, по-настоящему узнать.

Я пытаюсь обдумать все произошедшее, несмотря на лихорадочный туман. Мы ведь на самом деле не знаем друг друга. Она не знает, через что я прошел за последние десять лет. Мои демоны, мои недостатки. Она не знает о моих отношениях с матерью и о том, как они испортились, стоило ей увезти меня из дома, который служил связью с Эммой и папой.

С Люси.

Она не знает, что моя мать, чтобы избавиться от запятнанных воспоминаний, снова вышла замуж меньше чем через год после того, как отец покончил с собой.

Мама нашла новую семью, потому что, как оказалось, я не сумел ее должным образом поддержать.

Я ненавидел ее за это, ненавидел до чертиков.

До сих пор ненавижу.

И я также по-настоящему не знаю Люси. Я знаю ее сердце, ее светлую душу и то, как ее смех может поднять даже мое самое мрачное настроение. Знаю, что она могла бы питаться лаймовым желе и яблочными кексами и найти выход из любой беды с помощью пения. Она болтает без умолку, когда нервничает, плачет или счастлива. Она видит лучшее во всем, верит, что улыбка может исцелить разбитое сердце. Она способна выражать свою любовь абсолютно по-разному, потому что любовь для нее – это образ жизни.

Я знаю ее так чертовски хорошо, что она даже не догадывается о многих вещах, которые мне могут быть известны о ней.

Но я не знаю всего – я тоже пропустил десять лет ее боли, борьбы, побед и достижений. Она пережила потерю отца и хорошего друга, проблемы со здоровьем и, вероятно, множество несбывшихся мечтаний. И меня не было рядом во время всего этого.

Я знаю силу ее сердца, но не все, что заставляет его биться.

Мои глаза закрываются, когда лекарство начинает действовать.

– Отдыхай, Кэл, – выдыхает она мне в лицо, гладя рукой мои волосы. – Мы скоро поговорим.

Я глубоко вздыхаю, а затем поднимаю руку, чтобы найти ее ладонь.

Наши пальцы переплетаются.

И я засыпаю.

* * *

Когда дневной свет озаряет спальню, меня охватывает непонятное чувство.

Я не слышу чириканья птиц, которые обычно поют в это время под окном.

Перед рассветом у меня снова поднялась температура, но несмотря на тошноту, а также покрытое потом тело, я чувствую себя достаточно хорошо, поэтому соскальзываю с кровати и встаю. Стараясь вести себя тихо, дабы не разбудить спящую Люси, которая тихо похрапывает рядом, я, пошатываясь, выхожу из комнаты.

Мне приснился сон.

Я лихорадочно провожу рукой по лицу. Сейчас мне лучше, но видения все еще мелькают в голове. Как оказалось, на мне надеты спортивные штаны. Я смутно помню, как Люси помогла мне снять джинсы в тот момент, когда температура достигла предела.

Неуклюже ступая и пересекая холл, я привлекаю внимание животных, которым не терпится позавтракать и подышать свежим воздухом. Мне удается наполнить их миски едой и выпустить погулять. После этого я возвращаюсь в гостиную.

Остановившись, я устремляю свой взгляд на черный «маятник», стоящий без дела в углу комнаты и занимающий почти половину пространства.

Мое сердце замирает.

Я все еще слаб, но какая-то часть меня уже поправилась.

Я шагаю вперед. Мой пульс учащается, когда я протягиваю руку, снимаю бархатистую ткань с рояля и позволяю ей упасть к моим ногам. От его вида у меня перехватывает дыхание.

Розовое дерево и пыльные клавиши.

Имя Эммы выгравировано на дереве папиным перочинным ножом, за что ее на неделю отправили под домашний арест.

Черт.

Я сжимаю переносицу, пытаясь унять жжение в груди. Мои колени уже не так дрожат из-за лихорадки, а все потому, что я впервые за много лет смотрю на драгоценное пианино моей сестры. Я прятал его от посторонних глаз, да и от своих тоже.

Было слишком больно смотреть на него.

И оно до сих пор причиняет боль, но я больше не позволяю этому останавливать меня.

Вытаскивая маленькую деревянную скамеечку, я перекидываю через нее одну ногу, затем другую, пока не сажусь перед роялем. Я представляю, что Эмма сидит рядом со мной и учит меня, куда класть пальцы, а также знакомит с аккордами и клавишами. Она сказала мне, что если я овладею фортепиано, то смогу научиться играть на любом инструменте.

Я закрываю глаза и поднимаю руки.

В последний вечер, когда Эмма сидела со мной на этой скамейке, она познакомила меня с дорийским ладом.

– Я только что выучила его, – взволнованно заметила она, рассказывая мне о гамме ми минор. Она собрала волосы в свой фирменный конский хвост, и тот покачивался из стороны в сторону, пока ее руки скользили по клавишам. – Дорийский лад придает песням жуткое, навязчивое звучание. Послушай эту мелодию.

Она без усилий сыграла Eleanor Rigby The Beatles.

И я услышал эту же мелодию прошлой ночью. Пока дрожал от лихорадки, погруженный в безумный сон, песня звучала где-то в голове, такая же навязчивая и прекрасная.

Она сочеталась с ее смехом.

Я чувствую себя уставшим и замученным, поэтому не пытаюсь сыграть что-то поистине стоящее. Вместо того я просто нажимаю кончиками пальцев на разные клавиши, впитывая их аккорды и радуясь, что они все еще звучат.

Я все еще играю.

Я не теряю надежды.

По небольшому пространству разносятся резкие ноты фортепиано. Совершенно новый звук эхом отдается от стен – нечто чуждое для моих ушей. Когда я наконец привыкаю к ним и мои руки сами ложатся на клавиши, то начинаю чувствовать себя так, словно вернулся домой.

Я представляю, что Эмма здесь – учит меня и поддразнивает в тех случаях, когда я беру неудачную ноту.

Она подбадривает, поддерживает и истерично хлопает в ладоши, когда мне удается сыграть что-то достойное.

Безусловно, фортепьянная музыка вырывает Люси из сна, поэтому, когда последняя нота затихает, я слышу позади себя сдавленный звук.

Я поворачиваюсь и вижу, что она смотрит на меня, разинув рот.

Ошеломленная, потрясенная, вне себя от радости.

Она стоит босая, с длинными распущенными волосами, прижав руку к сердцу, как будто ей нужно удержать его, чтобы оно не выпрыгнуло из груди.

Я ничего не говорю – слова кажутся бесполезными. Они принесли бы больше вреда, чем пользы. Поэтому мы просто наблюдаем друг за другом.

Все люди одиноки.

Я знаю, откуда они берутся, потому что долгие годы жил как один из них.

Глядя на Люси и упиваясь улыбкой, которая появляется на ее губах и наполняет слезами глаза, я начинаю кое-что понимать…

Я больше не хочу быть один.

Глава 14

Люси

Вернувшись домой, я обнаруживаю, что подъездная дорожка уже расчищена.

Прошло двадцать четыре часа с тех пор, как у Кэла спала температура. Я подумала, что ему пока рано возвращаться на работу из-за кашля, который продолжал терзать его грудь, но он лишь отмахнулся от моих беспокойств и уже во вторник отправился в мастерскую.

– Я нужен ребятам сегодня. Плотный график, – сказал он, хотя был бледен и с покрасневшими глазами. Он все еще выглядел ужасно. – Тебе, э-э… хорошо здесь?

Я предположила, что «здесь» означает «в его доме», поскольку его взгляд скользил по пространству вокруг, – поэтому кивнула. У меня есть дела по дому и несколько поручений, которые нужно выполнить, поэтому я полна решимости выложиться по полной.

Мы оба понимали, что в ближайшем будущем нам предстоит разговор, но сначала Кэлу нужно было окончательно поправиться. Он подхватил какой-то непонятный вирус.

Я до сих пор чувствую, как он дрожит в моих объятиях, пока я пытаюсь прогнать его лихорадку одним лишь звуком своего голоса и нежными прикосновениями. Он разговаривал со мной во сне, пребывая в ярком бреду. С его губ не раз срывались наши с Эммой имена, а также множество невнятных слов, которые не имели никакого смысла.

Сказать, что я ужасно волновалась, было бы преуменьшением.

Но когда вчера утром я проснулась от звука клавиш пианино и наткнулась на Кэла, сидевшего за старым фортепиано Эммы, беспокойство переросло в душераздирающие эмоции, от которых у меня перехватило дыхание.

Благоговение и изумление.

Чистая, неизменная радость.

После того как он вновь накрыл пианино черным бархатом и забрался обратно в постель, я осталась рыдать на диване, держа своих собак на коленях.

Я понятия не имею, почему он решил сыграть, однако это очень похоже на прорыв, шаг в будущее.

Я останавливаюсь на подъездной дорожке возле своего дома, чтобы забрать почту и полить цветы, как вдруг из сумочки доносится трель телефона.

Алисса:

Как прошел разговор??? Нужны подробности!

Сглотнув, я прикусываю губу. Мы с Кэлом еще не обсуждали то, что произошло между нами, если не считать нескольких лихорадочных фраз, – и это всецело моя вина. Я была так измучена, когда ехала к нему домой в воскресенье утром, что понимала: у меня не хватит сил на подобный разговор.

Я хочу спросить его о том, что мы будем делать дальше. Что это значило для него?

Почему Джолин находилась у него дома в то утро? Если они…

Нет.

Интуиция подсказывает мне, что дело вовсе не в том, о чем я подумала. Несмотря на все свои недостатки, Кэл никогда бы не сделал ничего подобного.

Я набираю ответ.

Я:

Мы еще толком не поговорили. У Кэла поднялась температура, так что я вроде как ухаживала за ним. Возможно, мы поговорим сегодня!

Алисса:

Уже лучше. Из-за этой неопределенности у меня образовывается язва. Кстати, о язвах: Данте забыл свою шапочку в моей машине. Может, ты сможешь ее вернуть?

На моем лице появляется улыбка. Алисса подвезла Данте домой, потому что он слишком много выпил, и мне стало любопытно, не случилось ли чего-нибудь после.

Я:

Как Данте?

Алисса:

По-прежнему не подходит мне, как и после нашей последней встречи. А что?

Я:

Ничего:)

Алисса:

Ладно. Он милый. Нет, он мне не нравится. Я не собираюсь с ним спать, и да, ты можешь сказать ему это.

Смеясь, я посылаю ей целую кучу смайликов и бросаю свой телефон на пассажирское сиденье. В этот момент в окно моей машины кто-то стучит, и я чуть не подпрыгиваю от крика.

– Прости, девочка, прости, – раздается знакомый голос.

Смаргивая моменты своей жизни, которые только что промелькнули у меня перед глазами, я смотрю налево и замечаю Роя Аллансона с лопатой в руках.

Наверное, чтобы убрать снег, а может, чтобы закопать меня на заднем дворе.

Зависит от того, в каком он настроении.

Взяв себя в руки, я открываю дверцу машины и выхожу на подъездную дорожку, чувствуя, как дыхание ледяного ветра врывается в мои легкие. Я посылаю ему улыбку, натягивая шапку на уши.

– Здравствуйте! – говорю я, прерывисто дыша. – Вы напугали меня.

Прошли месяцы, прежде чем я поняла, что мужем моей пожилой соседки, которая сообщила мне, где работает Кэл, на самом деле был Рой Аллансон – скряга, постоянно приезжающий в мастерскую Кэла. Судя по всему, он живет всего в нескольких домах от меня, на крошечном белом ранчо, и обитает здесь уже более сорока лет. Стоит мне задуматься об этом, и я сразу же вспоминаю весеннее утро во дворе перед домом: как я плескалась в лужах талого снега, махала Аллансонам, когда они каждое утро в одно и то же время прогуливались по тротуару, взявшись за руки.

– Да, да, – ворчит он. – Жена всегда советует мне повесить свисток на шею. Я стал слишком незаметным без пивного пуза. Десять лет назад бросил спиртное и похудел на тридцать фунтов. – Он опирается на лопату и потирает живот. – Заметил, что тебя какое-то время не было, поэтому расчистил твою подъездную дорожку. Надеюсь, ты не возражаешь.

Мое сердце трепещет.

Я всерьез намеревалась позвонить своему дяде, чтобы тот позаботился об этом за меня, поскольку работа лопатой – это тяжелый труд, а, по словам врача, он для меня все еще под запретом. Кэл хотел заняться уборкой после работы, но, когда он вышел из дома сегодня утром, выглядя слабым и истощенным, я солгала и сказала, что мне с этим помогли.

К моему приятному удивлению, так оно и оказалось.

Я растягиваю улыбку в благодарности.

– Это так любезно с вашей стороны. Дайте-ка я возьму свой кошелек, чтобы заплатить…

– Ерунда. Это за мой счет, девочка. – Его пожелтевшие зубы сверкают, когда он улыбается в ответ и поправляет свою шерстяную шапочку. – Вот что я тебе скажу: как-нибудь приготовь мне свои кексы, и мы будем квиты. С корицей и маленькими орешками внутри.

– Это я могу, – тихо смеюсь я, теребя свой шарф. – Я действительно ценю вашу помощь. Я останусь с Кэлом, пока… – Мои щеки горят от холода, и я осознаю, что только что ляпнула лишнего. Упс. Я прочищаю горло и продолжаю: – У меня появились проблемы со здоровьем, так что он просто присматривает за мной. Я скоро вернусь сюда. Возможно, на следующей неделе или около того.

Рой поджимает губы, как будто размышляя над лишней информацией.

– Бишоп?

Я покорно киваю.

– Хороший парень, – задумчиво произносит он. – Раньше был более сносным, чем сейчас, но не могу винить его за случившееся. Надеюсь, ты ему поможешь справиться с этим.

У меня кровь стынет в жилах, когда я думаю о Кэле и его ужасном прошлом.

– На самом деле мы просто друзья, – говорю я, потому что то, что между нами происходит, легче объяснить простой дружбой.

– Очень жаль. Ему бы пошли на пользу отношения с такой девушкой, как ты, – ворчит он. – Парню нужна женская поддержка, учитывая, что он оттолкнул собственную маму. Она звонит Джоан пару раз в год и рассказывает обо всем. Дана до сих пор не оправилась после случившегося.

Я делаю глубокий вдох, откидываясь на спинку своего «Фольксвагена». От его слов по моей коже пробегают мурашки.

– Он оттолкнул ее? – переспрашиваю я. Мне любопытно, что произошло между Кэлом и его матерью, но я не хочу совать нос в чужие дела. Мне известно лишь то, что у них напряженные взаимоотношения. – Что случилось?

– Ну, знаешь… – Он пожимает плечами, почесывая седые усы. – Дана продолжила жить дальше, нашла мужа, у которого есть дочь, и построила новую жизнь. Это разозлило Бишопа, и он порвал с ней все отношения. Разбил ей сердце.

– О, – этот звук вырывается вместе с легким придыханием. – Мне жаль это слышать.

– Он никогда не говорил тебе об этом? – Рой обдумывает свой вопрос, затем медленно кивает. – Полагаю, в этом есть смысл. Непохоже, что он из тех, кто делится сокровенным.

– Он через многое прошел, – тихо оправдываюсь я, проглатывая комок в горле. – Семейные отношения превыше всего.

В его блестящих глазах отражается падающий снег.

– Ну… как мистер Майкл Джей Фокс однажды сказал: «Семья – это не главное. Семья – это все», – цитирует Рой, наполовину расстегивая пальто, чтобы показать футболку с надписью «Семейные узы». Он одаривает меня еще одной улыбкой. – Может, напоминание об этом пойдет ему на пользу.

Я опускаю взгляд и вздергиваю подбородок, в то же время с моего лица сходит улыбка.

– Еще раз спасибо вам за уборку. На этой неделе я принесу что-нибудь вкусненькое.

– С нетерпением буду ждать, девочка. А теперь береги себя.

Я смотрю, как он неторопливо идет по тротуару к своему дому, где на крыльце его ждет Джоан Аллансон с кружкой чего-то горячего. Она приветливо машет мне рукой, а после пожилая пара целуется и уходит в дом.

Рой прав: семья была для Кэла всем, и когда он потерял ее, то, вероятно, почувствовал, что у него ничего нет.

Но… ни у кого ничего нет.

Это могут быть всего лишь осколки, а может, просто разруха и щебень.

Порой мы можем лишь ухватиться за то, что осталось, и превратить это в нечто ценное.

* * *

После того как семейная беседа с Роем наполнила меня ностальгией, я решила заехать к маме домой и провести с ней день. Мы прошлись по магазинам в центре города, купили кофе и выпечку, пока бродили по местному книжному магазину, а потом я помогла ей наконец снять множество праздничных игрушек и мишуры, которые все еще украшали ее дом. Так много сокровищ ручной работы, детских воспоминаний и даже папина коллекция украшений, которые он сделал из рыболовных крючков, заполняли пространство. Все это вызывало и слезы, и улыбки, пока я с любовью укладывала их обратно в коробки и пластиковые контейнеры.

Ранее я написала Кэлу, что вернусь домой поздно и приготовлю на ужин лазанью, поэтому сейчас, заскочив ненадолго в продуктовый магазин, я вваливаюсь в парадную дверь почти в семь вечера с двумя коричневыми пакетами под мышками.

– Привет! Извини, что так поздно, я…

Я замираю на месте, когда мой взгляд падает на пространство вокруг.

Свет свечей отбрасывает тени и создает теплую атмосферу в гостиной, подчеркивая изобилие свежих орхидей всех размеров и цветов. Собаки вьются вокруг моих лодыжек, но я так поражена, что не могу должным образом их поприветствовать. Стоя с открытым ртом, я опускаю пакеты на пол и вдруг начинаю так сильно дрожать, что один из них опрокидывается, давая луковицам рассыпаться по полу.

Когда я выпрямляюсь, то вижу перед собой Кэла – он прислонился плечом к дальней стене, спрятав руки в карманы. Выражение его лица усталое, но в то же время очарованное. За его спиной я замечаю накрытый белой скатертью стол, который украшают свечи и тарелки с едой.

Это… равиоли?

Я моргаю, сердце бешено колотится о ребра.

Я не буду плакать. Не буду.

Кэл застенчиво наклоняет голову и прочищает горло.

– Эй, – говорит он.

И я начинаю плакать.

А как иначе?

На глаза наворачиваются слезы, и я расплываюсь в широкой улыбке.

– Боже мой… Кэл, – шепчу я, делая шаг к нему. – Что все это значит?

– Благодарность. Извинение. – Он пожимает плечами, отталкиваясь от стены. – Выбирай сама.

– Ты… приготовил все это сам?

– Ага, уверен, что равиоли, которые выглядят как собачий корм, должны меня выдать. – Он бросает взгляд через плечо и съеживается. – Попробовал приготовить соус песто, но он получился похожим на смесь авокадо и рвотных масс, так что я отказался от него и перешел к тому, что готовил раньше. Я три раза ходил в продуктовый, однако все равно забыл несколько ингредиентов, тем не менее у нас есть кое-что, что может оказаться съедобным. Что ж, узнаем.

Он преуменьшает свой труд, в то время как мое сердце покидает меня и я растекаюсь лужицей у его ног.

Едва заметная улыбка на лице Кэла исчезает, когда он делает глубокий вдох и подходит ко мне. Он сглатывает, ерошит волосы и обводит взглядом комнату, а затем переводит серьезный взгляд на меня.

– Я проработал всего полдня – хотел сделать для тебя что-нибудь приятное. Что-то, что никогда не сравнится со всем, что ты сделала для меня. Терпение, всепрощение, доброта. Но… мне хотелось попытаться, – хрипло произносит он. – Ты должна знать: я отталкивал тебя и держал на расстоянии только потому, что таким образом пытался защитить. Защитить от себя. А не потому, что я не хочу тебя во всех смыслах этого слова, и не потому, что не могу представить нас вместе. Я просто ужасно боюсь того, что жизнь со мной может сделать с тобой. Я схожу с ума, думая обо всех способах, которыми могу все испортить, погубить тебя.

Я ошеломленно смотрю на него, голова идет кругом, руки дрожат.

– Всю свою жизнь я чувствовал себя ходячим проклятием, а ты… ты сидела на пьедестале. – Он поднимает руки высоко над головой. – Такая идеальная и добрая. Нетронутый холст, который я неизбежно испорчу. И эта мысль убивает меня… она убивает меня, Люси.

Слезы текут по моим щекам, скапливаясь на подбородке. Мотая головой, я беру его ладони в свои руки и сжимаю их.

– Кэл, нет… это говорит твой страх. Реальность другая.

– Это моя реальность, – настаивает он, прерывисто выдыхая. Он сглатывает и продолжает: – Есть кое-что, чего ты обо мне не знаешь. Хотя на самом деле много чего… В том числе плохого. То, что я хотел повторить всего несколько дней назад втайне от тебя.

Мой желудок сжимается.

– Джолин? – я удивляюсь.

Кэл хмурится и качает головой.

– Нет… нет, черт возьми, нет. Ничего подобного. Она просто подруга, и, честно говоря, мы всегда были просто лучшими друзьями. Даже когда встречались. Мы оба упрямые и твердолобые, а еще она любит женщин так же сильно, как и я.

Меня охватывает облегчение, вытесняя укол ревности. Мои плечи расслабляются, и я киваю.

– Послушай… я не хочу продолжать ходить с тобой по кругу. Я так больше не могу, – говорит он, отпуская мою руку и проводя пальцем по подбородку. – Однако я не хочу торопиться. Тебе нужно узнать меня настоящего. Ты должна понять, во что ввязываешься, и тогда, если ты решишь, что хочешь уйти, я пойму. Правда.

– Кэл… – Я подношу его палец к губам, а затем нежно целую. – Ты действительно веришь, что когда я узнаю о всех твоих недостатках, то решу уйти? – Я приоткрываю рот, когда он проводит кончиком пальца по моей нижней губе. – Это невозможно.

В его глазах вспыхивает жар, когда они опускаются к моему рту. Он обхватывает ладонями мое лицо и проводит большим пальцем по губам.

– Ты этого не знаешь наверняка.

– Верно… но я тоже не хочу торопиться. Двигаться постепенно – хорошая идея. – Мое сердце подпрыгивает от предвкушения, потому что Кэл дает мне надежду, о которой я умоляла его на заснеженной улице в центре города всего несколько дней назад. Маленький лучик. Шанс стать теми, кем, как он клялся, мы никогда не станем.

Когда Кэл смотрит на мои губы, я задаюсь вопросом, сожалеет ли он о своем предложении не торопиться. Интересно, думает ли он о том же, о чем и я, – о его языке у меня во рту, о наших телах, переплетенных и двигающихся в унисон, о стонах и звуках наслаждения.

Я втягиваю воздух, мой предательский язык высовывается наружу, чтобы попробовать подушечку его большого пальца.

Хватка Кэла усиливается.

– Постепенно, – мрачно бормочет он, напоминая как себе, так и мне. – Хотя… как только ты попробуешь мою еду, у меня, вероятней всего, не останется ни единого шанса.

На моем лице появляется улыбка, снимающая напряжение, и Кэл делает решительный шаг назад.

– Не могу поверить, что ты все это приготовил, – выдыхаю я с изумлением, заглядывая на кухню.

– Приготовил – слишком громко сказано. Испортил ингредиенты – более точное определение.

Все еще улыбаясь, я оглядываю гостиную, в которой мерцают языки пламени и красуются орхидеи.

– Это очень милый поступок, Кэл. Я не ожидала подобного.

Его лицо слегка вытягивается.

– Прости, я никогда не давал тебе повода ожидать от меня чего-то хорошего. Я хочу это изменить. – Поняв, что я смотрю на цветы, он потирает затылок. – Эмма всегда говорила, что цвета несут в себе определенный смысл. У каждого цвета свое значение… так что я скупил все, которые у них были, – объясняет он, выглядя взволнованным и не в своей тарелке. – Синий символизирует красоту, желтый – дружбу, оранжевый – переживания, зеленый – удачу, красный – страсть.

Кэл прав: Эмма действительно уделяла особое внимание цветам и всегда замечала, когда мама наполняла дом новыми букетами. Мне известно их значение только потому, что она подробно описала их в своем дневнике, который я недавно прочитала. Я оглядываюсь на него.

– Ты помнишь, что они все означают?

На его губах появляется намек на улыбку.

– Нет, но гугл подсказал. – Схватив за запястье, он тянет меня вперед, на кухню. – Пошли.

Мы занимаем места за столом, в то время как Кики нагло выпрашивает у нас объедки, а Зефирка молча осуждает ее, сидя на собачьей подстилке в углу. Стрекоза даже подбегает ко мне, чтобы обнюхать мои носки, а затем с довольным мяуканьем плюхается между лодыжек Кэла.

Мы ужинаем вместе, как семья, и улыбка, которую Кэл посылает мне поверх стакана шоколадного молока, – вишенка на торте. Турнир большого шлема[6]. Победный трехочковый бросок – и радостный визг двух маленьких девочек раздается как раз в тот момент, когда звучит финальный сигнал.

Я снова та маленькая девочка. А он – моя звезда.

Тыквенное пюре вытекает из переваренных равиолей, соус растекся по тарелке, а чесночный хлеб подгорел до хрустящей корочки.

Без сомнения, это лучшее блюдо, которое я когда-либо пробовала.

Глава 15

Кэл

Я навожу порядок, как вдруг Ике швыряет мне в голову леденец на палочке и смеется подобно ребенку.

– Какого черта? – Я хватаю леденец со стола и швыряю обратно в него. – Да будет вам известно, что я совершенно не верю в то, что вы, придурки, в состоянии проследить за этим местом, пока меня не будет на выходных.

Он разворачивает чупа-чупс с персиковым вкусом и отправляет его в рот, все еще ухмыляясь.

– Не виню тебя, босс. Жаль, что у тебя нет других вариантов. – Он вскидывает брови, прижимая конфету к щеке. – По крайней мере, мы сохраним это место на прежнем уровне.

Я не уверен.

– Кенни притащил в гараж гребаный обогреватель и поставил его рядом с газовым баллоном.

– Он замерз. – Ике пожимает плечами.

Я провожу обеими руками по лицу и выдыхаю.

– Я уйду через десять минут, после того как оплачу этот счет. И вернусь в понедельник утром. Сообщай мне, если что-то случится, – приказываю я ему, делая паузу, – и нет, засор унитаза Данте – это не чрезвычайная ситуация. Номер сантехника – в комнате отдыха.

Он поднимает обе руки ладонями вперед.

– Эй, мы не собираемся портить тебе романтический уик-энд. Эта куколка заслуживает того, чтобы ее угощали вином и обращались с ней как с королевой. – Он подмигивает. – Жаль только, что ты тот король, с которым она застряла.

Я сверлю его взглядом.

Поскольку грипп наконец-то решил оставить меня в покое, я пригласил Люси в округ Дор на пару ночей, чтобы отдохнуть. Я вовсе не планирую «романтический уик-энд», на который намекает Ике, – скорее, это шанс наладить более глубокие отношения и решить некоторые из моих проблем. Просто поговорить, отведать вкусной еды в Эфраиме и, может, сходить на дегустацию вин. Одними из самых приятных детских воспоминаний являются летние поездки в округ Дор, где я ел чили-доги и банановый сплит у воды, любуясь видами утесов над Игл-Харбор.

Однажды, когда мне было девять, а Люси семь, она и ее семья даже приехали к нам. В те дни мы исследовали Кейв-Пойнт, плавали на каяках и плескались в бассейне отеля, пока наша кожа не покрылась мурашками.

Зимой там все по-другому, особенно во взрослом возрасте – но я все равно с нетерпением жду момента, чтобы съездить туда.

Смеясь, Ике разворачивается, чтобы направиться обратно в гараж, но я останавливаю его прежде, чем он исчезнет за дверью.

– Эй.

Ике поворачивается.

– Да?

У меня слегка сжимается грудь, когда я смотрю в его ясные голубые глаза, и волна благодарности захлестывает меня. Сглотнув, я говорю:

– Спасибо. За то, что прикрыл меня, – говорю я ему напряженным голосом.

Мне не нужно вдаваться в подробности – он знает, что я имею в виду.

Веселье исчезает с его лица, и он медленно кивает, вынимая чупа-чупс изо рта.

– Ты знаешь, я был в такой же ситуации, Бишоп, – говорит он. – Разрушил свою жизнь, а потом вынужден был восстанавливать ее с нуля. Это определенно было непросто – и будь я проклят, если увижу, как мой приятель проходит через тот же ад во второй раз.

У меня перехватывает дыхание, мышцы сводит судорогой. Я точно знаю, через что ему пришлось пройти, потому что мы были в том аду вместе. Зависимость – это не шутка, и, хотя у нас обоих имелись разные причины и свои демоны, мы рушили свои жизни одинаково.

Я не вылечился и не исцелился окончательно. Это не так-то просто.

Желание бороться не гарантирует полного выздоровления, это всего лишь первый шаг к нему.

Это осознание.

Пощечина и напоминание, что у каждого из нас есть то, что можно потерять, и настоящий прорыв заключается в тяжелой борьбе.

Не все способны оправиться. Некоторые из нас ныряют обратно, но я отказываюсь.

На мгновение я откидываю голову и смотрю вверх, ловя мягкую улыбку, которую он мне посылает. Мне никогда не приходило в голову, что у меня есть настоящие друзья. Люди говорили, что им не все равно, и даже показывали это. Но когда ты не считаешь себя достойным хороших поступков, то становишься слеп к подобному.

Я прочищаю горло и улыбаюсь в ответ, чувствуя себя уязвимым.

– Я ценю это.

Он протягивает мне леденец.

– В любое время, дружище. И, эй, если тебе нужно что-нибудь, чтобы унять боль, то это не так уж и плохо. – Ике бросает мне еще один чупа-чупс, и на этот раз я его ловлю. – Я бы нашел пару альтернативных вариантов.

Кивнув в знак благодарности, я покручиваю маленькую белую палочку между пальцами и наблюдаю за тем, как он исчезает за служебной дверью.

Я разворачиваю леденец и отправляю его в рот.

На вкус он как жевательная резинка, совсем как ее поцелуй.

* * *

Прежде чем отправиться домой, чтобы забрать Люси, я заезжаю в одно место.

– О, привет! – щебечет Вера, поднимаясь со своего места за стойкой регистрации. Ее короткие волосы собраны на затылке заколкой в виде лап. – Неужели это мой любимый добрый самаритянин?

Она улыбается мне, пока я иду к ней, сильнее натягивая шапку на голову.

– Прости, что не заехал к тебе в прошлом месяце. Зима выдалась суровой.

– О, не извиняйся за это. Мы ценим все, что ты сделал для нашего приюта. И животных тоже.

Роясь в карманах, я достаю бумажник и выуживаю пачку наличных – тысячу долларов, если быть точным. Я никогда не выписываю чеки, потому что хочу сохранить анонимность. Я также не хочу, чтобы Люси узнала, что я делаю пожертвования в «Вечную молодость» с начала осени прошлого года, когда мне стало известно, что она работает волонтером в этой организации. Речь идет не о том, чтобы произвести на нее впечатление или заработать дополнительные очки. Речь идет о том, чтобы сделать доброе дело, особенно если это что-то важное для нее.

Раз в месяц, когда она не работает, я захожу сюда, не называя своего имени, и общаюсь только с Верой за стойкой. Рыжеволосая, должно быть, в какой-то момент заметила меня в винном баре тем ноябрьским вечером и чуть не выдала. И это чудо, что Вера не пришла на вечеринку-сюрприз Люси, иначе я бы попался.

Глаза Веры блестят, когда она принимает денежное пожертвование.

– О, боже милостивый. Ты настоящий ангел, клянусь! – Она прижимает обе руки к сердцу и изумленно качает головой. – Ты даже не представляешь, как много это значит для нашего маленького приюта.

На самом-то деле знаю.

Я вижу это в глазах Люси, когда она рассказывает мне о пожертвованиях, рассказывает о Веснушке и ее успешной стерилизации, или о стоматологической операции мистера Перкинса, или о том, как они смогли принять нового пациента, сделали ему полный набор прививок и медицинский осмотр.

Она светится, как светлячок. Как-то она даже расплакалась.

Я точно знаю, как это важно и какое имеет значение.

Однажды днем меня ждал еще один сюрприз, когда я обнаружил Стрекозу, прячущуюся под чьей-то машиной на парковке. Оглядываясь назад, я понимаю, что, наверное, мне следовало вернуть облезлого котенка обратно в дом и поручить Вере позаботиться о нем, но я знал, что в приюте принимают только пожилых питомцев, и боялся, что котенка передадут в службу контроля за животными и у него не будет ни единого шанса выжить.

Поэтому, когда кошечка высунула голову из-за шины и подкралась ко мне, а я присел на корточки и протянул руку, решил взять ее к себе. После визита к ветеринару, который выяснил, что у нее нет ни микрочипа, ни хозяев, которым можно позвонить, было разумно привезти ее домой и оставить себе.

Котенок легко проникся ко мне симпатией, учитывая мой грубый нрав и крупное телосложение. Я в некотором роде придурок, и, конечно, меня не привлекают милые бездомные котята. Черт возьми, большинство людей никогда не проникались ко мне симпатией, однако Стрекоза прониклась. Быстро и без усилий. Наверное, все потому, что она почувствовала во мне родственную душу. Еще одна разбитая, одинокая душа.

И вот так внезапно я стал заботиться не только о своих страданиях.

Засовывая бумажник обратно в карман, я слегка киваю Вере и пячусь к двери.

– Это не проблема. Это меньшее, что я могу сделать.

– Это больше, чем делают многие, – говорит она с затуманенными глазами и розовыми щеками. – Спасибо. Правда.

Я расплываюсь в легкой улыбке, когда меня охватывает чертовски приятное чувство.

– Не за что. – Я выхожу обратно через главную дверь, затем сажусь на мотоцикл и проделываю девятикилометровый путь домой.

Подъехав, я вижу, как Люси запихивает внушительное количество чемоданов на заднее сиденье своего «Фольксвагена Пассата». Удивленно подняв брови, я глушу двигатель и перекидываю ногу через байк, чтобы подойти к ней.

– Куда собираешься? На африканское сафари?

Она пытается выпрямиться, отчего ударяется головой о дверь багажника. Морщась, Люси все же умудряется послать мне сияющую улыбку.

– Привет! – говорит она, массируя ушибленное место. – Извини, я, похоже, запаниковала. Не знала, что взять. Сложила несколько зимних пальто, ботинки, костюмы, книги, купальники, если там есть крытый бассейн, закуски, одежду для ресторанов, для… – Она замолкает, заметив мое отсутствующее выражение лица, и несколько раз моргает. – Знаю, я взяла слишком много вещей. Я занервничала, поэтому просто начала запихивать одежду в багажные сумки. Я также взяла блендер. – Я приподнимаю брови. – Для смузи. Или коктейлей. Кто знает?..

– Господи, – я почесываю затылок, делая шаг к ней, – мы едем всего на две ночи.

Она через силу улыбается, обнажая зубы. Две длинных косы выбиваются из-под ее пастельно-розовой шапочки с помпонами, когда она ерзает на месте и проводит обеими руками по застегнутому бушлату.

От нее исходит волнение.

Пожалуй, я не могу винить ее за то, что она нервничает. Мы отправляемся в сказочное путешествие на две ночи, где поужинаем в хорошем ресторане с морепродуктами и будем спать в номере только с одной кроватью.

Глупо, знаю – я тоже запаниковал.

Я подумал, что мы уже несколько раз делили постель и мне удавалось держать свои руки при себе. Общая постель не означает автоматически секс.

Я способен вести себя прилично.

Мы можем начать все сначала и не торопиться, как я и обещал.

Люси прочищает горло и поправляет кончики своих косичек.

– Ладно, я уже отвезла животных к маме. Дала ей на всякий случай твой номер… и номер отеля и ресторана, где мы поужинаем сегодня. Ты же знаешь, как она волнуется. – Люси слегка смеется. – Я, эм… действительно с нетерпением жду этого, Кэл. Я немного нервничаю, но… в предвкушении нашей поездки.

Черт… я тоже.

Я стараюсь не представлять Люси в купальнике или в чем-то легком и откровенном, когда мы вместе ляжем в одну постель.

Вместо этого я представляю ее с улыбкой на лице и в красивом платье для ужина.

Ужин.

Свидание.

Сдерживая волнение, я подхожу к ней на подъездную дорожку и наблюдаю, как ее глаза расширяются, а щеки розовеют от февральского холода. Я протягиваю руку и провожу костяшками пальцев по ее подбородку, наблюдая за тем, как она высовывает язык, чтобы облизать губы.

– Ничего не ожидай, – бормочу я, заставляя себя отвести взгляд от ее губ. – У нас будет приятный ужин, мы поговорим, может, даже сможем покататься на коньках в Систер-Бей и посмотреть, как звезды мерцают на льду… – Звучит чертовски романтично. Мне нужно отойти. – Мы не будем торопиться, – я прочищаю горло, – насладимся компанией друг друга. Все пройдет весело и непринужденно, хорошо?

Люси прерывисто вздыхает, и я убираю руку с ее лица. Она кивает, ее глаза похожи на снежные шары, отражающие зимний пейзаж.

– Хорошо, – улыбается она. – Я схожу за своей сумочкой и ключами, и мы можем ехать.

– Ладно.

Она разворачивается и шаркающей походкой идет по подъездной дорожке.

Я вспоминаю беспокойную ночь с лихорадочными снами в начале недели, когда спросил Люси, думает ли она, что у всего случившегося есть причина. Я действительно был не в себе, но ее слова врезались в память.

Она ответила: «Нет, но я верю, что мы способны найти причину во всем».

Тогда я был слишком болен, чтобы осмыслить сказанное, однако теперь, пока я стою на подъездной дорожке под затянутым тучами небом, до меня доходит их смысл.

Эмма умерла не по какой-либо причине, кроме того, что она столкнулась с жестоким, несправедливым поворотом судьбы.

Мой отец умер не по какой-либо причине, а от собственной руки и непреодолимого горя.

Нет причин для их смерти.

Нет причин для каких-то ужасных, бессмысленных поступков.

Но когда я наблюдаю, как Люси бросает мне улыбку через плечо и исчезает в доме, чтобы забрать свою сумочку, а ее косички подпрыгивают на спине… я все понимаю.

Меня осеняет.

Для страданий нет причин, но всегда есть причина продолжать двигаться дальше.

Глава 16

Люси

– Кэл, тут невероятно! – Я бросаю сумку к своим ногам, пока Кэл вносит остальной ненужный багаж, который я как сумасшедшая запихивала в машину. Как только мы входим в гостиничный номер, перед нами открывается великолепный вид на озеро, мерцающее в огромном окне.

Отель расположен в уютном Эфраиме, тихом и непринужденном месте, соседствующем с более оживленным туристическим районом Стерджен-Бей. У меня сохранились смутные воспоминания о том, как мы бежали вприпрыжку по тротуару, держась за руку с Эммой, пили рутбир из стеклянной бутылки и умоляли родителей заходить в каждый магазин в центре города, мимо которого проходили.

Кэл ставит чемоданы рядом с кроватью и, уперев руки в бока, некоторое время наслаждается видом, затем поворачивается ко мне лицом.

– Неплохо, да? Это был последний свободный номер с видом на воду. – Он бросает взгляд на кровать и почесывает щеку.

Я улыбаюсь, преисполненная признательностью и благоговением.

– Здесь потрясающе… даже слишком. – Расстегивая бушлат, я позволяю ему соскользнуть с плеч, пока подхожу к большому окну. Прохожие прогуливаются по улице, тепло закутавшись в разноцветные шарфы и зимние шапки.

Обернувшись, я встречаюсь взглядом с Кэлом. Он стоит прямо у меня за спиной и смотрит мне в глаза. Не на вид из окна и не на воду – только на меня.

На мгновение у меня перехватывает дыхание, прежде чем глупое воспоминание заставляет улыбнуться.

– Помнишь, как ты швырнул мне в лицо тот чили-дог, когда мы обедали на берегу?

Его веселье сменяется серьезным выражением лица.

– А потом ты набила песком мои плавки.

– Один из самых приятных моментов в моей жизни, – ухмыляюсь я.

Напряжение медленно возвращается, когда мы смотрим друг другу в глаза, и Кэл делает глубокий вдох.

– Я долгое время не позволял себе думать о том времени, – признается он, глядя в сторону. – Слишком болезненное воспоминание.

Моя улыбка исчезает, и на меня накатывает мрачное чувство.

– Я все время думаю о тех каникулах, – признаюсь я.

Кэл кивает, все еще сохраняя отсутствующий вид, пока не прочищает горло и не отводит меня от окна.

– Идем. Давай оденемся и немного погуляем перед ужином.

Два часа спустя мы заходим в ближайший ресторан морепродуктов, где для нас уже накрыт стол со свечами.

Я живо вспоминаю нашу последнюю поездку, когда мы посетили популярное заведение с морепродуктами в Фиш-Крик. Тогда мы сидели у костра на длинной скамье, прижавшись друг к другу, пока перед нами танцевали языки пламени, окрашивающие нас в оранжевый цвет. Это было волшебное время, и я не могу дождаться, когда вернусь сюда в теплое время года.

Кэл выглядит взволнованным, когда мы занимаем свои места в маленькой кабинке напротив друг друга и я снимаю пальто. Я завила и распустила волосы, а также нанесла едва заметный макияж с лиловыми и ягодными оттенками, чтобы подчеркнуть клюквенный цвет платья. Я наблюдаю, как Кэл смотрит на меня, когда я откидываю волосы назад, демонстрируя обнаженные плечи, прикрытые лишь двумя тонкими бретельками. Вырез глубокий, а кожа фарфорово-белая, поскольку я не загорала зимой. Мой шрам выглядит еще более выразительно, сочетаясь с красными тонами платья.

Заерзав на стуле, Кэл теребит воротник своей темно-серой спортивной рубашки на пуговицах и отводит от меня взгляд. Я собираюсь заговорить, чтобы успокоить его какой-нибудь бессвязной историей, которую сочиню по ходу дела, но он заговаривает первым.

Его слова шокируют меня, леденя душу.

– Я был наркоманом, – объявляет он.

Я протягиваю руку за стаканом с водой, но замираю прежде, чем успеваю обхватить ее пальцами. Я моргаю, глядя на него через стол и гадая, не ослышалась ли я.

– Что? – спрашиваю на выдохе.

Сделав глубокий вдох, он наклоняется, опираясь на локти, и подпирает ладонями подбородок.

– Прости. Наверное, стоило тебя подготовить… но к черту все это. Тебе нужно знать, и не существует простого способа рассказать об этом. Я был зависим от наркотиков больше года. Я что-то потянул в спине, когда ремонтировал мотоцикл, и друг Джолин дала мне несколько обезболивающих, которые могли бы помочь. – Он не смотрит на меня. Его взгляд направлен куда-то за спину, будто ему слишком трудно произносить слова и смотреть мне в лицо одновременно. – И они помогли. Помогли так хорошо, что я стал зависим. Мгновенно. Я не мог жить без них, они завладели мной и чуть не убили.

Я изгибаю брови от недоумения и ужаса. Сочувствие переполняет меня, и я тянусь через стол, чтобы взять его за руку.

– Кэл…

Он отстраняется.

– Не надо, Люси, – говорит он, стиснув зубы. – Не надо меня жалеть. Пожалуйста. Я сам сотворил это с собой и подставил многих людей. Совершал поступки, которыми не горжусь, которые навсегда останутся пятном в моей памяти. Джолин бросила меня, когда наркотики начали занимать все больше места в жизни, и я пошел еще дальше. Я относился к женщинам как к грязи, а к сексу – как к пустому месту.

Услышав это, я отшатываюсь, опуская взгляд на скатерть. Кажется, меня подташнивает.

Подходит официант, чтобы принять наши заказы, и я бормочу что-то о диетической коле. После этого я даже не замечаю, как он уходит.

– Чуть больше двух лет назад мы с Джолин пытались снова наладить отношения, – продолжает Кэл, как только официант скрывается из виду. – Я сказал ей, что брошу и приведу себя в порядок. Она официально получила лицензию на работу тату-мастером и устраивала грандиозный праздник с семьей и друзьями. Для нее это было большое и значимое событие. – Сделав паузу, он делает глоток воды и откидывается на спинку кресла. – И знаешь, что я сотворил? Накурился до чертиков и сел на байк. Чуть не умер. Я все равно притащился на вечеринку и ввалился туда, весь в крови, грязи и промокший под дождем. Я вел себя как идиот и все испортил. Она провела всю ночь в отделении неотложной помощи со мной, вместо того чтобы отпраздновать свое большое достижение. После этого наши пути официально разошлись, и мне повезло, что она осталась в моей жизни. Она хороший человек, и мы с ней дружим. Но я знал, что мне нужно что-то менять, поэтому отказался от всего этого без оглядки. Наркотики, секс и даже сигареты. Я все время думал о том, как была бы разочарована Эмма, если бы увидела меня в таком состоянии.

Слезы текут из уголков моих глаз, пока я слушаю его. Мне больно. Прерывисто дыша, я качаю головой, желая, чтобы он поделился этим со мной раньше; желая, чтобы я могла быть рядом с ним раньше.

– Прости, – говорю я, не зная, что еще сказать. – Боже, мне так жаль, что тебе пришлось через это пройти.

Его глаза темнеют в мерцающем свете камина.

– Знаешь, я чуть не заставил себя пройти через это снова, – признается он. – После того как испугался за твое здоровье. Я купил таблетки и хранил их в тумбочке у кровати на случай, если все станет только хуже. На случай, если потеряю тебя… или погублю.

Нет.

Я издаю сдавленный звук.

– Кэл, нет. Пожалуйста, скажи мне, что ты не…

– Я их не принимал. Спустил в унитаз, – быстро отвечает он. – На следующее утро после твоей вечеринки. После того как мы… – Его взгляд впервые возвращается к моим глазам. – После того как мы занялись сексом. Ты пришла ко мне домой и обняла меня, Люси. Ты обняла меня, хотя должна была дать пощечину за то, что я превратил твой первый раз во что-то… грязное, дешевое и бессмысленное. В отвратительном туалете бара, черт возьми.

Дрожащими руками я вытираю слезы.

– Это вовсе не было бессмысленным, – настаиваю я. Это слово врезается в меня, вызывая тошноту. Меньше всего я хочу, чтобы Кэл вспоминал наш первый раз таким образом и считал его бессмысленным. Моя нижняя губа дрожит, когда я спрашиваю: – Ты… ничего не почувствовал? – Я сглатываю, закрываю глаза и добавляю: – Когда ты был во мне?

Он на мгновение замолкает. Ресторанная суета затихает, когда я закрываю глаза, слишком боясь увидеть ответ в его глазах. Слишком боясь узнать правду.

Мое сердце почти замирает, словно окаменев, а щеки горят.

Я чувствую, как его пальцы переплетают мои, слегка щекоча их. Я распахиваю глаза, и он смотрит на меня с манящей серьезностью.

– Я чувствовал гораздо больше, чем ничего, Люси.

У меня перехватывает дыхание, в груди что-то давит.

– Но… ты не чувствовал того, что чувствовала я, – заявляю я шепотом.

Он хмурится.

– А что ты чувствовала?

Я отвожу взгляд и поджимаю губы, чтобы сдержать всхлип. Затем тихо отвечаю:

– Все.

В этот момент возвращается официант с диетической колой для меня и водой для Кэла. Я понимаю, что еще даже не просмотрела меню, поэтому заказываю фирменное блюдо – чилийский сибас и обжаренные гребешки в лимонном масле. Кэл заказывает жаркое из мясных и рыбных деликатесов, и через несколько мгновений мы возвращаемся в наш личный мир признаний и горькой правды.

Мое лицо горит, сердце бьется быстро и безрассудно.

– Ты не должен… можешь не отвечать, – говорю я, расправляя салфетку на коленях, чтобы отвлечься. – Прости.

– Конечно, я чувствовал все.

Я поднимаю взгляд, замерев. Кэл смотрит на меня через стол, черты его лица напряжены и обеспокоены.

– Я почувствовал все, что обещал себе не чувствовать, – говорит он. – Все, чего я не хотел чувствовать, потому что чувство всегда оборачивается страданием. Любовь равносильна потере. Строить дом – значит строить то, что в конечном итоге рухнет и похоронит нас заживо. А ты… – Он снова берет меня за руку и сжимает ее с чувством отчаяния. – Ты единственный хороший и добрый человек, который остался в моей жизни, Люси. Мысль о том, чтобы причинить тебе боль, сломать тебя… я бы не пережил этого.

Я опускаю взгляд на столовое серебро и покусываю щеку.

– Я думал, что потерял тебя в то рождественское утро, – продолжает он серьезным тоном. – Мой последний лучик надежды, моя опора, и я… снова провалился в эту дыру. Когда я закрывал глаза, то видел тебя, болтающуюся, как тряпичная кукла, в моих объятиях, а твоя душевная боль отдавалась у меня в ушах. Душевная боль, которую я, черт возьми, причинил тебе, потому что оказался чертовым трусом. Это сломало меня.

Я снова смотрю на него, перед глазами все расплывается.

– Я понимаю твой страх, – бормочу я сквозь ком в горле. – Правда. Я тоже отвергала любую возможность влюбиться, потому что боялась, что мне отведено слишком мало времени. Что я покину свою вторую половину, а она останется любить меня в полном одиночестве. Как Грег. Боже, он был так разбит, когда умерла Джесс… – Я замолкаю, чтобы справиться с эмоциями, и делаю глубокий вдох. – Но любовь – не проклятие, Кэл. Ее незачем бояться. Рождество открыло мне на это глаза. Я убегала от любви, думая, что мое время на этой земле ограничено… но даже если и так, время – это драгоценность. Каждая его минута. Наше время здесь – это подарок, а любовь – награда, если нам повезет найти ее. Святой Грааль. Все крутится вокруг любви.

Он пронзительно смотрит на меня, сжимая челюсть.

– Единственное, что сильнее страха, – это наше упорство в преодолении его. – Я выдавливаю из себя слабую улыбку. – Страх смерти, страх потери, страх причинить боль дорогим нам людям. Ты зашел так далеко, Кэл. Так далеко. Я знаю, как несправедливо обошлась с тобой жизнь, но ты все еще здесь, продолжаешь бороться. – Моя улыбка становится шире, когда он проводит большим пальцем по моим костяшкам, не отрывая от меня взгляда. – Твои трудности меня не пугают. Твои недостатки не заставляют меня бежать в другую сторону. Они, наоборот, заставляют меня бороться вместе с тобой.

Кэл резко выдыхает и проводит рукой по лицу, почесывая подбородок. Он отводит взгляд, затем снова смотрит на меня, переваривая мои слова.

– Ложная каденция, – хрипло шепчет он. – Эмма как-то говорила об этом – хотела основать группу с таким названием. – Из него вырывается смешок на выдохе. – Она говорила, что жизнь сама по себе похожа на обманчивый ритм, на гигантский музыкальный трюк, который заставляет всех держаться настороже. Когда ты думаешь, что все движется в нужном направлении, судьба бросает тебе вызов. То, чего ты не ожидаешь.

Я сдерживаю улыбку, представляя зубастую ухмылку Эммы, когда она сказала мне то же самое одним весенним днем на школьном дворе. Она была увлечена музыкой. Жизнью.

Любовью.

Кэл заканчивает:

– Как ты, например. Когда я думаю, что нахожусь на самом дне, на пределе своих возможностей… ты даришь мне эту милую улыбку. И все кажется намного проще.

Я плачу от его трогательных слов.

И что еще более трогательно, я вскакиваю со своего места и падаю рядом с Кэлом, обнимаю его и утыкаюсь в его плечо. Он пахнет дубом и амброй, от него веет теплым убежищем. От него веет…

– Домашний очаг, – бормочу я в рукав его рубашки. – Вот что ты мне напоминаешь. Вот о чем ты всегда напоминал мне.

Он протягивает руку и одним нежным касанием приподнимает мой подбородок. Он так близко, что я почти ощущаю его поцелуй на своих губах; его глаза сияют.

– Домашний очаг – это то, что я похоронил давным-давно, – произносит он мне срывающимся от волнения голосом. Между нами проносится дыхание, словно барабанный бой. А затем он шепчет: – Но я похоронил его внутри тебя. На случай, если мне когда-нибудь захочется вернуться.

Эти слова отпечатались в моей душе.

Мои дрожащие губы приоткрываются.

Я беру его руку и прижимаю к своей щеке, запечатлевая поцелуй на внутренней стороне ладони. Во мне появляется желание крепко поцеловать его в губы, но официант снова останавливается у столика, прерывая нас и напоминая, что мы не одни.

Некоторое время спустя приносят еду, и разговор становится спокойнее, непринужденнее, смех прогоняет слезы. Мы делимся лучшими и приятными моментами из нашего прошлого, например, когда Кэл возглавил автомастерскую, и как легко было выбрать название «Уголок Кэла» – маленькая частичка Эммы, которую он навсегда оставил с собой. Он также рассказывает мне о том дне, когда получил вывеску для магазина с буквой «Ë» вместо «О» в слове «Уголок», из-за чего ребята несколько месяцев называли его «Уголёк».

Эта история напомнила мне о бракованной партии футболок, и я задалась вопросом: а не попался ли нам один и тот же работник с уникальным чувством юмора?

А потом я поделилась моментом, когда отыграла свое первое живое выступление, оцепенев от страха перед сценой, но почувствовав такую гордость и удовлетворение, когда прозвучала последняя нота и раздались бурные аплодисменты.

Я рассказываю ему о своем отце, о том, что он тоже играл на гитаре, и о том, что он всегда поддерживал мои музыкальные устремления.

Мы разделяем сокровенные истории друг с другом, прижимаясь плечами и соприкасаясь локтями. Всю оставшуюся ночь я сижу рядом с Кэлом, поедая ужин и десерт.

* * *

– Уф!

Я приземляюсь на задницу, являя собой воплощение элегантности.

Мой копчик горит, когда я пытаюсь несколько раз подняться. Из-за этой ситуации я так сильно смеюсь, что со стороны может показаться, будто я впала в безумие.

Кэл наклоняется, чтобы помочь мне, но его ноги в коньках также неуклюже разъезжаются по льду. В итоге он приземляется рядом, бормоча проклятия в морозную ночь.

Мы переглядываемся, и его хмурый вид заставляет меня смеяться еще сильнее. Сдаваясь, я падаю прямо на каток и принимаюсь любоваться звездами.

– Мы такие забавные.

– А я-то боялся, что это будет слишком романтично, – бормочет Кэл.

Ладно.

Это довольно романтично.

Я прикусываю губу, чтобы удержать слова.

– Вставай, – говорит он, протягивая мне ладонь, чтобы поднять на ноги. На это уходит не меньше дюжины попыток, но в конце концов мы встаем лицом к лицу, держась за руки. – Господи, раньше у меня это получалось лучше.

– Серьезно? – Я улыбаюсь.

– Когда мне было двенадцать, да. Это походило на езду на велосипеде.

– Сейчас ты слишком большой и неповоротливый, – поддразниваю я. – Невозможно всегда оставаться грациозным.

Он прищуривается.

– Неповоротливый. Очень лестно.

Я снова смеюсь, мои ноги сами по себе подгибаются, когда мы зигзагами пробираемся сквозь толпу людей, катающихся с гораздо большим изяществом, чем я и Кэл. Мы крепко держимся за руки. Орехово-коричневая шапочка Кэла сочетается с его кожаной курткой. Он с усердием пытается сохранить равновесие, отчего с его губ срываются легкие, как перья, вздохи. Я улыбаюсь, когда мы наконец двигаемся в ровном ритме по замерзшему пруду.

– Расскажи мне о чем-нибудь, что ты всегда хотел сделать, но еще не сделал, – прошу я, чуть не спотыкаясь, когда в меня врезается девушка.

Он на мгновение поднимает глаза, затем снова переводит их на лед.

– Я хотел написать песню.

У меня округляются глаза.

– Правда?

– Да. – Он напряжен и сосредоточен, его руки обхватывают мои варежки цвета слоновой кости. – Я начал одну давным-давно. Ничего хорошего из этого не вышло, но порой я задаюсь вопросом: интересно, каково было бы закончить ее, превратить во что-то, чем стоит поделиться.

– Ты все еще думаешь о ней? – В моей груди что-то трепещет, а тело горит от восторга. Я бы все отдала, чтобы услышать песню Кэла. – Ты бы хотел ее закончить?

Он пожимает плечом, по-прежнему глядя вниз на наши коньки, разъезжающиеся то влево, то вправо.

– Мама избавилась от всего, когда мы переезжали. Музыка, кларнет… вещи Эммы, – бормочет он срывающимся голосом. – Ее дневник.

У меня в груди что-то леденеет.

Я стараюсь не заикаться и не дрожать, крепче сжимая его руки.

Кэл понятия не имеет, что ценные вещи Эммы все еще спрятаны под половицами в ее старой спальне. Я никогда не рассказывала ему об этом, потому что он взял с меня обещание не говорить о ней, заставил поклясться, что я не буду бередить старые раны. Хотя за последние несколько месяцев у меня промелькнуло много моментов и воспоминаний, и рассказать ему о дневнике было… все труднее.

Опаснее.

Пагубнее.

А потом время продолжало проходить, все больше затрудняя раскрытие тайны. Я понимаю, что сейчас самое время рассказать ему.

Прямо сейчас.

Скажи ему, Люси.

Затем он поднимает на меня взгляд, как будто ждет правды. Как будто знает, что я скрываю от него маленький грязный секрет. Карие глаза мерцают в свете огней катка и звездного сияния. Но мгновение пролетает незаметно, и он отводит взгляд.

– Эмма случайно разбила мой кларнет за несколько недель до… – Он сжимает челюсти и опускает голову. – Она чувствовала себя ужасно. Пообещала, что все исправит, но я сказал ей, что это не так уж и важно. Я выбросил его в мусорное ведро, но обнаружил, что в тот же день она вытащила его и, кажется, спрятала в своей спальне. Я так и не узнал, что с ним случилось, но решил, что она пыталась собрать его обратно.

Мои глаза затуманились, чувство вины превратило мой желудок в кусок черного угля.

– Она всегда занималась подобной ерундой, – выдыхает он, его тон становится мягче, чем когда-либо. – Чинила вещи. Восстанавливала сломанные части. – На его лице появляется легкая улыбка. – Она всегда была связующим звеном.

Чувство отчаяния сжимает горло, и я отвожу взгляд в сторону, поджимая губы и сдерживая рыдание.

– Думаю, это одна из причин, по которой я сломался, понимаешь? Ее не было рядом, чтобы удержать меня. Чтобы я не развалился на части, – вздыхает Кэл, и мы медленно останавливаемся посреди катка. – В любом случае я, наверное, никогда не узнаю, что случилось с этим барахлом. Мама клялась, что не выбрасывала его, но я в это слабо верю. Ей было слишком легко избавиться от всего, отбросить воспоминания, как будто они ничего не значили, – ей, вероятно, было так же легко выбросить и дневник.

– Нет… нет она бы этого не сделала, – твержу я, мои слова звучат надломленно. Мое сердце колотится от тревоги и стыда. – Я знаю, что она бы этого не сделала. Поверь мне, он точно еще где-то в доме, и мы его найдем.

– Ты не можешь точно знать. Она снова вышла замуж через год после смерти отца… через год, Люси. Это полный бред, – говорит он. Признание повисает между нами тяжелым грузом. – Она сказала, что ей нужно двигаться дальше, иначе она утонет в своем горе. Но «двигаться дальше» для нее – это все равно что найти замену. У того мужчины есть дочь, ровесница Эммы. Мадлен. Мама увезла меня от всего, что было мне дорого, от тебя – и я просто должен был это принять. Мне тоже следовало двигаться дальше. – Кэл качает головой, отгоняя мрачные мысли. Из него вырывается вздох, и он сжимает мои руки. – Прости… не хотел сваливать все это на тебя. Предполагалось, что это будет веселая и непринужденная часть вечера. Больше никаких депрессивных воспоминаний.

– Все в порядке… я сама хотела побольше узнать о твоей маме. Я скучаю по ней.

Кэл ворчит.

– В другой раз. Мы можем поговорить об этом позже, – заявляет он. – Ну же, давай выпьем горячего шоколада и согреемся.

Прерывисто вздохнув, я позволяю Кэлу подтащить меня к краю катка, где мы ступаем на твердую землю и переобуваемся обратно в ботинки. Я понятия не имею, что сказать. Я собираюсь поведать ему о дневнике, о вещах Эммы, но мне не стоит делать этого здесь – не в эти особенные выходные.

Лучше сознаюсь, когда мы вернемся домой.

Я расскажу ему все, а потом буду извиняться, пока у меня не отсохнет язык.

Я надеваю угги, пока Кэл зашнуровывает свои черные зимние ботинки. Лунный свет ведет нас к небольшому киоску, где мы заказываем два горячих какао.

Пока мы пьем напитки, идя по тихой тропинке вдоль воды, между нами царит тишина. Каждый из нас погружается в старые воспоминания и думает о грядущем.

В итоге Кэл заговаривает первым.

– Расскажи мне о чем-нибудь, что ты всегда хотела сделать, – просит он.

Я смотрю на ледяную воду и подношу чашку к губам. Мой ответ дается легко.

– С самого детства я мечтала построить свой собственный приют. Место, где можно было бы приютить ненужных животных, потому что они больны или у них особые потребности. Тех, кто уже стар и кто сломлен. Наподобие как «Вечно молодые», но… я хотела сделать его более интерактивным и уникальным. Оборудовать кафе-бар, сцену для пения и инструментов. Я бы проводила мероприятия, на которые люди приходили бы со своими питомцами и развлекались, а собранные средства тратила бы на содержание приюта. – Поджав губы, я гляжу на Кэла, который задумчиво смотрит на меня сверху вниз. – Это большая мечта, но, может, когда-нибудь… Но, думаю, мне стоит сначала разобраться со своими счетами. – Я слегка усмехаюсь. – Вероятно, мне придется чаще организовывать живые концерты. В винном баре или же в других заведениях. Я создаю себе имя, так что это кажется вполне выполнимым.

– Хм. – Кэл медленно кивает, делая большой глоток какао. Он облизывает губы и смотрит прямо перед собой, пока мы идем рядом. – Это похоже на тебя.

– Музыкальные концерты?

– Приют для животных, – отвечает он. – Менять что-то к лучшему, занимаясь любимым делом.

Я улыбаюсь, кивая головой.

– Похоже на то, что мог бы сделать вечно преуспевающий человек, у которого слишком много грандиозных идей. Я хочу сделать многое, но чувствую, будто не делаю ничего.

– Неправда. Ты сделала больше, чем думаешь. – Он пронзает меня тяжелым взглядом, который прожигает до костей.

После этого он ставит свой стакан с какао и отступает к заснеженной траве позади нас. Я наблюдаю, как он падает на землю, превращаясь в большой белый холмик, совсем как в День благодарения на переднем дворе дома моей мамы. Его руки скользят вверх-вниз, ноги – слева направо.

Он лепит снежного ангела.

Я стою на месте с минуту, впитывая образ этого неприступного парня, который не боится простых и беззаботных моментов.

Который не шарахается от меня.

– Присоединишься?

Сглотнув, я ставлю свой стакан рядом с его и опускаюсь на снег. Мы смеемся, когда наши руки соприкасаются, а ледяные комья снега попадают нам в ботинки. Я формирую снежный шар в рукавицах и бросаю в него, наблюдая, как он разбивается о его куртку. Кэл отвечает тем же. Лежа под звездами, я начинаю хихикать и визжать, чувствуя, как снег набивается в мой бушлат.

Кэл переворачивается и нависает надо мной.

От смеха у меня перехватывает дыхание, и я замолкаю.

Кэл поднимает руку и убирает прядь волос с моих губ, его взгляд скользит по моим розовым щекам и широко раскрытым глазам. Он резко выдыхает.

– Я хотел поцеловать тебя на День благодарения… прямо как сейчас, – говорит он, судорожно сглатывая. – Я так сильно, черт возьми, хотел поцеловать тебя.

Стон застревает у меня в горле.

Я тоже хотела поцеловать его, но тогда не позволила себе. Страх пронзил меня, не давая двигаться.

Я поднимаю обе руки, хватаюсь за воротник пальто Кэла и притягиваю его лицо ближе к своему.

– На этот раз я бы не сказала «нет», – шепчу я. – Я бы поцеловала тебя в ответ.

Он смотрит на мои приоткрытые губы горящими глазами.

– Правда?

Я киваю, приподнимая одно колено и касаясь его бедра.

– Я обещал тебе, что не буду торопиться, – заявляет он глубоким и мрачным голосом.

– Так поцелуй меня медленно.

Он поднимает глаза в поисках искры сомнения, но ее нет. Я крепче сжимаю воротник Кэла, притягивая его все ближе и ближе, пока наши губы не соприкасаются.

– Я буду целовать тебя медленно, – прерывисто произносит он, оставляя поцелуй в уголке моих губ. – Нежно, страстно, беспорядочно, сладко. – Кэл оставляет еще один поцелуй, на этот раз проводя языком по губе. – Я поцелую тебя сюда… – Он проходит губами вниз по моему подбородку до самой шеи. – И сюда. – Теперь он скользит под мою куртку и касается места между бедрами. – Сюда, если ты мне позволишь. – А затем он прижимается губами к моему уху и шепчет: – Я чертовски хочу поцеловать тебя там.

Когда он сжимает меня сильнее, я издаю громкий стон, и мои ноги раздвигаются.

– Кэл…

Как только он берет мои запястья в свои руки и заводит их мне за голову, из его горла вырывается рычание. Его лицо нависает надо мной, а радужки глаз переливаются золотом и лунным светом.

– Я буду целовать тебя так долго, как ты мне позволишь, Люси.

Я тут же приподнимаюсь и, завладев его ртом, вдыхаю стон, который он издает, когда наши губы соприкасаются. Кэл приоткрывает мой рот языком и проникает внутрь. Поцелуй ощущается обжигающим пламенем, тогда как наши тела лежат на холодной земле. Он отпускает мое запястье и кладет руку на щеку, усиливая хватку. Наш поцелуй становится еще жарче, а языки сплетаются во влажном скольжении. Я наклоняю голову, приподнимаясь выше, чтобы попробовать его всего на вкус. Поцелуй становится беспорядочным и голодным, страстным и медленным. После этого он отстраняется, прикусывая мою нижнюю губу, а затем снова наклоняется и обхватывает мое лицо обеими руками.

Когда мы доходим до грани, Кэл заботливо прижимается своим лбом к моему и, закрывая глаза, запечатлевает последний поцелуй на моих губах.

И я, без сомнения, знаю, что позволила бы ему целовать меня вечно.

Я просто надеюсь, что вечность будет длиться достаточно долго.

Глава 17

Кэл

Когда мы возвращаемся в комнату, Люси переодевается в укороченный топ и маленькие розовые шорты. Из-за того, что она весь вечер ходила в шапке, ее длинные волосы спутались, поэтому теперь она выглядит невероятно сексуально… Что ж, мне определенно не стоит так пристально смотреть на нее, если мы планируем поспать этой ночью. Зевая, Люси направляется к кровати, откидывая назад непослушные пряди волос.

Когда она медленно останавливается у края кровати, то отчетливо осознает тот факт, что в номере только одно спальное ложе. Несколько раз быстро заправив волосы за уши, она бросает взгляд на меня, уже растянувшегося на боку, а затем на свободное место, ожидающее ее.

Я понятия не имею, что сказать или сделать, и от этого у меня чешутся руки. Обычно у меня не возникает проблем с озвучиванием своих намерений, однако сейчас мои намерения определенно сводятся к тому, чтобы зарыться лицом между ее бедрами, пока она не кончит мне на язык и не начнет выкрикивать мое имя.

Мой член тут же твердеет от этой мысли, и я натягиваю простыню повыше на талию, чтобы скрыть улики.

– Ты устала? – Я пытаюсь угадать ее ожидания на вечер, когда она опускает колено на матрас и тот скрипит под ее весом. – Понимаю, день был долгим.

Я позволю ей уйти, если она не готова.

Конечно, мне хочется вновь погрузиться в нее, однако еще больше мне хочется, чтобы она чувствовала себя в безопасности и комфорте. Я хочу, чтобы она вычеркнула из своей памяти наш секс в общественном туалете, потому что ее первый раз не должен был быть таким, несмотря на то что она настаивала на обратном.

Люси нервно улыбается, забираясь в постель рядом со мной. Она слишком часто моргает, теребя развязавшуюся нитку на наволочке.

– Пожалуй, я немного устала.

Член: окуните меня в холодную воду.

Я беру себя в руки и, кивнув, перекатываюсь на бок, чтобы оказаться к ней лицом. Подперев голову одной рукой, я наблюдаю, как она устраивается поудобнее под одеялом и натягивает его до подбородка.

– Ладно.

– Ты ведь хотел посмотреть фильм, верно?

– Не-а. Сон привлекает больше.

Сон – ужасная идея, но я могу потерпеть.

Закусив губу, пока та не становится красной и идеально пухлой, Люси посылает мне еще одну нервную улыбку.

Она изучающе смотрит на меня своими большими голубыми глазами. На мне белая футболка и спортивные штаны, хотя на ночь я обычно надеваю только боксеры. Просто сейчас я не хотел пугать ее слишком откровенным видом.

Хотя теперь мне стоит задаться вопросом, не отпугнул ли я ее всеми грязными подробностями моего прошлого. Она не выглядела замкнутой, и не было признаков, будто она хочет сбежать, тем не менее после нашего умопомрачительного поцелуя в сугробе я ожидал, что вечер пройдет по-другому.

Воспоминание о том, как ее любопытный язычок ласкал мое нёбо, пока я упивался ее тихими писклявыми стонами, заставило мой член снова возбудиться.

Пожалуй, спать в одной постели – плохая идея.

Я пытаюсь привести себя в порядок, надеясь, что Люси этого не заметит, но благо она выключает прикроватную лампу, и нас окутывает темнота. Я чувствую, как матрас несколько раз прогибается, пока Люси безмолвно потягивается и устраивается поудобнее рядом. От этой тишины мне хочется выползти из собственной кожи.

Я снова включаю свет.

Лежа на спине и вцепившись пальцами в покрывало, она наклоняет ко мне голову.

– Все в порядке? – спрашивает Люси.

Взъерошив свои и без того растрепанные волосы, я придвигаюсь к ней поближе и издаю мурлыкающий звук. Вопросительный вздох.

– А ты?

– Я что?

– Ладно.

Люси моргает, глядя на меня, а затем поднимает взгляд к потолку.

– Да. Я… я… я понятия не имею, что будет дальше. Ну… с нами.

– Все что захочешь, – легко отвечаю я, протягивая руку и наматывая пальцем прядь волос, рассыпавшуюся по ее подушке. – Все что тебе будет угодно.

Она задумчиво поджимает губы и снова моргает так, что ее ресницы щекочут светло-каштановые брови.

– Думаю… – задумавшись, она на несколько секунд закрывает глаза, а когда снова распахивает их, то тихо заканчивает: – Думаю, я хочу, чтобы ты обнял меня ненадолго. Если ты не против.

– Конечно, без проблем.

Ее улыбка теряет оттенок настороженности, становясь яркой, как солнце. Я улыбаюсь ей в ответ, уверяя, что ее просьба абсолютно, черт возьми, нормальна.

Я протягиваю руку, чтобы выключить свет, затем сворачиваюсь калачиком рядом с ней и прижимаю ее к своей груди одной рукой. Она ощущается невесомым перышком в моих объятиях. Ее дыхание становится таким тихим, что уносит с собой нервозность и страх. А когда я провожу пальцем по ее ключице, мы оба расслабляемся.

Это кажется правильным.

Я засыпаю, прижимая к себе Люси – теплую и живую, ищущую утешения в моих объятиях. В ту ночь в баре я чувствовал себя паршиво из-за того, что втащил ее через разрисованную граффити дверь и устроился у нее между ног, не проявив ни нежности, ни заботы. Я был животным, мой контроль висел на тонком волоске, когда я медленно продвигался внутрь ее узкого жара и неуклюже двигался.

Как только Люси вплотную придвигается ко мне, я ласково провожу пальцами по ее руке. Провожу по ее обнаженному животу, выглядывающему из-под топа. Вздох, который она издает, чертовски близок к совершенству. Запрокинув голову так, что мое лицо оказывается в ее взъерошенных волосах, она замирает, а я делаю глубокий вдох.

Аромат сладких груш и цветочного мускуса.

Чертовски божественный.

Тишина становится умиротворяющей, наполняя меня таким чувством удовлетворения, которого, я уверен, никогда не испытывал ранее.

Вскоре она полностью расслабляется в моих объятиях, ее дыхание выравнивается, и она погружается в спокойный сон.

Это не секс.

Но ощущения не менее приятные.

* * *

Я открываю глаза и вижу темную комнату, а не сон.

Эротический сон, в котором чья-то рука гладила мой член.

Рука Люси.

Чувственные стоны пронизывают меня насквозь. Их достаточно, чтобы довести меня до оргазма. Когда я прихожу в себя и вспоминаю, где нахожусь, меня поражает осознание того, что это был вовсе не сон. Мы лежим лицом к лицу на кровати: наши ноги переплетены, а губы почти соприкасаются. Моя ладонь прижата к ее заднице, пальцы сжимают ее, а бедра двигаются очень медленно.

Люси нащупывает твердую, как камень, выпуклость в моих спортивных штанах, и начинает извиваться, издавая непристойные мурлыкающие звуки, которые заставляют меня балансировать на грани.

Я хватаю ее за запястье, прежде чем кончаю себе в штаны.

– Люси… черт…

Она томно потягивается, ее свободная рука возвращается к моему неистовому стояку, в то время как другая убирает волосы со лба.

– Ммм… – стонет она, ничего не замечая.

Иисус.

– Ты спишь? – мой голос звучит как гравий, грубый от сна и похоти.

– Что?.. – проходит несколько секунд, прежде чем она, ошеломленная и дезориентированная, возвращается к реальности. Слабый луч лунного света просачивается сквозь большую щель в плотных шторах, освещая ее распахнутые от ужаса глаза.

Затем она с воплем отскакивает назад, отдергивая руку, словно мой член – королевская кобра, готовящаяся нанести удар.

Неплохая аналогия.

Прижимая ладонь к эрекции, я считаю до шести – потому что до десяти мне уж точно не досчитать, – и поворачиваюсь к ней.

– Господи, – я выдыхаю, – тебе приснился эротический сон?

Неужели нам обоим приснился эротический сон?

Я никогда раньше не просыпался в тот момент, когда трахал кого-то. Теперь я мучительно сдерживаюсь, мой член пульсирует, отказываясь опускаться.

– Кэл? – взвизгивает Люси, протирая заспанные глаза. После этого, моргая, она поворачивается ко мне и цепляется за простыни, как в своего рода защитную броню. – …эротический сон?

– Да. Я проснулся от того, что в постели со мной лежит великолепная женщина, которая гладит мой член.

Резко, но зато правда.

– О… – Она запинается и, опуская глаза вниз, останавливается на изгибе простыни. Затем сбрасывает с себя одеяло и, дергая ногами, пытается убежать. – О боже мой.

Я протягиваю руку, чтобы схватить ее за локоть и не дать спрыгнуть с кровати.

– Воу, эй… все в порядке.

– О боже мой, – повторяет она, все еще пытаясь улизнуть от меня.

– Серьезно. Все в порядке… иди сюда. – Не самое удачное мое предложение, но меньше всего я хочу, чтобы она испугалась и убежала в ночь. – Все хорошо. Иди ко мне.

Поколебавшись, она опускает ноги обратно на кровать и медленно поворачивается ко мне лицом.

– Я… я не знаю, что произошло. Наверное, мне это приснилось, и… – Ее смущение ощутимо. Взволнованная, она проводит пальцами по волосам и опускает голову. – Мне так жаль. Это унизительно.

– Не извиняйся. – Я еще раз дергаю ее за руку, пока она, дрожа всем телом, не придвигается ко мне. Когда она устраивается у меня на груди, я запускаю пальцы в ее волосы и запечатлеваю поцелуй на макушке. – Все хорошо, солнышко. Никаких претензий.

Все еще кутаясь в мою футболку, она качает головой, отчего ее длинные локоны запутываются в моих пальцах.

– Ты… эм… – она робко приподнимает подбородок, изучая мое лицо в плохо освещенной комнате, – …в порядке?

А в порядке ли я?

Девушка моей мечты уютно устроилась в моих объятиях, прижавшись к моему стояку, и от нее исходит аромат фруктового сада в ветреный летний день.

Инстинктивно моя нога проскальзывает между ее бедрами, и наши тела вновь переплетаются. Мы прижимаемся друг к другу, скользя руками и ногами по простыням, отчего наша кожа дразняще соприкасается. Она не может скрыть стон, который вырывается у нее из груди, когда я касаюсь бедром тепла между ее ног. Случайность – и все же я вновь повторяю это же движение, чтобы снова услышать ее стон.

– Я более чем в порядке, Люси, – хрипло отвечаю я ей, едва сдерживаясь. Эта ночь закончится либо тем, что мы с Люси займемся сексом, либо тем, что я буду дрочить в душе с ее именем на устах.

Люси прижимается ко мне в своих коротких шортах. Готов поспорить на свой гребаный дом, что они промокли насквозь, и от одной этой мысли у меня из груди вырывается рычание.

– А ты в порядке? – спрашиваю я в ответ, зарываясь губами в ее волосы и вдыхая фруктовый аромат.

– Да. – Теперь она тяжело дышит, и тихие хриплые звуки согревают кожу на моей шее. Она начинает двигать бедрами, пытаясь потереться о мою ногу. – Я… я тоже более чем в порядке.

Черт побери.

Думаю, этот вечер подходит к варианту номер один. Достаточно просто представить, как я снова погружаюсь в нее, в такое узкое и сладостное место, как зверь внутри меня с ревом вырывается наружу.

– Правда? – я сжимаю в кулаке ее волосы, а другой рукой провожу вниз по спине, пока не касаюсь попки. Прижимаясь ко лбу Люси, я встречаюсь с ней взглядом в темноте и наблюдаю, как расширяются ее зрачки, а радужки становятся почти черными. – Скажи мне, насколько ты сейчас влажная.

Я чертовски возбужден, поэтому говорю так, будто одержим демоном.

Ее вскрик доходит до моих губ, и она закрывает глаза, обхватывая меня бедрами. Решив, что ей лучше показать мне, насколько она влажная, Люси смело находит мою руку и проводит ею от своей задницы к мокрой поверхности своих шорт.

Мой стон пронзает нас обоих, и я крепко сжимаю ее клитор через шорты, отчего она пронзительно всхлипывает.

– Ты чертовски мокрая, – хриплю я, дразня пальцами. – Я знал, что так будет. Это сводит меня с ума.

– Кэл… – Люси продолжает двигать бедрами, извиваться и стонать, требуя большего. Дрожащими пальцами она нащупывает пояс моих спортивных штанов и начинает стягивать их с меня. – Ты нужен мне.

Эта девушка, черт возьми, сведет меня в могилу.

Моя эрекция вырывается наружу, требуя большего. Наклоняясь, я с громким стоном прижимаюсь к животу Люси и почти теряюсь.

– Хочешь ощутить мой член в себе? – Я выдыхаю и крепче сжимаю ее волосы, пока наши губы не оказываются на расстоянии миллиметра друг от друга. Затем я касаюсь языком изгиба ее рта, прося проникнуть внутрь.

Из нее вырывается слабый вздох, и она с придыханием произносит «да», после чего приподнимается и соединяет наши губы. Мной овладевает отчаяние, как тогда, в туалете бара, и я жадно поглощаю ее, впиваясь зубами.

Надавив на подбородок Люси, я с легкостью проникаю в ее маленький ротик. Мой член крепко прижимается к ее животу, отчего я начинаю непроизвольно дергать бедрами. В ответ Люси обвивает ногу вокруг меня, пытаясь придвинуться ближе.

В мгновение ока я подхватываю ее рукой под попу и переворачиваю на спину, пока не оказываюсь между ног. Раскрасневшееся лицо Люси смотрит на меня снизу вверх, частично освещенное залитой лунным светом комнатой. Луч звездного света скользит по глубокой синеве ее глаз, создавая мощный вихрь огня и индиго.

Я наклоняюсь и целую ее, сплетая наши языки в жадном танце, а затем просовываю пальцы за пояс шорт и тяну их вниз, пока она не высвобождается из них. Одной рукой я стаскиваю с себя футболку, после чего до конца стягиваю спортивные штаны и, черт возьми, чуть не срываю с нее укороченный топ. Наша одежда сваливается в кучу рядом с кроватью.

Люси падает на постель, отчего ее волосы распадаются по подушке, создавая контраст золотисто-каштанового и белоснежного. Я впервые вижу ее обнаженную полную грудь, вздымающуюся от тяжелого дыхания. Темно-розовые соски напрягаются и твердеют, как только я наклоняюсь и беру в рот один из них. Играя с моими волосами и постанывая, Люси откидывается на изголовье кровати.

– О боже… – Она впивается ногтями в кожу моей головы и, обхватывая мой торс ногами, скрещивает лодыжки за спиной. – Кэл, пожалуйста…

– Черт, твоя грудь идеальна. – Я медленно покусываю и облизываю сперва один сосок, а затем другой. – Чертовски идеальна.

Я обхватываю груди Люси ладонями, а затем медленно опускаюсь вниз по телу, проводя носом по мягкому животу, что побуждает ее раздвинуть ноги. Скользя губами все ниже и ниже, я дразню то место, которое желаю ощутить на вкус. Как только я оказываюсь ближе к ее блестящей и аккуратно подстриженной чувствительной зоне, она слегка сдвигает колени. Я тут же приподнимаюсь.

– Нет?

Она тянет меня за волосы, подзывая к себе.

– Не знаю…

Я ползком продвигаюсь вверх, облизывая языком соленую кожу, пока мы снова не оказываемся лицом к лицу. Сглотнув, я заправляю прядь волос ей за ухо, затем опускаюсь и шепчу:

– Ты не хочешь, чтобы я попробовал тебя?

Она дрожит подо мной и прикрывает глаза рукой, словно хочет спрятаться.

– Я… нервничаю, – признается она смущенно. – Стесняюсь.

Я тяну ее за руку – мне нужно, чтобы она увидела меня. Нужно, чтобы она знала: нет никакой спешки, никакого давления.

– Все в порядке. Нам пока не обязательно это делать. – Я запечатлеваю поцелуй на коже под ее ухом, а затем прокладываю дорожку легких касаний вниз по шее. – Тебе это понравится. Ты получишь невероятное наслаждение, когда мой язык окажется глубоко внутри тебя.

Запрокинув голову и слегка кивнув, Люси открывает мне еще больше кожи для поцелуев. Подтянув колени, она проводит обеими руками по татуировке в виде солнца, выгравированной на моей спине, а затем шепчет:

– Займись со мной любовью, Кэл.

Слова просачиваются сквозь меня, задевая что-то, глубоко спрятанное.

«Займись со мной любовью».

Я никогда этого не делал до Люси.

Никогда не думал, что сделаю.

Но даже в том туалете между нами произошло что-то большее, чем просто секс – чем просто обычный перепихон. Это было грубо и грязно, но в то же время пугающе глубоко тронуло душу.

Магия и хаос.

Особый эликсир.

Я проник в нее, но и она также проникла в меня. Каждый звук, который она издавала, каждое прикосновение к моей коже и шепот дыхания на моих губах возвращали меня к жизни. Поцелуй за поцелуем заставляли задуматься, почему я вообще хотел умереть.

Каждое биение сердца ощущалось идеальным судьбоносным ритмом.

Одной рукой я раздвигаю ноги Люси, а другой нежно касаюсь щеки. После этого наклоняюсь, чтобы нежно прикоснуться губами к ее рту. Таким образом я дарю ей сладкое обещание. Ответ, который той ночью я отказался дать из-за когтей страха, царапавших душу.

Дыхание Люси прерывается, как будто она знает – как будто она точно знает, – что это такое. Когда наши взгляды встречаются, ее сердце замирает от осознания.

Я обхватываю свой член рукой и начинаю скользить кончиком по ее мягкой плоти. Мне одновременно приходится удерживать и стон внутри себя, и взгляд Люси, пока она в конце концов не всхлипывает и не начинает дрожать подо мной так, будто уже готова кончить.

Наши носы соприкасаются, когда я протискиваюсь внутрь.

Черт… какая же она узкая и тугая – словно тиски, которые доставляют исключительное удовольствие. Я стараюсь держать глаза открытыми, чтобы не сорваться. Ничто так не возбуждает меня, как осознание того, что я единственный мужчина, который был внутри ее. Это первобытное чувство.

– О-о-о… – Стон срывается с моих губ, когда ее рот соприкасается с моим. Он протяжный и глубокий. Пронизанный желанием большего. Люси кладет руки мне на лопатки и вдавливает ногти в кожу. От нее исходит отчаяние.

Я резко двигаю бедрами, полностью погружаясь в Люси, а затем хватаю ее за кисти и кладу их над ее головой. От этого мы стонем в унисон. Пока я прижимаюсь к ней лбом, она глубоко дышит мне в губы, зачарованно наблюдая за мной широко раскрытыми глазами.

От еще одного моего глубокого и даже слегка грубого движения она обвивает ноги вокруг моей талии, а руки – за шеей, после чего резко вскрикивает, напрягаясь.

Господи, она само совершенство.

Наши пальцы переплетаются, а ее внутренние мышцы дрожат и сжимаются, когда я вновь толкаюсь, находясь на пике оргазма.

– Ты такая великолепная, такая чертовски милая, – отрывисто произношу я, опуская руку к ее горлу, затем к груди – и так до самой задницы. Крепко сжав Люси в своих объятиях, я продолжаю медленно входить в нее, а когда дарю ей очередной поцелуй, она прикусывает мой язык, практически находясь на грани рыданий от блаженства. – Ты мой свет, – стону я, прикусывая ее подбородок. – Моя муза. – Дальше скольжу языком вниз по ее шее, задевая нежную кожу. – Мое счастье. – Делаю еще несколько толчков, ускоряя темп из-за нарастающего желания и удовольствия. – Ты – моя.

Эти слова выводят ее из себя. Я чувствую, как она содрогается подо мной, испытывая оргазм.

– Черт, – рычу я, поднимаясь на колени и обхватывая ее талию. Пик наслаждения овладевает ею. Бедра Люси встречаются с моими, и наша кожа соприкасается. Я буквально ударяюсь о нее своим телом, отчего ее груди подпрыгивают. Постанывая и массируя их, Люси запрокидывает голову. Она – богиня, чистый свет и сладчайший грех.

Видя и чувствуя ее скользкие, блестящие от пота бедра, мои яйца напрягаются, готовясь к разрядке. Этой картины достаточно, чтобы довести меня до оргазма. Она идеально мне подходит. И это кажется таким правильным.

Я кончаю с последним толчком; жар пронзает меня резкими, изнуряющими волнами, а наружу вырывается хриплый стон, пока я изливаюсь в нее.

В итоге я падаю на Люси и какое-то время жду угасания внутренних искр, а затем приподнимаюсь на локтях. Ее грудь вздымается и опускается от затрудненного дыхания. Постепенно мы медленно приходим в себя.

Люси поднимает руку, чтобы убрать прядь влажных волос с моего лба, затем притягивает мое лицо к себе и целует в висок – нежно и трепетно. Когда я отстраняюсь, наши взгляды встречаются, и я понятия не имею, что делать дальше. На ее лице расплывается улыбка. Голубые глаза смотрят на меня, мерцают. Они танцуют и светятся, и я вижу все в их отражениях.

Будущее.

Жизнь.

Прекрасную жизнь.

Домашний очаг.

Я сворачиваюсь калачиком рядом с ней и притягиваю к себе. Ее волосы запутываются в моих блуждающих пальцах, а кожа скользит от пота и наслаждения.

Она теплая, она живая, она дышит.

И она вся моя.

Глава 18

Люси

Выходные пролетают со скоростью звука, и мечтательное воскресное утро просачивается сквозь занавески, когда я прижимаюсь к большой руке Кэла, обнимающей меня за талию. Замысловатые татуировки обвивают его предплечье и трицепсы, черные чернила и оникс светятся на его коже. Он не такой уж загорелый из-за унылой зимы, но тем не менее тон его кожи теплее, чем у меня.

Я вожу пальцем по его руке выше локтя, пока он не просыпается.

– Сегодня наш последний день, – тихо бормочу я, откидывая голову на подушки и наблюдая, как его веки трепещут при звуке моего голоса.

Он полностью просыпается, сонно щуря только один глаз.

– Хм.

– Я хочу съесть кексы и покататься на санках.

Зарываясь лицом в подушку, он крепче обнимает меня и притягивает к себе.

– Звучит как призыв к приключению, – глухо бормочет он.

Сейчас только четверть седьмого, но мне не терпится насладиться последними часами в этой маленькой зимней стране чудес. Такое чувство, что мы временно заперты в хрупком снежном шаре, который вот-вот упадет и разобьется.

– Я принесла тебе кофе из кафе внизу. Американо с жирными сливками, – говорю я, проводя пальцами по гофрированному изголовью кровати.

Его мышцы спины перекатываются, когда он отрывает лицо от подушки, чтобы посмотреть на меня. Карие глаза светятся сном и нежностью.

– Ты просто гребаная мечта, – цедит он хриплым низким голосом.

У меня все внутри трепещет, когда я вспоминаю, как несколько часов назад он занимался со мной любовью и говорил этим же пронизанным вожделением голосом. Не могу сказать, что мы потратили субботу впустую, просидев в гостиничном номере, – вовсе нет, – тем не менее активности было мало, поэтому мое измученное, тщательно обласканное тело сейчас ощущает последствия чрезмерных кардиотренировок. Я расплываюсь в вялой улыбке.

– Я настоящая, – заверяю я его.

Что-то мурлыча, он перекатывается на спину и увлекает меня за собой, пока я не оказываюсь на его обнаженном торсе.

– Обещаешь?

Мы соприкасаемся носами, а затем я придвигаюсь для невинного поцелуя.

– Если ты настоящий, то и я тоже.

– Вердикт не будет вынесен, пока я не выпью кофе.

Улыбаясь, я углубляю поцелуй; жар тут же пронизывает нижнюю часть тела, и я таю в его объятиях.

Кэл запускает пальцы в мои только что высушенные феном волосы и, прищурившись, смотрит на меня сквозь утреннюю дымку.

– Ты уже одета и готова. Как давно ты встала?

– В пять. Я почти всегда встаю в пять.

Он недовольно кривит губы.

– Значит, у тебя действительно есть токсичная черта – я знал, что ты слишком идеальна.

Я хлопаю его по плечу, затем скатываюсь с него, пока мои пушистые носки со спагетти и фрикадельками не касаются пола.

Моя бывшая коллега ошибочно приняла мою любовь к корги за любовь к Борги – коммуне в Италии, поэтому купила мне эти носки в качестве подарка.

Они оказались очень удобными.

Я надеваю ботинки и поправляю волосы перед прямоугольным зеркалом, пока Кэл сонно потягивается. Он прижимает ладони к глазам, а затем высвобождается из-под одеяла и тянется за своим обжигающе горячим кофе.

– Ммм. Он прекрасен, – произносит он, и вслед за этим раздается непристойный стон.

Дрожь пробегает по моей спине, а в животе что-то переворачивается. Ощущения только усиливаются, когда Кэл встает с матраса в одних трусах и приглаживает свои темные растрепанные волосы. Его рельефные мышцы напрягаются, и мой взгляд опускается к выпуклости между его ногами.

Воспоминания омывают меня, как теплый летний дождь.

Наши тела переплетались, изучая друг друга. Свет то выключался, то включался. А мы то одевались, то обнажались. Вчера нам удалось выйти из гостиничного номера только один раз: после того как мы остались голодными, трижды заказав невкусные блюда. Более не испытывая удачу, мы собрались и отправились на дегустацию вин, а затем потратились на жирную еду в баре по соседству. Я набила живот чипсами из халапеньо и картошкой фри, отдав Кэлу хрустящие корочки, а себе оставив мягкие, как пюре. Кроме того, он отведал чизбургер с беконом, из которого сочились горгонзолла и соус барбекю. А после мы, спотыкаясь и нетерпеливо теребя руками одежду, вернулись в комнату, где принялись наслаждаться друг другом, пока усталость не вырвала нас из клубка блаженства.

Интересно, думает ли он о том же?

Кэл смотрит на меня полуприкрытыми глазами с другого конца комнаты. Его кофе уже не кажется таким горячим, как несколько минут назад, поэтому он ставит его на прикроватный столик, а затем подкрадывается ко мне, как опытный и голодный хищник. Хоть я и одета в карамельно-коричневый свитер и темные джинсы, в его глазах, кажется, я выгляжу совершенно голой.

– Кексы и катание на санках, значит? – практически мурлычет он, обходя изножье кровати и сокращая расстояние между нами. – Ты правда этого хочешь сейчас?

Да.

Кэл ловко обвивает руку вокруг моего запястья и притягивает меня к себе так крепко, что я чувствую его эрекцию сквозь ткань одежды.

Нет.

Требуется всего пять секунд, чтобы его боксеры упали на пол, а мои колени коснулись пола. Когда я беру его ствол в рот, он в ту же секунду обхватывает руками мой затылок и откидывает голову назад с громким стоном, от которого у меня внутри все трепещет. Засунув член поглубже и сжав в кулаке толстое основание, я наслаждаюсь тем, как дрожат ноги Кэла и как его руки зарываются в моих волосах.

– Черт, Люси… черт, как хорошо. – Он шипит, мычит, двигает бедрами. – Боже, ты выглядишь так чертовски сексуально, стоя на коленях и принимая мой большой член своим милым ротиком. Такая хорошая девочка. Прилежная, милая девочка. – Из него вырываются непристойные слова, чередующиеся с бормотанием и стонами, и я дополняю их своими жалобными всхлипами.

Проходит всего несколько минут, прежде чем он кончает мне в рот.

А потом проходит еще два часа, прежде чем мы наконец выходим из комнаты.

Мы катимся на больших санях с огромного снежного холма, пока оба не переворачиваемся. Сквозь свой звонкий смех я чувствую, как крупные снежинки осыпают мою шерстяную шапку белыми хлопьями.

Я будто вновь стала ребенком: мои джинсы промокли насквозь и сползли. На улице комфортные ноль градусов, безветренно, а мои щеки растягиваются от радостной улыбки, которая еще долго не сойдет с моего лица.

Ребенок во мне кричит: «Еще раз! Снова!» Однако я одергиваю себя и вместо того запускаю в Кэла снежок.

Он отвечает тем же, и мы падаем навзничь у подножия холма.

Я бросаю на него взгляд и замечаю холодный румянец на его щеках, который распространяется к носу и окрашивает кончики ушей в ярко-розовый цвет. На лице появляется улыбка.

– Я отчетливо помню, как ты съезжал с холма у себя на заднем дворе, сидя на крышке мусорного бака и с пирожком во рту.

Кэл приподнимается на локтях, наполовину прячась в снегу.

– Вишневый. Самый вкусный.

– Ты подавился им, когда врезался в клен, – морщусь я сквозь смех.

Мы с Эммой тогда неуклюже помчались вниз по склону, всю дорогу поскальзываясь. Я почти уверена, что совершила что-то вроде маневра «остановись, падай и катись по склону» в надежде, что доберусь до него раньше и спасу ему жизнь.

К счастью, вишневый пирожок не стал причиной кончины Кэла.

– Я пытался работать в режиме многозадачности, – ворчит он, поправляя темно-синюю шапочку на покрасневших ушах. – Тот холм просто идеально подходил для подобных затей, вот только клен все испортил.

Я люблю это дерево.

Оно вызывает у меня чувство ностальгии.

И думаю, именно поэтому я люблю заниматься всем этим с Кэлом: ездить на санках, лепить снежных ангелов, кататься на колесе обозрения и есть банановый хлеб, пока у нас не заболят животы.

Моменты проходят, но они остаются в памяти навечно. Мы всегда можем воссоздать их, вернуть к жизни и сделать еще ярче.

Я встаю со снежной насыпи и хватаю Кэла за руку в тот миг, когда мимо нас пробегает ребенок с санками в руках. Случайно споткнувшись, мы падем и вновь разражаемся смехом. Перед тем как подняться обратно на холм, я хватаю пригоршню снега и высыпаю на голову Кэла.

Он поворачивается ко мне со свирепым взглядом.

Пожав плечами, я подмигиваю, но уверена, что это выглядит так, будто у меня на лице свело мышцы от холода.

И тут он делает выпад.

Я взвизгиваю и отскакиваю в сторону, но у Кэла ноги длиннее и быстрее, поэтому он все равно успевает схватить меня и перекинуть через плечо. Я снова вскрикиваю от притворного ужаса, а затем заливисто смеюсь. Из-за того, что я дергаю ногами, он теряет равновесие, и мы оба падаем в сугроб. За эту пару секунд Кэл умудряется прижать меня к себе и перевернуться так, чтобы я упала на него.

Он удерживает меня одной рукой, а другой делает снежок, который уже через мгновение швыряет мне в лицо. Вскрикнув, я начинаю плеваться снегом и вместе с тем смеяться. Кэл тоже какое-то время смеется, а потом целует меня, чем растапливает снежинки на моем лице. Мы оба таем – я обнимаю его за шею, а он проводит своим горячим языком по моим губам. В это мгновение мы забываем о мире вокруг.

Когда он отстраняется, у меня перехватывает дыхание от его красоты и от сероватого сияния, окружающего его в эту секунду. Он слегка улыбается и одним нежным касанием убирает прилипшую к моей щеке прядь волос.

Я сглатываю.

Боже, я люблю его.

Люблю и, возможно, никогда не переставала любить. Тогда это была подростковая влюбленность, поверхностная и неглубокая, пропитанная детскими фантазиями и поцелуями на колесе обозрения.

Сейчас все по-другому.

Любовь созрела, окрепла, превратилась в будущее, которое я могу себе представить как никогда. Прекрасная жизнь отражается в его глазах.

В их коричневых и золотых тонах я вижу сочетание тепла и света любви.

И мне хочется сказать ему о своих чувствах; я хочу излить свою душу, сидя в этом сугробе, пока на фоне слышны веселые крики и смех, а наши головы укрывают хлопья снежинок.

Но боюсь, что он не чувствует того же; боюсь, что он не испытывает боли, не истекает кровью и не тоскует так же, как я, так что в итоге решаю не портить этот момент.

Вместо этого я целую его, надеясь и молясь, чтобы он почувствовал вкус слов, застывших на моих губах.

Я люблю тебя, Кэл Бишоп.

* * *

Пока мы едем домой, я бросаю взгляд на Кэла, сидящего на водительском сиденье моего маленького «Фольксвагена». Его руки расслаблены на руле, а из динамиков льется блюзовая песня.

Лохматые локоны Кэла колышутся от прохладного ветерка, проникающего внутрь через маленькую щель в окне, потому что я увеличила обогрев до уровня, который оценил бы сам Сатана. Его глаза полуприкрыты, на лице – задумчивое выражение, а покрытая темной щетиной челюсть сжата. Он не выглядит сердитым, скорее напряженным, поэтому я провожу пальцами по его бедру и сжимаю его.

Кэл моргает, возвращаясь к реальности. На секунду он отвлекается от дороги и с тенью улыбки переводит взгляд на меня.

– Эй. – Его карие глаза сияют, словно он видит меня впервые за весь день.

– Где витал? – я улыбаюсь в ответ.

Почесывая щетину, он обдумывает свой ответ.

– Размышлял, – бормочет он перед долгой паузой, очевидно, все еще раздумывая о чем-то. Проходит несколько минут, прежде чем пространство начинают заполнять звуки уличного движения и саксофонов. Он прочищает горло: – Извини, что так грозно. Просто задумался кое о чем.

Я хмурюсь.

– Это не менее грозно.

– Прости. – Кэл качает головой, хмуря брови и вздыхая. – Я хочу, чтобы ты переехала ко мне.

Мое сердце замирает.

Такого я не ожидала.

Мурашки пробегают по коже, и я впиваюсь пальцами в его обтянутое джинсами бедро.

– Ты правда того хочешь?

– Да. По-моему, в этом есть смысл. – Он небрежно пожимает плечами, словно его предложение такое же простое, как и просьба принести ему чашечку кофе. – Ты уже живешь у меня. Мы можем просто сделать это… более официальным, понимаешь?

Моя грудь сжимается от противоречий.

Я люблю свой маленький домик.

Я только недавно поселилась в нем и вложила в него частички своего сердца и души. Было бы несправедливо покидать его так скоро.

Есть другой вариант – чтобы Кэл переехал ко мне, но… это кажется несправедливым.

Только не с учетом его прошлого в этом доме.

Слова застревают в горле, когда я пытаюсь подыскать ответ.

– Я, эм… я бы с удовольствием, Кэл. Правда, с удовольствием. Но… что мне делать с моим домом?

Он снова потирает челюсть, другой рукой сжимая руль так, что костяшки пальцев белеют.

– Ты можешь сдать его в аренду. Или продать. Я могу тебе помочь.

Я киваю, прикусывая нижнюю губу.

– Ладно.

– Серьезно? – Он округляет глаза, глядя на меня. – Ты правда хочешь?

– Да.

Я не колеблюсь, потому что это правда… я хочу. Нет ничего более надежного, чем будущее с этим мужчиной. В конце концов, дом – это просто дом, а мое сердце жаждет домашнего очага.

И это – он.

Кэл расслабляется от моих слов и разжимает руку, обхватившую руль.

– Черт, – выдыхает он, словно не ждал, что мой ответ окажется положительным. – Хорошо. Я просто… беспокоюсь о тебе, Люси. Я думаю о тебе все чертово время. Ты все еще оправляешься после операции, и я хочу позаботиться о тебе, убедиться, что с тобой все в порядке. Убедиться, что ты рядом. Мысль о том, что ты уедешь и снова будешь жить одна… – У него перехватывает дыхание, когда он переводит обеспокоенный взгляд обратно на меня. – Ты уверена?

Я сглатываю и киваю.

– Уверена. Потребуется некоторое время, чтобы во всем разобраться, но я могу начать процесс переезда.

Еще один вздох облегчения вырывается у него, когда он выезжает обратно на дорогу.

Покусывая щеку, я размышляю, стоит ли нам признаться друг другу в любви и обсудить будущее, прежде чем переходить к постоянному сожительству. Но тут я вспоминаю о том, что с тех пор, как Алиссе исполнилось восемнадцать, она успела пожить с тремя разными парнями, поэтому решаю, что это типичный следующий шаг в отношениях в наши дни. Люди постоянно съезжаются.

Затем я думаю о том, как Алисса трижды расставалась с теми парнями и переезжала к своим родителям.

Прочистив горло, я откидываюсь на спинку сиденья.

С Кэлом все по-другому.

У нас разные обстоятельства, и он прав в том, что я не отличаюсь крепким здоровьем. Мое сердце устроено не так, как у всех остальных.

В этом есть смысл.

Через два часа мы сворачиваем на узкую подъездную дорожку к моему дому, и Кэл глушит двигатель. Мы решили ненадолго заехать ко мне домой, прежде чем отправиться к нему. А завтра утром, после того как отдохнем и восстановим силы, заберем животных у моей мамы.

Я бросаю на него вопросительный взгляд, а потом перевожу его на маленькое кирпичное ранчо. Мои зубы начинают стучать друг о друга.

– Ты можешь остаться здесь, если хочешь. Я только возьму кое-какие вещи и полью растения.

Он нервно дергает челюстью.

– Нет, все в порядке.

– Точно?

Наши взгляды встречаются, когда он наклоняет голову в мою сторону.

– Да. Все в порядке.

Кивнув и мягко улыбнувшись, я пинком открываю пассажирскую дверь, а затем выскальзываю в морозный воскресный воздух. Кэл следует за мной по пятам, петляя по траве и стараясь не приближаться к гаражу. Пока я открываю входную дверь, он молча стоит в полумраке, поэтому посылаю ему еще одну легкую улыбку через плечо, после чего протискиваюсь внутрь.

– Я всего на несколько минут. Мне нужно взять еще кое-что из одежды. Не хочешь чего-нибудь выпить? – Положив сумочку, я, не дожидаясь ответа, направляюсь на кухню, после чего достаю из ближайшего шкафчика кружку. Затем включаю холодную воду, наполняю чашку и протягиваю ему. Он осторожно подходит ко мне и тут же окидывает кружку любопытным взглядом.

– Забавно.

– Люблю кружки. – Я пожимаю плечами, а после начинаю поочередно открывать свои многочисленные шкафчики, демонстрируя доказательства своей любви. – Видишь?

Их бесконечное количество. Белые, синие, зеленые, пурпурные. На одних изображены мультяшные собачки и кошечки, на других – вдохновляющие цитаты, на третих – счастливые улыбающиеся солнышки.

Но большинство все же с собачками.

Кэл делает глоток и озадаченно хмурится.

– У тебя нет никакой стеклянной посуды, кроме кружек. Ты начала пить кофе всего месяц назад.

– Кружки – это стаканы, но с ручками. Ну, как платья с карманами. Зачем покупать платье без карманов, если можно купить с карманами?

Керамика персикового цвета, украшенная мордочками корги, скрывает улыбку Кэла, но я вижу ее в его глазах.

Я ухмыляюсь, морща нос.

– Сейчас вернусь.

Кэл коротко кивает мне, когда я обхожу его и направляюсь по коридору в свою спальню – в его бывшую комнату. Он увидел ее однажды, в ту ночь, когда, пошатываясь, ввалился в мою гостиную и рухнул на диван с печалью в глазах и запахом виски изо рта. Это был единственный раз, когда он ее увидел, и, вероятно, так оно и останется.

Мне кажется, переезд к Кэлу – верное решение.

Этот дом являлся всего лишь ступенькой к прошлому, которое я отчаянно хотела вернуть.

Он связывал меня с Эммой.

С ним.

Я нашла способ вернуться к ним обоим, и теперь пришло время начать настоящее путешествие. Будущее с мужчиной, которого я так сильно люблю. Мы должны пустить корни и построить новый прочный дом.

Наш дом… вместе.

Легкое возбуждение вытесняет остатки тревоги, когда я достаю из шкафа еще один чемодан и набиваю его свитерами, легинсами, платьями и футболками. Я надеваю свое единственное красивое нижнее белье, которое не так давно выбрала, когда ходила с Алиссой по бутикам, в глубине души понимая, что секс неизбежен. Я никогда раньше не покупала нижнее белье, искренне веря, что мне суждено умереть девственницей.

Но моя жизнь кардинально изменилась с августа прошлого года, когда я забежала в автомастерскую Кэла, намереваясь найти своего давно потерянного друга.

Я плюхаюсь на край кровати, просматривая все пропущенные сообщения от мамы, и невольно прислушиваюсь к шарканью ног Кэла за дверью спальни. Полы скрипят, отягощенные старостью и вечными воспоминаниями.

Я быстро сообщаю маме, что за выходные со мной не случилось никаких странных происшествий или проблем со здоровьем, а затем осматриваю спальню в поисках еще каких-нибудь вещей, которые могут мне понадобиться.

Когда я роюсь в ящиках туалетного столика, у меня внутри зарождается странное чувство. Осознание.

Тугой клубок тревоги, скручивающийся глубоко внутри.

Я выпрямляюсь, мое сердце учащенно бьется, по коже бегут мурашки.

О нет…

Я мгновенно выскакиваю из спальни и, резко свернув налево, пробегаю весь путь до бывшей комнаты Эммы, дверь в которую распахнута настежь, хотя я знаю, что всего несколько минут назад она была плотно закрыта.

О боже.

Я нахожу его там, сидящим на корточках у дыры в полу.

Деревянная доска лежит в стороне с тех пор, как я приходила сюда в последний раз, чтобы почитать ее записи и пролить слезы на страницы дневника.

Я с визгом останавливаюсь в дверном проеме, теребя рукой ворот свитера. Из меня вырывается тихий вздох, и он слышит меня… Да, слышит, но не поднимает глаз.

Не сразу.

Кэл выглядит бледным, потрясенным. Он стоит на коленях с дневником в руках, и каждый мускул его тела скован мрачным напряжением.

– Кэл, – выдавливаю я, проглатывая комок стыда в горле.

Я не хотела, чтобы он узнал об этом вот так.

Только не таким способом.

Этот момент должен был стать откровением, но теперь он ощущается как предательство.

Он очень медленно поднимает голову – его глаза застилает пелена уныния. Кэл смотрит на меня с другого конца комнаты, держа в руке дневник так, словно он воплощает собой символ предательства.

– Все это время? – бормочет он низким, хриплым и глубоким голосом. – Он находился у тебя… все это время?

Я мотаю головой.

– Я… я не пыталась скрыть его от тебя, Кэл, клянусь. Ты заставил меня пообещать не говорить об Эмме, и я не хотела причинять тебе боль. Я не хотела причинять тебе еще больше страданий. – Глаза жжет от слез, а сердце сжимается в груди. – Я даже понятия не имела, что ты его ищешь и вообще помнишь о его существовании… я узнала об этом только в эти выходные.

Оправдание звучит неубедительно, к тому же каждое слово предательски переплетается друг с другом.

– Почему ты сразу мне не сказала? – Он встряхивает дневник, подчеркивая последние два слова. – Конечно, я помнил о нем. Конечно, искал. Я перевернул весь чертов мамин дом, пытаясь найти его. Я годами обижался на нее, думая, что она выбросила ее дневник.

Он швыряет его на пол рядом с собой – от этого действия я вздрагиваю, а сердце разрывается от сожаления.

Кэл обеими руками откидывает волосы назад, сжимая пряди в кулаке. Он снова заглядывает в дыру и натыкается на собранный по кусочкам кларнет.

Из его горла вырывается странный звук.

В нем слышится отчаяние и надломленность.

Он протягивает руку к половицам и вытаскивает его, а затем медленно крутит между пальцами, разглядывая засохший клей и любовно заделанные трещины.

Я в смятении делаю шаг вперед.

– Кэл, пожалуйста. Я не собиралась поступать с тобой так коварно и жестоко. Я правда не знала, как ты отреагируешь, и боялась оттолкнуть тебя. Я собиралась сказать тебе…

– Но не сказала. – Из него вырывается хриплый шепот, прерывистый вздох разочарования. Он продолжает смотреть на старый кларнет, крутя его взад-вперед, отчего тот поблескивает в свете окна.

Затем он встает и, забрав с собой дневник и кларнет, топает прочь из комнаты.

– Кэл. – Я задыхаюсь, зная, что он собирается уйти, зная, что он собирается покинуть меня. – Пожалуйста, подожди.

– Не надо, Люси. – Он качает головой, избегая моего умоляющего взгляда. – Я не могу.

В отчаянии я обхватываю пальцами его бицепс, когда он обходит меня и направляется к двери.

– Я хочу поговорить об этом. Хочу объясниться.

Кэл резко останавливается, но все еще отказывается смотреть на меня.

Сейчас он похож на кирпичную стену, состоящую из гнева и напряженных мышц.

Глубоко и тяжело выдыхая, Кэл опускает подбородок и сжимает челюсти.

– У тебя было шесть месяцев, чтобы поговорить об этом. Чтобы объясниться! – выпаливает он. – Я не могу находиться здесь прямо сейчас.

Слезы текут из моих глаз, стекая по щекам, а затем и губам.

Наконец-то, наконец-то он смотрит в мою сторону, но его глаза обжигают меня жаром разочарования и обиды. Я даже успеваю пожалеть о том, что они не могут меня по-настоящему испепелить.

– Люси. – Он с предупреждением произносит мое имя. – Отпусти меня.

Всего два слова.

Два коротких слова – и весь мой мир, кажется, разрушен. Я отдергиваю руку, словно меня ошпарили, а затем смотрю, как он проходит мимо, даже не взглянув.

Кто-то однажды сказал мне, что я родилась с половиной сердца.

И я никогда не верила в это.

Однако теперь, когда Кэл выбегает из моего дома, хлопая дверью и сотрясая стены, я падаю на колени и рыдаю, закрыв лицо руками, потому что впервые в жизни… мое сердце словно разорвали пополам.

Глава 19

Кэл

25/5/2013

«Мелодия сердца»

Согласно онлайн-словарю, «мелодия сердца» – устаревшее словосочетание. Разве это не странно? Разве не прискорбно? У этого слова есть несколько разных значений, очевидное из которых – «мелодия души», а менее очевидное – мое любимое определение: «Выражение внутренней сущности человека, лежащей в его основе идентичности и смысла существования».

Ух ты! Оно действительно заставило меня задуматься о смысле моего существования. Конечно, есть птицы, пчелы и все такое (отвратительное), но что же на самом деле заставляет нас жить? Люди, места, чувства, вещи?

Любовь?

Мне еще мало что известно о любви, но то, что успела узнать, я узнала благодаря людям. Я узнала о любви от мамы и папы: они всегда делают что-то приятное друг для друга, а также защищают и поддерживают нас с братом, несмотря ни на что. Я узнала о любви благодаря Кэлу, лучшему старшему брату в мире, который всегда ставит меня на первое место (хотя иногда он раздражает).

Краткий пример… Сегодня вечером он должен был пойти на важный баскетбольный матч, но передумал, потому что посчитал мой концерт важнее. Для меня это похоже на любовь.

И еще есть Люси, моя лучшая подруга. Она проявляет ко мне любовь многими способами, например, заставляет меня улыбаться, когда мне грустно, и смеяться, когда я злюсь. А еще она вместе со своей мамой печет для нас с Кэлом кексы и банановый хлеб. Она создает музыку вместе со мной, выслушивает мои секреты и никогда не рассказывает их другим. Она самый добрый человек на свете, и думаю, что мы все могли бы узнать больше о любви благодаря Люси.

Мелодия сердца.

Думаю, что напишу песню об этом.

И надеюсь, что каким-то образом мне удастся вдохнуть жизнь в это словосочетание…

Пока-пока!~

Эмма

* * *

25 мая.

День, когда она ушла.

День, когда она так и не вернулась.

День, когда она умерла.

Опустошение пронзает меня, как ядовитая игла, воткнутая в сердце. Дневник сотрясается в руках, пока я смотрю на ее последнюю запись, на ее последние слова, на ее лебединую песню.

Она даже не знала.

Она даже не знала, что это будет последний раз, когда ее ручка коснется бумаги; последний раз, когда она откроет свой дневник и наполнит его прекрасными, полными надежды мечтами.

Перед глазами вспыхивают струны души. Меня охватывает пронзительная боль, мое сердце снова оказывается разбито.

Откидываясь на спинку дивана, я бросаю дневник рядом с собой и прикрываю глаза рукой, чтобы не дать горю выплеснуться наружу. На кофейном столике звонит мобильный. Он звучит набатом.

Я уже знаю, что это Люси.

Она безостановочно писала и звонила в течение последних двадцати четырех часов, но у меня не хватило смелости ответить. Мне нужно время. Немного времени, чтобы все обдумать, прийти в себя после той бомбы, которую она сбросила к моим ногам – как раз когда я думал, что мой мир наконец-то восстановился.

Мои пальцы так и чешутся прикоснуться к ней, а руки хотят обнять. Мой язык жаждет ощутить ее вкус, поцеловать ее, впитать ее в себя. И мое сердце…

Мое сердце разбито.

Наклонившись вперед, я упираюсь локтями в колени и провожу обеими руками по лицу, а затем бросаю взгляд на включившийся телефон, на экране которого высвечивается фотография улыбающейся Люси. Эту фотографию я сделал на катке в прошлую пятницу. На ней Люси лежит, растянувшись на льду, ее волосы рассыпались по хрустальному полотну, словно она ледяная принцесса. Нос у нее был розоватого оттенка, щеки – красные, а улыбка заставила меня выудить телефон из кармана и запечатлеть этот момент. Позже, тем же вечером, я опубликовал фото в своем «Инстаграме»[7], добавив его к двум другим моим постам, и подписал простыми эмодзи: снежинкой и красным сердечком.

Не думаю, что она ее видела.

Фотография была сделана всего за несколько минут до того, как я рассказал ей о поисках дневника Эммы. Люси ничего не сказала. Ни единого слова. Я заметил, как она напряглась, ее пальцы крепче сжали мои, а лицо слегка побледнело. Но я не думал, что в этом кроется нечто большее, чем просто разговор.

Она должна была сказать мне об этом именно в тот момент, когда я с обливающимся кровью сердцем в очередной раз представил, как мать уничтожает вещи Эммы.

Я искренне верил в это.

Тогда у Люси была возможность сказать мне обратное.

Стиснув зубы, я выдыхаю и хватаю телефон как раз в тот момент, когда экран гаснет. Я смахиваю пропущенные звонки и открываю ее последнее текстовое сообщение.

Люси:

Я очень сильно по тебе скучаю. Меня убивает, что тебе больно и что я причинила тебе эту боль. Это последнее, что я когда-либо хотела сделать. Пожалуйста, позвони… позвони мне. По крайней мере дай мне знать, что с тобой все в порядке.

За текстом следуют смайлики с разбитым сердцем, от вида которых я крепко сжимаю челюсть.

Ей тоже больно, и это ранит еще больше. Я не хочу, чтобы ей было больно. И рациональная часть меня знает, что Люси никогда не хотела причинить мне боль. В ее теле нет ни капли жестокости. Но знание этого все равно ничего не исправляет, не уменьшает боль.

И я просто не могу избавиться от нее.

Пока что.

Я открываю мессенджер, раздумывая, стоит ли отвечать ей. Я знаю, что мое молчание действует ей на нервы.

На мгновение я закрываю глаза, погружаясь в свои мысли, и чешу лоб. Затем отправляю краткий ответ.

Я:

Я в порядке. Мне нужно немного времени, чтобы подумать.

Выключив телефон, я решаю так и поступить.

Я встаю с дивана, хватаю пальто и сажусь на мотоцикл.

Я понятия не имею, почему в итоге оказался именно здесь.

Это место расположено далеко от моего дома, и я даже не заказываю себе выпить. Я не могу. Дегустация вин с Люси – максимум, который я себе позволил, к тому же я не могу так напиваться при подобных обстоятельствах. Особенно когда я нахожусь на гране падения, собственной гибели.

Нэш бросает на меня настороженный взгляд, когда я выдвигаю барный стул и сажусь.

– О, привет. – Он приглаживает свои золотисто-каштановые волосы, затем прижимается ладонями к барной стойке. Мы оба быстро оглядываемся на пустую сцену справа, словно удивляясь, почему я здесь, а Люси нет. – Что могу тебе предложить?

Я провожу рукой по волосам и, не поднимая глаз, кладу руки на стойку.

– Только колу. Спасибо.

Краем глаза я замечаю, как он колеблется, постукивая пальцем по стойке.

– Понял.

Я поднимаю глаза и наблюдаю, как он наполняет стакан льдом и колой из автомата с газировкой. Наши взгляды встречаются на долю секунды, прежде чем он ставит передо мной бокал с напитком.

Я обхватываю его рукой, задерживая взгляд на звенящих кубиках льда.

– Что-нибудь еще?

Очевидно, он совершенно не понимает, почему я сижу в его винном баре в сорока пяти минутах езды от дома и без Люси, заказываю безалкогольную газировку, хотя еще недавно вел себя с ним как ревнивый придурок. Я мотаю головой:

– Нет. Колы достаточно.

Между нами повисает тишина. Я замечаю, что он настороженно смотрит на меня, нахмурившись. На переносице у него россыпь веснушек, а на щеках – ямочки, которые, как я думал, сводят Люси с ума больше, чем носки со спагетти. Очевидно, это не так. По какой-то хреновой причине именно я покорил ее своим поганым отношением и избегающим типом привязанности.

Я все еще пытаюсь разобраться в этой логике.

Поскольку Нэш пока не показывает, что горит желанием меня вышвырнуть, я опускаю взгляд на свой шипучий напиток и бормочу:

– Неужели все эти стереотипы о барменах на самом деле верны?

Наши взгляды снова пересекаются, и его плечи слегка расслабляются.

– Что мы все тайные алкоголики?

– Что вы все временные психотерапевты.

Уголки его губ приподнимаются в улыбке, на щеке появляется ямочка. Он хлопает меня по плечу, затем наклоняется вперед, опираясь на руки.

– А что, хочешь, чтобы я выслушал тебя?

– Подумываю об этом.

Нэш прищуривается, словно раздумывая, сколько я мог выпить перед тем, как наткнулся на его бар.

Ни капли – так бы я ответил.

Если я и пьян от чего-то, так это от грусти.

Грусти и воспоминаний.

Нэш подносит руку к своему небритому подбородку и потирает его.

– Я беру почасовую оплату. Результаты не гарантированы, а советы в лучшем случае бесполезны. – После моего кивка его глаза загораются. – Во-первых, я рекомендую что-нибудь покрепче. Сегодня «Джим Бим» особо актуален.

– Не могу. Я в завязке.

– Беру свои слова обратно.

Я поджимаю губы, обдумывая свои слова. По правде говоря, я понятия не имею, что хочу сказать, от чего хочу избавиться. Мне никогда особо не везло с психотерапевтами. Скорее всего, это из-за того, что я подобное считал собачьей чушью. Мужчины в строгих костюмах и женщины с идеально наманикюренными ногтями постукивали ручками по чистому блокноту, поглядывая на часы, в то время как я чувствовал, что из моего кошелька утекают деньги. Признаться, не было никакого ценного озарения или хорошего совета.

Газировка пузырится у меня на языке, когда я делаю глоток.

– Ты когда-нибудь терял кого-то важного для тебя?

– Да, – говорит он. – Моя мама умерла прошлой зимой. Несчастный случай на лыжах.

– Прискорбно слышать. – Я вращаю стакан, наблюдая, как испаряются кубики льда. – Десять лет назад моя сестра отправилась к подруге на вечеринку с ночевкой. Она так и не вернулась домой, – признаюсь я.

«Кэл, со мной все будет в порядке».

«Обещаю, я напишу тебе».

«Пока-пока!»

У меня перехватывает дыхание, когда ее слащавый голос эхом отдается в голове. Нэш улыбается посетительнице, машет рукой второй барменше, подзывая ее к себе за помощью, а затем, когда улыбка исчезает, снова обращает свое внимание на меня.

Я продолжаю:

– Она столкнулась с одним парнем. Какой-то восемнадцатилетний подросток, живший по соседству и раз в неделю приходивший к нам стричь газон по просьбе отца. Я пересекался с ним пару раз. Эмма всегда была мила с ним, передавала привет и широко улыбалась, когда он приходил.

Перед моими глазами вспыхивает воспоминание.

Полицейский положил руку мне на плечо. Сжал в знак извинения. У него были асимметричные усы, и я понятия не имею, почему запомнил это.

Наверное, потому, что не мог смотреть ему в глаза.

Я просто пристально глядел на его рот, пока он говорил:

– Мы взяли его под стражу, сынок. Он сдался полиции. Мы добьемся справедливости для твоей сестры.

Он сказал это так, будто банальная штука вроде правосудия могла бы поднять мне настроение, все исправить.

Мне было на это наплевать. Я просто хотел вернуть ее.

Папа лежал в оцепенении на диване в гостиной, а мама рыдала на полу в позе эмбриона.

Я не мог вымолвить ни слова.

Я едва мог дышать.

– Его звали Малком Джеймс Крид, – говорю я, поджимая губы. Его имя не давало мне покоя. Оно стояло для меня в одном ряду с каким-нибудь раком или ядом. – Мне всегда было интересно, почему убийц называют их полными именами, понимаешь? – Я перевожу взгляд на Нэша, на лице которого застыло выражение глубокого сожаления. – Они вообще не заслуживают того, чтобы их называли по имени, не говоря уже о полном. Это пощечина всем, кого они погубили. – Я сглатываю, моя кожа покрывается мурашками. – Это понимание того, что еще одно имя будет преследовать тебя до скончания веков.

Я крепче сжимаю стакан, и мне интересно, сколько сил потребуется, чтобы его раздавить. Чтобы ощутить, как он превращается в груду осколков.

Я хотел сделать это с Малкомом, черт возьми, Кридом. Хотел схватить его за горло и разорвать на части. Я все еще думаю об этом, все еще мечтаю об этом.

Нэш отрывается от прилавка, чтобы обслужить клиента, который подсаживается ко мне, но его тон уже не такой веселый, а взгляд то и дело переключается на меня.

Когда он возвращается и снова садится напротив, я продолжаю:

– Однажды он давал интервью. Малком! – выпаливаю я. – Он сказал, что увидел мою сестру, идущую по тротуару, и ему просто захотелось с ней поговорить. Сказал, что она всегда была милой, поэтому он хотел услышать ее голос и увидеть очаровательную улыбку.

Голос Нэша звучит пугающе тихо, почти шепотом:

– Черт, – выдыхает он.

Он уже знает, к чему клонится история.

Интересно, понимала ли Эмма то же самое.

Интересно, что она почувствовала в тот момент, когда поняла, что Малком больше не хочет разговаривать.

Болезненное чувство поднимается в груди и заставляет произнести следующие слова:

– Он сказал, что пошутил. И она рассмеялась. А потом он задушил ее.

Нэш наклоняется вперед и, опираясь на локти, прикрывает рот ладонями. Он прижимает кончики пальцев к губам, и его глаза кажутся остекленевшими, немного слезящимися.

– Он не сказал, почему убил ее. Только то, что хотел этого. Хотел узнать, каково это – разговаривать с ней, видеть ее улыбку, а потом пожелал узнать, каково это – убить ее. – Я делаю большой глоток колы и проглатываю кубик льда, позволяя ему застыть у меня в горле; позволяя ему заморозить горячий и растущий комок боли. – Он бросил ее в лесу, а сам отправился в полицейское управление, чтобы признаться. Ей было всего тринадцать.

– Черт, чувак, – выдыхает Нэш, опуская взгляд на стойку и печально качая головой. – Мне жаль. Это…

– Слишком тяжелый груз, чтобы сваливать его на бармена, которого я едва знаю, – я киваю. – Понимаю.

Он массирует затылок.

– Я хочу сказать, всем нам иногда нужно распаковать скелеты прошлого. – Сглотнув, он бросает на меня внимательный взгляд. – Его хотя бы посадили?

Я медленно киваю.

– Да, он получил пожизненное. Пока мы разговариваем, он гниет в камере.

Мой отец не успел узнать судьбу Малкома, но это ничего бы не изменило. Отца терзало чувство вины, он чувствовал себя ответственным за то, что привел убийцу Эммы на нашу территорию, за то, что познакомил его с ней окольным путем. Я никогда не винил его. Никто не винил. Малком, и только Малком ответственен за то, что случилось с Эммой.

Но отец, черт возьми, не смог смириться.

Не смог.

Я думаю о том самом последнем дне в доме. Люси стояла на лужайке перед домом в мятных зеленых туфлях, в комбинезоне и футболке в цветочек. Она робко и печально махала мне рукой. Ее волосы были распущены и струились по костлявым плечам. Они были золотистее, чем сейчас, и становились еще более золотистыми под жарким июльским солнцем. До моего шестнадцатилетия оставалось три дня, и я понятия не имел, что мама увозит меня навсегда. Что она уже продала дом и отправила транспортную компанию забрать наши вещи позже.

Я понятия не имел, что вижу Люси в последний раз.

Если бы я знал, то попрощался бы с ней. Я бы поцеловал ее снова и сказал, что вернусь за ней.

Может, я бы вообще никогда не уезжал.

В итоге я все же приехал навестить Люси, но опоздал – она тоже покинула свой дом. На тот момент я уже находился на дне и потерялся в собственной утрате, поэтому воспринял ее отсутствие как знак отпустить.

Нэш рассеянно помогает другому клиенту, а затем, кивнув в знак благодарности, кладет чаевые в карман и поворачивается ко мне. Он колеблется, проводя рукой по своим взъерошенным волосам.

– Знаешь, когда больше года назад я потерял маму, то опустился на самое дно. Это был худший год в моей жизни.

Я поднимаю свой почти пустой стакан, как бы говоря: «Выпьем за это». Я сам был на его месте.

Я хочу спросить его, каково это было… чувствовал ли он то же самое, что и я. Каменистое дно, чистилище? Камни и шрапнели, проникающие глубоко под кожу?

– У меня был отличный психотерапевт, я старался не замыкаться в себе, делал все возможное, чтобы оставаться позитивным. Окружил себя хорошими людьми.

Мысленно я делаю заметки. Нэш, кажется, справляется с собственными демонами, так что, возможно, в этом всем есть смысл.

– Ничего не помогло, – вздыхает он.

Не важно.

Невидимая ручка перечеркивает мои мысленные пометки.

– Это забавно, но мне помогло… – Он замолкает, переводя взгляд на сцену, задрапированную приглушенными огнями янтарного и оранжевого цветов. – …ее пение.

Я застываю на стуле.

Люси.

По тому, как напрягаются мои бицепсы и сжимаются челюсти, он, должно быть, понимает, что задел меня за живое. Нэш качает головой, вцепившись пальцами в край стойки.

– Этот корабль уже отплыл, не волнуйся, – уверяет он меня. – Я просто говорю… Люси дала мне то, в чем я нуждался. Каждую пятницу она влетала в эту дверь, волоча за собой солнечный луч, и освещала это место. Настоящее волшебство. Все заметили, все почувствовали ее тепло. У нее есть дар, и это не просто музыка – это нечто большее. – Зелень его глаз затуманивается, в них просачивается нотка грусти. – В любом случае она видит только тебя, и я понял это в тот момент, когда ты был здесь в первый вечер и наблюдал за ней с того самого стула. Это было до боли очевидно, – заключает он. – Все в порядке. Мне повезло, что у меня есть такой друг, как она.

Сочувствие зарождается у меня в груди, вытесняя остатки ревности. Я провожу рукой по подбородку, почесывая щетину, и смотрю в свой стакан с разбавленной колой.

Уверен, что и в этом я облажался.

Она застала меня врасплох, и я вернулся к своим старым привычкам огрызаться и избегать ее.

– Мне жаль твою сестру, – искренне добавляет он, не сводя с меня глаз. – Ее жизнь оборвалась, и знаю, это может ощущаться как конец всего. Во всяком случае, я так себя чувствовал. – На его губах появляется грустная улыбка, после чего он возвращает свой взгляд к сцене. – Но так не должно быть. Каждый из нас может начать все сначала, просто нужно найти смысл жить дальше. Маленький стимул.

Глядя на него, я моргаю, все еще не понимая, зачем сюда пришел.

Но в то же время отчасти рад, что сделал это.

Наконец он произносит:

– Даже у трагедии может быть счастливый конец. Порой нам просто нужно заверить себя в этом.

Постучав костяшками пальцев по стойке, Нэш выпрямляется, и коллега быстро отводит его в другой конец бара. Несколько минут спустя он кладет передо мной счет.

– Спасибо, – бормочу я, все еще потрясенный его словами.

– В любое время.

Я расписываюсь на чеке, добавляю щедрые чаевые и кладу его на стойку. Мой взгляд падает на маленькую салфетку, которую он положил рядом.

Я хмурюсь, в горле застревает комок. Подняв взгляд на Нэша, теперь уже наливающего апельсиновый сок в амаретто в нескольких метрах от меня, я замечаю, что его внимание сосредоточено на чем-то другом.

Сглотнув, я двумя пальцами подтягиваю салфетку поближе к себе и перечитываю написанное.

«Извини, что не нашел лучшего совета, но твой счастливый конец кажется мне вполне очевидным. Посмотри направо».

Я поворачиваю голову.

На меня смотрит пустая сцена, на которой стоят только табурет и микрофон.

Там одиноко, как и у меня на душе.

Я уже собираюсь отвернуться, когда мой взгляд натыкается на что-то еще. Плакат. Я моргаю, вглядываясь в лист белой бумаги, прикрепленный скотчем к стене за сценой.

Это фотография Люси, с гитарой в руках и улыбкой на лице.

Я узнаю платье, которое на ней надето. Это осеннее платье ржавого цвета с маленькими белыми маргаритками на рукавах. Ее взъерошенные волосы ниспадают по рукам, а плечи выглядывают из-под топа. Снимок был сделан в тот вечер, когда я, стоя у края бара, наблюдал за ее пением, невольно околдовывающим меня. Люси нервно дернулась, когда наши взгляды пересеклись. Она запнулась, а потом все же закрыла глаза, собралась с мыслями и излила эту недосягаемую магию в комнату.

В меня.

Я мало что знаю о влюбленности, но то, как дрогнуло мое сердце, когда она бросилась ко мне с очарованием в глазах, заставило задуматься, способен ли я на это.

Достоин ли.

Я думаю о последней записи в дневнике Эммы, о том, что она узнала о любви.

Если я чему-то и научился, так это тому, что любовь всегда сопровождается неприятной стороной душевной боли. Нет радости без горя, нет удовлетворения без потери, нет смеха без боли. Инь и ян. Просто так устроен мир, и, думаю, нам самим решать, что хорошо, а что плохо.

На какие страдания мы готовы пойти ради одного хорошего дня? Одного идеального поцелуя? Единственного мгновения блаженства?

Я перечитываю надпись, напечатанную на плакате:

«Имоджен: возвращение в Блисс в марте этого года».

Когда я снова бросаю взгляд на Нэша, на его губах появляется мягкая улыбка. Он понимающе поджимает губы.

Затем он кивает мне и возвращается к работе.

Глубоко вздохнув, я бросаю на стойку еще двадцатку и выхожу.

Глава 20

Люси

Я очень люблю зиму и рождественские праздники, но время, когда солнце начинает прогревать землю, а на порог приходит весна, занимает отдельное место в моем сердце.

Март наступает незаметно, как ягненок, что является верным признаком того, что лев затаился в засаде, готовясь нанести удар. Но это не мешает мне наслаждаться солнечным светом и десятью градусами тепла, пока я направляюсь в свой любимый винный бар. Алисса активно машет мне из-за высокого столика, уже допив половину своего бокала вина. Я опаздываю на двадцать минут, поскольку застряла в приюте из-за того, что разбиралась с мелким шрифтом на контракте об усыновлении одной из наших пожилых собак – Салли. В начале этой недели я наконец-то начала выходить на неполный рабочий день. И это замечательно.

Это помогает душевному выздоровлению.

Необходимая отдушина.

Алисса громко присвистывает, и я краснею, когда все поворачиваются в мою сторону.

– Черт возьми, девочка! Что за чудесный ананас? – Она приподнимает брови при виде рисунка в виде ананаса, украшающего мой шарф.

О, Лис.

Я сжимаю переносицу, обхватывая другой рукой чехол для гитары, а затем опускаю подбородок, отчего короткие волосы прикрывают раскрасневшиеся щеки.

Вчера Джемма подстригла мне волосы. Ничего радикального, просто небольшой каскад и легкое окрашивание. В те дни, когда чувствую себя не очень хорошо, я стараюсь себя чем-то радовать.

Положив гитару «Хамминберд» рядом со столом, я сажусь напротив своей подруги. Выступление вот-вот начнется, и из-за моего опоздания наш получасовой разговор с бокалом вина почти закончился.

– Эм, давай разберемся с тремя громкими новостями, – говорит Алисса, допивая вино. – Их три. Прежде всего твое лицо.

– Мое лицо? – Я морщу нос и почесываю щеку. – Все плохо?

– Нет. Оно блестит. Новый увлажняющий крем? – Она прищуривается, затем ахает: – Ботокс!

– Мне двадцать три, Лис. Я вся сияю, потому что вспотела. Мне пришлось припарковаться в трех кварталах отсюда, а затем на каблуках тащить гитару по лужам растаявшего снега.

– Логично, – кивает она, откидывая челку с глаз. – Во-вторых, твои волосы. Джемма?

Услышав это, я оживляюсь и прихорашиваюсь.

– Да. Она волшебница.

– Боже. Я люблю ее. Ладно, и третье: Нэш и симпатичная рыжеволосая девушка на четыре часа.

Заинтересованная, я поворачиваюсь на стуле и смотрю через плечо на Нэша, который, опершись на руки, болтает с девушкой, показывая ей свои ямочки на щеках. Она сидит рядом с заметно подвыпившим посетителем и отодвигается от него, бросая неодобрительные взгляды, пока они с Нэшом смеются. Она мне знакома – постоянный посетитель моих пятничных вечерних шоу.

У нее густые каштановые волосы, и она одета в шелковую блузку, спадающую с одного плеча. Девушка выглядит совершенно очаровательно.

Ухмыляясь, я поворачиваюсь к Алиссе, и мы обмениваемся понимающими улыбками.

Рада за него.

По крайней мере один из нас не погряз в душевной боли и ненависти к себе.

– На самом деле новости было четыре, – тихо добавляет Алисса, – но нам не обязательно говорить о четвертой. – Она заметно грустнеет, когда замечает мой потухший взгляд. – Может, после шоу ты расскажешь мне какие-нибудь свежие новости.

Я прочищаю горло.

– Да все хорошо. Ничего нового нет.

В этом и заключается душевная боль.

Кэл пришел ко мне через два дня после того, как драматично исчез, оставив меня одну в руинах на полу спальни Эммы, прямо рядом с огромной дырой в половицах, равной по размеру той, которая зияла в моем сердце.

Он зашел, чтобы забрать Стрекозу.

После безнадежного шквала извинений я написала Кэлу сообщение, дав понять, что котенок может остаться у меня, пока он не остынет и мы все не обсудим. Стрекоза заметно нервничала и бо́льшую часть этого времени пряталась у меня под кроватью, но Зефирка и Кики повели себя как настоящие друзья и немного успокоили ее незадолго до того, как Кэл постучал в мою дверь.

Он выглядел усталым. Грустный, измученный.

Прямо как я.

Впервые в жизни я не набросилась на него со слезами, словесным потоком или с отчаянной потребностью все исправить. Он неторопливо вошел, по-прежнему не поднимая головы; темная шапочка скрывала морщинки на его лбу. Мы почти не разговаривали друг с другом. Я просто откинулась на подлокотник дивана, наблюдая, как Стрекоза выскочила из укрытия и обвилась вокруг его лодыжек.

Кэл взглянул на меня – его радужки засверкали золотом на фоне моего стеллажа с беспламенными свечами, – а затем наклонился, чтобы погладить свою кошку. Наши взгляды встретились, и у меня внутри все сжалось в болезненный комок. Я затаила дыхание, сжала кулаки и взмолилась, чтобы мое сердце перестало колотиться как симфония нестройных барабанных ударов.

– Как ты? – спросил он надтреснутым голосом.

Этот вопрос наполнил мое сердце радостью.

Я улыбнулась, потому что не знала, что еще сделать.

– У меня все хорошо. Я… – Ложь так и застыла у меня на языке. – Бывало и лучше.

Его челюсть дрогнула, а мускулы напряглись. Он стоял неподвижно, держа руки в карманах, пока Стрекоза лежала клубочком у его ног.

– Да, – кивнул он, отводя взгляд. – То же самое.

– Я, эм…

– Люси, я…

Мы заговорили, затем одновременно замолчали. Я задержала дыхание еще раз, достаточно долго, чтобы у меня закружилась голова.

Он прочистил горло, а затем:

– Мне нужно немного времени… если ты не против, – сказал он мне спокойным тоном, подчеркивая свои слова. – Чтобы разобраться со своими тараканами.

У меня сдавило грудь от осознания того, что я являюсь тем «тараканом», с которым ему нужно разобраться.

Всего за несколько дней до этого я была уверена, что наши пазлы окончательно сошлись. Пока мы находились в том прекрасном снежном шаре, я видела, как наши надежды на будущее воплощаются в жизнь. Я чувствовала завораживающую близость, когда Кэл занимался со мной любовью, и почти слышала «Я люблю тебя», которое он так и не произнес. В его прикосновениях чувствовалась нежность, в поцелуях – обещание. Наши потные тела двигались вместе, и я не сомневалась в нашем волшебном будущем.

Но маленький стеклянный шар выскользнул у меня из рук и разбился у ног. Осколки разлетелись в разные стороны. И теперь мне оставалось самостоятельно собрать кусочки и постараться не пораниться о них еще сильнее.

Я резко кивнула, пытаясь сдержать слезы.

– Я понимаю. – Отчасти это было правдой. Я понимала свою роль в случившемся, понимала, почему Кэл чувствовал себя преданным.

Но не до конца понимала, почему мы не могли во всем разобраться.

Полагаю, что когда кто-то причиняет боль другому, он теряет всякое право голоса в процессе восстановления. Он теряет свою долю контроля. И это справедливо.

Это душераздирающе, но справедливо.

Поэтому я дала ему время, в котором он нуждался, и осталась сидеть как вкопанная на краю дивана.

В его глазах промелькнула боль. Глубокая душевная боль. Мне потребовалась вся сила воли, чтобы не вцепиться пальцами в подлокотник и не впиться в него когтями; чтобы не броситься к Кэлу, не упасть ему на грудь и не умолять дать мне шанс все исправить.

Я этого не сделала.

Я отпустила его.

Кэл издал звук, очень похожий на отчаяние, и наклонился, чтобы поднять своего котенка. Стрекоза вскарабкалась к нему на плечо, вытянула передние лапы и бросила в мою сторону еще один уничтожающий взгляд.

После этого они ушли.

С тех пор прошло две с половиной недели, и я ничего больше не слышала от него.

Алисса поджимает свои персиковые губки и торжественно кивает, допивая остатки мерло. Ее длинные серебряные серьги мерцают в приглушенном освещении бара в тот миг, когда она посылает мне сочувственную улыбку.

– Ты ведь знаешь, что я люблю тебя, правда?

Грусть покидает меня, и я расплываюсь в улыбке.

– Только наполовину так сильно, как я люблю тебя.

– Отвратительная ложь, – дразнит она. – Я серьезно. Я тебя обожаю. Так горжусь тем, кто ты есть, и тем, из чего ты сделана. Ты сильная и храбрая и без усилий излучаешь радость, даже когда тебе больно.

Мы еще немного смеемся, пока не приходит Нэш с вином для Алиссы. Он здоровается со мной – и тут я понимаю, что пора выходить на сцену.

Пришло время снова играть музыку.

Это мое первое живое выступление с декабря, поэтому я нервничаю больше обычного, когда подхожу к сцене и поднимаюсь по знакомым ступенькам. Я расстегиваю чехол, достаю гитару и падаю на табурет, как будто никуда и не уходила. Коралловый оттенок заката за окнами рассеивается, оставляя меня наедине с внутренним мерцанием и пламенем.

Когда я начинаю петь, в баре становится пугающе тихо. Тише, чем обычно. Я оглядываю толпу, наслаждаясь восхищенными взглядами. Разговоры стихают, и все становятся очарованными мелодиями, льющимися из меня. Мой голос немного хрипловатый, поскольку я репетировала всю ночь, но мой тембр не дрожит и слова не путаются.

Я сосредоточенна.

Сдержанна.

Спокойна.

И тут я вижу его.

Темная кожаная куртка, зауженные синие джинсы. Черная бейсболка.

Карие глаза тут же устремляются на меня. Кэл снимает головной убор и проводит пальцами по растрепанным волосам; его взгляд пылает. Он прислоняется спиной к стене возле выхода, чтобы понаблюдать за мной на расстоянии в несколько метров.

Я почти задыхаюсь.

Зрители внимательно следят за мной, когда я начинаю перебирать пальцами не те струны, а в моем голосе слышится хрип из-за першения. Я вынуждена отвести взгляд на свои желтовато-коричневые каблуки, пока мои ноги, одетые в белоснежные джинсы, подгибаются, а сердце сбивается с ритма.

Дыши, Люси.

Я почти слышу, как он произносит эти слова, и, возможно, так оно и есть.

Клянусь, так оно и есть.

Вдыхая успокаивающий воздух, я заставляю себя улыбнуться и сосредоточиться. Чудесным образом я заканчиваю песню – мою собственную акустическую версию I Think We’re Alone Now. Я постукиваю по гитаре, имитируя удары сердца, – и опускаю голову с робкой улыбкой, когда зал взрывается аплодисментами. Закусив губу, я поднимаю взгляд и вижу, что он все еще стоит у выхода, откинувшись назад, и сверлит меня взглядом – таким же, как в тот первый вечер, когда он пришел посмотреть, как я играю.

Затем он хлопает.

Очень медленно и не отрывая взгляда от моего лица.

Я улыбаюсь еще шире.

– Спасибо, – говорю я в микрофон, уже не запинаясь. – Я, э-э-э… – Еще раз прокашлявшись, я моргаю сквозь пот, застилающий глаза. – Несколько месяцев назад у меня возникли проблемы со здоровьем… Вообще-то это была остановка сердца. Рождественским утром я упала в обморок, когда выгуливала своих собак. – Я слышу несколько удивленных возгласов, все взгляды устремлены на меня. – Вот почему я не играла здесь несколько месяцев. Но я очень соскучилась по этому.

Кэл пристально изучает меня, опуская брови и поджимая губы.

– И когда я говорю «скучала», я действительно имею в виду «скучала». Я не могу передать словами, что для меня значит петь для вас каждую неделю.

У меня перед глазами все расплывается, когда я смотрю на толпу. Зал битком набит посетителями. Все места заняты, как и мое сердце.

– В детстве у меня была лучшая подруга, которая жила по соседству. Она была забавной и сильной, дурашливой и милой. Она любила музыку и светлячков, танцевать под дождем и лепить снежных ангелов. Она была блестящей пианисткой, и именно из-за нее я начала заниматься музыкой. – Я переключаю свое внимание на Кэла и задерживаюсь на нем. – Она стала причиной многих событий в моей жизни.

Он не моргает, не вздрагивает, даже не переводит дыхание.

Я оглядываюсь на толпу и улыбаюсь, когда вижу, как Алисса плачет и вытирает щеки.

– Мое сценическое имя Имоджен, потому что Имоджен Купер была ее любимой пианисткой. Это моя дань уважения ей. Дань уважения всему, что она для меня значит, – продолжаю я. – Но мое настоящее имя Люси. И это забавно, потому что моя подруга давала имена всему – всему, что ее окружало. Животным, предметам, даже звездам. Она сказала, что как только у чего-то появляется название, оно обретает смысл. Оно становится чем-то осязаемым и реальным. Воплощается в жизнь, каким бы незначительным оно ни было.

Слезы наворачиваются на глаза, но я сдерживаю их. Чтобы заставить свои руки перестать дрожать, я сжимаю гриф гитары и провожу кончиками пальцев по струнам.

– Так что сегодня я – Люси. А она – Эмма. И ее больше нет с нами, но она по-прежнему очень реальна. Она по-прежнему Эмма, и она по-прежнему моя лучшая подруга на всю жизнь, – говорю я. – Я написала эту песню для нее и назвала ее «Ложная каденция». Надеюсь, что смогу оживить ее для вас так же, как она всегда будет жить во мне.

В баре так тихо, что я слышу биение собственного сердца.

Тук-тук, тук-тук, тук-тук.

Выпрямившись на табурете, я набираюсь храбрости и начинаю играть. Я пою о светлячках в ночи и дождливых днях, о музыке и лунных лучах, о цветах и звездах. Я пою о дружбе и потерях, печальных концовках и прекрасных новых начинаниях. Клене, снегопаде и смехе, которые преследуют меня во сне.

Приключения, желания и бесконечная любовь.

Меланхолия и надежда воплощены в этом душевном тексте.

Когда я беру последнюю ноту, мой голос срывается на завершающем слове, тишина в зале повисает, растекаясь по бару. Я поднимаю подбородок и встречаю устремленный на меня измученный взгляд Кэла. Он обхватывает рукой подбородок и напрягает свои расправленные плечи.

Я испускаю вздох, который, как мне казалось, удерживала целых три минуты.

А затем все хлопают.

Люди встают со своих стульев, Алисса свистит, Нэш кричит из-за стойки, хлопая в ладоши высоко над головой.

Я радостно шепчу слова благодарности в микрофон, а затем, инстинктивно оглянувшись на Кэла, ловлю момент, когда его улыбка встречается с моей.

Все по-настоящему, все прекрасно, и я прячу этот момент подальше, чтобы он тоже жил во мне.

У этого момента есть название.

Мелодия сердца.

* * *

Два часа спустя, будучи измученной, но счастливой, я заканчиваю выступление.

Все это время Кэл стоял как вкопанный на том же месте у двери, прижавшись спиной к стене.

Я понятия не имею, что ему сказать, даже не знаю, зачем он здесь. Почему пришел посмотреть, как я играю сегодня, или как он вообще узнал, что я буду играть.

Нервы трепещут в груди, пока я собираю гитару, попутно благодаря посетителей за купюры чаевых, которые они бросают в футляр. Когда я спускаюсь по трем ступенькам и поправляю бледно-зеленую блузку, Кэл наконец отрывается от стены и встречает меня у края сцены. Я замираю, мое сердце подскакивает к горлу.

– Привет, – с непроницаемым выражением на лице здоровается он, держа руки в карманах. – Ты выступила… – почесывая затылок, он опускает взгляд, затем снова поднимает его, – чертовски невероятно.

Я прочищаю горло и моргаю, глядя на него сквозь бурлящие эмоции.

– Спасибо. Очень мило, что ты пришел посмотреть.

Он медленно кивает.

– Мы можем поговорить? У меня дома?

Поджав губы, я смотрю на море людей, на Алиссу, которая подзывает меня к столику, где перед моим стулом стоит бокал вина.

– Конечно… эм, дай мне попрощаться с Лис. – Мое сердце бешено колотится. – Всего пара минут.

– Не торопись. – Его глаза горят, когда он отходит на несколько шагов назад. – Я подожду.

Улыбаясь, я вздергиваю подбородок и поворачиваюсь к столу. Алисса вскакивает со своего места и заключает меня в крепкие объятия.

– Ты суперзвезда, – шепчет она мне в шею, крепко сжимая в объятиях. – Я так сильно горжусь тобой. Это было действительно красиво и смело.

– Спасибо. – Я обнимаю ее в ответ, вдыхая лавандово-мускусный аромат волос. – Твоя поддержка много для меня значит.

Когда она отстраняется, то бросает взгляд на Кэла, развалившегося на диванчике и листающего что-то в своем телефоне.

– Полагаю, тебе нужно отдохнуть? – спрашивает она с лукавой улыбкой.

Я покусываю щеку.

– Он хочет поговорить со мной у себя дома.

– О, черт. Хорошо. Что ж, тебе не нужно беспокоиться обо мне. В любом случае я умираю от желания подслушать разговор Нэша и его таинственной девушки. Уверена, к рассвету я напишу тебе все пикантные подробности.

– Буду ждать, – смеюсь я.

Пока мы прощаемся и строим планы на вечер следующей пятницы, я отдаю ей свой бокал вина и хихикаю, когда она начинает прихлебывать из него, благословляя вселенную за изобретение «Убера». Прежде чем я успеваю выйти, к нашему столику подходит пьяный незнакомец.

Тот самый мужчина, который сидел у стойки бара и приставал к подруге Нэша.

Я осторожно улыбаюсь ему, когда понимаю, что он направляется ко мне, а его напиток переливается через край стакана и оставляет лужицы у его ног.

– Ты… прекрасна, – невнятно произносит он, придвигаясь ближе. Слишком близко. – Божественна… просто идеальна. Ты целуешься так же хорошо, как поешь, детка?

У меня внутри все сжимается.

Мы с Алиссой обмениваемся настороженными взглядами, после чего я решаюсь уйти.

– Спасибо, что посмотрели шоу. Приятного вечера, – прощаюсь я.

Его кривые зубы сверкают, десны выглядят так, будто он не был у дантиста с восьмидесятых годов. Волосы у мужчины жесткие и с проседью, соответствующей его возрасту. Он оглядывает меня своими глазами-бусинками, а затем ухмыляется и останавливает взгляд на груди.

– Всего один поцелуй, куколка. Я дам тебе хорошие чаевые, обещаю.

Фу.

– Проваливай, засранец, – вмешивается Алисса, взмахивая рукой, чтобы он убирался. – От тебя пахнет гангреной.

От него исходит запах алкоголя и гнили, отчего меня начинает подташнивать. Заправляя волосы за уши, я наклоняюсь, чтобы взять гитару. Когда я выпрямляюсь, он протягивает руку и костлявыми пальцами обхватывает мое запястье.

Волна страха захлестывает меня. Перед глазами проносятся кошмары, в которых я вижу Эмму. Я думаю о той ночи, о том, что ей пришлось пережить, о том ужасе, который она испытала. Я мысленно вижу лицо нападавшего, его вогнутый нос и мертвый взгляд. Скромные ямочки на щеках придавали ему доверчивый вид.

Она кричала? Молилась? Пыталась убежать? Боролась?

О чем она подумала в последнюю секунду?

Я погружаюсь в кошмар, когда мужчина притягивает меня к себе; из уголка его потрескавшихся губ стекает слюна.

– Ты выглядишь такой милой, что я не могу не поцеловать тебя.

Кажется, что этот момент длится бесконечно, но проходит всего мгновение. Секунда, может быть, две.

У меня даже нет времени оттолкнуть его, поскольку Кэл с грозным и страшным рыком проскакивает мимо и бросается на мужчину. Оторвав незнакомца от меня, он отбрасывает его к дальней стене.

– Боже мой, – бормочет Алисса.

Незнакомец ударяется головой о деревянную обшивку, и Кэл прижимает его к стене, хватаясь за клетчатый воротник. Я с ужасом наблюдаю за происходящим, массируя запястье, чтобы избавиться от жуткого зуда, оставшегося после той холодной хватки.

– Сукин сын. – Кэл снова толкает его, отчего голова пьяницы с грохотом откидывается назад. – Никогда не смей поднимать свои мерзкие гребаные лапы на мою девушку!

Я бросаюсь к ним как раз в тот момент, когда Нэш и еще один бармен несутся с противоположной стороны. Нэш протискивается между двумя мужчинами, хватает посетителя за рукав пиджака и дергает вперед, в то время как другой бармен хватает его за другую руку.

Они выволакивают пьяницу из бара, пока тот невнятно ругается, не находя в себе силы воспротивиться такому отношению.

Кэл отступает, излучая ярость.

Слепая, пульсирующая ярость.

Глядя на меня и потирая шею, он проводит рукой по волосам. Я сглатываю и тут же подбегаю к нему. Обняв Кэла за плечи, я пытаюсь отыскать его глаза и заставить посмотреть на меня.

– Я в порядке, Кэл, – шепчу я, нежно обнимая его. – Все в порядке.

– Черт. – Он делает глубокий, прерывистый вдох и качает головой. – Черт, извини. С тобой точно все в порядке?

– Да. Я в полном порядке. Он просто напугал меня.

Алисса подплывает к нам, ее лицо перекошено от волнения.

– Черт, Люси. Какой кошмар. – Она проводит рукой по моей спине, а затем притягивает к себе, чтобы обнять.

Мы оба смотрим на Кэла, и напряжение начинает спадать. Он опускает плечи и усиленно моргает, чтобы прогнать туман безумия.

Я поворачиваюсь к Алиссе.

– Я пойду. С тобой все в порядке? Тебя подвезти?

– Теперь, когда Крипазоида[8] убрали с территории, я в порядке. Нэш может быть моим телохранителем. Он выглядит так, будто занимался спортом.

Кивнув, я прочищаю горло.

– Ладно. Напиши мне, когда доберешься домой.

Мы обнимаемся в последний раз. Кэл берет меня за руку и ведет через бар к выходу, по пути прихватив футляр с гитарой.

Мои нервы успокаиваются, когда наши пальцы переплетаются, а его слова проносятся у меня в голове.

«Мою девушку».

Глава 21

Люси

Думаю, теперь мы одни.

Не знаю, что приносит мне большее облегчение: знакомый аромат амбры и специй, когда я вхожу в дом Кэла, или тот факт, что Стрекоза выскакивает из-под мебели и обвивается вокруг моих лодыжек.

Широко улыбаясь, я присаживаюсь на корточки, чтобы погладить котенка-белку, наслаждаясь ее мягким мурлыканьем и поцелуями в нос.

– Наконец-то она ко мне привыкла, – с гордостью отмечаю я, глядя на Кэла, в этот момент бросающего ключи и бумажник на кофейный столик.

– Хм. – Он снимает свою бейсболку и кладет ее рядом с другими вещами.

Я встаю. Между нами нарастает напряжение, когда наступает реальность. Я все еще не знаю, зачем Кэл привел меня сюда и о чем он хочет поговорить. Я понятия не имею, хочет ли он загладить свою вину, обсудить мою версию случившегося, причины, по которым я держала дневник в секрете… или он хочет покончить со всем навсегда.

Вернуться к тому, что было до августа, который принес с собой новое время года для нас. Зима наконец-то подходит к концу, и последнее, чего я хочу, – это снова оказаться в холоде.

Сняв свой шарф с ананасами, я вешаю его на вешалку вместе с пальто, затем снимаю ботинки на каблуках. Кэл все еще стоит посреди гостиной, задумчиво наблюдая за мной.

– Итак, эм… – Я откашливаюсь. – О чем ты хотел поговорить?

Очевидно, о нас.

Очевидно, о том унылом, ужасном воскресенье в старой спальне Эммы.

Что я действительно должна знать, так это стоит ли мне снова надеть пальто и ботинки, чтобы пойти домой поплакать перед сном, или весна уже освобождается от снежных туч.

Он назвал тебя своей девушкой, Люси. Все будет хорошо.

Кэл оглядывает комнату, словно ищет ответ в стенах и потолочных балках цвета хаки. Когда он снова находит мой взгляд в тускло освещенной комнате, то кивает в сторону коридора.

– Я хочу тебе кое-что подарить.

– Подарить?

– Да. Кое-что, что я собирался подарить тебе на Рождество, прежде чем…

Я сглатываю, понимая.

– Хорошо.

Пройдя немного по коридору, мы оказываемся в главной спальне, где простыни Кэла слегка смяты, а на полу разбросаны несколько предметов одежды. Здесь пахнет им. Земляной и дубовый аромат. Когда он подводит меня к кровати, у меня в животе расцветает нежность.

– Иди сюда, – говорит он, после чего садится на край матраса возле тумбочки и выдвигает ящик.

Я неуверенно располагаюсь рядом, отчего наши колени соприкасаются.

Прежде чем сунуть руку в ящик, Кэл смотрит на меня и снова касается своим коленом моего. Его взгляд опускается на мои бледные руки, сложенные на бедрах.

– Ты в порядке?

Я не совсем уверена, имеет ли он в виду ссору в баре или что-то в целом.

Или и то, и другое.

– Я в порядке, – тихо отвечаю. У меня перехватывает дыхание, когда он кладет свою руку на мою и обхватывает ее. – Спасибо, что пришел сегодня. Это было…

Я согласна с сообщением в «Инстаграме»[9], которое получила от Алиссы, когда Кэл провожал меня до машины:

Алисса:

Это был самый КРУТОЙ поступок, который я когда-либо видела в своей жизни!!! *трогательные смайлики*

– …по-рыцарски. – Мои щеки вспыхивают от выбранного слова. – Героически. – Я поворачиваюсь.

– Героически… – повторяет он, сжимая мою руку. – Если бы ты знала, что я хотел сделать с этим парнем, ты бы, возможно, не использовала это слово.

Я думаю о красной пленке, затуманившей его глаза в тот миг, когда он оторвал от меня того мужчину. Он оказался где-то в прошлом.

Он оказался там же, где и я, не сомневаюсь.

– Я хотел убить его, Люси, – мрачно произносит он. – Разорвать на части. Клянусь, я мог бы… мог бы это сделать. Я видел, как он обвивает свои руки вокруг твоей шеи и забирает тебя у меня.

Наши взгляды пересекаются, наполненные воспоминаниями и болью.

И затем я шепчу:

– Я тоже думала о ней. – Сглатывая, я наблюдаю, как расширяются его зрачки, как дергается мышца на его щеке. – Просто вспышка воспоминаний. Вспышка.

Он глубоко вдыхает через нос, крепче сжимая мою руку.

– Я понимаю, почему ты так поступила.

– Как поступила?

– Скрыла от меня дневник. Вещи Эммы.

У меня кровь стынет в жилах, и я опускаю взгляд на свои колени.

Кэл берет меня пальцем за подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза.

– Я понимаю, Люси. И я знаю, что твои намерения были чисты. Я не давал тебе повода думать, что я не разозлюсь и не отгорожусь от тебя, если увижу его… если прочитаю ее слова и мысли. Я взял с тебя обещание не говорить о ней.

Слезы застилают глаза.

– Кэл, мне так жаль. Я должна была сказать тебе о нем на катке, когда ты поделился со мной тем, что думаешь, будто твоя мама выбросила все ее вещи. Но я испугалась. Я не хотела портить наши выходные или превращать их во что-то грустное.

– Знаю.

– Правда? – Моя нижняя губа дрожит, когда я придвигаюсь к нему на матрасе. – Я не думала, что ты когда-нибудь простишь меня.

– Дело не в том, чтобы простить тебя, Люси, – говорит он, заправляя мои волосы за ухо и целуя в лоб. – Дело в том, чтобы простить самого себя. Мне нужно было время, чтобы разобраться с отголосками прошлого, смириться с тем фактом, что не я убил свою сестру. Что я не виноват в том, что с ней случилось.

– Конечно, ты не виноват, – бормочу я, напуганная тем, что он вообще мог подумать о таком.

– Я предложил проводить ее на ночевку к подруге. Она не захотела, но я должен был настоять на своем. Чутье подсказывало мне пойти с ней, но я проигнорировал его, потому что никто и подумать не может, что с ним может случиться самое худшее. С людьми, которых они любят.

Мое сердце замирает от его слов. От чувства вины, которое он годами держал в себе.

– А потом, когда ты переживаешь самое худшее из возможных событий, то видишь, как оно прокручивается снова и снова. Ты видишь его повсюду, в каждом, с кем общаешься. Задаешься вопросом, будет ли это сообщение или телефонный звонок последними в вашей жизни. А когда он выходит из твоего дома, задаешься вопросом, увидишь ли ты его когда-нибудь снова. Ты теряешь связь с настоящим, со всеми моментами, которые заставляют нас жить, процветать и дышать. Ты всегда погружен в свои мысли, боишься следующего момента и того, что последует за ним. Но все, что мы должны делать, – это беречь тех, кто у нас есть.

Слеза медленно скатывается по моей щеке. Он смахивает ее большим пальцем, и я утыкаюсь носом в его ладонь.

– Потому что это все, что у нас есть, – говорит Кэл, проводя своим мозолистым большим пальцем вверх и вниз по моей скуле, чтобы поймать каждую слезинку. – И именно так ты всегда жила, не так ли? В настоящем. В настоящем моменте. Именно он заставляет тебя улыбаться, заставляет жить по-настоящему.

Кивнув, я оставляю поцелуй на тыльной стороне его ладони, и он обхватывает ею мою шею и удерживает. Наши лбы соприкасаются, и я задаюсь вопросом, собирается ли он поцеловать меня. Я хочу этого так сильно, что у меня начинает болеть в груди.

Но он не целует меня.

Кэл отстраняется, прерывисто дыша, затем достает из ящика прикроватной тумбочки маленькую упакованную коробочку. Она обернута бумагой в красно-белую полоску, к верхушке приклеен крошечный зеленый бантик.

– Это тебе. Подарок скромный, но я хотел подарить тебе что-то особенное. Что-то, что имело бы значение. – Он перебирает подарок обеими руками. – Что-то, что выразило бы все, что ты значишь для меня.

Я вырываю коробку из его рук, у меня перехватывает дыхание. Осторожно разворачивая обертку, я снимаю бумагу с белой коробки. Затем открываю крышку и заглядываю внутрь.

Это ожерелье.

Подвеска в виде сердца, украшенная скрипичным ключом.

Такое же ожерелье Кэл носит на шее, прямо напротив сердца.

Я поднимаю взгляд, мои глаза блестят, зрение затуманено жгучими чувствами. Он нервно откидывает волосы назад.

– Кэл…

– Это копия моего кулона. Я сделал его на заказ, – говорит он мне, разглядывая коробку и цепочку, сделанную из серебра. Сердечко красное, скрипичный ключ блестяще-черный. – На обратной стороне – инициалы Эммы, а на твоем написано «Хоуп». Твоя фамилия. – Он улыбается. – Больше, чем просто фамилия.

– Оно прекрасно, – выдыхаю я, слегка касаясь украшения. Я достаю его и позволяю ему плясать на моих пальцах, отражаясь от света потолочной люстры. – Оно идеально.

Кэл осторожно берет его из моих рук и, расстегнув, наклоняется, чтобы закрепить у меня на шее. Я перекидываю волосы через плечо, моя кожа согревается, когда его дыхание касается моей щеки, а большая рука обнимает за шею. Когда он отодвигается и позволяет кулону упасть, тот оказывается у меня на груди, словно крошечное сокровище, оберегающее мое сердце.

– Спасибо, – произношу я мягко и проникновенно. – Я уже люблю его.

Я тебя люблю.

Он наклоняется, чтобы поцеловать меня в плечо, оставляя теплое и нежное касание. Подняв голову, он шепчет:

– В дневнике была записка. Эмма нарисовала мой кларнет и обвела маленькими каракулями. А еще там было много сердечек и смайликов. – Он снова утыкается лбом мне в плечо и заканчивает: – Там было написано… «Ты знал, что я все исправлю. Я всегда буду твоим клеем».

Я обхватываю его руками, подавляя рыдания. Кэл делает то же самое. Мы обнимаем друг друга, оба плачем и падаем боком на кровать. Его тело сотрясается от тихих рыданий. Я прижимаюсь к нему и позволяю обнимать меня, позволяю плакать вместе со мной.

Стоит верить, что мое желание сбылось той ночью, когда я молила звезды вернуть ее. Она действительно вернулась, но по-другому.

В другом обличье.

Может, она вообще никуда не уходила.

* * *

Мой пустой желудок разбудил меня чуть позже полуночи, заставив высвободиться из объятий Кэла и, спотыкаясь, выйти из спальни в поисках чего-нибудь съестного.

Стрекоза встречает меня на кухне и принимается извиваться у моих ног, пока я роюсь в холодильнике и останавливаюсь на стаканчике с лаймовым желе для перекуса. Я расплываюсь в улыбке при мысли, что у него есть целый ящик зеленых вкусностей, мерцающих в свете лампочки холодильника. Стрекоза мурлычет и запрыгивает на кухонный стол, когда я достаю ложку и снимаю крышку.

– Ты тоже голодна? – спрашиваю я кошечку, перегибаясь через кухонный стол, чтобы почесать ее за ушком. Она довольно мяукает, вызывая улыбку на моем лице. Я и не думала, что этот маленький котенок когда-нибудь проникнется ко мне теплом.

Честно говоря, я не думала так и о Кэле.

Доев последнюю ложку желе, я чувствую, что кто-то стоит у меня за спиной, а затем чьи-то руки обхватывают меня за талию. Мое тело мгновенно реагирует, по нему разливается жар, когда обнаженная грудь Кэла касается моей спины.

– Привет. – Когда он наклоняется ко мне, его слово отдается сонным урчанием у моей шеи.

Мое сердце учащенно бьется.

– Привет. Извини, если разбудила тебя, – бормочу я, вздрагивая, когда его губы щекочут мое ухо.

– Ты не разбудила. Я так и не заснул.

Он сжимает руки на моей талии, отчего я вздыхаю и выгибаю спину.

– Ты выглядел умиротворенным.

– Ага. – Кэл покрывает поцелуями мою шею, медленно запуская пальцы под подол моей кофты. – Я хочу тебя.

Ложка выпадает из рук, а мое тело превращается в желе, которое я только что съела. Мы с Кэлом задремали – или, по крайней мере, только я, – после того как обняли друг друга и натянули на себя одеяло. Я сняла джинсы и лифчик, а затем прижалась к нему и поддалась чарам сладких грез.

Моя кофта свисает чуть ниже бедер, едва прикрывая полоску нижнего белья.

– Ты мне позволишь? – прерывисто шепчет он мне в шею, целуя в плечо и теребя край моих трусиков.

Между моих бедер становится влажно.

– Да.

– Черт. – Просунув пальцы под пояс, он с легкостью стягивает белье по моим ногам, пока оно не оказывается на полу. – Я безумно скучал по тебе.

– Ммм… – Мое тело поет и жаждет его прикосновений. Его рук, его рта. – Я тоже по тебе скучала.

Он хватает меня за бедра и подталкивает к холодильнику.

– Положи руки на холодильник.

Я издаю стон и делаю как он говорит. Упершись ладонями в дверцу, я инстинктивно выгибаю спину, выпячивая ягодицы. Звук, который он издает, больше похож на рычание, чем на стон. Он скользит руками вниз по моему телу и задирает блузку на талии.

Мне не удается пошевелиться, я едва могу дышать. Прохладный воздух овевает пульсирующую область между бедер. Ниже пояса я полностью обнажена, на мне только тонкая блузка мятного цвета.

Я осознаю, что Кэл опустился на колени позади меня, поскольку его теплое дыхание касается моего клитора. Я насквозь мокрая, и свидетельство моего желания щекочет внутреннюю поверхность бедер. Мои ноги дрожат, готовые подкоситься.

Он обхватывает мои ягодицы обеими руками, оставляя на них отметины, и проводит носом по моему чувствительному местечку.

– Я, черт возьми, умираю от желания попробовать тебя на вкус, – хрипит он, прикусывая верхнюю часть моего бедра. – Это убивает меня.

Из меня вырывается жалобный стон. Я вся дрожу и напугана, но слишком возбуждена, чтобы обращать на это внимание. Я прикусываю губу, зажмуриваю глаза и жду. Жду ощущения его рук, его слов, его укусов. Я жду, когда его язык проникнет в меня и подарит ощущения, которых я никогда не испытывала.

Я понимаю, что ему нужно разрешение.

В последний раз, когда он попытался попробовать меня на вкус, я замерла. Нервы и неуверенность в себе заставили меня остановиться. Прижимаясь лбом к дверце холодильника, я киваю ему.

– Попробуй меня.

Он рычит.

А потом его рот оказывается на мне, язык проникает в меня.

– О… мой бог… – Я чуть не умираю на месте. Мои ноги едва держат меня. – О черт…

– Мм, черт… – Кэл захватывает меня, поглощает целиком и проникает языком так глубоко, как только может. Он лижет меня, покусывая чувствительную кожу, а затем одной рукой обхватывает талию и проводит по мне пальцами. – Тебе это нравится, не так ли? – стонет он, и его голос вибрирует во мне.

– Угу, – единственное, что вырывается из меня.

Кэл отстраняется, чтобы подхватить меня на руки и отнести к кухонному столу. Стрекоза убегает и исчезает в коридоре, а я сажусь на столешницу. Он раздвигает мои колени так широко, как только может, затем наклоняется, чтобы снова просунуть свой язык в меня. Эти звуки, которые он издает, когда его рот ласкает меня… То, как он стонет, словно сам кончает, хотя это я нахожусь на пике оргазма…

Все это возбуждает.

Я приподнимаюсь на локтях, чтобы посмотреть, как двигается его голова у меня между ног, но не могу удержаться из-за дрожи, поэтому падаю навзничь и зарываюсь руками в его волосы. Я сжимаю мягкие пряди, заставляя его стонать с еще большей настойчивостью.

Он втягивает мой клитор в рот и заполняет меня двумя пальцами. Я широко раскрываю глаза, когда потолок надо мной расплывается.

О мой бог.

Он повторяет это снова и снова, его рот двигается в такт движениям пальцев, отчего я невольно обхватываю его голову бедрами. Оргазм прорывается к жизни, поднимаясь из самых глубин моего тела и окутывая меня водопадом наслаждения, пока перед глазами не предстают звезды.

– Кэл, Кэл, – повторяю я, выгибая спину и зажмуривая глаза; мое тело бьется и извивается. – О боже…

– Да, черт возьми, – рычит он, собирая мою влагу на свои пальцы. Он погружает их в меня обратно, в то время как я чуть не вырываю ему волосы.

Тяжело дыша, я лежу на его кухонном столе вся в поту, пытаясь вернуться к жизни. Мои колени дрожат, тело похоже на изодранный в клочья парус после шторма. Я парю в пространстве.

Я едва успеваю прийти в себя, когда Кэл снова подхватывает меня на руки и переносит из кухни в гостиную. Он падает на диван так, что я оказываюсь у него на коленях, до сих пор не чувствуя тела.

Тяжело дыша, он расстегивает джинсы и ремень. Мои руки оживают, требуя большего. Мне нужно все. Я хочу, чтобы он оказался внутри меня, я жажду этого слияния. Этой близости.

– Ты нужен мне… – шепчу я ему в губы, дрожащими пальцами помогая выбраться из одежды.

Он приподнимается, после чего мы оба стягиваем с него джинсы и боксеры, пока его твердый и нетерпеливый член не высвобождается.

– Оседлай меня, – говорит он, разрывая мою блузку, отчего пуговицы разлетаются в стороны. Он встречается взглядом с моей грудью. Кэл приподнимает меня и втягивает в рот сосок, одновременно прижимаясь ко мне своим возбужденным членом и насаживая меня на него.

Внутри я по-прежнему чувствительна и пульсирую, из-за чего почти кончаю, когда он проникает глубоко в меня. Я чувствую его в своем лоне. Я никогда раньше не была сверху, и это ощущается совсем иначе. Не поддается определению. Я запрокидываю голову, давая волосам рассыпаться по спине, а затем впиваюсь ногтями в его плечи.

– Черт, – цедит он сквозь зубы, зарываясь лицом мне в грудь и удерживая меня. – Не двигайся, иначе все закончится слишком быстро.

Мои внутренние мышцы дрожат и сжимаются – я ничего не могу с собой поделать. Слишком приятно ощущать его внутри.

Он стонет, затем прикусывает мой сосок зубами, словно в наказание.

– Тебе нравится смотреть, как я разрываюсь на части, не так ли? – проводя языком по нежному бугорку, он скользит руками вверх по моей спине и запутывается в волосах. – Тебе нравится ставить меня на колени.

– Да… – Мне действительно это нравится. Это заставляет меня чувствовать себя сильной и желанной. Желанной, вожделенной. Я наклоняюсь вперед, нахожу его рот и провожу языком по его губам. Кэл стонет, теребя пальцами мои волосы, и начинает двигать бедрами. В такт ему я медленно приподнимаюсь и опускаюсь, пока наши языки сплетаются в беспорядочном поцелуе.

Он закрывает глаза.

Я продолжаю двигаться, подхватывая ритм.

Я скольжу, сжимаюсь и разжимаюсь вокруг него. Провожу руками по его волосам, щеке, подбородку, покрытому щетиной. Целую его невесомо, затем грубо. Он откидывает голову на спинку дивана и, обхватив меня руками, направляет мои движения. Его лицо застыло в зачарованном и ошеломленном выражении.

Он опьянен мной и тем, как я занимаюсь с ним любовью.

Поэтому я с легкостью произношу следующие слова.

Мне все равно, я просто должна их сказать.

– Я люблю тебя. – Прерывистый шепот срывается с губ. Вдох. Самый важный вдох, который я когда-либо делала. – Я люблю тебя, Кэл.

Я вижу, как его глаза распахиваются и стекленеют. Мы продолжаем двигаться вместе, соприкасаясь кожей. Его толчки становятся томными и настойчивыми. Он прижимает меня крепче, приоткрывая губы с резким вздохом.

И затем он кончает.

Не сводя с меня глаз, Кэл одной рукой сжимает мое бедро, а другой обхватывает подбородок. Не отрывая взгляда, он доводит меня до оргазма. Его лицо перекашивается от удовольствия, тело подо мной дрожит.

Я кончаю следом. Момент, ощущения, угол, под которым он входит в меня, – все это превращается во взрыв, разрушающий мое тело и душу. Из меня вырывается всхлип, когда я снова соединяю наши губы и проглатываю его стоны.

Как только искры рассеиваются и гаснут, я падаю ему на грудь. Мокрая от пота и удовлетворенная, я прячу лицо между его шеей и плечом, а затем вдыхаю его запах. Мы сидим так некоторое время. Наши обнаженные груди прижаты друг к другу, кожа скользкая и гудит. Он обнимает меня, прижимая к себе.

Я начинаю дремать.

По-прежнему ощущаю Кэла в себе, мои ресницы трепещут, веки становятся сонными. За окном урчит двигатель, в соседней комнате работает холодильник, из коридора доносится храп котенка, а стук его сердца сливается с моим.

И сквозь все это, клянусь, я слышу три коротких слова, когда засыпаю…

– Я люблю тебя.

Глава 22

Люси

Кофейня переполнена – всем не терпится провести эту солнечную субботу за общением и чашечкой кофе после особенно суровой зимы. Я врываюсь в кафе в комбинезоне в горошек и с двумя аккуратными косичками.

Заметив его у углового окна, я задумываюсь, улыбнуться мне или закричать.

– Привет, Люси, – говорит он, поднимаясь со стула и глядя на меня со смесью грусти. Когда я подхожу, он добавляет: – Не думал, что ты придешь.

Неужели я похожа на ту, кто отказывается от планов?

Я никогда не отказываюсь от встреч, даже если что-то идет не так, как задумывалось. С ним же я очень хотела встретиться.

Прошло слишком много времени.

На моем лице появляется улыбка. Я зашла слишком далеко, поэтому не могу сейчас сдаться.

– Конечно, я пришла. Я рада с тобой увидеться. – Когда его плечи слегка расслабляются, а настороженность во взгляде испаряется, я наклоняюсь, чтобы обнять его. – Как у тебя дела?

Грег отстраняется и приглаживает волосы цвета ириски, затем теребит манжеты своего бордового свитера с длинными рукавами. Улыбка, появляющаяся на его губах, выглядит искренней и как бы говорит, что с ним все в порядке.

Сейчас у него все хорошо. Настолько хорошо, насколько это возможно.

– У меня все хорошо, Люси… у меня действительно все хорошо. – Мы оба выдвигаем свои стулья и садимся друг напротив друга. Грег вертит в руках кофейный стаканчик, на мгновение отводя взгляд в окно, а затем смотрит на меня, все еще улыбаясь. – Это был трудный путь, но в конце концов мы всегда находим выход, верно? – добавляет он. – Кстати, ты отлично выглядишь. Как проходит восстановление после операции?

Для меня было приятным сюрпризом увидеть Грега, пока я, подавленная и измученная, лежала в больнице. Он навестил меня один раз, только чтобы принести мне растение в горшке и хоть как-то подбодрить, в чем я отчаянно нуждалась в те мрачные недели.

– На самом деле очень даже хорошо. У меня не было никаких проблем, и я довольно быстро вернулась к своим обычным занятиям. Правда, я злилась, что не могу гулять со своими собаками, однако на этот случай у меня имеется отличная команда поддержки. – Я улыбаюсь шире. – Конечно, визиты к врачу были не из приятных, но я в надежных руках.

Он медленно кивает, наблюдая за мной, и в его глазах вспыхивают воспоминания о прошлом. Затем он моргает, возвращая во взгляд огонек.

– Я знал, что у тебя все пройдет хорошо, – говорит он мне. – Не как у Джесс… у нее все было иначе. Она… – он опускает подбородок. – Ее прогноз не звучал оптимистично.

Я хмурюсь, когда вспоминаю слова Джессики. Ярко-голубые глаза, солнечные волосы и бесконечный энтузиазм, который всегда переполнял меня, даже в самые пасмурные дни. Я всегда верила, что именно она помогла мне стать такой, какой я есть сегодня. Она всегда заставляла меня улыбаться, даже после того как умерла.

Откашлявшись, я говорю:

– На самом деле у нас с ней один и тот же диагноз. Я не осознавала, что ее состояние было более серьезным, чем мое.

– Ну, не совсем один и тот же. У тебя тетрада Фалло, а у нее была гипоплазия левого отдела сердца. Врожденный порок сердца тяжелой степени. При нем смертность выше. Большинство пациентов не доживают и до двадцати лет.

Я сжимаю руки на столе.

Я этого не знала.

Джессика всегда говорила, что у нас одинаковый диагноз и что с нами все будет хорошо. Что у нас есть надежда прожить долгую жизнь. Мы встретились в больнице, где нам делали одну и ту же операцию на клапане легочной артерии, и тогда она пообещала, что мы выкарабкаемся вместе.

Она заверила, что мы будем жить, пока не состаримся и не поседеем. Выйдем замуж за тех, кого полюбим больше всего на свете, родим детей, будем ездить отдыхать семьями.

Грег замечает, как я напрягаюсь, и делает большой глоток кофе, прищурившись над чашкой.

– Ты не знала?

Я медленно мотаю головой, от этого открытия у меня сжимается грудь. Я сглатываю.

– Она мне этого не говорила. Я думала…

Я думала, что умру молодой, как и она.

У меня перехватывает дыхание, когда я смотрю на свои побелевшие костяшки пальцев.

– Черт, – шепчет он, сжимая чашку в пальцах. – Это похоже на Джесс. Она не хотела волновать тебя или позволять думать, что ей… осталось недолго, понимаешь? Вы двое были так близки. И она знала о твоей подруге, которая умерла, так что, думаю… она просто пыталась защитить тебя.

Я киваю, на глаза наворачиваются слезы.

Как мы похожи – Джесс и я. И тут до меня доходит, что я поступила точно так же с Кэлом: я не сказала правду о своем состоянии, не хотела давать повода для волнений. Я преуменьшала свои проблемы со здоровьем, так как боялась, что он подумает, будто я захочу его бросить.

Что я с ним ненадолго.

Джессика понятия не имела, что ложь приведет к обратному результату. Все это время я мучилась от мысли, что мне уготована ее участь. Вероятно, она предполагала, что я узнаю правду после ее смерти.

И мне следовало быть осторожнее, прежде чем предполагать худшее. Мой диагноз внушал надежду, врачи всегда были настроены оптимистично. Но потеря Джессики потрясла меня до глубины души.

Если умерла она, то и я могу умереть.

Я смахиваю скатившуюся слезинку и быстро втягиваю воздух.

– Прости, я просто поражена. – Я заставляю себя улыбнуться, прогоняя меланхолию. – Я думала… все это время я думала…

– Ты не умрешь. – Грег бросает на меня выразительный взгляд через стол, его глаза насыщенного темно-карего цвета наполнены искренностью. – Не от этого. Не в ближайшее время.

Я настороженно улыбаюсь.

– Послушай, – начинает он, отодвигая чашку и складывая руки на столе, – у каждого из нас свой срок. Никто не вечен. Джессике было известно об этом, и мне тоже. Я знал, что она покинет этот мир раньше остальных, но не знал когда. Черт, я даже не думал, что это произойдет так скоро. Жизнь – штука неожиданная, случайная. Мы можем лишь ценить моменты, которые у нас есть. Пока они у нас есть.

Я киваю, понимая, что он прав. Я всегда старалась придерживаться того же девиза.

– Ты остался с ней… хотя и знал, что это причинит боль, – бормочу я.

Он улыбается мне такой же грустной улыбкой.

– Конечно, ведь я любил ее. Я любил ее больше всего на свете. И до сих пор люблю… Я бы прошел с ней тот же путь, даже зная, что будет дальше. – Грег снова смотрит в окно, его голос срывается, глаза затуманиваются. – Эта потеря чуть не убила меня, но я все равно бы ни на что не променял прожитые с ней годы. Я бы сделал это снова, если бы пришлось. Если бы я мог вернуть ее еще на одно мгновение, еще на одно объятие, еще на один поцелуй, я бы сделал это, даже если потом мне снова пришлось бы пережить то же самое горе.

Я протягиваю руку через стол и крепко сжимаю его ладонь в своей.

Грег моргает в ответ и со вздохом, полным эмоций, произносит:

– Не позволяй своему диагнозу определять твою жизнь, Люси. Дорожи каждым мгновением. Найди свою любовь, держись за нее и никогда не позволяй страху брать верх. – Он сжимает мою руку, смягчая выражение лица. – Сейчас я счастлив… с Энджи. Я не забыл о Джессике, но продолжил жить дальше. И думаю, каждому из нас стоит так поступать. Мы храним прошлое, крепко запираем его и носим с собой, но мы больше не живем в нем. Мы извлекаем из него уроки и продолжаем жить в настоящем, – говорит он.

Я еще долго буду помнить его слова после того, как выйду из кафе. Я сохраню их вместе с теми фразами, которыми мы обменялись после. Сохраню каждое приятное воспоминание, наполненное шутками, смехом и любовью.

Я храню истории и моменты, которые никогда не забуду.

Я храню Джессику, папу и Эмму в своем сердце.

В нем всегда есть место для них.

И там есть место для каждого нового, прекрасного переживания, которое выпадет на мою долю. В нем есть место для всего.

Когда я переступаю порог дома Кэла и бросаю сумочку в прихожей, то сразу же чувствую витающий вокруг запах жженого сахара. Я морщу нос, замечая, как из кухни выплывает облако дыма, а собаки начинают карабкаться по моим ногам, требуя внимания.

– Кэл?

– Черт. Я здесь.

Я следую за голосом Кэла, отмахиваясь от результата его неудачной готовки.

– У тебя все хорошо?

– Не совсем. Готовить сложно, а выпекать еще сложнее. – Кэл машет кухонным полотенцем, пытаясь выгнать дым через окно. – Карамель, черт бы ее побрал, сгорела в духовке. Я пытался испечь для тебя хлеб. – Он вздыхает, упирая руки в бока. – Даже сходил в магазин за круглой бугристой формой для выпечки. Наверное, мне следовало положить ее на поднос или что-то в этом роде.

Не в силах скрыть улыбку, я заглядываю в духовку и замечаю «круглую бугристую форму для выпечки», которая на самом деле называется просто «противень».

– Кэл, это так мило, – говорю я ему, закрывая дверцу духовки и сдерживая кашель.

– Мне стыдно. Мне очень стыдно.

– Не стоит. Хлеб выглядит прекрасно.

– Наверное, в нем уже появились ядовитые испарения из духовки и в конце концов я убью тебя им. Я облажался.

Я почесываю щеку, стараясь не рассмеяться.

– Вовсе нет. Уверена, это вкусно. – Поворачиваясь обратно к духовке, я беру прихватку и выкладываю хлеб на противень, затем закрываю дверцу. Когда я снова поворачиваюсь к Кэлу, он выглядит несчастным. – Серьезно, он выглядит потрясающе. И миленько.

Кэл качает головой, не веря ни единому моему слову.

Прошло больше недели с момента нашего примирения и с той ночи, когда я рухнула ему на грудь в полном блаженстве. Я бы не сказала, что официально вернулась к нему… но вроде так оно и есть. Я заехала домой на следующее утро, чтобы забрать своих собак и чемодан, доверху набитый вещами.

Кэл целыми днями работает в автомастерской, а я подрабатываю в приюте, однако наши вечера проходят за ужинами, киномарафонами, долгими прогулками с собаками и близостью, которой я никогда раньше не испытывала.

И, конечно же, сексом.

Слишком много секса.

Мы стали зависимы друг от друга. Мы проводим каждую ночь, завернувшись во влажные от нашего пота простыни и бормоча друг другу на ухо восхитительные слова. Мы облюбовали всю мебель, стены и даже заднее сиденье моей машины после пятничного выступления в винном баре. Он сказал, что ничто так не возбуждает его, как мое пение.

Я ненасытна.

Мы ненасытны.

И я цепляюсь за эти моменты, смакую их. Я отказываюсь зацикливаться на чем-либо, кроме них.

Что бы то ни было.

Шагнув вперед, я обхватываю Кэла за талию и притягиваю к себе, зарываясь лицом в его футболку, пахнущую одеколоном. Запах дыма смешивается с ароматом бурбона, и я улыбаюсь, уткнувшись в его грудь.

– Зачем ты испек мне хлеб? – спрашиваю я приглушенным голосом. Он притягивает меня ближе и гладит ладонями спину.

– Ты ела его каждое рождественское утро, – шепчет он. – В прошлое Рождество его не было.

Это правда: хлеб – устоявшаяся традиция на Рождество, а также на мой день рождения. Мама готовила его специально для меня, пока я не переняла эту традицию.

Кэл целует меня в макушку.

– Мы с Эммой приходили открывать подарки перед обедом, и в доме все еще пахло корицей и сахаром, – тихо говорит он. – А потом мы бежали в наш дом и открывали другие подарки, пока Эмма играла на пианино.

На этот раз воспоминания не заставляют меня плакать. В горле не першит, а сердце не рыдает. Пока нахожусь в безопасных объятиях Кэла, я по-настоящему привязана к этому моменту.

– Я хочу сыграть тебе песню.

Я моргаю и поднимаю голову. Он смотрит на меня остекленевшими глазами, нервно улыбаясь. Мои руки сжимаются вокруг него, и я задыхаюсь от восторга.

– Серьезно?

Он кивает.

– Я так и не нашел ту старую песню, которую написал для тебя когда-то… – Он замолкает, его явно переполняют чувства. – Скорее всего, я выбросил ее, полагая, что больше никогда не найду радости в музыке, – говорит он. – Я много чего испортил.

У меня замирает сердце.

– Ты написал ее… для меня?

– Да, – он снова сглатывает. – Я собирался сыграть ее для тебя на твой четырнадцатый день рождения. В то время до этого оставались месяцы, но я не знал, сколько дней или недель уйдет на написание. Как бы то ни было, я кое-что из этого вспомнил и попытался соединить воедино, добавив новые детали. Когда я попросил у тебя немного времени на раздумья, на самом деле я просто хотел побыть в одиночестве и довести песню до совершенства.

Я не знаю, отстраниться ли мне и расплакаться или обнять его крепче.

– Кэл…

– Она не идеальна, Люси, – отмахивается он с самоуничижительным смешком. – Точнее, она так же идеальна, как жалкий хлеб в духовке.

– Значит, она прекрасна, – улыбаюсь я.

– Ага. Давай остановимся на этом. – Кэл расцепляет наши объятия и отступает на шаг, взъерошивая волосы. – Я много лет не играл. В лучшем случае клавиши заржавели.

Будучи ошеломленной, я скольжу взглядом по его лицу: на нем отражаются неуверенность и уязвимость. Моргая и пристально глядя на него, я тереблю одну из своих кос, не зная, что сказать. Все, что мне в итоге удается, – это прохрипеть:

– Сыграй ее для меня.

Его взгляд смягчается сквозь затянувшийся дым.

Я киваю, а затем он ведет меня за руку в гостиную и выдвигает скамеечку для фортепиано.

Он поднимает крышку рояля, и я занимаю место рядом с ним; мое сердце бьется со скоростью мили в минуту. Я наблюдаю, как Кэл нажимает на белые и черные клавиши, сидя с серьезным выражением лица. Он на мгновение закрывает глаза, когда Кики запрыгивает на подушку рядом со мной, а Зефирка устраивается у моих ног. Стрекоза тоже забирается ко мне и сворачивается клубочком на животе у Зефирки.

– Песня называется «Мелодия сердца», – говорит он грубоватым голосом. – В ней нет слов, потому что я далеко не поэт, но, может, ты когда-нибудь добавишь их. Я написал ее в стиле Дориана. Это была любимая песня Эммы.

Мои глаза блестят, когда я думаю о ее последней записи в дневнике.

«Мелодия сердца – выражение внутренней сущности человека, его идентичности и смысла существования».

Я задерживаю дыхание и жду.

Первая нота разрывает тишину, и от тяжелых эмоций у меня перехватывает дыхание. А когда звучит следующая нота, из глаз текут слезы. Слезы счастья. Соленые и теплые, они описывают этот момент и показывают его силу.

Волшебство.

Его форма проста, все еще немного неотточенна, но непоколебима в своей искренности.

Я закрываю глаза и отключаюсь, упиваясь мелодиями, которые напоминают мне о поцелуях, сладких, как сахарная вата, и звездном свете в его глазах. Обещания о вечности растаяли в тот момент, когда звезды исчезли.

Потерянные маленькие девочки и сны о светлячках. Он играет о том, как звезды сошлись без нас и как прошли целые годы.

О трагедии и воспоминаниях, воскрешении и желаниях.

Музыка звучит в биении наших сердец, в ритмичности наших поцелуев.

Мелодия сердца.

Последняя нота разносится по всей комнате, и Кики тихонько вздыхает, положив подбородок мне на плечо. У меня перехватывает дыхание. Слов нет. Глаза Кэла остаются закрытыми еще долго после того, как стихает мелодия. Он тоже вздыхает, и это больше, чем просто вздох. Это эпилог.

Минуту спустя его взгляд встречается с моим, он расслабляется, убирая пальцы с клавиш, а затем моргает несколько раз. Медленно и испытующе.

После этого Кэл говорит:

– Вот почему я механик.

Я вскакиваю с диванчика и обнимаю его.

В мгновение ока мои руки обвивают его шею, а радостный всхлип достигает уха. Он поворачивается, а затем приподнимает меня и сажает к себе на колени. Кэл выгибает спину, отчего с клавиш срываются диссонирующие аккорды.

– Это было прекрасно, – шепчу я, запуская пальцы в его волосы. Наши взгляды встречаются. Он запрокидывает голову, чтобы посмотреть на меня. – Такая красивая, такая совершенная. Она прозвучала как…

– Я люблю тебя.

Остальные слова превращаются в пыль у меня на языке. С губ срывается только стон. Я сглатываю и, в замешательстве моргая, смотрю на него. Это признание эхом отдается во мне.

– Что? – выдыхаю я.

– Я люблю тебя. – Он повторяет это с уверенностью. Не колеблется, не запинается. – В тот день, сидя на тротуаре в центре города и проливая слезы на белоснежный зимний покров, ты прижималась ко мне, умоляя меня полюбить тебя когда-нибудь, – хрипло произносит он. – По правде говоря, уже тогда я любил тебя, но был чертовски полон решимости бороться с этим чувством, думая, что ты заслуживаешь лучшего. Боже, я был так глуп. – Кэл целует меня в приоткрытые от шока губы и обхватывает мой затылок руками. – Оказывается, эти слова так легко произнести. Я люблю тебя, Люси.

Я плачу, позволяя ему осыпать поцелуями мою шею.

– Любовь не требует усилий, – говорит он. – Любить тебя так легко.

Слезы смешиваются с искренним смехом, когда я обнимаю его, крепко сжимая.

– Я люблю тебя, – говорю я ему. – Я полюбила тебя с того самого дня, когда ты бросил в меня баскетбольный мяч у себя во дворе, а затем подмигнул и сказал, что, если я попаду в цель, ты станешь моим другом.

– И ты не попала в цель.

Я прижимаюсь к нему губами, а он улыбается во время поцелуя.

– Наверное, я не хотела, чтобы мы были друзьями.

Глава 23

Кэл

Я вижу ее впервые за семь лет.

Она выглядит так же, как и прежде, если не считать серебристых прядей, вплетенных в ее каре, и морщинок в виде гусиных лапок, обрамляющих глаза.

А еще кольцо с огромным бриллиантом у нее на пальце, которое ей подарил не мой отец.

– Кэллахан.

Я сжимаю руку Люси все крепче.

– Привет, мам.

Я чувствую, что примерз к ступеньке крыльца. Это гигантское крыльцо, наверное, больше, чем весь гребаный дом, в котором я вырос. Мрачная обида пытается прокрасться внутрь, но я сдерживаю ее, обнимая Люси за талию и поглаживая по пояснице. Она прижимается ко мне, и ее улыбка такая яркая, что с лихвой компенсирует то, чего мне так не хватает.

– Дана, я очень рада тебя видеть. Ты выглядишь потрясающе, – щебечет она рядом со мной.

– Пожалуйста, давайте зайдем в дом, пока я не расплакалась. Люси, твоя мама придет?

В ответ она кивает и тянет меня вперед, потому что, вероятно, я не в состоянии сделать это самостоятельно.

– Она уже едет и скоро будет здесь.

Разговор превращается в бессмысленные фразы, поэтому я молча вхожу в большой коридор и поднимаю взгляд на люстру, которая, как мне кажется, стоит дороже, чем мой мотоцикл.

Это не для меня.

Я живу просто, скромно, и, возможно, это одна из причин, по которой я прекратил с ней общение. Ее новая жизнь не сходилась с моей. Она напоминала о том, что как раньше уже не будет, что папа и Эмма умерли.

Я тверже камня в море.

Мама порхает по холлу, поправляя волосы и непринужденно болтая с Люси о всяких пустяках, пока я пытаюсь не впасть в полное оцепенение.

Но тут Люси успокаивающе сжимает мой бицепс и шепчет мне в плечо:

– Дыши, Кэл.

Я немного успокаиваюсь.

Делая глубокий вдох, я позволяю ему согреть мое замерзшее сердце, словно от прикосновения Люси мои мышцы расслабляются, а тревога немного спадает.

Я обнимаю ее в ответ.

Мама на минуту перестает говорить о торте с заварным кремом и направляет пристальный взгляд в мою сторону. Я смотрю на нее так, будто вижу впервые в жизни, хотя прошло семь лет.

Так мало и так много… Нет, пожалуй, для меня это все же целая вечность. Она незнакомка, а этот большой пустой дом – просто жилище.

– Я… ммм… так рада, что ты приехал, Кэллахан. – Она нервно сжимает кулаки, отчего пальцы становятся еще более костлявыми, а кожа – загрубевшей из-за того, что столько лет была лишена солнечного света. – Эрик на заднем дворе прячет пасхальные яйца с Мадлен и Софи.

Софи.

Если верить электронным почтовым сообщениям матери, которые я просматривал, но оставлял без ответа на протяжении многих лет, Софи – двухлетняя дочь Мадлен.

Интересно, был бы у Эммы сейчас ребенок? Ей было бы всего двадцать три, но это возможно. В ней всегда плескалось столько любви, что она вполне могла бы обзавестись к этому времени семьей.

Сглотнув, я напряженно киваю ей.

– Хорошо.

Никто ничего не говорит. Мы просто неловко смотрим друг на друга, отчего мне хочется развернуться и выпрыгнуть головой вперед из стеклянного окна.

Это было бы больно, но, вероятно, не так сильно, как от нахождения в этом доме.

Люси берет инициативу в свои руки, находя применение своему дару поддержать любой разговор.

– Итак! – сияет она. – Выглядишь просто прекрасно. Мне нравится твое платье. А дом – просто мечта. Он похож на картину.

Он действительно похож на картину.

Сделанную человеком.

Здесь нет воспоминаний и волшебства, которые могут возникнуть только в реальной жизни.

Я оглядываюсь по сторонам, поджимая губы.

– Тут мило, – бормочу я, пытаясь быть радушным, даже если это наглая ложь.

Моя мама видит меня насквозь, точно так же, как я вижу насквозь этот лживый фасад.

– Кэллахан, могу я…

Она откашливается, разглаживая свое светло-голубое платье.

– Можно тебя на пару слов?

Пару слов.

Уверен, что ей так много хочется сказать… А вот мне нет.

Когда на прошлой неделе она позвала меня на пасхальный бранч – как и каждый год, на любой праздник, с тех пор как я перестал выходить на связь, – я в очередной раз хотел проигнорировать ее приглашение. Однако Люси увидела это сообщение, когда мы лежали, прижавшись друг к другу после занятий любовью, и посоветовала мне принять его. Своего рода предложение о примирении. Первый шаг к тому, чтобы склеить хотя бы этот кусочек в моем сердце.

Рядом не было Эммы, которая могла бы склеить все воедино, но у меня была Люси с ее оптимизмом, доблестным сердцем и глазами, полными солнца.

Я уступил, хотя ее метод был больше похож на принуждение, поскольку в тот момент ее рот обхватывал мой член. Я бы, наверное, согласился на все, находись она у меня между ног.

Целый день чистить туалеты. Оплачивать счета, которых у меня даже нет. Есть кузнечиков в качестве ежедневного источника белка.

Конечно. Потрясающе.

Просто продолжай использовать свой идеальный рот.

Меня охватывает неприятное волнение, и я начинаю чесаться, желая, чтобы Люси закончила эту часть дня за меня. Загладила вину, поболтала о пустяках, извинилась. Люси хороша в этом.

Но, как бы ужасно это ни звучало… мне нужно покончить с этим самому. Я должен это сделать. Люси хочет, чтобы я это сделал, и, думаю, Эмма тоже этого хотела бы.

– Хорошо, – говорю я, мой голос, как наждачная бумага, а в горле сухо, как в пустыне.

Мама сияет и на мгновение становится похожа на сестру. Те же зеленые глаза, та же улыбка с ямочками на щеках, которые появляются, когда ее охватывает чистая и неподдельная радость.

Я опускаю взгляд на свои ноги, сосредотачиваясь на потертых кроссовках, а не на экстравагантной керамической плитке.

Люси проводит ладонью по моей руке, переплетая наши пальцы для быстрого пожатия, а затем отпускает меня.

– Я выйду и представлюсь. Я здесь, если понадоблюсь.

Я смотрю на нее с самой лучшей улыбкой, на какую только способен, и киваю.

Думаю, теперь я сам по себе.

Мама ведет меня по бесконечным коридорам, увешанным фотографиями и предметами декора, которые она, вероятно, купила в модных художественных галереях на чужие деньги. Я просматриваю фотографии, вспоминая то, что упустил: моего отчима Эрика и его дочь от предыдущего брака. Все фотографии в рамках изображают идеальную маленькую семью. Никакой темной истории, никакого трагического прошлого. Мама на всех снимках счастлива и улыбается, и это причиняет боль.

Я ненавижу то, что это причиняет боль.

И тут я натыкаюсь на другой снимок, прежде чем мы сворачиваем в спальню.

На нем мы: я, Эмма, мама и папа. Мы сидим на скамейке у береговой линии округа Дор. Эмма сжимает в липкой руке ванильный рожок, а я облизываю клубничный. Папа ставит Эмме ро́жки. Мама обнимает меня одной рукой и кладет голову мне на плечо. Она попросила прохожего сделать снимок, чтобы запечатлеть на нем всю семью.

Через долю секунды Эмма уронила мне на колени мороженое, из-за чего я взвизгнул, потому что оно было холодным и растеклось мне в плавки.

Затем я бросился за ней в воду, и мы смеялись, пока не стало трудно дышать.

Я замираю в коридоре, не отрывая взгляда от фотографии. Разум погружается в воспоминания.

– Я много думаю о том дне, – шепчет мама, сжимая мою руку.

Я вздрагиваю, не осознавая, что она стоит так близко. К слову, я вообще забываю, что она находится рядом.

В горле стоит ком – большой, болезненный, металлический и соленый.

– Я думаю об этом каждый день.

Она сглатывает, а затем на долю секунды опускает взгляд и вновь его поднимает.

– Тигренок…

– Не надо. – Я съеживаюсь и поднимаю руку. – Не надо, мам. Ты не называла меня так много лет.

– Я не видела тебя много лет.

– Ну, в этом ты можешь винить только себя. – Гнев закипает во мне, преодолевая апатию. Я сжимаю челюсти и встречаю ее обиженный взгляд, устремленный на меня. – Я здесь, и на данный момент этого должно быть достаточно. Я пытаюсь, – говорю я ей. – Я не простил тебя… я еще не готов.

Я знаю, она хотела услышать не эти слова, но я не могу предложить ей иное.

На большее потребуется время. Больше времени, чем обычный пасхальный бранч.

Мама поджимает губы и качает головой, сдерживая слезы.

– Я всегда хотела только лучшего для тебя, – хрипит она. – Для всех нас.

– Ты хотела самого лучшего для себя, – возражаю я, тыча пальцем в воздух. – Ты вступила в новые отношения, когда земля на могиле отца была еще свежей.

– Потому что, не сделай я этого, меня постигла бы та же участь, что и его, – парирует она, разрываясь от эмоций. – Все скорбят по-разному. Никто не справляется с последствиями трагедии одинаково. Я утопала в горе, и мне нужно было схватиться за что-то новое, что помогло бы мне подняться и окончательно не утонуть. Вот как я справлялась с утратой. Возможно, тебе это показалось бессердечным, но мне это было необходимо. И я думала, ты поймешь. Думала, ты увидишь, как я пытаюсь начать все сначала и создать для тебя хорошую жизнь. Но ты возненавидел меня за это. – Ее губы дрожат, слезы текут по щекам и размазывают макияж. – Я отчаянно пыталась сохранить твое благополучие и стабильность.

– Ты украла меня из единственного дома, который у меня был. От моей единственной настоящей подруги. Ты заменила их, как только представилась возможность.

Она выглядит потрясенной.

– Я не заменяла их, Кэллахан. Как ты мог о таком подумать? – медленно выдыхая, она мотает головой. – Они были для меня всем. А когда ты теряешь все, что у тебя есть, то начинаешь искать то, что заполнит твою зияющую пустоту.

Я сжимаю кулаки.

– Меня было недостаточно, чтобы заполнить эту пустоту?

– Тигренок… – Еще больше слез стекает по раскрасневшимся щекам. – Я пыталась сделать как лучше для нас обоих. Ты все, что у меня осталось. Я хотела найти в себе силы, чтобы вырастить тебя, исцелить, провести через боль, а для этого мне нужно было стать лучшей версией себя. Жить в том доме… – она закрывает глаза от боли, – я не могла. Я не могла там оставаться и подумала, что переезд – к лучшему. Если я плохо справилась с этим… прости, детка. Мне очень, очень жаль. Я почти не помню те месяцы, потому что была полностью опустошена и ослеплена потерей.

В моей груди зарождается едва уловимый намек на сочувствие.

Я знаю, что ей было больно.

Она тоже была опустошена. И я отчетливо помню, как обнаружил ее свернувшейся в позе эмбриона на полу спальни Эммы. Она сжимала в кулаке четки и молилась сквозь рыдания.

Молилась об исцелении, о наставлении.

«Скажи мне, что делать. Просто скажи мне, что делать», – взмолилась она, обращаясь к пустой комнате.

У меня перехватывает дыхание, когда я отвожу взгляд и сцепляю пальцы за головой.

– Ты вела себя так, будто их никогда не существовало, – говорю я с горечью в голосе. – Прямо в этом доме, который никогда бы не стал моим, ты познакомила меня с людьми, которых я должен был называть отцом и сестрой. Ты улыбалась. Ты выглядела счастливой.

Она прикусывает губу, смаргивая слезы.

– Мать делает то, что должна, – шепчет она. – Я не была счастлива… ни тогда, ни сейчас. Я была полна надежд. И хотела, чтобы ты это увидел. Надежд на лучшее будущее, на хорошую жизнь – на то, что хорошая жизнь все еще будет, несмотря на разбитое сердце.

– Ты любишь его?

Она резко вздыхает, глядя на меня затуманенными глазами.

– Конечно, я люблю его. Любовь к кому-то другому не уменьшает той любви, которую я испытывала к твоему отцу или к Эммали. В этом мире есть место для всех. Всегда есть место для большей любви, если ты готов ее принять.

Я не отвечаю. По правде говоря, я не знаю, что сказать. Я не знаю, что и думать обо всем этом. Часть меня понимает. Я понимаю, что люди справляются с горем по-своему, и моим способом было самоизолироваться и наброситься на других, прибегнуть к наркотикам и токсичным порокам. Это ничуть не лучше.

Полагаю, что лучше и быть не может.

Нет лучшего способа пережить худший из возможных сценариев, которые преподносит тебе жизнь. Есть только тот путь, который ты выбираешь. Она выбрала свой путь, я – свой.

Они не совпали.

Что мне выбрать в итоге? Продолжать утопать в своей вине и обиде, чувствуя себя при этом паршиво? Или же открыть свое сердце, собрать осколки нашего с матерью столкновения и отпустить прошлое – что тоже далеко не легкий путь.

Думаю, мне решать, какой дорогой я хочу идти.

Маме не нужно сразу отвечать. Она видит, что я оттаиваю, видит противоречие в моих глазах, поэтому принимает все как есть и кивает в сторону спальни.

– Я хочу тебе кое-что показать, – мягко говорит она, затем заходит в хозяйскую спальню.

Делая глубокий вдох, я следую за ней. Когда я переступаю порог, у меня перехватывает дыхание. Из меня вырывается захлебывающийся вздох.

Комната напоминает о прошлом, представляя собой шкаф со скелетами. Она увешана лентами с концертов Эммы, моими баскетбольными трофеями. Детские рисунки, гобелены, лоскутное одеяло ручной работы, которое мы с сестрой сшили холодным зимним днем. Украшения, семейные фотографии, старая вывеска отцовской автомастерской, когда она называлась «Бишоп Автосервис», его удочки и спортивные сувениры.

И стеклянная банка со старыми орхидеями. Лепестки уже потемнели и засохли, но они все еще на месте. Все еще сохранились.

Мама подходит ко мне, берет мою руку в свои ладони и проводит большим пальцем по моим костяшкам. Затем она шепчет изо всех сил, на которые способна:

– Я никогда не заменяла их, Кэллахан. Я никогда о них не забывала.

Я моргаю, глядя на нее, пытаясь сдержать эмоции, которые вот-вот вырвутся наружу.

– Я обещаю тебе… они все еще живы.

* * *

Я не могу оторвать от нее глаз.

Ее кожу цвета слоновой кости украшает кружевное платье лавандового оттенка. Улыбка не сходит с ее лица с тех пор, как мы приехали сюда. Люси чувствует себя здесь как дома, и я немного завидую ей. Она легко может сделать любой дом уютным, добавив в него немного смеха и света.

Фарра и моя мама беседуют в соседней комнате, рассказывая друг другу истории, накопившиеся за многие годы, а я сижу за обеденным столом и наблюдаю, как Люси доедает свой десерт. Лаймовый пирог. Его приготовила мама. Он оказался не такой вкусный, как у Люси, но я съел все до последнего кусочка.

Я отодвигаю тарелку, когда Софи, ковыляя, подходит ко мне и дергает за штанину.

– Торт, – говорит она.

Я не поправляю ее, но, думаю, она имеет в виду пирог.

Люси протягивает ей вилку, и малышка обегает стол, чтобы откусить кусочек. Они обе хихикают, когда струйка крема стекает по ее подбородку.

Моя сводная сестра Мадлен выходит из кухни, держа в руках полотенце. Ее волосы собраны в аккуратный пучок рыжевато-каштанового цвета и перевязана желтым бантом.

Эмма любила желтый цвет. Он был ее любимым.

– Маленький монстр, кажется, обожает вас двоих, – говорит она, сверкая белоснежными зубами. Ее взгляд останавливается на мне, и улыбка становится еще шире. – Было так приятно увидеть тебя сегодня, Кэл. Прошло много времени.

В последний раз, когда я видел Мадлен, она была шестнадцатилетней непослушной девчонкой, сбегающей из дома только потому, что отец не позволил ей поехать на «Ауди» к своему парню.

Я думал только о том, как ей чертовски повезло, что у нее все еще есть отец.

Той ночью я ушел и не вернулся.

Я сглатываю и киваю.

– Да. Извини, что… отсутствовал. Я пытаюсь это изменить.

– Я понимаю, – кивает она и, все еще улыбаясь, понимающе кладет руку мне на плечо.

– У тебя есть столько времени, сколько нужно. Мы никуда не денемся.

Я наблюдаю, как она подхватывает Софи на руки, дует ей на живот, а затем, окутанная детским смехом, возвращается на кухню. Тем временем мой отчим, выходя через дверь во внутренний дворик, взъерошивает упругие кудряшки Софи и целует дочь в макушку, а после машет мне рукой.

Я киваю в ответ.

– Я горжусь тобой, – тихо говорит Люси. Наши взгляды встречаются, а затем она отодвигает свой стул и перебирается ко мне на колени. Когда она наклоняется для поцелуя, ее волосы приятно щекочут мои щеки. Скользя руками по моему подбородку, Люси отстраняется, и я замечаю блеск в ее глазах. – Я так горжусь тобой.

Я обнимаю ее, чувствуя, как на душе становится легче. От нее пахнет сладким нектаром и весной.

– Ммм. Ты знаешь, что я здесь только из-за твоих губ.

Она моргает, осознавая подтекст сказанного, а затем, смеясь, прижимается ко мне лбом.

– Я рада, что смогла тебя убедить.

– Думаю, я тоже.

Мои слова искренни, поэтому, когда она поднимает голову, в ее глазах загорается серьезный настрой.

– Здорово.

Я киваю, чувствуя, как от эмоций сжимается горло.

Люси снова целует меня, медленнее, нежнее, затем прижимается к моей груди, перебирая пальцами волосы у меня на затылке и удовлетворенно вздыхая.

– Есть кое-что, что я хочу сделать, – шепчет она мне в воротник. – Нужно сделать.

– Да?

Она медленно качает головой.

– Я расскажу тебе об этом, когда мы вернемся домой.

Дом.

Сжимая ее в объятиях, я смотрю в окно, сквозь стекло которого струится солнечный свет. На заднем дворе начинает цвести маленькое вишневое деревце.

Наступила весна.

И впервые в жизни мне не кажется, что наступила очередная долгая зима.

Глава 24

Кэл

8/4/2013

«Тринадцать»

Сегодня мой тринадцатый день рождения.

Мама устроила для меня большую вечеринку, так как я вступила в подростковый период, но меня на самом деле не волнуют ни сюрпризы, ни подарки. Я просто в восторге от того, что увижу своих друзей и семью, устрою танцевальную вечеринку и съем торт с малиновой начинкой. Вкуснятина!

Я знаю, что мама и папа попросят меня загадать желание и задуть свечи, поэтому я много думала об этом последние дни. Это очень важно, понимаешь?

Одно желание. Только одно.

А потом приходится ждать целый год, чтобы загадать другое.

Хорошая новость в том, что, кажется, я уже загадала свое желание – прямо сейчас, когда наблюдаю из окна своей спальни за тем, как Кэл и Люси бросают баскетбольные мячи на подъездной дорожке. Я знаю, чего хочу пожелать сегодня вечером.

Прости, но я не могу тебе сказать. Потому что тогда это не сбудется.

Пока-пока!~

Эмма

* * *

Я заглушаю двигатель мотоцикла, заезжаю на подъездную дорожку и поправляю солнечные очки на макушке. Закат окутывает Люси пурпуром и золотом, пока она стоит во дворе перед домом, просто глядя на горизонт. Ее руки сложены на груди, волосы развеваются на теплом ветру.

Десять лет назад в этот день не было заката. Он был скрыт за грозовыми облаками. Не знаю, почему я обратил на подобное внимание, когда мы ехали на фортепианный концерт Эммы, поскольку это не было поворотным моментом или чем-то в этом роде. Закинув ногу на ногу и ерзая в своем красивом красном платье, она что-то рисовала рядом со мной на заднем сиденье, покусывая ручку. Папа включил радио на полную громкость, и из динамиков зазвучала песня CCR Who’ll Stop the Rain.

Я взглянул на Эмму, рисующую капли дождя со счастливыми рожицами в своем блокноте на спирали, и это заставило меня улыбнуться. Ей всегда нравился дождь. Ей также нравились золотые закаты, но дождь заставлял ее чувствовать себя свободной. Эмма была девчушкой, которая танцевала в лужах и пекла пироги из грязи. Однажды она сказала мне, что, если идет дождь, значит, небо просто хочет устроить небольшое приключение.

Я посмеялся над ней, обозвал дурочкой и взъерошил ее волосы так, что они разлетелись в разные стороны, а потом она ударила меня по руке и велела идти в свой угол.

Черт.

Я действительно скучаю по ней.

Люси наконец поворачивается, чтобы взглянуть на меня. Юбка ее лимонно-желтого платья в белую полоску колышется на ветру. Ее лицо – смесь очарования и меланхолии, губы изгибаются в улыбке, но в глазах блестят непролитые слезы.

Я спрыгиваю с мотоцикла и направляюсь к ней, засовывая руки в карманы.

– Скоро все должны быть здесь, – говорю я, глядя поверх ее головы на небо, расцвеченное оранжевыми пятнами. Когда я перевожу взгляд на нее, она медленно кивает. – У тебя все хорошо?

Люси делает глубокий вдох и смотрит через двор на свой старый дом, выцветший до василькового цвета. Ставни теперь белые, а не темно-синие, но клянусь, это не мешает мне услышать тихий смех, доносящийся из окна второго этажа, где Люси и Эмма сочиняли песни и устраивали танцевальные вечеринки, а потом зарывались в спальные мешки и погружались в приятные сны.

Люси разглаживает платье.

– Думаешь, это хорошая идея? – Она с беспокойством закусывает губу, в глазах появляется неуверенность. – Может, это ошибка?

Признаюсь, я не был уверен в затее провести поминки спустя десять лет после гибели моей младшей сестры, да еще и на заднем дворе дома, где мы выросли.

Двадцать пятое мая всегда было для меня днем траура. Мысль о том, чтобы еще больше утяжелить и без того унылый день, казалась… болезненной.

Я не был уверен, что смогу пережить еще одни похороны.

Но однажды вечером, листая страницы дневника Эммы, я передумал, когда увидел такую картину: собака Люси, Зефирка, лежит растянувшись у моих ног, а Кики и Стрекоза свернулись калачиком на маленькой розовой собачьей кроватке в другом конце комнаты. Люси крепко спит рядом со мной на диване, ее волосы щекочут мое бедро, а рояль слева сияет клавишами из розового дерева и слоновой кости. Когда взгляд упал на вырезанное имя Эммы, я наконец понял смысл идеи Люси.

Это были вовсе не похороны – это был праздник жизни.

Ее жизни.

Трудно радоваться жизни после потери. Где нет ни танцев, ни смеха, ни тусовщиков, ни шумных людей. Нет ощущения праздника, когда ты закапываешь любимого человека в могилу, а затем засыпаешь его землей и сорняками.

Ты не думаешь о времени, которое вы провели вместе, или о прекрасных моментах, которые тебе посчастливилось разделить с ними, – ты думаешь только о зияющей дыре, которую они оставляют в тебе. Впереди трудные дни. Долгая жизнь без них.

Тогда не было никакого праздника.

Однако Эмма заслуживает того, чтобы ее чествовали так же, как она чествовала каждую маленькую, но ценную вещь. Капли дождя и орхидеи. Грязные лужи и снегопад. Музыку, звезды и молнии.

Для нее все было важно.

У всего было название. У всего была цель.

Я качаю головой, глядя на Люси, пока она ждет моего ответа.

– Это не ошибка, – заверяю я, и в моих словах сквозит правда. – Это вовсе не ошибка.

Она делает еще один глубокий вдох, позволяя тревоге упасть с ее плеч. Я наблюдаю, как они расслабляются. Наблюдаю, как настоящая, сияющая улыбка возвращается к ней. Кивнув, она делает шаг навстречу моим объятиям и прижимается щекой к моей груди.

– Думаю, мне это было нужно, – шепчет она.

Я целую ее в макушку и провожу ладонями по спине.

– Думаю, нам всем это было нужно. – Она что-то бормочет, уткнувшись в мою футболку и обдавая ее теплым дыханием. – Кэл?

– Да? – спрашиваю я.

– Как думаешь, чего она хотела в тот день?

Сглотнув, я вспоминаю запись на день рождения Эммы, сделанную за месяц до того, как все ее желания навсегда остались среди звезд. Конечно, нет никакого способа узнать ответ на этот вопрос, но если я что-то и знаю о своей сестре, так это то, что она никогда ничего не желала для себя. Люди, которых она любила, всегда стояли для нее на первом месте.

– Точно не знаю, – признаюсь я, поглаживая ее волосы и глядя на заходящее солнце. – Но… мне хочется верить, что оно сбылось.

– Да, – улыбается она, прижавшись ко мне. – Мне тоже.

* * *

Я с благоговейным трепетом оглядываюсь на толпу людей.

Я не ожидал, что их будет так много. Люси весь последний месяц развешивала листовки в кофейнях и оставляла приглашения в почтовых ящиках по соседству. Она ожидала увидеть небольшую группу: семью и близких друзей, может быть, нескольких соседей, которые помнили Эмму и историю нашей семьи.

Но их оказалось много.

Слишком много.

Сотни людей вплотную стоят на заднем дворе моего старого дома и делятся друг с другом историями. Кто-то смеется, кто-то плачет. Я прислоняюсь к колонне во внутреннем дворике, пока кто-то курит рядом сигару. Я наблюдаю, как дым поднимается вверх, к звездам. Группы людей прижимаются друг к другу, держась за руки, и я перевожу взгляд с одного лица на другое. Мама, отчим, сводная сестра и Софи. Мама Люси и ее дальние родственники. Рой Аллансон и его жена Джоан. Алисса, Нэш, Джемма и Нокс. Джолин. Множество соседей и местных жителей. Вера, которая весь вечер бросала на меня любопытные взгляды, и горстка безымянных добровольцев из приюта.

И вот Люси настраивает свою гитару.

Сегодня вечером она споет песню, которую пыталась спеть много лет, но так и не смогла. Я ловлю ее взгляд, мерцающий в свете фонаря на другом конце двора, а затем улыбаюсь, когда она откладывает гитару и направляется ко мне, явно нервничая от предстоящего выступления.

– Я… я не могу поверить, что столько народу собралось, – заикаясь, произносит она, откидывая назад волосы. Ее руки покоятся на затылке, радужки сверкают серебряными крапинками среди синевы. Звезды и желания. – Это… – Ее голос затихает, когда она оглядывает двор. Она не может найти нужных слов.

– Это все, чего ты хотела, – заканчиваю я за нее. – Все, чего она заслуживает.

Люси со слезами на глазах кивает мне, затем берет за руку.

– Я нервничаю, когда начинаю петь. Мне еще никогда не удавалось спеть эту песню до конца.

Я мысленно возвращаюсь к похоронам. Люси стояла на подиуме, ее гитара отчаянно дрожала в руках. Слезы текли по ее белому как мел лицу. Голос дрожал, она едва держалась под тяжестью горя.

Она рассыпалась в извинениях, когда, спотыкаясь, спустилась по ступенькам, кинула гитару и бросилась в объятия матери.

Она произнесла всего четыре слова.

Я притягиваю ее к себе и нежно обхватываю лицо ладонями. Сегодня на ее щеках красуется румянец, а глаза горят решительностью. Я не сомневаюсь, что она справится с этим.

– Просто представь, что ты стоишь на сцене в винном баре. Ты окутана сиянием гирлянд и полна решимости, – говорю я ей, целуя в лоб. – Такая красивая, такая сильная. Ты покорила меня. Ты очаровываешь каждого, кто слышит твое пение. – Я снова целую ее, и последние слова заглушаются в ее волосах: – Сегодня ты просто поешь для нее. Пой для Эммы. Больше никого не существует.

Держась за мою рубашку, она прижимается ко мне.

– Спасибо.

Я наклоняюсь к ней и одариваю легким поцелуем, затем прижимаюсь носом к ее нижней губе и, слегка надавливая на челюсть, языком проскальзываю в рот. Она такая чувственная и сладкая. Ее тело расслабляется, пока она растворяется в поцелуе и скользит руками по моим бицепсам, крепко сжимая их.

Я отстраняюсь и, глядя прямо в глаза, откидываю ее волосы назад.

– Пой как ангел. – Улыбка озаряет лицо Люси ярче, чем фонарики, готовящиеся к запуску.

Она благодарно кивает и тянется ко мне для еще одного поцелуя, после чего Фарра уводит ее прочь. Люси вприпрыжку пересекает двор и, схватив гитару, крепко прижимает маму к себе. И тут я вздрагиваю, когда кто-то подходит ко мне сзади.

Данте, к моему удивлению, обнимает меня за плечи, а Ике и Кенни следуют за ним. Я без особого энтузиазма пригласил ребят перед уходом с работы, но не думал, что они действительно придут. Я не думал, что мы… так близки.

– Как ты держишься, босс? – спрашивает он, хлопая меня по спине, после чего садится рядом, засунув руки в карманы брюк. – Я почти не узнал тебя, если бы не этот вечно хмурый взгляд.

Я выдавливаю из себя смешок.

– Не думал, что вы, придурки, придете.

– А почему, черт возьми, мы не должны были прийти?

Ответ застревает у меня в горле, а затем я выдыхаю.

У меня нет ответа.

Я перевожу взгляд с Данте на Ике и на Кенни – все трое здесь, все поддерживают меня.

Они делают то, что делают друзья.

Может, я был не прав, что все это время насмехался над их заявлениями о дружбе. Может, я был слишком слеп и просто не мог поверить, что кто-то искренне заботится обо мне.

Данте в знак приветствия поднимает кружку с пивом и делает большой глоток, а Кенни пододвигает ко мне чашку кофе. Я тянусь за ним, кивая в знак благодарности. Ике прижимается ко мне плечом, и в этом нет ни напряжения, ни странности. Все кажется правильным.

Так и должно быть.

Они жмутся ко мне, пока Люси, перебирая струны гитары, подходит к микрофону, установленному под высоким кленом. Она делает сердечное заявление, изливая слова благодарности.

Все замолкают, склонив головы в ожидании и приобняв любимого человека, стоящего рядом.

А затем она начинает петь.

If I Die Young.

Пока Люси сидит на высоком табурете под кленом, ее глаза остаются закрытыми, а поза напряженной. Ее голос срывается на первых четырех словах, но она быстро приходит в себя, когда сжимает гитару так, словно она – спасительное одеяло. Успокаивающее объятие.

Она поет песню от начала до конца, произнося слова с силой и уверенностью. Как я и предполагал. Она плачет, но эти слезы не душат ее. Они не отвлекают от того, что она хочет сказать.

Раздаются хлопки, когда последняя нота затихает в тишине поздней весенней ночи. Люси смотрит прямо на меня, с гордостью держа гитару высоко над головой и издавая сдавленный всхлип облегчения.

Я поднимаю руки, точно так же, как на баскетбольной площадке много лет назад, когда мяч со свистом пролетал через сетку и две мои любимые девочки с радостным визгом прыгали с трибун.

Победный бросок.

Победа.

Я перевожу взгляд с Люси на свою маму: она стоит по другую сторону усаженного апельсиновыми деревьями двора. Мама улыбается мне сквозь слезы, а затем кивает. Я не могу понять, что это значит, тем не менее принимаю этот жест.

У нас все будет хорошо.

Может, не сегодня, может, не завтра, но когда-нибудь.

Я улыбаюсь в ответ.

После этого направляюсь к Люси через лужайку и, взяв ее за руку, веду к ряду горящих фонариков. Мы берем по одному себе, и толпа повторяет за нами. Через секунду все поднимают их к небу. А на счет «три» мы с Люси обмениваемся нежными взглядами и отпускаем их.

Они поднимаются все выше и выше, плывут и покачиваются. Люси сжимает мою руку, а затем бросается в объятия своей матери точно так же, как в тот унылый дождливый день десять лет назад. Воспоминание на мгновение завладевает мной, прежде чем что-то еще привлекает мое внимание.

Сначала я думаю, что это фонарь, но вдруг краем глаза замечаю крошечный луч света. Когда я поворачиваю голову влево, то начинаю моргать в замешательстве.

Это не фонарь. Это… светлячок.

У меня перехватывает дыхание, потому что на дворе все еще май. Я никогда не видел светлячков раньше июня.

И он один.

Он порхает ко мне, мерцая среди моря фонарей. Один маленький светлячок освещает небо. Инстинктивно я поднимаю указательный палец, моя грудь сжимается, а сердце бешено колотится под ребрами.

Я почти задыхаюсь, когда он садится на меня.

Возможно, я действительно задыхаюсь.

Я издаю звук, в котором отражаются радость и горе, удивление и неверие.

Светлячок скользит по ладони, хлопая крылышками, а нижняя часть его брюшка сияет, как светило. Он не задерживается надолго, его крошечные ножки щекочут мой палец. Моя рука дрожит от чувства, которое я не могу выразить словами. Мой пульс учащается, кровь бурлит, но тело замирает, а ошеломленные глаза устремляются на насекомое, которое вспыхивает еще раз, словно в знак прощания.

Затем он улетает.

Я смотрю, как светлячок исчезает в небе, сливаясь с фонарями, взмывающими к бесконечному звездному небу.

По моей щеке скатывается слеза.

Одна слеза. Один маленький светлячок.

Я бросаю взгляд на Люси, но ее затуманенные и залитые лунным светом глаза устремлены в небо. Она крепко обнимает свою маму.

Похоже, Люси ничего не видела, не была свидетельницей этого момента.

Он предназначался только мне.

Запутавшись в корнях горя прошлого, мы можем так много потерять. И никто даже мысли не допустит, что мы способны благодаря этому приобрести.

Внутреннюю силу. Возможность. Признательность. Стойкость.

Мы часто их не замечаем, поскольку подавляем своим страданием.

Тем не менее они существуют. В горе есть красота, проблеск света, скрытый в дыму.

А порой, если в кои-то веки повезет, то и…

Любовь.

Глава 25

Люси

Пять месяцев спустя

Кэл наматывает мои волосы на кулак, а затем, запрокидывая мою голову назад, дергает за них.

– О-о-о, – стону я. Другой рукой он скользит от моей груди к бедру и крепко сжимает его. Я лежу лицом вниз на кровати, а Кэл пристроился сзади. Кремовое полотенце, в которое я была завернута, теперь окутывает мои лодыжки. – Да, да… – он не снимал одежды после того, как поймал меня выходящую из душа, а лишь спустил джинсы с бедер. Он буквально сразу развернул меня и, наклонив, вошел внутрь.

Я люблю подобные спонтанные моменты, когда Кэл хочет овладеть мной. Никаких предварительных ласк, только грубый, настойчивый секс.

Пока я впиваюсь ногтями в покрывало, в дверь спальни скребутся собаки. Кики всегда путает мои стоны удовольствия с готовящимся убийством.

Застонав, Кэл наматывает мои волосы на руку и рывком толкает на колени, пока я не становлюсь раком.

Он ускоряет темп.

О мой бог.

Это так приятно. Слишком приятно.

И в этот момент мой телефон начинает на полную громкость исполнять мелодию «Ура», а это значит, что мама чем-то обеспокоена. Вероятно, моей машиной. Вчера всего лишь меняли масло, но для мамы поездка в автомастерскую означает, что машина неисправна и на ней нельзя ездить.

Я вслепую протягиваю руку, чтобы выключить мелодию, но Кэл удерживает меня за талию, отчего телефон соскальзывает с прикроватной тумбочки и падает на пол. Мелодия прерывается, а Кэл резко, глубоко и целенаправленно входит в меня.

– О… мой бог. – Я едва не падаю лицом вниз, но он не отпускает меня, а вместо того наклоняется вперед, чтобы укусить за плечо.

– Ты так хорошо ощущаешься. Ты такая узкая и сладкая, – стонет он. Пружины кровати скрипят в такт его толчкам. – Тебе нравится такой секс, не так ли? – Кэл проводит языком по моему плечу, задевая шею. – Я знаю, тебе это чертовски нравится.

– Да, пожалуйста… не останавливайся. О-о-о.

– Люси?

Мне кажется, я слышу, как мое имя шепчут из далекой-далекой галактики, но я уже зашла слишком далеко. Оргазм вспыхивает предательскими искрами, когда Кэл просовывает руку мне между бедер и доводит до изнеможения.

– Кончи для меня, солнышко. Скажи, как сильно тебе это нравится. – Он зарывается лицом в изгиб моей шеи и плеча, тяжело дыша и ускоряя темп. – Да, черт возьми.

Я кончаю, выкрикивая его имя и постанывая громче, чем трубящее стадо слонов.

– Люси!

Уткнувшись лицом в матрас, я начинаю приходить в себя от наслаждения, как вдруг слышу голос.

Меня охватывает ужас.

– Мама? – Я с трудом принимаю сидячее положение, когда Кэл выходит из меня, и оглядываю комнату, чтобы посмотреть, не материализовалась ли она каким-то образом здесь. Слава богу, нет. Подавшись вперед, я наполовину свешиваюсь с кровати и нахожу на полу свой упавший телефон. Конечно же, вызов принят.

Прошло уже две минуты.

Мне кажется, моя душа покидает этот мир.

Я перевожу взгляд на Кэла, но он в замешательстве смотрит на меня.

– Доброе утро, миссис Хоуп, – беспомощно бормочет он в трубку, пожимая плечами. – Не знаю, что еще сказать.

Я нащупываю телефон и прикладываю его к уху, пытаясь вспомнить, что было произнесено вслух, кроме моих стонов. На ум приходит только «узкая и сладкая» и «секс», поэтому я в панике выпаливаю:

– Привет! Мы печем кекс! – Повернувшись к Кэлу, я громко добавляю с выпученными глазами: – Мне так нравится наш кекс, Кэл. Ты молодец!

Он обхватывает подбородок рукой и, закрывая глаза, мотает головой.

В ушах у меня стоит ужасающая тишина, на фоне которой кто-то царапает ногтями меловую доску. В итоге мама выдавливает робкое:

– Прости?

– Мы готовим, мам. Торт. Два кекса. У Кэла идеально… сладкий и мускусный вкус, – беспомощно бормочу я. – А вот мой подгорел. Ужасная потеря. Грустно.

– Люси, ты…

– Связь прервана, извини! Должно быть, это детекторы дыма. Мне пора. Пока! – Я завершаю разговор и швыряю телефон через всю комнату, как будто это может повернуть время вспять.

Я падаю навзничь на кровать с пылающим лицом. В этот момент дверь спальни распахивается, и животные врываются в комнату.

Потрясающе.

Вечеринка зрителей, следящих за аудиоспектаклем в прямом эфире, окончена.

– Кики, сюда! – Собака запрыгивает на кровать и лижет мне ухо. Зефирка бросается за Кики, и они обе начинают играть, наступая мне на лицо и перекрывая дыхательные пути, пока я вырываюсь, как боец ММА.

– Господи. – Кэл берет собак под мышки и выносит их из спальни, а Стрекоза скачет следом. Затем он запирает дверь и, откинувшись на стену, обеими руками проводит по лицу. Он все еще слегка возбужден. Натягивая джинсы, он с недовольным ворчанием дергает молнию.

Я не могу удержаться от смеха и закрываю лицо руками.

– Умора, Люси, – ворчит Кэл, снова приближаясь ко мне. – Теперь твоя мама знает, как звучит слово «секс» и как я его произношу, трахая ее дочь.

Я смеюсь еще громче.

– Кекс? Серьезно?

Вытирая слезы, я приподнимаюсь на локтях.

– Я разволновалась. Кекс, секс…

– Господи. Мне нужен кофе.

Я резко выпрямляюсь.

– Но… ты же… знаешь, – я надуваю губы, многозначительно поглядывая на его пах.

– У меня собачья слюна стекает по телу. Настроение испортилось.

Ворча, он открывает дверь. Животные толпятся у его ног, но он исчезает в коридоре.

Набрав в легкие побольше воздуха, я выдыхаю и натягиваю через голову рубашку, а после следую за Кэлом на кухню, где он наливает себе чашку кофе.

Он смотрит на меня с едва заметной улыбкой, теперь уже одетый в синие джинсы с новой пряжкой и футболку с надписью «Уголок Кэла». Ту, что без опечатки.

– Кофе?

– Нет, спасибо, – говорю я, прислоняясь к стойке, пока он садится за стол. – Может, мне стоит пригласить Алиссу на осенний фестиваль с нами сегодня?

– Она не захочет идти туда.

Я поджимаю губы.

– Откуда ты знаешь?

Он делает глоток из новой кружки, которую я ему купила, с надписью: «Нет смысла быть пессимистом. Все равно ничего не выйдет».

– У нее свидание.

– Быть того не может. Она бы мне сказала.

– Вряд ли. – Он делает еще глоток, глядя на меня поверх кружки. Я прищуриваюсь, переваривая услышанное.

– С кем?

– Ни с кем.

– Кэл, – ворчу я.

– Ладно. С Данте.

– Что? Это невозможно.

– Ладно. Тогда ни с кем.

Уставившись на него, замолкаю: мой мозг отказывается понимать смысл слов «Свидание, Алисса и Данте» в одном предложении. Я почувствовала искру влечения между ними в ту ночь, когда потеряла девственность в туалете бара, но Алисса была непреклонна в своем равнодушии к Данте.

Почему она мне не сказала?

– Почему она мне не сказала?

– Не знаю. Скорее всего, стыдится. – Кэл ставит кружку на стол и откидывается на спинку стула. – Данте почти ничего не сказал – только то, что они случайно встретились на вечеринке у общего друга и все прошло не так уж ужасно. Они договорились поужинать.

Поужинать.

Поужинать!

Я тут же отправляю ей сообщение.

Я:

Ужин?!

Маленькие точки начинают двигаться и танцевать.

Алисса:

Я люблю ужинать.

Я:

Почему ты не рассказала мне о свидании с Данте?

Алисса:

Ммм. Я собиралась сказать тебе об этом после того, как мы вместе поеди́м сегодня вечером в очень низкопробном ресторане, где мы едва ли скажем друг другу хоть слово и почти не посмотрим в глаза. То есть это не свидание.

Я:

Похоже на свидание. И на предательство.

Алисса:

Никакого предательства, только унижение. Обещаю, позже я расскажу тебе обо всех деталях. Желаю повеселиться сегодня на осеннем фестивале! Люблю тебя:)

Вздохнув, я отправляю ей несколько эмодзи с сердечками, прежде чем Кэл обхватывает меня за бедра и сажает к себе на колени. Он прижимается с поцелуем к моей шее, овевая ее своим дыханием, а затем поднимается к моему подбородку и останавливается на губах.

– Ммм. Ты поцелуешь меня сегодня вечером на колесе обозрения вот так же? – Я улыбаюсь, открывая ему еще больше своей шеи, чтобы он мог полюбоваться ею. – Тот первый поцелуй был довольно скромным.

– Скромный? – Он слегка рычит, кусая меня за ухо. – Я пытался быть джентльменом. Это был твой первый поцелуй. – Он прикусывает мою мочку. – И мой первый поцелуй тоже.

У меня перехватывает дыхание.

– Неужели?

– Да. Ты была единственной девушкой, которую я когда-либо видел и хотел видеть, Люси.

Я таю у него на коленях, обвивая руками его шею. Он продолжает ласкать мою кожу языком и зубами.

Приблизив свой рот к моему, он шепчет напротив моих губ:

– Потом я не видел тебя девять лет, и мой мир перестал быть четким.

Я расплываюсь в улыбке, когда наши языки встречаются в чувственном прикосновении. Я напеваю ему в рот, кладу ладони на щеки и шепчу в ответ:

– Теперь ты можешь видеть его более отчетливо?

– Кристально.

Минуту спустя его джинсы оказываются спущены до середины бедра, а мои трусики отброшены в сторону. Я двигаюсь вверх-вниз у него на коленях. Кэл постанывает и прижимается лицом к моей груди, держась рукой за мои волосы. Проходит совсем немного времени, прежде чем его теплая сперма разливается внутри меня.

Надеюсь, все, что он сейчас видит, – это звезды.

Полчаса спустя Кэл неторопливо выходит из парадной двери, чтобы провести несколько часов на работе. Я провожаю его с термосом кофе и долгим поцелуем, в то время как Стрекоза карабкается по моей икре, желая заполучить объятия.

Когда Кэл выезжает на своем мотоцикле с подъездной дорожки, я достаю телефон и просматриваю новое текстовое сообщение, которое только что пришло.

От мамы.

Ой.

Я открываю его и краснею.

Мама:

Надеюсь, тебе понравился ваш «кекс». Да будет вам известно, что я не возражаю против любых побочных продуктов вашей «выпечки» примерно через девять месяцев. – Мама

В воздухе витает аромат сладких яблок и теплого сидра, когда мы спрыгиваем с мотоцикла Кэла и несемся через парковку, уворачиваясь от дошкольников с леденцами в костюмах привидений. Я мысленно возвращаюсь на год назад, когда мы с Кэлом посетили именно этот фестиваль и между нами возникла крепкая связь.

Дружба.

Больше чем дружба.

В тот вечер он предложил отвезти меня к нему домой на «секс», а я подумала, что он хочет поиграть в настольные игры за чашечкой чая, пока мы будем обниматься и поедать кумбайю.

Я потираю лоб, прогоняя смущение из головы, пока мы идем к билетной кассе.

– Колесо обозрения? – Я улыбаюсь, перекидывая волосы через плечо и поправляя свой ржаво-коричневый свитер, а затем поднимаю взгляд на гигантское колесо, светящееся фиолетовым и индиго.

Кэл снимает шапочку и чешет затылок, следя за моим взглядом. Он выглядит слегка взволнованным. Интересно, был ли у него напряженный день на работе, учитывая, что Кенни всю последнюю неделю находился в свадебном путешествии.

– Сидр? – Он поворачивается ко мне, моргая.

– Давай.

Я стою в очереди на кассу, пока Кэл заказывает один стакан сидра с шипучкой и приносит его мне. Он роется в карманах в поисках никотиновой жвачки, после чего достает одну из упаковки.

Определенно он взволнован.

– Что не так? – Я сжимаю сидр в ладонях, вглядываясь в напряженное выражение его лица. В ответ на мой вопрос мускул на его челюсти напрягается, и он качает головой. – Ты выглядишь нервным.

– Нет.

Меня пронзает мысль.

– Баскетбольный матч. Ты же не думаешь, что сможешь победить дважды, а? – Я приподнимаю брови и отпиваю сидр.

Он немного расслабляется, засовывает руки в карманы, и в его взгляде снова появляется блеск.

– Попался.

– Моему медвежонку панде нужен компаньон. Но я не настаиваю…

– Тебе просто нравится смотреть, как я потею.

Я ухмыляюсь.

– Верно. Причем в разных ситуациях.

Звездный свет падает на нас, пока мы переходим от игры к игре, пачкая одежду в боях на водяных пистолетах, бросая пластиковые мячи в ведра и смеясь до тех пор, пока я, опьяненная сидром, не тащу Кэла на баскетбольный матч-реванш. Это самая короткая очередь в ряду. От подсвеченного обруча исходят устрашающие звуки.

– Пожалуйста, на этот раз не трать всю свою зарплату.

– Не притворяйся, что моя преданность тебе не по нраву, – говорит он. Когда Кэлу подбрасывают оранжевый мяч, он улыбается, машет рукой, а затем отдает его мне. – Твоя очередь.

Я таращусь на него.

– Координация у меня как у картошки.

– Я люблю картошку.

Нравится мне это или нет, но картошка не умеет бросать мячи. Как и ожидалось, я ни разу не попала. Кэл выигрывает три раунда, но ни один мяч даже близко не пролетает через сетку.

Я надуваю щеки от поражения.

– Колесо обозрения? – Я пытаюсь еще раз, глядя через его плечо на большое колесо.

Его взгляд затуманивается на долю секунды, прежде чем он соглашается.

– Хорошо. – Взъерошив волосы, он тянется к моей руке. – Идем на колесо обозрения.

Кэл взваливает меня на спину, обхватывая под коленями, и мы пробираемся сквозь толпу. Вокруг нас, держась за руки, снуют парочки, поедающие розовую и голубую сахарную вату. Крепче обхватив шею Кэла, я кладу подбородок ему на плечо и начинаю против воли покачиваться на его спине.

Жизнь теперь совсем другая.

В прошлом месяце я официально выставила свой дом на продажу после долгих, мучительных месяцев предпродажной подготовки, покраски и тщательного благоустройства. Нужно было многое сделать, учитывая, что я купила его по низкой цене, так как надеялась, что останусь там надолго. Это то, чего я хотела в то время. Нужно было что-то починить.

Или, может, я просто хотела что-то исправить.

В любом случае это был изнурительный процесс, который не давал мне, Кэлу и моему дяде Дэну покоя бо́льшую часть лета, пока мы вносили последние штрихи, необходимые для успешной продажи. Завтра у нас день открытых дверей, и мне не терпится посмотреть, что из этого выйдет.

Переезд в дом Кэла дался мне без особых усилий. Постепенно, день за днем, я привозила новые коробки с вещами и украшала его комнаты так, чтобы в них чувствовалась частичка меня. Собакам там нравится, они проводят много времени, гоняясь за белками на заднем дворе и загорая на веранде со Стрекозой, свернувшейся между ними.

Там я чувствую себя как дома.

Он похож на дом, по которому я скучала; дом, который, как я думала, никогда больше не найду.

Кэл прижимает меня к себе, и мы подходим к колесу обозрения. Когда мои ноги касаются земли, я оглядываюсь по сторонам, понимая, что мы тут единственные посетители. Служащий у ворот машет нам, чтобы мы садились в кабинку. Его серебристые густые брови с энтузиазмом шевелятся.

Я беру Кэла за руку.

– Мы здесь одни, – замечаю я, поднимая взгляд на колесо и множество пустых кабинок.

– Нам повезло. – Он сжимает мою руку и тянет меня вперед. – Пойдем.

Мои волосы рассыпаются по плечам, когда я бегу вперед, чтобы не отстать от него, и успеваю заметить, как служащий подмигивает мне, прежде чем мы проскальзываем в одну из кабинок. Предохранитель опускается, и я придвигаюсь ближе к Кэлу, отчего наши бедра соприкасаются. Я обхватываю рукой его колено.

– Это нечто особенное… все колесо принадлежит только нам. – По мне разливается тепло. Я поворачиваю голову к Кэлу и замечаю, что его карие глаза мерцают в лунном свете. – Все кажется каким-то волшебным, понимаешь?

– Да. – На его лице появляется мягкая улыбка. – Понимаю.

Когда мы начинаем подниматься, он обнимает меня за плечи и притягивает к себе. Я закрываю глаза, в животе все ухает, когда колесо уносит нас в небо, а осенний ветерок крадет мое дыхание.

– Когда мы были здесь в последний раз, я не хотел уходить, – бормочет Кэл, пока мы поднимаемся на вершину.

Я льну к нему, крепче сжимая его колено. Свежий воздух наполняется ностальгическим вздохом. Открыв глаза, я устремляю взгляд в звезды: каждый огонек превращается в полосу света и словно падает вниз.

– Я помню, что чувствовала в ту ночь на колесе. Грусть, полную надежды. Грусть из-за всего потерянного и надежду на то, что все еще впереди. А также растерянность… неуверенность. – Я смотрю на него. Выражение его лица скрыто наполовину тенью, наполовину светом звезд. – Я влюблялась в тебя и не знала, что делать.

В тот миг, пока я произношу эти слова, мы уже начинаем спускаться вниз, готовясь сделать второй круг.

Кэл берет меня за руку и массирует мой безымянный палец.

– Я тоже влюблялся в тебя. Быстро и безрассудно. Нырнув в это чувство с головой и не ощущая ни опоры под ногами, ни просвета под ними. – Он сглатывает. – Я никогда раньше не влюблялся так сильно. Это пугало.

Я понимающе киваю.

Наши пальцы переплетаются.

– Не каждая влюбленность причиняет боль, – говорит он. – И она не заканчивается катастрофой. Порой мы тонем в ней. – Кэл поджимает губы, глядя перед собой стеклянными глазами, а затем выдыхает последние слова: – И учимся чему-то новому.

Колесо опускается.

Мое сердце воспаряет.

– Люси… – Прочищая горло, он ерзает на своем сиденье, после чего отпускает мою руку, чтобы порыться в кармане пальто.

Я мягко улыбаюсь, с любопытством наблюдая за тем, как он нервно вздыхает.

И в этот момент колесо останавливается.

Я слышу скрип шестеренок, шарниров.

Оно останавливается наверху, прямо среди звезд.

На какую-то ослепительную секунду меня охватывает страх, а затем он растворяется в… неверии. Это невозможно.

Мы ни за что не сможем снова застрять на чертовом колесе.

Вместе.

Во второй раз.

Я поворачиваю голову влево и смотрю вниз на море людей: некоторые из них машут и свистят нам. Впиваясь пальцами в колено Кэла, я мотаю головой.

– Что… – Я оглядываюсь на него, и слова застывают на кончике языка.

Глаза наполняются слезами.

Из горла вырывается писклявый всхлип.

Бриллиантовое кольцо сверкает в лунном свете.

Я задыхаюсь, прикрывая рот рукой.

– Кэл…

– Люсиль Энн Хоуп.

– Боже мой.

– Солнышко, – шепчет он, уставившись на кольцо, а затем и на меня. Оно в форме сердца и украшено бриллиантами из розового золота. – Я видел, как ты играла во дворе перед домом в детстве. Ты сидела на земле, выдергивая травинки из земли и бросая на меня любопытные взгляды, пока я играл в баскетбол на своей подъездной дорожке. Я боялся заговорить с тобой, поэтому Эмма побежала через двор и потянула тебя к нам, сказав, что ты станешь нашим новым лучшим другом. Ты улыбнулась. Ты улыбалась так, словно сорвала джекпот, и я думал об этой улыбке каждый божий день долгие годы. Я жаждал увидеть ее снова. До сих пор жажду. – Он держит кольцо передо мной дрожащими пальцами. – Ты стала для меня глотком свежего воздуха, когда я заблудился в дыму. Теплом на моей коже, когда я неделями не видел солнца. – Он смотрит на меня с болью. С тоской. – Ты – мое приключение.

Слезы текут по щекам и, кивая, я шмыгаю носом; мое сердце бешено колотится.

– Будь моей женой, – хрипло произносит он. – Выходи за меня замуж.

Я разражаюсь слезами, а затем обнимаю его за шею и принимаюсь рыдать в воротник.

Кэл гладит меня по волосам одной рукой, пока в другой все еще держит маленькую черную коробочку с бриллиантовым кольцом.

Он покрывает мою кожу поцелуями и говорит:

– Дыши, Люси.

Глотая воздух за воздухом, я выдыхаю:

– Да.

– Да?

– Да. – Я отчасти смеюсь, но в основном плачу, а потом отстраняюсь и обхватываю его лицо ладонями. Я медленно киваю, вкладывая в каждое слово каплю уверенности: – Да, я выйду за тебя замуж. Разумеется.

Кэл расслабляется, на его лице расплывается улыбка. Он на мгновение закрывает глаза, словно впитывает мой ответ и запечатлевает его в своей памяти.

– Черт, – бормочет он. – Я действительно надеялся, что ты согласишься.

Я целую его, потом еще раз.

– Мне больше нечего было сказать.

Надев бриллиант на мой палец, Кэл бросает вниз взгляд на сопровождающего и кивает ему. Колесо возвращается к жизни. Держась друг за друга, мы делаем еще два круга под звездным небом, пока мои слезы утихают, а сердце бьется от осознания происходящего.

Мы сходим с колеса: на моем пальце кольцо, и он держит меня за руку.

Мы сходим с колеса, но мне кажется, в некотором смысле…

Мы навсегда остаемся в небе.

Глава 26

Кэл

Я бросаю ей мяч.

Люси неуклюже машет руками, дважды чуть не роняя его.

Это чертовски мило.

Сжимая баскетбольный мяч в крепкой хватке, она слегка приседает, а затем снова подпрыгивает, как пружинка, и выпускает его из рук.

Промах.

Грандиозный промах.

Мяч пролетает над землей как минимум на три метра, а затем падает и скатывается в канализационный сток несколькими домами дальше.

Она съеживается, складывая руки на груди.

– Зато я пеку вкусный банановый хлеб. Мне нравится убирать. Я никогда никуда не опаздываю, и мне нравится делать тебе минет.

– Зачем ты перечисляешь свои качества? У тебя уже есть кольцо.

Упомянутый бриллиант отражается от солнечного света и переливается, как крошечная призма. Люси крутит кольцо на пальце, неловко усмехаясь и пожимая плечами.

– На всякий случай, если мои баскетбольные способности заставят тебя сомневаться.

Я искоса смотрю на нее.

– Конечно. Это же так важно. Минеты – фантастика, а любовь – всепоглощающая сказка, но тот факт, что мы никогда не сможем посоревноваться в баскетболе, заставляет меня пересмотреть все.

– Я понимаю, – вздыхает она.

Посмеиваясь себе под нос, я надеваю бейсболку и качаю головой, после чего иду за мячом.

Рой Аллансон, держась за руки со своей женой, машет мне, проходя мимо.

– Выставляешь старый дом на продажу? – спрашивает он, указывая на табличку «Продается», торчащую на лужайке перед домом Люси. – Не могу сказать, что не буду скучать по радостным улыбкам этой девочки каждое утро, когда она выгуливает своих щенков.

– Приходи навестить ее в мастерской. Она теперь главная.

На самом деле не надо.

Пожалуйста, пусть ваша машина никогда не ломается.

– Правда? – Он одобрительно наклоняет голову. – Лучшее решение, которое ты когда-либо принимал, Бишоп. Она украшает то место.

Я наклоняюсь, подбираю мяч и зажимаю его под мышкой.

Назначить Люси главной было проще простого. За те несколько коротких месяцев, что она там проработала, ей удалось изменить мир к лучшему. Люси активно поддерживала порядок, баловала клиентов домашними угощениями и широкими улыбками, украшала общую атмосферу яркими красками и своими девчачьими свечками, координировала маркетинговые мероприятия и поднимала столь необходимый моральный дух.

Я с нетерпением жду утреннего звона колокольчиков. Мои ребята любят ее.

Я люблю ее.

Чертовски сильно.

Я улыбаюсь, кивая Рою.

– По состоянию на вчерашний вечер лучшим решением, которое я когда-либо принимал, было попросить ее стать моей женой.

– Да ну? – хохочет он, когда Джоан с радостным возгласом обнимает его. – Тогда я могу тебя поздравить. Твой старик был бы чертовски горд тобой, сынок.

Моя улыбка не исчезает, как обычно, при упоминании отца. На самом деле она даже немного светлеет.

– Да, – тихо отвечаю я. – Думаю, он был бы счастлив.

Они провожают меня приветственными взмахами и просьбой прислать приглашение на свадьбу, после чего заворачивают за угол, крепко взявшись за руки.

На мгновение я замираю, словно приклеившись ногами к тротуару. Именно здесь я катался на велосипеде с Эммой, ловил баскетбольные мячи на закате и делал снежных ангелов в разгар зимы. На тротуаре до сих пор красуются наши инициалы, которые мы оставили, когда нашли две палочки и прошлись ими по влажному цементу. Дополнили эту композицию листья кленов, которые срывались с дерева и, падая рядом с надписью, оставляли замысловатые узоры.

Воспоминания вспыхивают, наполняя меня теплом, а не болью в сердце. Я делаю глубокий вдох и выдыхаю. Отпусти ситуацию. Я не отпускаю сестру, но я отпускаю боль.

Для нее больше нет места.

Подбрасывая баскетбольный мяч в воздух несколько раз, я кидаю его перед собой, после чего возвращаюсь к Люси, склонившейся для обрезки розового куста.

– День открытых дверей прошел хорошо, – говорю я, опуская мяч на траву. – Твой агент считает, что к вечеру к нам поступит несколько предложений.

Она выскакивает из-за стола с садовыми ножницами в руке. Ветер треплет длинные каштановые волосы, и она убирает их с лица, заправляя за уши. На ее лице расцветает улыбка, платье щекочет ботильоны.

– Я готова, – выдыхает она, расправляя плечи. – Я готова попрощаться. – Люси поворачивается к маленькому домику, построенному из медовых кирпичей и хранящему вечные воспоминания, а затем разворачивается ко мне с затуманенным взором. – Наконец-то я готова…

– Я пропустила? Опоздала?

Позади меня раздается незнакомый голос, и я поворачиваюсь на месте, наблюдая, как по тротуару бежит запыхавшаяся девушка. Ее волосы, собранные в темно-каштановый хвостик, раскачиваются из стороны в сторону, когда она замедляет шаг и останавливается на краю подъездной дорожки.

У меня перехватывает дыхание.

Я не могу дышать.

– Я пропустила день открытых дверей? – спрашивает она, беспокойно переводя взгляд с меня на Люси, а после на дом.

Затем снова на меня.

Я моргаю, не в силах вымолвить ни слова.

Веснушки на ее носу. Кривая улыбка. Нефритово-зеленые глаза, которые напоминают мне о стеблях орхидей и бесконечном лете.

Девушка переводит дыхание и прочищает горло.

– Эм, извините, – нервно смеется она. – Это странно. Я живу с родителями через несколько улиц отсюда. – Она тычет большим пальцем через плечо. – Этот дом… всегда привлекал меня. В нем есть что-то особенное, понимаете? Я увидела его выставленным на продажу в то самое время, когда собиралась купить свой первый дом… – Она замолкает, переводя взгляд через мое плечо.

Я медленно поворачиваюсь и смотрю назад, обнаруживая Люси со слезами на глазах и приоткрытыми губами. Кажется, она видит то же, что и я.

Она похожа на Эмму.

Она выглядит именно так, как я представлял себе Эмму все эти годы спустя.

– Э-э… – Я обретаю дар речи, глядя вперед. – Да. Верно. У нас, э-э-э, был день открытых дверей, но…

Ее лицо вытягивается, плечи опускаются от разочарования.

– Но у нас нет контракта. – Слова Люси срываются. Она подходит ко мне и, взяв за руку, сжимает ее. – Мы с удовольствием рассмотрим ваше предложение.

Девушка прикусывает губу, в ее глазах вспыхивает огонек надежды.

– Боже мой. Хорошо, ничего себе! Я напишу своему агенту. – Широко улыбаясь, она протягивает нам руку. – Я Брианна. – Мы пожимаем друг другу ладони, как в замедленной съемке.

– Кэл.

– Люси.

Ее улыбка становится шире.

– Так приятно с вами познакомиться. Извините, если я веду себя странно, я просто… – взгляд зеленых глаз останавливается на доме, и она восхищенно вздыхает. – Мне кажется, это идеальный дом для начала.

– Это отличный дом, – кивает Люси. Слезы не текут, улыбка не сходит с ее лица. – Кэл вырос в нем, а я жила по соседству. Мы были друзьями детства, пока оба не разъехались, – объясняет она. – Вообще-то, я купила его в прошлом году… перед тем как мы с Кэлом возобновили отношения. Теперь пришло время отпустить его.

– О, ничего себе! Звучит как настоящая романтическая история.

Люси тихонько смеется.

– Да, это так. Можно книгу написать.

– Отличная идея, – щебечет Брианна, кивая с энтузиазмом. Ее взгляд скользит по маленькому домику, тонущему в свете солнца. Мерцающему, как светлячки. – В любом случае… я не хотела вас пугать. Мне пора идти. Спасибо, что приняли предложение.

Крепко держась за руки, мы оба одновременно киваем, не произнося ни слова.

Брианна снова вздыхает и дергает себя за конский хвост.

– Мне кажется, это правильно, – кивает она, медленно отступая назад по тротуару. Затем она быстро машет рукой и добавляет: – Это похоже на новое начало.

Мы наблюдаем за тем, как она, убегая трусцой, исчезает за углом.

Наши пальцы переплетаются.

Люси смотрит на меня, а я – на нее.

И мы молчим. Ни слова, ни единого намека. Я отпускаю ее руку и провожу ладонью по тыльной стороне. Затем вытягиваю шею, на мгновение переводя взгляд на тротуар, и опускаю его на лежащий в траве баскетбольный мяч. Направляюсь к нему и подбираю его.

Люси смотрит на меня с озадаченным выражением лица.

На моих губах появляется улыбка.

– Сделай бросок, и я отведу тебя в дом, раздену догола и буду боготворить до чертиков.

Широко и порочно улыбаясь, я бросаю ей мяч.

Она колеблется, прикусывает нижнюю губу и, посылая мне ослепительную улыбку, произносит:

– Договорились.

Люси бросает мяч в кольцо, отрывая кроссовки от земли.

Промах.

Еще один грандиозный промах.

И тогда я бросаюсь к ней, подхватываю ее за бедра и перекидываю через плечо, а она тем временем смеется, визжа от безумной радости, которая пронзает мое сердце.

Я все равно боготворю ее.

Эпилог

25/12/2028

«Новое начало»

Привет! Извини, что долго не писала, но в последнее время жизнь была очень напряженной.

В прошлом месяце Кейденс исполнилось четыре года… ЧЕТЫРЕ! Она – точная копия своего отца и с каждым днем становится все больше похожей на него. Она даже так же хмурится, когда раздражается.

Кейденс попросила подарить ей на день рождения баскетбольный мяч, и мы купили ей неоново-розовый. Потом Санта принес ей миниатюрное баскетбольное кольцо, которое мы установили в подвале, – и она расплакалась от счастья.

Думаю, в чем-то она похожа на меня.

Обе наши мамы задержались допоздна, чтобы помочь прибраться в гостиной, пока мы ели банановый хлеб и остатки печенья у камина. Это Рождество почему-то казалось особенно волшебным. Я сыграла на гитаре несколько праздничных песен, в то время как Кэл сидел за старым пианино Эммы, а Кейденс пела восхитительно фальшиво под аккомпанемент собак.

Совершенство.

Мистер Перкинс прижился в нашей семье. Милый старый кот остается молодым благодаря Стрекозе и ее неиссякаемой энергии. Зефирка и Кики немного сбавляют темп, но возраст не лишил их ни капли игривости. Мы думаем о том, чтобы в скором времени взять в семью еще одну собаку, потому что… а почему бы и нет? Всегда есть место для большего:)

В последнее время Кэл много помогал в «Святилище» в перерывах между своими сменами в мастерской, готовя нас к нашему грандиозному открытию. Я говорила, что мы добавили небольшой кофейный уголок и сцену для выступлений живой музыки? Не могу поверить, что моя мечта воплощается в жизнь. Вере понравилась эта идея, и мы потратили последние шесть месяцев на ее реализацию и рекламу.

О! Алисса и Данте неожиданно навестили меня на празднике, объявив о своей помолвке. Я была поражена. Шок и трепет сменились слезами радости. Я обняла ее так крепко, что мы обе чуть не опрокинули рождественскую елку. Я никогда не думала, что Алисса захочет зажить семейной жизнью, но, полагаю, у любви есть свойство подкрадываться к нам незаметно и разрушать все наши тщательно продуманные планы.

И, пожалуй, это прекрасно.

В любом случае мне пора заканчивать. Кейденс машет мне рукой, приглашая к кухонному столу, а панда Пинки садится рядом с ней. Она и ее папа ужинают хлопьями с шоколадным молоком. Они похожи как две капли воды.

Кэл тоже смотрит на меня. Я слишком хорошо знаю этот взгляд. Уверена, что мой день рождения вот-вот закончится на очень приятной ноте;)

Обещаю скоро написать снова. Ну а пока…

Впереди нас ждет огромное множество приключений.

Пока-пока! ~

Люси

КОНЕЦ

Благодарности

Джейк Хартманн, я люблю тебя. Спасибо тебе за эти великолепные обложки, которые я так люблю. Спасибо за то, что оформлял это чудо из двух книг (и не один раз), за то, что давал мне много часов на написание этой истории, за то, что помогал сосредотачиваться и оставаться продуктивной, и за то, что всегда советовал мне дышать полной грудью в те моменты, когда я думала, что никогда не закончу эту историю. Ты – мое все.

Спасибо моему лучшему редактору и автору, Челли Сент-Клер. Ты помогаешь мне оставаться в здравом уме и смеяться от души всякий раз, когда я на грани срыва. А это случается довольно часто. Извини. Я ценю тебя больше, чем ты думаешь. Всякий раз, когда я нуждаюсь в тебе, ты оказываешься рядом, и миру нужно больше таких самоотверженных людей, как ты. Безумно тебя люблю.

Выражаю всю свою сердечную благодарность Эми Морган за помощь в описании диагноза «тетрада Фалло». Спасибо тебе за то, что поделилась со мной историей Элизабет. Она – источник вдохновения. Вы обе.

Спасибо вам, мои невероятные альфа- и бета-читатели. Я бы не справилась без всех вас: Парамита, Шивон, Кейт, Чарлин, Ванесса, Меган, Линдси, Лори и Джен.

Кстати, о Джен, спасибо издательству Wordsmith Publicity и моей правой руке Джен Мирабелли за то, что всегда были рядом и помогали мне на каждом этапе моего пути.

Спасибо моему корректору из Get TUF Services за теплые слова и быструю работу.

Спасибо тебе, Серена, за безупречное руководство моей командой ARC и за то, что справилась с моим безумием.

Спасибо вам, читатели, блогеры, друзья и коллеги. Это сообщество изменило мою жизнь. Спасибо, что читаете мои отрывки, делитесь моими работами, а также любите моих персонажей и безумные миры, которые я создаю. Благодаря вам я преисполнена желанием творить. Спасибо за объятия и любовь.

Спасибо тебе, мама, за то, что ты моя путеводная звезда в темноте, даже если тебя больше нет рядом. Я вижу тебя в светлячках, я чувствую тебя в песнях.

Ты всегда рядом.

Примечания

1

Фамилия главной героини, Hope (англ.) – «Надежда».

2

Тамале – мексиканское блюдо из мясного фарша (или мяса), фруктов и овощей, завернутых в кукурузные или банановые листья и приготовленных на пару.

3

Деятельность социальной сети запрещена на территории Российской Федерации по основаниям осуществления экстремистской деятельности (согласно ст. 4 Федерального закона «О средствах массовой информации»).

4

Стиви Никс – американская певица в жанре поп-рок и кантри-рок. Признана одной из ста величайших авторов песен.

5

«Джим Бим» – американская марка бурбона.

6

Турнир большого шлема – четыре самых крупных ежегодных турнира по теннису.

7

Деятельность социальной сети запрещена на территории Российской Федерации по основаниям осуществления экстремистской деятельности (согласно ст. 4 Федерального закона «О средствах массовой информации»).

8

Монстр из одноименного фильма 1987 года.

9

Деятельность социальной сети запрещена на территории Российской Федерации по основаниям осуществления экстремистской деятельности (согласно ст. 4 Федерального закона «О средствах массовой информации»).

Content

Дженнифер Хартманн
Две мелодии сердца. Путеводитель влюблённого пессимиста

Плей-лист

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Эпилог

Благодарности

Примечания