Тоурбергюр Тоурдарсон

Камни говорят

Þórbergur Þórðarson

Steinarnir Tala

© Forlagið, 2008

© Мельников А. С., перевод, 2024

© Маркелова О. М., предисл., 2024

© ООО «Паулсен», 2024

Предисловие

Знатоки исландской литературы, называя прозаиков ХХ века, оказавших наибольшее влияние на развитие исландской прозы и обладавших ни на кого не похожим стилем, наряду с именем хорошо известного в нашей стране Халльдоура Кильяна Лакснесса непременно упомянут и Тоурбергюра Тоурдарсона (1888–1974).

Не будь Тоурбергюр писателем, он имел бы все шансы стать героем увлекательного романа. Он родился в сельской местности в Юго-Восточной Исландии – в краю, который в начале ХХ века считался глушью и в котором были живы старинный быт, способы ведения хозяйства и традиционная народная культура, в том числе устная словесность. В юности Тоурбергюр уехал из родных мест, успел побыть коком на рыболовецком траулере, поголодать в студенческие годы в Рейкьявике, потрудиться на физических работах, попреподавать в высшем учебном заведении. Тоурбергюр много занимался самообразованием и порой интересовался областями знаний, непривычных для среднестатистического исландца. В середине 1920-х годов он увлекся эсперанто, стал активно пропагандировать этот язык и написал по нему учебник, став основоположником эсперантистики в Исландии; по его мысли, этот международный язык мог бы помочь спасти культуру малых народов от забвения. Тоурбергюр много ездил по Исландии и Европе, а в 1935 году побывал в Советском Союзе. Однако социалистические убеждения не мешали ему интересоваться теософией, оккультизмом и верить в фольклорную нечисть.

Первыми книгами Тоурбергюра были сборники футуристических стихов: «Половины подошв» (Hálfir skósólar, 1915) и «Лохмотья мудреца» (Spaks manns spjarir, 1917) – оба изданы им под псевдонимом Styr Stofuglamm. В 1922 году они были объединены в книге «Белые во́роны» (Hvítir hrafnar). В 1924 году у Тоурбергюра вышла первая книга прозы – «Письма Лауре» (Bréf til Láru), тотчас ставшая предметом живых дискуссий у всей читающей публики Исландии. Подобной прозы в исландской литературе до тех пор не было: книге присущи сплав автобиографизма и фантастики, сшибка возвышенных и низменных жизненных явлений, откровенный эпатаж и, не в последнюю очередь, – сложные эксперименты со стилистикой. Исландский литературовед Хеймир Паульссон дает жанру и стилю этой книги следующую характеристику: «Там все смешалось: письмо, эссе о политике и религии, фольклорные рассказы, более или менее самостоятельные фрагменты обо всем на свете. Стиль был многообразным, ведь автор, по собственному признанию, одинаково блестяще владел шестью стилями: „канцелярским, научным, повествовательным, фольклорным, пророческим и развлекательным“»[1]. Эта характеристика по большому счету приложима ко всей художественной прозе Тоурбергюра – а в его творческом наследии насчитываются девять книг прозы, вышедших при жизни автора, а также немалое количество биографий выдающихся соотечественников, дневников, писем, публицистических текстов. Среди последних – сборник статей и очерков о поездке в Советский Союз, озаглавленный «Красная угроза» (Rauða hættan, 1935): для читателей, знакомых с убеждениями автора, иронический характер такого названия не вызывал сомнений. Несколькими годами ранее аналогичную поездку (также увенчавшуюся созданием книги путевых очерков) предпринял Халльдоур Кильян Лакснесс…

Тоурбергюр Тоурдарсон и Халльдоур Лакснесс были современниками, коллегами (в частности, в 1950–1970 годах Лакснесс возглавлял общество культурных связей Исландии и Советского Союза «МИР» – Menningarsamband Íslands og Ráðstjórnarríkjana, а Тоурбергюр Тоурдарсон был его вице-председателем) и обладали сходными мировоззренческими и эстетическими установками, поэтому здесь нельзя не упомянуть об их взаимоотношениях. Известно, что Тоурбергюр относился к стилю Лакснесса критически, считая, что тот просто вносит в текст своих романов слова и выражения, почерпнутые из разных источников и лишенные органической связи с окружением автора, и порой употребляет их в неверном значении. Современники отмечали, что характеры обоих писателей были диаметрально противоположны: если Халльдоур был щепетилен и озабочен мнением окружающих о себе, то Тоурбергюр, напротив, искренен и лишен тщеславия, присущего Лакснессу. После смерти Тоурбергюра Лакснесс написал некролог, в котором отметил, что они с Тоурбергюром были друзьями[2].

Ранее на русский язык переводилась лишь пара стихотворений Тоурбергюра и одна книга прозы – «Исландское дворянство» (Íslenskur aðall, 1938), вышедшая в переводе В. П. Беркова в журнале «Звезда» в 1957 г. в сокращенном варианте, озаглавленном «На пути к любимой»[3]. А теперь отечественным читателям предстоит знакомство еще с одной его книгой – «Камни говорят» (Steinarnar tala, 1956).

«Камни говорят» – первая книга в так называемой тетралогии о родных краях автора, местности Сюдюрсвейт на юго-востоке страны. За ней последовали произведения «О странах и народах» (Um lönd og lýði, 1957), «Сумеречная опера» (Rökkuróperan, 1958) и «Четвертая книга» (Fjórða bók, 1974). После Второй мировой войны в исландской литературе расцвел жанр биографии и автобиографии: «Разрыв между поколениями был очень резким; старшее хотело сберечь воспоминания о былом общественном укладе для поколений грядущих и таким образом попытаться навести мост через образовавшуюся после войны драматическую пропасть между поколениями»[4]. Жанровая природа этого произведения сложна (впрочем, то же можно сказать и о других книгах Тоурбергюра). В нем есть постоянные персонажи и дается представление об их взаимоотношениях – однако четко выраженной фабулы нет.

Это произведение автобиографическое: повествование начинается до рождения героя-рассказчика, затем подробно описываются обстоятельства его рождения, детство, взросление. Однако автобиографизм этот имеет совершенно особый характер: главным объектом интереса оказываются не внешние события, а душевные движения, мысли, эмоции, фантазии – словом, все те «мелочи», которые невозможно внести в анналы и запротоколировать в официальных документах, но которые тем не менее крайне важны для становления личности и формирования мировоззрения, особенно если речь идет о писателе. Книга рассказывает, как у героя-рассказчика зарождаются первые представления о родине, Боге, течении жизни, хуторском укладе, этических нормах. Описаны первые детские впечатления, в том числе такие, какие современные педагоги сочли бы неприемлемыми для ребенка: похороны односельчан, смерть людей и животных и даже случаи живодерства (которого рассказчик не может простить хуторянам). Люди на отдаленном хуторе рубежа XIX–XX веков, расположенном между горами, грозящими обвалом, и бурным океаном, подвергались смертельной опасности.

Возможно, эпитет «суровый» по отношению к быту на таком хуторе кажется стертым – однако совершенно правомерным. До середины ХХ века постройки на исландских хуторах представляли собой полуземлянки, сложенные из камней и дерна, с дерновой же крышей. Фасады могли быть деревянными – если удавалось раздобыть древесину, а полностью деревянное жилище позволяли себе лишь очень зажиточные люди в торговых поселках. Подобным образом сооружались хозяйственные постройки и хлева для скота – они могли соединяться с жилым домом особыми коридорами. (Планировка хуторов варьировалась.) В помещениях было темновато и тесно, особенно если учесть, что жило в них всегда много народу, и даже в кроватях из-за тесноты обычно спали по двое. Постройки из камня и дерна были не очень долговечны и легко разрушались от времени и воздействия стихий.

Такие постройки могут показаться эстетически непривлекательными, но нельзя забывать, что именно в землянках на хуторах в минувшие века создавались шедевры исландской словесности. Появление «полноценных» городов на острове началось не ранее второй половины ХХ века, точнее, речь шла – и, пожалуй, до сих пор идет – всего об одном городе: столице.

В наше время на родном хуторе Тоурбергюра Тоурдарсона в Сюдюрсвейте учрежден музей писателя. Внешний вид хуторских построек времен детства Тоурбергюра запечатлен на фотографиях и рисунках.

Сельский быт – от способов сбора кизяка для отопления до исполнения шедевров народной поэзии – отражен в книге «Камни говорят» с этнографической точностью. Однако описания старинного уклада не самоценны, а служат прежде всего мизансценой для событий внутренней жизни героя. Еще в «Письмах к Лауре» Тоурбергюр сформулировал принцип: «Мир мыслей для меня даже более реален, чем видимый мир». В книге «Камни говорят» в центре внимания именно «мир мыслей». Речь может идти о мыслях, продиктованных общераспространенными представлениями, – например, повсеместной верой в фольклорную нечисть. (Так, юный герой-рассказчик видит существо, якобы живущее в отсеке для кизячного топлива, встречает привидений и представителей «скрытого народа».) Также описаны сугубо личные представления: например, довольно большой фрагмент книги посвящен ассоциациям, которые вызывают у рассказчика слова родного языка, порой самые обыденные. Эти описания крайне импрессионистичны – но импрессионизм глубоко укоренен в исландской сельской культуре. В «мире мыслей» автора существенное место занимают начатки научного мышления: увлекательны и полны драматизма рассказы, как он, в отсутствие измерительных приборов, разрабатывает собственную систему измерения расстояния или, притаившись за дымоходом на крыше, старается не пропустить момент, когда солнце окажется точно в зените.

В исландском литературоведении существует термин skáldævisaga, составленный из слов (sjálfs)ævisaga – «(авто)биография» и skáldsaga – «роман», то есть беллетризированная (авто)биография с определенной (порой существенной) дозой поэтического вымысла. Это жанровое определение как нельзя лучше подходит большинству книг Тоурбергюра Тоурдарсона.

Художественный стиль Тоурбергюра оказал влияние на прозу Гвюдберга Бергссона, одна из самых знаменитых книг которого, «Тоумас Йоунссон бестселлер» (Tómas Jónsson metsölubók, 1966), тоже представляет собой радикальный стилистический эксперимент в модернистской манере, а также ряда более молодых писателей – Гирдира Элиассона, Кристин Оумарсдоттир и др.[5] Отношение последующих поколений исландских писателей к творчеству Тоурбергюра могло быть неоднозначным. Например, Хатльгрим Хельгасон в романе «Автор Исландии» (Höfundur Íslands, 2001) устами героя-рассказчика аттестует Тоурбергюра как писателя, который «записывал собственные причуды и наиглупейшие странности достойными слез буквами», но при этом не был способен на полет фантазии.

Почему в заглавии книги фигурируют именно камни? Рассказчик воспоминает о совершенно определенных плоских камнях, которыми была вымощена дорожка, ведущая к жилому дому на хуторе; они были привезены издалека и, если б умели говорить, очевидно, с радостью рассказали бы любознательному мальчику о своих родных краях. Но в этом тексте упоминается и множество других «камней», которые могут что-то рассказать: погибельные скалы; утесы, с которых приходится снимать овец, не способных спуститься с высоты самостоятельно; шхера, которую заливает водой во время морских приливов, и из-за этого юному рассказчику кажется, что она меняет размер… Камни в книге имеют отношение не только к физическому миру (строительный материал, географические объекты), но и к воспоминаниям героя и, что важно, к истории родного края. Когда герой видит валун, невесть когда скатившийся в долину со склона, он сокрушается, что в Сюдюрсвейте не принято вести летописи и никто не может сказать, когда именно этот валун попал туда. Камни и скалы окружены преданиями об эпохе заселения Исландии. Но размышления о давно прошедших временах (на которые натолкнул рассказчика вид поросших мхом валунов) идут в книге рука об руку с рассказом об односельчанке, которая умела предвидеть грядущие события. И в итоге рождается оригинальная философия времени, вкратце сводящаяся к постулату, что будущее тоже уже где-то свершилось, как и прошлое. Автобиографический герой Тоурбергюра Тоурдарсона укоренен в сельской жизни ушедшей эпохи – но его помыслы нацелены в будущее.

О. А. Маркелова

От переводчика

При передаче имен и географических названий автор перевода руководствовался общепринятым принципом фонологической транслитерации с исландского языка на русский. Древнеисландские имена (звучание которых порой отличается от их современных аналогов) транслитерируются в соответствии с традицией, принятой в русских переводах исландских саг. Практически все местные топонимы составлены из известных слов и несут какой-либо смысл (напр. Мосаклеттюр – Мшистый Утес); обычно они приводятся в тексте в транслитерированном виде на исландском. Иногда, если это необходимо для лучшего понимания текста, в скобках дан их русский перевод. Прозвища людей и клички животных ввиду их смысловой нагрузки даются сразу в русском переводе.

Стихотворные отрывки, за исключением двустишия на с. 187, переведены Ольгой Александровной Маркеловой.

Благодарю Вильхяульмюра Гисласона и Кристьяуна Эйрикссона, а также сотрудников Института исландского языка им. Аурдни Магнуссона за помощь в прояснении переводов целого ряда устаревших слов и понятий в тексте Т. Тоурдарсона. Автор английского перевода оригинала (The Stones Speak / Mál og menning, Reykjavík, 2015) Джулиан Мелдон Д'Арси, а также его многочисленные исландские информанты, сами того не подозревая, оказали нам помощь в распутывании некоторых сложных мест в книге. Разумеется, это не отменяет того, что мы с Джулианом Д'Арси порой по-разному подходили к оригинальному тексту, так что настоящий перевод книги не следует считать слепком с английского. Кандидат географических наук Мария Вадимовна Михайлова оказала большую помощь в научном редактировании фрагментов текста, касающихся особенностей гидрологии Лагуны.

А. Мельников

1

Весной 1886 года в области Сюдюрсвейт наступила прекрасная пора – у многих жителей сислы[6] Восточный Скафтафедль[7] появился повод для большой радости. В последнюю неделю месяца Гоуа[8] на них снизошло благословение Господне. На востоке Сюдюрсвейта в шхерах Хаульсаскер села на мель большая шхуна из французского города Дюнкерк. Все члены экипажа спаслись, перебравшись в одну шлюпку, а из нее уже на лодках – французских и исландских – добрались до берега в районе пляжа Бьядна-Хрёйн. Там, в центре Сюдюрсвейта, находилась рыбацкая гавань. Когда опять начался прилив, неуправляемая шхуна сошла с мели, и ее стал носить туда-сюда к западу от Бьядна-Хрёйн слабый восточный ветер. Впечатляющее зрелище!

Людей охватило крайнее возбуждение. Они стояли возле домов на тропинках и на траве или выглядывали из окон с возрастающим страхом. Где прибьет к берегу это большое судно? А шхуна уходила все дальше и дальше. Она оказалась западнее берега Брейдабольсстадюра, откуда неторопливо продолжила свой путь, каждую минуту приближаясь к границам между областями Сюдюрсвейт и Эрайви. Хочется надеяться: Господь на небесах не допустит, чтобы шхуну выбросило на пески Эрайвафьёрюр! Несколько мужчин побежали за ней по песчаному берегу в западном направлении: если шхуну выбросит на берег, то они закрепят на ней канаты, чтобы ее снова не унесло в открытое море. Сейчас шхуна оказалась у пляжа Фелльсфьяра – за ним сразу начинаются пески Эрайвафьёрюр. Судно постепенно приближалось к берегу. Люди перебегали от хутора к хутору, спрашивая друг друга: «Как ты думаешь, шхуна доберется до Фелльсфьяры?» – «Во всяком случае, осталось совсем чуть-чуть».

«Ну вот! Больше не видно воды между шхуной и берегом», – говорили люди, стоявшие на тропинках. Потом все поднялись на крыши домов – посмотреть, есть ли еще вода между судном и землей. Люди не довольствовались зрелищем мачт и парусов над песчаным берегом. Им хотелось как можно дольше любоваться этим величественным судном, трюм которого наверняка наполнен ценными грузами.

– Между шхуной и берегом небольшое расстояние.

– Что-то я его не вижу.

– А теперь между ними совсем нет промежутка!

– Однако судно несет на запад?

– Да, оно приближается. Кажется, вот-вот коснется дна.

– Поэтому-то скорость и упала?

– Да, теперь остановилось. Не движется, попало на мель. Его прибило к берегу!

– И слава Богу!

– Да это настоящий дар Божий!

– Надеюсь, беднягам на судне удалось добраться до берега живыми?

Шхуну прибило к берегу в восточной части Фелльсфьяры напротив старого хутора Федль на самом западе Сюдюрсвейта. На корпусе шхуны совершенно не было никаких повреждений, если не считать того, что руль оказался не в порядке.

«Какая прекрасная добыча», – говорили люди, обнаружившие большие запасы бесподобных белых булочек, картофеля, сала, соли, угля, красного вина, коньяка, рыболовных снастей, крючков, грузил, ножей, парусов, веревок и проволоки. Из мачт, рей, бушприта[9] и корпуса шхуны они потом получили много древесины. Гвозди разных размеров и крупные железяки можно было класть на крыши домов и на стога сена, чтобы их не сносило в непогоду. А вот рыбы в трюмах шхуны оказалось мало.

2

Этой благословенной весной, запомнившейся крушением французской шхуны, собирались пожениться три обрученные пары из Сюдюрсвейта: мой отец Тоурдюр и моя мать Анна, мой дядя по отцовской линии Тоураринн и тетя по матери Гвюдлейв, а также мой дядя Кетидль из Герди и Рагн-хильдюр, сестра отца и Тоураринна. Все это были порядочные благородные люди.

На хуторах, где жили будущие молодожены, полным ходом шла подготовка; местные жители находились в приподнятом настроении, предвкушая большой праздник. Из черного сукна были сшиты праздничные наряды, красиво расшитые передники и башмаки с окаемкой из белой сыромятной кожи. Подковали коней, на которых посыльные отправились в Папоус за угощениями. Повсюду на окрестных хуторах шел сбор тарелок, чашек с блюдцами и столовых приборов. Постоянно кого-то посылали с поручениями на хутора, где жили молодожены, в глубь страны к Рейниведлиру, на восток к Сльетталейти и в горы через пески Стейнара; те, кто оставался дома, сами себя занимали, заходя на соседние хутора или присматривая за овцами на пастбищах. Когда люди с нетерпением чего-то ожидают, очень сложно усидеть на месте.

Хуторяне резали овец; до глубокой ночи в эту теплую весеннюю пору из кухонь шел дым – по нему соседи могли видеть, что на огне готовилось что-то вкусное. Собаки сидели на оградах и крышах домов, наблюдая за каждым шагом людей. Псы нутром чувствовали приближающееся пиршество и ожидали, что люди будут милостивы и угостят их полагающейся долей лакомств. К этим собакам присоединились их собратья с хуторов Рейниведлир и Сльетталейти, чтобы также принять участие в столь радостном событии.

Хозяйки пекли блины, оладьи, печенья, булочки с изюмом, готовили на углях ржаной хлеб и лепешки, варили свежее мясо, порезав его на мелкие кусочки. В большом котле растапливали нутряной жир, опускали в него мясо и кипятили непродолжительное время. Когда блюдо было готово, содержимое котла выливалось в красивое корытце, а кухарки следили за тем, чтобы все мясо было покрыто корочкой из жира. Это блюдо называли жаркое, оно считалось исключительно вкусным. Хозяйки также варили много копченого мяса с картофелем и репой, из которых делали пюре, добавляя немного молока и муки и затем все перемешивая. Не жалели сливочного масла и варили густую кашу с изюмом. И, конечно, было много вина: настойки, причастное вино, бреннивин[10] и французский коньяк.

Хутора Брейдабольсстадюр, Хали и Герди, где жили обрученные пары, находились неподалеку друг от друга. Луг, на котором стояли эти фермы, примыкал к красивой лагуне, и некоторые бывалые путешественники говорили: «Это самый красивый луг из тех, что я когда-либо видел в Исландии!»

Свадьбу должны были справлять в Брейдабольс-стадюре, до́ма у Стейдна, отца Тоурдюра, Тоураринна и Рагнхильдюр. Его также звали Старым Стейдном, потому что в Герди жил другой Стейдн, помоложе. В гостиной и вдоль всей стены бадстовы[11] поставили столы и скамьи, с восточной стороны дома был установлен большой шатер из парусины, снятой c французской шхуны, прибитой к берегу у Фелльсфьяры. В шатре поставили два ряда скамей, а перед ним установили шест с развевающимся французским флагом, чтобы приветствовать гостей и создать более праздничную обстановку. Флаг взяли все с той же французской шхуны.

И вот настал день свадьбы – воскресенье, 23 мая. На ясном небе ярко светило солнце. На пиршество было приглашено множество людей. Они прибывали верхом с Лоуна на высокогорье, с Неса и Мирара на востоке, с Эрайви у побережья и со всех остальных районов Сюдюрсвейта: с Мёрка в горах, с Боргархёбна на востоке и с Торпа на севере; жители хуторов к югу от Сандюра пришли пешком. На свадьбе также оказался один человек, направлявшийся в Рейкьявик с Восточных Фьордов. Это был Бенедихт С. Тоураринссон, впоследствии ставший в столице купцом.

Отовсюду мчалось множество всадников: из-под копыт летели комья земли, а сзади неслись столбы пыли, словно длинные вереницы светло-коричневых призраков. Потом пыль улеглась, а с ней исчезли и призраки. Некоторые гости пели веселые висы[12], звенели удила, лошади фыркали и иногда пускали ветры. Приехавшие из Лоуна, Неса и Мирара сделали небольшой привал у лавовой пустоши Мольдарбакки близ песков Хейнаберг, где все – и люди, и кони – справили малую нужду: женщины сидели на корточках и выглядели как сужающиеся кверху кучки торфа; мужчины стояли отвернувшись, а лошади совершали этой действие совершенно естественно.

Между девятью часами утра и полуднем гости, приглашенные на свадьбу как с востока, так и с запада, направились на хутор Каульвафелльсстадюр. Там находилась церковь, где и должна была проходить свадебная церемония. Все жители этого местечка были в приподнятом настроении. Старый Стейдн с важным видом пришел на свадебный пир, залез на ограду с бутылкой в одной руке и стопкой – в другой и встречал гостей призывом: «И-и-дите сюда, мужики, по-по-жалуйста, угощайтесь!» Когда гости выпили по стопке, зазвенел церковный колокол, и люди длинной вереницей направились в храм, где мужчины сняли головные уборы; все присутствующие приняли богобоязненный вид. Женихи с невестами и самые знатные фермеры уселись на хóры, а женщины, которые не были на выданье, и не очень знатные мужчины, расположились на скамьях внизу. Старый Стейдн сидел на хорах и поглядывал на статую конунга Олава Святого, покровителя церкви, приговаривая:

– Ти-ти-ран был распроклятый, за-за-то уж убивать горазд, ха-ха!

Все присутствующие затянули свадебный псалом. Старый Стейдн пел громко, писклявым, дребезжащим голосом, порой опережая или отставая в пении от остальных и заметно фальшивя. По окончанию пения приходской священник Йоуханн Кнутюр Бенедихтссон приступил к церемонии венчания. Священник спрашивал будущих супругов, действительно ли они намерены сочетаться браком. Те по древнему обычаю Сюдюрсвейта отвечали «да»; как только они дали свое согласие, где-то из глубины церкви донесся пронзительный голос, который как будто спешил подчеркнуть: «Вот именно. Вот и-мен-но!». Это был Бьёдн Арасон с Рейниведлира.

Потом снова спели свадебный псалом, после чего все встали и неторопливо пошли из церкви – с печатью божественной святости на лицах.

На улице было ясно, радостно сияло солнце, ушедшее на запад в сторону Траундархольта. Мой дед Бенедихт посмотрел на небо и произнес:

– Какая же невероятная благодать сейчас на улице. Долго ли небеса будут с этим мириться?

Стоявший рядом его новоиспеченный зять Тоураринн не промедлил с ответом:

– Какого черта ты настраиваешь погоду против себя?

Бенедихт засмеялся:

– Наверное, я ее не боюсь, дружище!

Мужчины разбрелись вокруг хутора, разговаривая о погоде, окоте овец, росте травы и улове. Кое-кто попивал горячительное во дворе за домом, рассуждая об удовольствиях жизни. Женщины стояли парами между тропинок на кладбище и, переминаясь с ноги на ногу, тихо беседовали.

От скал Бютрюклеттар привели коней, которые уже были оседланы и взнузданы, и вся компания верхом направилась к Брейдабольсстадюру. По тропе под горой Каульвафедль мчалось множество всадников; гладь озер на песчаной равнине Стейнасандюр сверкала на солнце. К западу от хуторов, находящихся у горы Каульвафедль, процессия повернула вниз по склону в сторону равнины. В районе ручьев Ландквисля с утра было солнечно. Справа немного вдали виднелась гора Папбилис-Фьядль, сложенная породами красноватого цвета. Погода была теплая. Деревья на горных склонах уже зазеленели. В самом низу склона перед лесом светлела поляна. Там, возможно, когда-то находилось поселение ирландских монахов Папабили[13] и, скорее всего, стояла первая церковь, воздвигнутая после крещения Исландии, а по поросшим лесом склонам Папбилис-Фьядля разносился звон ее колоколов. Речка Рёйдау спускалась с горы, преодолевая двадцать порогов. Таков был праздничный пейзаж в день свадьбы.

На участников мероприятия радостно глядел холм Сурматар-Хнёйс, словно говоря: «Как сейчас весело! Как же сейчас весело!» А другой холм, Яудн-Хнёйс, был мрачен, будто знал, что радость недолговечна. С того места виднелось начало большого ущелья Миркюр, куда, по легенде, ирландские монахи побросали свои колокола[14]. Несколько овец паслись у дороги, ведущей к перешейку Мольдаграндар. Они подняли головы и мимоходом взглянули на гостей свадьбы. Кто-то крикнул: «Смотрите, а серая овца Пузатого очень упитана…» Овцы тут же пустились бежать прочь по перешейку. Вода в озере Мидвётн стала прибывать. В горах начал таять снег. Над всей равниной Мидсандюр кишели крачки. Поблизости кружили два коварных поморника. Несколько крачек издали боевой клич и, мгновенно собравшись в стаю, отогнали неприятеля в сторону моря. Солнечный свет отражался от воды небольшой лагуны. У поверхности воды семенила чета маленьких песочников. С пустыря доносилось пение множества ржанок. На камне сидел осматривающийся по сторонам дербник. Небольшая стая крачек агрессивно бросилась на него, прогнав в сторону горы Стейнафьядль.

Лошади скакали галопом, громко стуча подковами по каменистой дороге. Потом процессия снова замедлилась, и мужчины опять получили возможность поговорить друг с другом. Обсудили при этом, что у каурой кобылы подрос славный жеребенок… Пески закончились. С правой стороны появилась гора Стейнафьядль, скрыв из виду Папбилис-Фьядль. Достигнув холма Стейнабали, всадники снова ускорились. Поросшие травой развалины хутора Стейнар у подножия горы говорили проезжающим о бренности жизни, но эти речи в день свадьбы никто не хотел слушать – в такой момент совершенно нет желания размышлять на эту тему. Хутор стоял здесь со времен священника Кетидля Оулафссона[15]. В XIX веке был случай: на вершине горы начался камнепад; жители хутора глубокой ночью повыскакивали из постелей и увидели, что со стороны песков Стейнара их поселение затопило водой. В конечном итоге дома были заброшены. Чистый ручей, из которого хуторяне когда-то брали воду, все еще журчал к западу от стены кухни[16], но вот уже более пятидесяти лет его никто не удостаивал взглядом.

Далее дорога резко пошла в гору. Всадники на большой скорости проехали холм Сльетталейти. По склону с лаем бежал пес, пытаясь укусить лошадей за ногу. Собакам все равно: везут кони людей на свадьбу или еще куда-то. Далее всадники миновали холм Маркалейти, лощину Ревастейнс-Кваммюр и Тридлингамёрк (Поляну Бешенства). На этом месте, со слов парней из Герди, которые всему давали какие-то названия, Старый Стейдн как-то раз во время сенокоса вышел из себя – вот они и придумали такое имя этому холму. Пасущиеся здесь коровы подняли головы и посмотрели на людей. На мордах буренок читалось: «Что означают весь этот шум и гам?»

Вот процессия уже подъехала к холму Хамар – оттуда виднелись хутора в Брейдабольсстадюре, где наверняка в кухонных очагах уже зажгли огонь. Всадники завернули в Боргар-Кваммюр (Лощину Овчарни). Неподалеку от въезда в лощину дорогу перебежала овца с ягненком. Она остановилась, повернулась к людям и удивленно уставилась на них, словно вопрошая: «Что это за сброд, который причиняет такие неудобства мне и моему ягненку?» Поблизости находились развалины загона, использовавшегося в старину, когда еще практиковался зимний выпас овец; затем путь пролег через осыпь Боргар-Скрида, где за несколько дней до этого из-за дождей сошел оползень. По левую руку непрерывной чередой шли сенокосные луга, прилегавшие к Лагуне, – идеально ровные и красивые, словно поля в Выдумляндии. Оттуда открывался вид далеко в море. У горизонта вырисовывались контуры двух французских шхун. Как у них ловится рыбешка?

У осыпи Гердис-Скрида процессия повернула вниз и перебралась вброд через ручей Вёд. За ним открылся склон Балар. Кони перескочили через ручей Эйстюр-Лайкюр, потом через несколько буераков и ручей Сидри-Лайкюр и, наконец, понеслись галопом по тропе Мессюгётюр в Брейдабольсстадюр. Во всех хуторах всадников с лаем преследовали собаки. На флагштоке во дворе развевался французский флаг, покачиваясь от слабого юго-восточного бриза.

– Ты, значит, поднял флаг Франции, – улыбаясь, сказал Старому Стейдну староста Рейниведлира Эйольвюр.

– Ну да, так точно.

– Но я могу за это обеспечить тебе кару со стороны губернатора Исландии[17] и короля!

– Я не-не боюсь этих му-му-жиков, жалуйся на здоровье! Я вы-вы-вешиваю такой флаг, какой мне вздумается. Что ты-ты думаешь, сказал бы король, если бы ему рассказали про норвежский гарпун, который исчез, выпав из кита? – сказал Стейдн и плюнул в сторону.

Эйольвюр замолчал, ухмыляясь.

Люди спустились с лошадей, положили уздечки на холмики или повесили на ограды рядом с хутором и завели коней во двор.

3

Спустя некоторое время все уже сидели за столами в гостиной и бадстове – наконец началось пиршество. В гостиной расположились молодожены и их родственники, а также уважаемые люди с округи.

Перед каждым гостем стояла тарелка, лежали нож, вилка и ложка. На стол вынесли жаркое в маленьких корытцах, вяленое мясо в больших чанах и кашу из репы в мисках, а по тарелкам разложили картофель, ржаной хлеб и лепешки со сливочным маслом. Также гостей потчевали белым хлебом с французской шхуны – булочками четырехугольной формы, достаточно большими, со множеством дырок и рыжеватыми снаружи, но белыми как снег, если их разломать, и с самым прекрасным пшеничным вкусом в этом мире. Затем вынесли на тарелках густую рисовую кашу с изюмом.

– Я не ем этим, дорогуша, – сказал Старый Стейдн, протянув ложку женщине, прислуживавшей за пировавшими. – Я хочу мою старую роговую ложку.

Подавальщица, уже сведущая в новейших застольных обычаях, ответила:

– Таково нынче правило, Стейдн, – есть ложечками.

– Пра-а-вило есть ложечками… Дай мне мою роговую ложку, дорогая!

Подавальщица пошла за роговой ложкой и передала ее Стейдну. Ею он ел кашу, а металлическую ложку держал в левой руке. Потом все выпили пунша из чашек.

Первым слова попросил Торстейдн из Герди, брат Кетидля. Он зачитал стихотворение собственного сочинения, посвященное женитьбе. Потом другие гости вставали и читали свои стихи про молодоженов. Мать братьев Оддни из Герди, уже будучи немного навеселе, немного покачиваясь, рассказала сагу о Паудле-стихотворце и историю о несчастной судьбе хутора Федль, причиной которой были колдовские способности его обитателей, а также спела «Поэму отшельника» и «Вирши Лауки»[18]:

Как от датских берегов

тридцать выплыло судов,

а с раздутых парусов

мира знак сиял,

Лауки свой бочонок потерял[19].

Старый Стейдн от души посмеялся над тем, насколько толстяк был хитер, обведя вокруг пальца боевой флот:

– О-он был умел в морских боях, не позволил этим гадким пиратам за-захватить себя. И-из какой это римы?[20]

– Это не рима, Стейдн! Это поэма! – сказала в ответ Оддни.

– Да, поэма, конечно.

После этого Стейдн повернулся к старосте Эйольвюру и задал тому вопрос:

– Не взял ли ты с собой арфенку, дружок? Я-я спою песню, если ты сыграешь.

– Ох, нет! Я совсем забыл взять с собой эту чертову гармошку.

– То-то, что ты, дружок, забыл гармонь, никуда не годится.

Гостей потчевали кофе, оладьями, пирожками, блинами, печеньями, булочками с изюмом, а крепкие напитки наливали в стопки, чашки и кружки, и всем можно было брать добавку вяленого мяса, жарко́го и сливочного масла. Мужчины пили бреннивин и коньяк, а женщины потягивали экстракт[21], красное и причастное вино. Но Оддни с Герди и сестра Старого Свейдна Стейнюнн с Рейниведлира вели себя прямо как дома, выпивая коньяк рюмку за рюмкой. Люди оживленно беседовали, нередко перебивая друг друга, все были радостны и веселы, предсказывали хороший рост травы и обильные сенокосы летом.

Старому Стейдну наскучили длинные пространные разговоры о сене, и он с увлечением принялся излагать истории о тех временах, когда был старостой. Рассказ пошел о рыбалке, когда море кишело рыбой, когда в день у рыбаков было по три разгрузки, не считая тяжелых акульих туш, с которыми лишь с трудом можно было дотянуть до берега, а вокруг рыбацких лодок плескались косяки китов, грозившие перевернуть лодку.

– Мо-мой брат Йоун боялся рыбы. Я-я-я же – никогда!

Стейдн рассказал и о том, как попадал на французские яхты и как французы его хорошо угощали. Как-то раз капитан налил им по рюмке, а потом Стейдну подали парное молоко, и «он выплеснул его в бокал со спиртным». Далее Стейдн вспомнил, дрожа от восхищения, о том, как им порой бывало сложно причаливать к берегу в неспокойном море, и о славных гребцах прошлого:

– Покойный Йоун с Герди быстро орудовал веслами.

Тогда вскочил с места племянник Стейдна по матери, Сигюрдюр с Каульвафедля, и закричал, размахивая руками:

– Ну и что, он сломал хоть одно весло?

– О-он никогда не ломал весел.

– Значит, он был не гребец, черт возьми!

– Не надо! Лучше помолчи!

– Ты – не гребец, если не сломал хотя бы одно весло!

После этого Сигюрдюр принялся рассказывать о людях, которые могли так быстро грести, что у них ломались весла. А потом перешел на историю о краже со шхуны, на которой он побывал, когда плавал у песков Сюдюрсвейта.

– Мы в тот день подгребали ко многим шхунам. Когда пришли к последней из них, то уже все были пьяны. Халльдор из Хестгерди был старостой. Мы забрались на борт. Капитан пригласил нас в каюту, но попросил немного подождать, пока допишет письмо. Он щедро угостил нас коньяком. Там было много хлеба, парни! «Это твой хлеб, недоносок?» – спросил я капитана. Он продолжал писать. Тогда мы запихнули себе за пазуху по многу булочек. А капитан все писал и писал. После этого он отдал нам письмо, и мы пошли на палубу. Там мы умыкнули у французов грузила, леску и ножи, закинув их в нашу лодку. Французы, увидев это, разозлились, ну просто рассвирепели! Мы поспешили в лодку и попытались оттолкнуться от шхуны. Но французы были тут как тут с баграми и, упершись в борт корабля, зацепили ими продольную балку у скамей гребцов на нашей посудине так крепко, что мы не могли оттолкнуться от шхуны. Это было некрасиво, скажу я вам! Тогда Халльдор выдирает румпель[22] и прыгает с ним вперед на край палубы, после чего бьет французам по рукам так, что те выпускают багры. Халльдор был ловок как никто другой. Не хотел бы я отведать его кулаков. Но и мы зря времени не теряли. В общем, мы оттолкнулись и, гребя изо всех сил, поплыли к берегу со всем добром, в том числе с баграми. Вот это было весело, скажу я вам! Мы тогда хорошо нагреблись. И не обошлось без сломанных весел.

Сигюрдюр с увлечением и мастерски рассказывал свою историю и, сам того не замечая, излагал все события с врожденным актерским искусством, на что слушающие реагировали смехом.

Однако Старый Стейдн не смеялся:

– Вы-вы поступили гадко. Я-я был кем угодно, только не грабителем.

– Что??? Ну, может быть, это не совсем именно так…

Жена Стейдна Тоурюнн посмотрела на него, энергично вращая глазами, и сказала:

– Ты жамерж, Штейдн – ты же дрожишь.

– Я-я дрожу не от холода, дорогая. Я дрожу от страсти.

После этого Стейдн запел дребезжащим голосом «Темноту свет отпускает на свободу»[23].

Затем он начал оплакивать свою прежнюю жену, Луссию.

Другой мой дед, Бенедихт, запел «Приди, моя кошечка», но на его щеках не было ни слезинки, хотя у него на кладбище в Бьяднанесе лежали жена и два сына-мо́лодца.

Бьёдн из Рейниведлира плакал много, потому что Тоураринн взял в жены Гвюдлейв – хорошо сложенную девушку спокойного нрава.

– Теперь я точно пойду по миру, – повторял Бьёдн снова и снова плачущим тонким визгливым голосом.

Пиршество продолжалось всю ночь. Хозяева постоянно приносили из кухни выпивку, хлеб и кофе. Прекрасное был застолье. Из отверстия на кухне постоянно шел темный дым, распространявшийся по соседним полям в ночном покое и глубокой тишине. Празднующие продолжали разговаривать, рассказывать истории и петь. Постоянно кто-то входил в дом и выходил, гулял по двору, а также между домом и шатром; многие отлучались за стены и ограды, а кое-кто исчезал из виду, спустившись к берегу Лагуны. Часты были разговоры о погоде. Снег редко задерживается в Сюдюрсвейте, март и апрель были в этом году теплыми. Тем не менее в мае похолодало, но в последние дни опять пришло тепло, и поля зазеленели. Овцы более-менее выдержали зиму, падежа от истощения не было, и многие рассчитывали на хорошие покосы грядущим летом. Сигюрдюру Арасону приснился сарай в Рейниведлире, переполненный дерьмом, в котором он стоял по грудь. Это сочли добрым предзнаменованием. Люди также разговаривали о рыбном улове и походах в море, а также о том, можно ли будет увидеть тюленей на лежбище на островах Хродлёйхсэйяр. И еще долго обсуждали овцу с ягнятами, которая провела зиму где-то в глубине гор, но вернулась весной к людям хорошо упитанная и с ягненком. Мнения о том, где она перезимовала, разошлись. Одни считали, что на востоке у подножия горы Папбилис-Фьядль, другие – что в глубине долины Кваннадалюр. А кое-кто утверждал, что она дошла до равнины Ведраурдалюр.

Староста Эйольвюр принялся рассказывать длинную историю о привидении с хутора Мариюбакки, которое он вызвал на поединок, чтобы то бросило свое обыкновение отрывать яички у молодых барашков. Эйольвюр также рассказал о другом захватывающем приключении – битве с утилегуманнами[24] осенью 1858 года на тропе во Фьядлабаке, закончившейся тем, что он их одолел – перегрыз им глотки. История развеселила участников праздника. После этого староста вышел, надев длинную куртку. Старый Стейдн пропел: «Много чего приносит людям несчастье», а потом опять принялся оплакивать Луссию. Везде можно было видеть, как люди ходили парами по лужайке у дома и обнимались. Собаки вскакивали, пробудившись от глубокого сна на крыше бадстовы, глядели на происходящее и истошно выли, словно сильно настрадались. Лагуна смотрелась как огромное зеркало у подножья склона, на вершине которого находился хутор. На воде дремали несколько уток. С флагштока свисал, словно уснув, французский флаг. Над сверкающими белизной отрогами ледника Эрайвайёкюдль пролегли мелкие полоски тумана.

Вдруг из бадстовы послышался шум: сначала ругань, а потом звуки начавшейся драки. Кто-то прорычал:

– Убирайся к чертям собачим!

Ему ответили:

– Ты, вор проклятый, украл целого кита!

Кто-то кричал в смятении:

– Господи Иисусе, за что мне их оттаскивать? Волосы-то у них уже выпали!

– Теперь я точно пойду по миру, – слышался визгливый голос, злой и в то же время хныкающий.

При этих словах в гостиную вошел Бьёдн из Боргархёбна, который немного был навеселе, но сохранял той ночью над собой контроль. Он сказал:

– Дорогуши, люди начали в доме применять кулаки. Точно-точно. Они сцепились и очень злы, да, крайне злы. Они уже порвали куртку Эйольвюра на мелкие кусочки. Совсем на мелкие кусочки. Невыносимо на них смотреть. Это позор, да, позор для нашего края. Нужно разнять этих буянов!

Старый Стейдн засмеялся, трясясь всем телом, а потом запел «Темноту свет отпускает на свободу».

Тоураринн сказал:

– Проследите за ним, чтобы он не ввязался в драку!

– По-помолчи-ка ты, до-дорогуша!

– Да дайте им вырвать волосы друг у друга, этим безумцам, и, думаю, с курткой Эйольвюра большого урона не случилось, – сказал дед Бенедихт.

В этот момент со скамьи невесты вскочил Тоураринн и стремглав рванул из гостиной по дорожке, затем влетел в дом и ринулся в самую кучу, раскидав драчунов в разные стороны, после чего ударил кулаком о кулак и сказал, что убьет дерущихся, если они не прекратят свою проклятую потасовку. На этом воцарилось молчание, разве что послышался один выклик:

– Господи Иисусе, меня всего переломали! Я умер!

Эйольвюр в порванной куртке, не торопясь, вышел наружу и тихо проворчал:

– Не могли не случиться неприятности, когда тут вывесили флаг французской революции. Я увидел еще вчера: что-то было нечисто вокруг этого чертова флагштока[25].

Из-за горы Стейнафьядль поднялось солнце, и пики, гребни и склоны вышли, сияя, из ночных сумерек, тогда как над лощинами и ущельями висели черные тени. Это было необычное зрелище. Гора выглядела как сплошная ткань. Спустя некоторое время весь горный склон уже был освещен солнечным светом. На луг прилетели ржанки, которые, проскакав небольшое расстояние, чирикали «мило! мило!», а потом останавливались, чтобы получше рассмотреть окружающий мир – а он после свадьбы выглядел иначе, чем накануне. Потом птицы опять пробегали какой-то путь, но уже ничего не говорили. В устье речки парами плавали утки.

Кто-то вошел в гостиную и сказал:

– На фронтоне бадстовы сидит ласточка.

Оддни с Герди не промедлила с ответом:

– Кому-то здесь предстоит умереть.

Больше никто не произнес ни слова.

Солнце уже освещало горный кряж Несьяфьёдль. Скоро утро вступит в полные права; люди пошли за своими лошадьми. Сев в седла, гости попрощались друг с другом, расцеловались, после чего поскакали со двора домой: люди с востока – вверх по тропам Мессюгётюр, а южане – на запад по дорогам и далее вглубь страны через пустошь Эйр.

– Праздник удался на славу, – говорили приглашенные. – Он не привык размениваться по пустякам, Старый Стейдн.

– Плохо, что с курткой Эйольвюра случилась такая неприятность.

– И с лечебником.

– А с ним что произошло?

– У Эйольвюра был лечебник, который порвали в клочья во время этой чертовой драки. Потом от него нашли лишь пару целых страниц.

– Теперь я точно пойду по миру, – промолвил плачущий голос.

– На этих хуторах произойдут кое-какие изменения еще до конца года, – изрекла Оддни, направляясь домой в Герди.

Мой отец посмотрел на восток в сторону гор Несьяфьёдль и сказал:

– Что это там в Ходне, Тоураринн?

– О, это чертов северо-восточный ветер. Теперь он идет через Ходн. Лучше бы собрать и занести вовнутрь несколько вязанок кизяка, чем стоять в этом замогилье.

– Ты совершенно прав – утренний ветер с северо-востока всегда дрянь, – ответил мой отец.

– Вот ты и вызвал его на себя, – заметил Тоураринн своему тестю Бенедихту.

– Думаю, пусть мокнет этот чертов кизяк, – ответил тот.

Спустя несколько минут серой массой опустился и понесся на запад мимо горы Стейнафьядль туман, а угрюмые барашки-облака начали заполонять небо над Лагуной. Люди не успели оглянуться, как исчезли последние остатки чистого неба перед горой Фелльсфьядль. Бенедихту не нужно было спрашивать снова, долго ли небеса будут с этим мириться.

4

Рассказывают, что я явился в этот мир 12 марта 1889 года, после полудня, но до начала сумерек. Также говорят, что мой путь в этот мир был необычайно трудным. Домочадцы без промедления послали за акушеркой Луссией Торстейнсдоттир – незамужней девушкой с верхнего хутора в Рейниведлире, замечательной, умной и душевной. Она незадолго до этого окончила акушерские курсы у врача Фрица Цойтена в Эскифьёрдюре. Луссия стала первой дипломированной акушеркой в Сюдюрсвейте, а я – первым ребенком, которого она приняла.

Роды проходили сложно. Казалось, что в конечном итоге они не увенчаются успехом. Тогда послали за опытной старой акушеркой, которая уже давно отошла от дел. Это была Оддни Свейнсдоттир с Герди, мудрая, дальновидная женщина и большой мастер своего дела. Но тем не менее изменений к лучшему не происходило.

Далее послали за Эйольвюром, старостой и гомеопатом с нижнего хутора в Рейниведлире. Он пришел с целительными средствами в двух десятиграммовых склянках. В одной была коричневатая жидкость, в другой – прозрачная. Эйольвюр накапал некоторое количество капель из коричневой бутылочки в ложку и дал их выпить моей матери, оставив ее на какое-то время в покое. Потом он таким же образом отмерил определенное количество капель из прозрачной склянки и снова дал ей. Это явно были сильнодействующие капли. Из каждой склянки, которую открывал Эйольвюр, шел дымок. Теперь все должно пойти нормально. Эйольвюр продолжал по очереди давать моей матери капли из обеих баночек. Но ничего не происходило. Мать постоянно стонала и охала, и все стояли над ней с растерянным видом. Предстояла долгая и опасная борьба. Люди начали опасаться, что моя мать не выживет.

Наконец, прибегли к последнему способу. Кетидля с Герди послали за врачом Торгримюром Тоурдарсоном. Он слыл хорошим лекарем и к тому же имел медицинское образование. Жил он на хуторе Боргир в Несе, в пятидесяти километрах от Хали, и добраться до него можно было, переправившись через множество ручьев. Я, впрочем, ничего не слышал о том, были ли они тогда обмелевшие или полноводные.

Кетидль скакал, насколько хватало сил коней, и когда те хотели сбавить ход, он со всей силы хлестал по ним, приговаривая:

– Тащитесь же вперед, вы, тощие клячи!

С Брейдабольсстадюра и Герди всегда кто-то прибегал вверх по склону к Хали, чтобы осведомиться о самочувствии Анны. Еще приходили люди из глубины местности с Рейниведлира, а также с хутора Сльетталейти на востоке. Все уносили с собой домой одну и ту же новость: пока без изменений.

Пошли разговоры о том, что это, вероятно, может закончиться так же, как произошло с женой Кетидля Рагнхильдюр Стейнсдоттир. У всех были свежи воспоминания о ее судьбе, от чего люди испытывали еще больший ужас. С той женщиной случилась точно такая же история. Роды проходили крайне сложно. Кетидль поехал за врачом Торгримюром. Тем временем ребенок появился на свет. Он был мертворожденным. Тотчас же послали человека, чтобы вернуть врача обратно, потому что вызов врача в Сюдюрсвейт стоил больших денег. Но после того, как посланец отправился в путь, у Рагнхильдюр случился приступ судорог, и она умерла. Когда Кетидль вернулся на хутор, ему ничего не сказали. Но как только он вошел в бадстову, то увидел на груди Рагнхильдюр открытый псалтырь. Больше не было нужды что-либо говорить.

– Я предчувствовал, что так и будет, – сказал Кетидль. – Мне приснилось, что мой покойный отец Йоун пришел ко мне и сказал: «Вы с Рагн-хильдюр должны расстаться. Она теперь живет у меня».

Так сбылось то, что предвещала ласточка с фасада бадстовы.

Об этом случае ходили разговоры на хуторах к югу от песков Стейнара. В то время как акушерка безуспешно прилагала все силы, чтобы принять меня, по всей местности расползалось мрачное предчувствие смерти. На самом деле про Анну никому снов не снилось. Но тем не менее все могло закончиться так же, как и с Рагнхильдюр. Людям не снится каждый человек, которому суждено умереть. Также никто не мог вспомнить, видел ли он ласточку у хутора Хали прошлым или позапрошлым летом. Но это ничего не значило. Ласточки необязательно появляются перед чьей-то смертью; они могут парить над хутором, оставаясь незамеченными.

Примерно между полуднем и началом сумерек мой отец сходил вниз в Брейдабольсстадюр. Вернулся он молчаливым и грустным.

– Ну что, без изменений? – спрашивали его хуторяне.

– Пока все по-прежнему, – был ответ.

Но вскоре после того, как он зашел в бадстову в Брейдабольсстадюре, из Хали прибежала сестра Анны Эйдбьёрг с новостью о рождении ребенка. Тогда все обрадовались.

– И кто родился?

– Мальчик.

– Будем надеяться, что не случится приступа судорог.

После этого моему брату по отцу Бьёдну поручили выехать навстречу врачу и сообщить ему, что можно поворачивать обратно, так как ребенок уже родился. Бьёдн встретил врача и Кетидля в проходе между скалами перед гребнем в Хестгерди на востоке Сюдюрсвейта. Там пролегала проезжая дорога. Проход между скалами был очень узким, резко спускающимся вниз. В том месте с трудом можно было развернуться на коне, и дорога круто уходила вниз. Там путникам и было суждено повстречаться. Хотя дорога тянулась на целых пятьдесят километров, они имели несчастье встретиться именно на этом крайне узком участке длиной не более нескольких саженей. Вот такими трудностями и опасностями сопровождалось мое появление на белый свет.

Кое-как всадникам удалось развернуть коней. Врач поскакал обратно на восток, с ним то ли Кетидль, то ли Бьёдн, а другой, соответственно, поехал домой.

К югу от песков Стейнасандюр царило полное безветрие – до тех пор, пока не настало время отправляться на крещение в Хали. В те времена Господь был таким высокоморальным, что отправлял детей, умерших некрещеными, прямиком в ад – а дети тогда могли скончаться в любой момент. Поэтому родители не могли рисковать и медлить с моим крещением – ведь я мог внезапно умереть. Люди к югу от Стейнасандюра начали предвкушать пир по поводу крещения. Но теперь они ждали праздника уже не с таким нетерпением, как это было весной 1886 года.

Священником, крестившим меня, был пастор Свейдн Эйрикссон с хутора Хлид в районе Скафтауртунга, племянник по матери врача Свейдна Паульссона в Вике. Свейдн Эйрикссон был назначен в Каульвафелльсстадюр в 1887 году, и я оказался первым ребенком, которого он крестил. По крайней мере, так мне рассказывали.

Разумеется, никто в Хали не обсуждал, как меня называть. Имя мне дали благодаря небесам. Моя мать немного умела толковать сны и как-то во сне ее посетило видение – не то до моего рождения, не то перед крещением.

Ее отец Бенедихт был родом с Хоулара в районе Ходнафьёрдюр на востоке. У него была сестра по имени Торбьёрг. Та всю жизнь прожила в Хоуларе – сначала у своих родителей Торлейвюра Халльссона и Анны Эйриксдоттир, а потом у сестры Тоурюнн и ее мужа Йоуна, родителей депутата парламента Торлейвюра Йоунссона.

Как мне рассказала женщина, хорошо знавшая Торбьёрг, та была темноволосой и хорошо сложенной, благородного нрава. Торбьёрг долго страдала эхинококкозом и обращалась к разным врачам, но так и не смогла вылечиться. Она не вышла замуж, и у нее не было детей. Торбьёрг умерла осенью года перед моим рождением – по-моему, в возрасте сорока лет.

Торбьёрг явилась во сне моей матери и велела ей назвать меня в честь нее. Поэтому меня крестили Торбергюром, или Тоурбергюром. Мать сказала мне, что правильным вариантом был Тоурбергюр, и дома меня звали либо так, либо просто Бергюр, а с тех пор, как у меня появился некоторый интерес к языку, я начал подписываться «Тоурбергюр».

5

Наверное, моим самым первым воспоминанием в этой жизни был черный гроб. Я сидел на дальней койке в самом углу бадстовы с восточной стороны и смотрел в окно. На возвышении перед передней кроватью у окна стоял гроб небольших размеров. Он находился на какой-то подставке, повернутый торцом в мою сторону. Как я помню, с гробом что-то должны были сделать. Я уже забыл, какое впечатление это на меня произвело. В гробу покоилось тело Гвюдни Тоурдардоттир, пятимесячной девочки, появившейся на свет у моих родителей в последнюю среду лета 1890 года.

А еще я помню, как сидел у дорожки перед дверьми бадстовы и вытирал о тряпку ноги, прежде чем встать на возвышение. Это было, наверное, необычно для моего возраста, потому что какой-то взрослый, стоявший рядом со мной на дорожке, сказал, что я вырасту чистоплотным человеком. Я, может быть, немного возгордился, что таким образом привлек к себе внимание, и поэтому столь малопримечательный эпизод врезался мне в память.

Какое-то время спустя мы с отцом пошли погулять на песчаный берег. Я не помню, как мы переправились через Лагуну, – на лодке или по льду. В памяти осталось лишь, что в тот раз я впервые вышел к морю. Мое воспоминание от той прогулки: мы идем по берегу на запад, а море в нескольких саженях слева от нас. Я не могу оторвать от него глаз. Стоит безветренная погода, но прибой сильный. Я вижу, как огромные волны, сменяя друг друга, взмывают вверх, приближаясь к берегу, с засасывающими звуками переворачиваются и превращаются в белое пенящееся покрывало мертвенного цвета, а потом опять поднимаются и устремляются прочь от берега, делаясь все выше и выше, перекатываются с тяжелым плеском на песчаный пляж, взмывают высоко в небо, а затем падают вниз и, вызывая вой в ушах, несутся далеко вглубь берега, словно собираясь забрать меня с собой. Я, испугавшись этого ужасного шума, стараюсь идти так, чтобы отец был между мной и морем. Мы прошли немного в западном направлении, и на этом мое грандиозное приключение завершилось.

Никакое другое зрелище или звук не производили на меня настолько ужасного и мистического впечатления, как это первое знакомство с мировым океаном. Мне он показался скорее похожим на живое страшилище непонятной формы, ужасным, жестоким и вселяющим ужас, чем неживым природным чудом.

Еще я смутно припоминаю, как находился в бадстове и услышал, что к нам пришел гость. Я выглянул в окно. Была ясная погода, и солнце, едва преодолев зенит, двигалось дальше на запад. На дорожке перед дверьми стоял незнакомый человек. Как я помню, он был довольно высоким, в темной одежде. Кто-то с ним заговорил, и я услышал, что это был Симон Скальд из Далира. У него были какие-то книги, и, по-моему, отец купил одну из них. Симона, разумеется, пригласили зайти в дом, потому что я помню, как он улегся на дальнюю кровать в бадстове. Этот эпизод, казалось бы, стерся из памяти, однако спустя много лет я его вспомнил, потому что Симон сочинил про меня эту вису:

Здесь румянцем всех детей

Бергюр превосходит,

словно солнышко, что с гор

вниз по склону сходит.

Я не уверен, что точно воспроизвел последнюю строчку.

В те годы как-то раз я был на чердаке бадстовы верхнего хутора в Рейниведлире. Там во всю длину помещения стоял стол, за которым сидело множество народа. Шло пиршество – свадьба фермера Торстейдна Арасона с верхнего хутора и Элин Йоунсдоттир из Каульвафедля. Я растерянно стоял в глубине чердака перед столом, за которым сидели люди и, наверное, загородил кому-то дорогу. Тогда одна подавальщица сказала мне, указав на место в глубине у западной стены: «Ступай туда!»

Я понял, что она имела в виду, и пролез вперед между стеной и спинами сидевших за столом. Я не помню, что потом происходило, сидел ли я за столом или побрел куда-то еще.

«Ступай туда!» – я раньше никогда не слышал этой фразы. Приказной тон, в котором она была сказана, заставил меня почувствовать себя совершенно униженным, и впоследствии я еще долго недолюбливал ту женщину. Это осталось единственным моим воспоминанием от того грандиозного пиршества. Припоминаю, что цвет неба в это время дня свидетельствовал об облачности. Невероятно, как долго в памяти могут оставаться такие нюансы погоды.

Еще хорошо помню эпизод, произошедший одним зимним вечером – то ли до, то ли после Рождества. В те дни была метель с градом и грозой. Но я не помню, гремел ли при этом гром, или были просто вспышки молний. Под вечер в Хали с Рейниведлира пришла Гвюдни Арадоттир, которая была работницей на хуторе Хёвдабрекка в долине Мирдалюр, и осталась у нас на ночь. Гвюдни попросила зашторить окно бадстовы, чтобы молнии не попали вовнутрь. Мой отец, охочий до новостей, долго расспрашивал гостью о том, что происходит в сисле Западного Скафтафедля. Ведь это такое незаурядное событие – приезжает человек аж из Мирдалюра, и ему есть что рассказать! Это было сравнимо с приездом иностранца. Не помню, о чем именно мой отец расспрашивал Гвюдни и что она отвечала, но слушал я их обоих очень внимательно. Гвюдни часто упоминала хутор Хёвдабрекка в Мирдалюре. И после того вечера это место начало мне казаться таким же сияющим, как и впоследствии – церковь Дункиркья, увиденная мною несколько лет спустя. С тех пор я постоянно думал о Хёвдабрекке.

В Сюдюрсвейте порой случались ужасные грозы; одно из моих самых ранних воспоминаний связано именно с ними. Стояла осень, погода в целом была не такой уж и плохой. Мой отец и дед Бенедихт ушли в горы искать овец или находились в роще под горой Стадарфьядль, а может быть, и в долине Стейнадалюр; дома же оставались только женщины и дети. Молнии сверкали за окном бадстовы одна за другой – это выглядело, словно весь мир внезапно охватил гигантский пожар, и некоторые раскаты грома раздавались так близко к дому, что в бадстове все скрипело, но гром еще и отдавался эхом в горе за хутором. Этот грохот вселял в нас ужас. Я был очень напуган. Все казалось совершенно другим, необычным. Молнии могли сжечь хутор, а камни, упавшие с грозового неба, – пробить крышу бадстовы и убить нас. Эта опасность не казалась бы столь грозной, если бы отец с дедом остались дома.

Следом за раскатами грома и молниями – не помню точно, за чем именно, – с неба с огромной силой, убивая все на своем пути, летели камни. Я видел один такой камень. Он не был похож на другие – обгорелый и весь с дырками, словно прожженный. Темный и загадочный. Словно черный чертенок среди каменного народа.

Синеватые вспышки света, которые приходили со стороны моря и не сопровождались ни раскатами грома, ни падением камней, никогда не наносили вреда людям. Смотреть на эти молнии было увлекательно, они сулили красочные перемены. И хотя было известно, что вспышки были над морем, которое у тебя постоянно перед глазами, в них было нечто загадочное, щекочущее нервы.

В самый разгар грозы бабушка Гвюдни рассказала мне диковинную историю. Она относилась к тому времени, когда народ Израиля сбежал из рабства в Египте. Это были добрые люди, и Господь проложил для них сухопутные дорожки по Красному морю. Воины фараона побежали за ними вслед, собираясь их убить. Но когда египтяне приблизились к этим дорожкам, Бог залил их водой, и все воины утонули, а израильтяне смогли выбраться на сушу. Моя бабушка напевала про это какую-то вису, в которой были следующие строчки:

И фараон со своим глупым войском

В море Красном утопился.

Я почувствовал облегчение, узнав, что Бог погубил воинов фараона, но в тот же момент раскаты грома начали усиливаться. Безвинных людей хотели убить злодеи. Поэтому Бог утопил дорожки в море. После этого я стал любить Его больше. В Сюдюрсвейте всегда говорили, что народ Израиля – добрые и трудолюбивые люди. А о войске фараона говорили так же, как об англичанах в Бурской вой-не[26]. В общем, к народам, дружественным обитателям Сюдюрсвейта, не относились ни древние египтяне, ни англичане.

В этой бабушкиной истории мне показалось самым странным то, что воины фараона обратились в тюленей, которые с тех пор наводнили моря и океаны. Какая же мерзость: люди должны класть в рот трупы этих отвратительных убийц, вернувшиеся в ином обличии. После этого я пообещал себе, что никогда больше не буду есть тюленье мясо. Впрочем, я его все-таки употребил в пищу, когда как-то раз мы поймали тюленя. Видимо, я недостаточно поверил в рассказ бабушки об этих животных.

Первый поход за ягодами, о котором у меня сохранились воспоминания, я совершил на холм Ранходль. Он находится у склона горы в глубине полей Рейниведлир примерно в пятидесяти минутах ходьбы от Хали на запад. Я и еще несколько человек отправились верхом с хуторов в Брейдабольс-стадюре. Я забыл, самостоятельно ли я ехал на лошади или нет, но помню, что было воскресенье, ярко светило солнце.

Мы подъехали к верхнему хутору в Рейниведлире. Нас пригласили пройти в гостиную, стены которой были окрашены в зеленый цвет, и вынесли ягодный скир[27] со сливками. Этот десерт я не забуду никогда.

В Ранходле я наелся ягод. Мне советовали выплевывать кожуру и косточки и стараться не глотать червяков – иначе они начнут расти в желудке, который потом взорвется, и даже приводили примеры из реальной жизни. Я глотал и косточки, и кожуру, но остерегался заглатывать червей.

По дороге домой у меня заболел живот и случился самый ужасный на моей памяти понос. По возвращении домой с меня стащили штаны с подштанниками и посадили голой задницей на кастрюлю с водой, стоявшую на западном дворе. Причину произошедшего видели в том, что я объелся ягод с кожурой и косточками. Впоследствии, когда я ходил по ягоды, я ел их целиком, но продолжал остерегаться червяков. Мне всегда нравилось поедать ягодную кожуру и косточки от изюма.

Когда ты ложишься выпить воды из ручья, ни в коем случае нельзя проглатывать червей, которые живут в воде – иначе они будут расти внутри тебя до тех пор, пока не умертвят.

К западу от хутора Хали в невысоких берегах протекал ручеек, едва теплый и ничем не примечательный. В нем водились темные черви. Нас предупреждали о том, что пить из него воду нельзя. Однажды мой брат Бенедихт, придя домой, с воодушевлением рассказал историю о том, как он прилег к ручью и принялся пить воду большими глотками. Услышав эту новость, отец сказал: «Возьмите и убейте этого чертова придурка! Он в любом случае уже не жилец». Но Бенедихт никогда не беспокоился по таким мелочам.

У меня сохранилось какое-то смутное воспоминание об отъезде священника Свейдна Эйрикссона с хутора Каульвафелльсстадюр на западе у кряжа Аусар в районе Скафтауртунга. Семья остановилась в Хали – вероятно, чтобы попрощаться. Я не помню ни священника, ни его супругу. В памяти лишь остались седла, лежавшие во дворе в западной части хутора, и бегавшие там незнакомые мальчишки, немного старше меня; я стоял неподалеку и смотрел на них. И еще помню, что погода в тот день была хорошая.

Как-то раз нас навестил армянин, шедший пешком откуда-то с востока. У него были темные волосы и нос с горбинкой. Он издавал непонятные звуки и жестикулировал. Его пригласили в дом и дали ему крону. Тогда монеты делались из сияющего серебра, поэтому обладать кроной дорогого стоило. Но потом пошли бестолковые времена, и крона потеряла всю свою ценность.

В первые годы моей жизни в Хали жил черный пес с беловатой грудью. Я позабыл его кличку, но помню, что о нем отзывались как о хорошей собаке. Его повесили, когда он одряхлел. Я плакал. С пса содрали шкуру, а саму тушу выкинули в небольшую рытвину к западу от луга, на расстоянии чуть более шестидесяти саженей вниз от хутора. Туша собаки была видна с Хали; в конце концов от нее остались лишь одни выбеленные кости. Я на протяжении многих лет смотрел на них с хуторской тропинки; зрелище это наводило меня на мысли о смерти и неблагодарности мира, в котором мы живем.

Среди моих самых ранних воспоминаний о Хали можно также упомянуть обитавшую там черную кошку. Это был единственный представитель кошачьего рода, который там жил в мое время. Однажды домочадцы схватили несчастное животное за какой-то проступок и повесили в конюшне ниже хутора. Не помню, по какой причине. Не из-за того, что кошка была очень стара. Воспоминания о повешении уже стерлись из памяти. Меня наверняка близко не подпускали. И на самом деле я ту кошку толком-то и не помню, когда она была жива. Но перед моими глазами до сих пор стоит ее облик, когда она висела мертвой. Я прокрался к конюшне и заглянул внутрь. Кошка висела у дверного проема на обрывке веревки, длинная и тощая, обращенная ко мне искаженной от ужаса мордой и зловещей улыбкой. Недолго я на нее смотрел. Это был один из самых скорбных дней в Хали.

Впоследствии я как-то раз после этого стал свидетелем удушения кошки, и это было наиболее мерзкое и трагичное зрелище из того, что я видел на своем жизненном пути. То несчастное животное жило в Герди. Кошку отнесли на лужайку у хлева к востоку от хутора. Там ей накинули на шею веревку, на которой завязали один узел. Потом два человека взялись каждый за свой конец веревки и натянули ее, так что кошка повисла в воздухе. Животное начало бороться за жизнь. Морда у кошки исказилась; она махала лапами изо всех сил, а глаза сверкали как фосфоресцирующие шарики. Это продолжалось какое-то время, но в конечном счете кошка перестала дергать лапами, повиснув словно тюфяк на веревке. А ее палачи, посчитав, что она мертва, ослабили хватку. Но тогда животное мгновенно ожило и резко дернулось, и мужики опять натянули веревку. Это повторялось несколько раз: кошка либо безжизненно висела, либо оживала и начинала изо всех сил вырываться, когда те двое отпускали веревку. В общем, умирала она долго. Я не выдержал этого адского представления и убежал домой.

Я также видел, как топили новорожденных котят – их кидали в глубокую запруду. Они там долго барахтались взад-вперед, пытаясь выкарабкаться, пока рано или поздно не тонули. Это тоже было не самым приятным зрелищем.

Мне иногда становилось не по себе от того, насколько некоторые хуторяне, в том числе даже очень добрые люди, были равнодушны к чувствам животных. Но иного ожидать от них и не стоило. Ведь невежество науки и религии, внушавших, что эти существа – «неразумные», способствовало подобному живодерству.

Эти воспоминания не связаны ни с какими другими событиями в моей жизни. Они стоят отдельно, подобно горным пикам, возвышающимся над океаном тумана. Словно я до них не существовал и перестану быть, как только они исчезнут.

6

Еще до того времени, с которого у меня остались наиболее ранние воспоминания, я долго и тяжело болел. Я не знаю, появилась ли болезнь сама по себе или развилась из какой-то другой – скорее всего, коклюша. Я никогда никого об этом не спрашивал. В старом журнале приемов гомеопата Эйольвюра была запись о том, что Тоурбергюр Тоурдарсон с Хали получил у него лекарства от болезни, которую он назвал «затяжной чахоткой». Это, скорее всего, был коклюш. Впрочем, я не помню, когда им заболел.

Эта болезнь имела целый ряд угрожающих симп-томов: я с трудом дышал, все лицо синело, я почти задыхался. Подобные проблемы с дыханием случались приступами, между которыми я всегда был немного нездоров. Не знаю, почему. И я совершенно точно был долго прикован к постели. Припадки были очень сильными, и люди начинали думать, что следующий может оказаться для меня последним. Впрочем, мать говорила, что у меня всегда наступало облегчение после принятия средств Эйольвюра.

Моя семья постоянно пыталась меня вылечить. Родители часто посылали людей к старому Эйольвюру. Также мы получали снадобья от гомеопата Лаурюса. Люди свято верили им обоим. В моих детских воспоминаниях сохранился эпизод, когда врач Торгримюр сидел на самой ближней к двери кровати в бадстове, а я стоял перед ним: он поднял мою голову, подставив палец под подбородок, и посмотрел на меня в упор. Больше ничего из того медосмотра у меня в памяти не сохранилось.

Иногда к нам с хутора Сида заезжал Бьядни Йенссон. Помню об этом смутно. Естественно, родители пытались использовать любую возможность для лечения, поэтому Бьядни приглашали в Хали, чтобы он меня осматривал. Бьядни считал, что меня вполне возможно излечить, если я какое-то время пробуду у него. Мои родители хотели, чтобы я поехал с ним. Но я уже был в том возрасте, когда начинал соображать, и категорически отказался ехать, сказав, что больше не желаю участвовать в этом проклятом врачевании. После этого на всех этих попытках меня излечить была поставлена жирная точка. Я тогда подумал, что даже моим родителям надоело бегать по врачам.

Когда я уже дорос до лет, о которых у меня сохранились воспоминания, приступы удушья и посинения прекратились, и я начал играть вместе с полностью здоровыми детьми. Но некоторые остаточные явления – сильная одышка после более-менее длительного бега или подъема по склону – еще долго меня преследовали. Тогда внутри меня все сопело и хрипело, и мне приходилось делать быстрые глубокие вздохи, чтобы облегчить дыхание. Иногда, чтобы хоть как-то улучшить свое состояние, я был вынужден откашливаться. Если рядом кто-то находился, я изо всех сил старался скрыть хрипение и, улучив момент, отворачивался, чтобы делать глубокие вздохи, потому что именно в таком случае хрип слышался громче всего. Мне же хотелось как можно меньше давать другим понять, насколько я нездоров. Идя по слишком крутому склону, я периодически упирался руками в колени, давая себе тем самым небольшую передышку. Сопение и хрипение одолевали меня чаще в холодную погоду, нежели в теплую. А если я ходил по ровной земле с обычной скоростью, я в большинстве случаев не ощущал никакой слабости, даже пробежав некоторое расстояние.

Этой непонятной и неизлечимой одышке сопутствовали общее бессилие и вялость. Я был болезненным на вид, более худым, чем другие мальчики, слабее их физически и менее способным к тяжелой работе, поэтому чаще всего терпел поражение в драках и борцовских поединках. Таким образом Господь избавил меня от неизбежной в случае победы мании величия. Когда врач Торгримюр делал мне первую прививку, он сказал про мои руки: «Что это за куриные лапки?» – правда, вполне доброжелательным тоном.

Я рано заметил, что лишен честолюбия. Меня мало увлекали соревнования, мне никогда не хотелось превосходить других. Возможно, подобная нехватка целеустремленности замедлила рост моих способностей. Но, с другой стороны, следствием этого стало то счастливое чувство, что заболевания и ощущение собственной никчемности так и не смогли заразить моего внутреннего человека. Я никогда не испытывал болезненного комплекса бессилия по отношению к своему окружению и, соответственно, ненависти к людям и мстительности. Я хорошо знал, что отставал от других детей в физическом развитии и состоянии здоровья. Но мне это было совершенно безразлично. Я относился к своему тщедушию спокойно, словно оно не имело никакого значения, старался не заострять на нем внимания и никогда ни с кем о нем не говорил. Но я не мог избежать такого недуга, как стыд перед врачами, и никакие слова в Сюдюрсвейте не звучали для меня столь же унизительно, как выражение «ходить по врачам». Меня выворачивало, когда их говорили в моем присутствии.

Я не помню, что когда-либо слышал разговоры о природе преследовавшей меня болезни. Я до сих пор в неведении, были ли кому-либо известны ее причины, и, конечно, о них я узнал не по собственному разумению. Я считал, что у меня что-то было не в порядке с легкими, потому что в них ощущались и усталость, и одышка, и сопение с хрипами. Мне никогда не приходило в голову, что это мог быть туберкулез, потому что он не был распространен в Сюдюрсвейте. Я старался не обращать внимания на свою болезнь и никогда на нее не жаловался. Я радовался жизни и пребывал в приподнятом настроении, как и мой дед Бенедихт, считая, что каждый день и без того приносит свою долю страданий. Я никогда не испытывал страха перед болезнью, никогда не думал о какой-либо связанной с ней опасности и жил своей жизнью, словно со мной все было в порядке. Ходил в горы, забираясь на высокие скалы, бегал, как водится у подростков, прыгал на одной ноге, ходил колесом, участвовал в буйных играх детворы, прыгал с крыш домов, катался на коньках, греб чем попало на лодке по Лагуне, с напряжением поднимал тяжелые камни, с мечом и щитом бросался в бой в снегопад и мороз. Но я не переносил драки и борьбу; была еще одна забава, которой я всегда остерегался, – стояние на голове. Не по причине болезни – просто бабушка Гвюдни как-то сказала мне, что стоять на голове опасно, так как верхняя доля легкого может вывалиться в гортань и удушить меня. И я уже в раннем возрасте стремился делать лишь то, что мне казалось разумным, а потому на голове я никогда не стоял.

Когда я приблизился к конфирмационному[28] возрасту, одышка начала потихоньку проходить. С того времени я уже мог бегать и ходить вверх по склону, не чувствуя хрипов, а когда мне исполнилось шестнадцать-семнадцать лет, можно было сказать, что я уже более-менее достиг полного излечения – мой облик стал соответствовать моему возрасту, и сил прибавилось прилично. Тем не менее я не мог в одиночку поднимать тяжелые мешки, как это делали мои сверстники, и любая физическая работа была мне не совсем по силам, особенно сенокос в жару или сбор кизяка. Я так и не сумел найти Божий промысел в изнурительном труде, который мог бы укрепить мои силы в борьбе против той проклятой вялости. Но в горных походах или гребле на лодке по морю это удавалось.

В первые мои годы в Рейкьявике я жил в одной комнате с юношей с северо-запада Исландии, из Брейдафьёрдюра. Он был чуть старше меня, окончил народный университет[29] в Квитаурбакки на западе Исландии. Это был способный симпатичный молодой человек, очень наблюдательный и глубоко мыслящий, один из самых надежных людей, которых я знал. Он научил меня азам английского, а также доступно преподал мне планиметрию, и именно на его уроках я обнаружил, что, оказывается, в Сюдюрсвейте я уже открывал теорему Пифагора.

Как-то вечером, когда мы легли спать, я рассказал этому юноше про мое заболевание в детские годы:

– Скорее всего, это было что-то с легкими, – сделал я вывод.

Он на это ответил:

– Нет, тут дело в сердце.

После этих слов передо мной словно зажегся свет. Юноша впервые сообщил мне о том, что у меня был порок сердца. Спустя несколько лет этот диагноз подтвердился.

Я был очень рад, что прежде не знал об этом, и воздал хвалу Господу за свое неведение – единственный раз за всю жизнь. Тогда мне показалось, что я со всей определенностью увидел, как могла бы сложиться моя сознательная жизнь, знай я о наличии у себя такого серьезного заболевания, как порок сердца. Я бы думал о себе как о жалком больном, который внезапно может упасть замертво или скончаться во сне. Я бы всегда напоминал этому мигающему огарку, что нужно быть осторожным, чтобы не перетрудить серьезно больное сердце. Каждый день я многократно говорил бы сам себе: тебе нельзя подниматься по склону, ходить колесом, прыгать с крыш домов, скакать на одной ноге, грести в лодке по Лагуне, поднимать тяжелые камни, перенапрягаться, отчаянно сражаться, ходить в горы, носить мешок с кизяком, изнемогать на сенокосе. Я бы всегда об этом думал и говорил, и каждый вечер этот вопрос вгонял бы меня в пот, когда я натягивал одеяло на голову, чтобы спрятаться от ночной темноты: «Надеюсь, я не умру этой ночью во сне?» И я старался бы бодрствовать как можно дольше, чтобы ко мне не пришел ангел смерти и не остановил мое сердце.

Эта постоянная осторожность и не дающий покоя страх перенапрячься на самом деле привели бы к тому, что я бы зачах от ничегонеделания и, может быть, погиб в юном возрасте. Но меня спасло неведение.

7

Я начал узнавать людей на нашем хуторе. Вот мой отец. Его звали Тоурдюр, по отцу Свейнссон. А вот моя мать. Ее звали Анна, по отцу Бенедихтсдоттир. Также там были сестра матери Эйдбьёрг и их родители – Бенедихт Торлейфссон и Гвюдни Эйнарсдоттир. Еще мои младшие братья – Стейнтор и Бенедихт.

В моих самых ранних воспоминаниях еще присутствовал старик по имени Аудни Сигюрдссон, необычайно спокойного и благородного нрава. Он находился на нашем иждивении, молол зерно и ячневую крупу. У Аудни было добродушное лицо, широкая короткая бородка. Он имел обыкновение, когда нечего было делать, сидеть на руках, раскачиваясь из стороны в сторону, а иногда и по кругу. Я думаю, он был слепым или очень плохо видел. При этом Аудни был ясновидящим и мог много чего рассказать о людях в других мирах, если кто-то проявлял к этому интерес. Хотя в целом в отношении своих видений, как и многих других вещей, он был немногословен.

Однажды Аудни сидел за помолом в западной части хутора. Это было днем в ясную погоду, двери дома стояли открытыми. Аудни увидел, как с запада хуторскую тропинку пересек мальчик и ступил через порог. Аудни рассказал об этом необычном видении моей матери.

– Так это, наверное, был Тоурбергюр? – сказала в ответ мать.

Аудни ответил медленно и спокойно, будучи уверенным в себе:

– О нет. Это был не он. Я его узнал. Этот мальчик был не из нашего мира.

Насколько я помню, Аудни счел это проделками скрытого народа[30]. Неподалеку от Хали как раз жила семья скрытых людей.

Аудни переехал c Хали в верхний хутор в Рейниведлире и прожил там остаток своих дней. В моей юности смерть человека всегда была важным событием. Однако я позабыл, когда мы получили новость о кончине Аудни. Единственное, что я помню относительно его кончины – она случилась ясным зимним утром. Мы, трое парней, шли от пляжа и переходили Лагуну по льду, беседуя о только что случившейся смерти старика Аудни.

Выше верхнего хутора в Рейниведлире есть небольшое углубление в почве под названием Аудна-Лауг (Ложбинка Аудни). Туда Аудни ходил по большой нужде. Вот такими разными способами люди увековечивают свои имена. У верхнего конца ложбины находился небольшой бугорок. По нему датские географы определяли направление на юг на верхнем хуторе Рейниведлира[31]. Вот какие события, не имеющие между собой ничего общего, могут совершаться практически на одном и том же месте, даже если их исполнители понятия не имеют друг о друге. Тогда Аудни уже не было на свете, и в ту ложбину больше никто не ходил.

Такие вот люди жили в Хали. Мне они, не считая моих братьев, всегда казались мудрыми и старыми, а наша мать, похоже, вообще не имела возраста. Я смотрел снизу вверх на взрослых хуторян, и мне казалось, что они знают и умеют все. Взрослые разрешали густой траве расти на лугах, и они могли ее косить, вязать в большие снопы, прикреплять их к седлам на огромных лошадях, а потом снимать оттуда, после чего закатывать в сараи. Эти люди могли строить дома, ткать ткани, кроить и шить одежды, переделывать подпруги, плести сети из веревок, готовить вкусную еду и печь блины. Они могли взбираться на высокие горы, доить овец и коров, выходить в море на веслах, ловить рыбу на удочку, убивать вызывающих ужас акул, резать овец, усыплять коров, забивать тюленей, вешать собак и кошек. Я же ничего этого не умел. Они могли находиться на улице в шквальный ураган, когда не видно ни зги. Я бы задохнулся, если бы сильный порыв ветра застал меня в дверях. Они умели носиться на лошадях что есть мочи. Я разве что мог сидеть, съежившись в смертельном испуге, на лошади, которую медленно водили под уздцы по холму на лугу, а мне велели держаться за ее гриву обеими руками. Они не боялись проходить мимо бодливых быков или в одиночку отправляться в другие хутора в кромешной темноте. Я бы сошел с ума, если бы от меня потребовалось сделать то же самое. Они умели писать, читать и считать. Я не знал букв. Они знали метки на ушах овец[32], и какие из них кому принадлежали, тогда как я никогда не помнил, на правом или на левом ухе было клеймо у овец моего отца. Они знали, что Бог есть и что он добр. Они знали, что существует множество ангелов, которые постоянно помогают людям. Они знали о том, что есть рай, куда после смерти попадают хорошие люди, а также о том, что существует ад, опасный для людей нехороших. Я же не знал об этом ничегошеньки. И они были высокими и крупными, а я – низкорослым и худым.

Однако до меня уже начало доходить, что хутор, в котором я жил, называется Хали, или Хвост. Почему ему дали такое имя? Это была одна из самых первых загадок в моей жизни. Хвост есть у мышей и коров в той части их тела, откуда выходит дерьмо, но ведь мыши вороваты, неприятны и всеми презираемы, а хвосты у коров всегда грязные. Все это делало в моих глазах мой родной хутор Хали неприглядным или просто смешным.

Я также узнал, что со всех сторон хутор был окружен полем, поросшим травой. Его называли лугом, и я знал, что с него берут сено для коров. Я отправлялся часто вперевалку на луг, чтобы сидеть в траве, срывать лютики и одуванчики, а также изучать строение погремка – самой удивительной травы в мире. В моем возрасте уважение к жизни не было особо большим.

Я видел, что к лугу примыкали еще два хутора, и я узнал, что один из них назывался Брейдабольсстадюр, а другой – Герди. Я иногда слышал, как люди, заходившие к нам в гости, называли все наши поселения хуторами Брейдабольсстадюра. Намного позже, уже умея читать, я иногда видел надписи на конвертах: «г-ну Тоурдюру Свейнссону из Хали в Брейдабольсстадюре», «г-ну Тоураринну Свейнссону из Герди в Брейдабольсстадюре». Я полагал, что Хали в Брейдабольсстадюре звучит лучше, чем просто Хали. Как будто Брейдабольсстадюр делал этот «хвост» менее заметным. Но мне казалось излишним таким же образом приукрашивать название хутора Герди.

Я рано получил представление о том, что в Брейдабольсстадюре и Герди есть дети, и мне очень хотелось туда попасть. Но я не мог добраться туда один – было слишком далеко. Мы иногда ходили туда со стариками. Порой многочисленными просьбами и плачем я добивался у взрослых этой милости. На этих хуторах все казалось чужим и необычным, совершенно не похожим на то, что было в Хали, – люди, дома, луга вокруг хуторов; даже собаки выглядели иначе и смотрели на меня по-другому, нежели наш пес. Я просто стоял, не говоря ни слова, и глазел на все эти диковинки. На западе от хутора в Герди была большая низина, порой заполнявшаяся водой – тогда она становилась похожей на большое озеро, окруженное невысокими холмами. Я не сводил с него глаз. Интересно, насколько оно глубокое? Было бы интересно попробовать запустить туда корабль. Я очень завидовал детям в Герди, у которых был такой красивый водоем прямо рядом с хутором. В морозные дни озеро покрывалось зеркально гладкой сверкающей коркой льда, по которому так хорошо было бы скользить. Блестящий как зеркало лед был очаровательным, разве что по нему нельзя было кататься. Внутри меня словно начинала звучать прекрасная симфония, когда я смотрел на эту зеркальную гладь.

В Брейдабольсстадюре книзу от хутора было несколько высоких обрывов, до которых в полноводье доходила Лагуна. Это широкое нескончаемое озеро, начинавшееся от сарая в Брейдабольсстадюре, смотрелось роскошно. Я забывал обо всем, глядя на него.

В Хали не было ничего из того, что имелось в Герди и Брейдабольсстадюре. Мне Хали надоел, и поэтому всегда хотелось спуститься к этим хуторам.

Мне рассказали, что старый Стейдн в Брейдабольсстадюре был отцом моего отца; Тоураринн в Герди – его братом, Гвюдлейв в Герди – сестрой моей матери, а Бьёдн в Брейдабольсстадюре – сводным братом моего отца и Тоураринна. Но дед, дяди по отцу и тетя по матери казались мне тогда такими же далекими, как чужие люди. Все, кто не жил в Хали, казались мне иностранцами. Хотя Тоураринна я считал менее «иностранным», чем Бьёдна. Мне казалось, что в Тоураринне было больше знакомых мне черт. А Бьёдн представлялся мне в любом отношении «иностранцем», и все хутора, кроме Хали, казались заграницей. Таким образом зародилась у меня любовь к родине.

Я видел также нечто необычайно высокое позади хутора. Оно доходило до чего-то синего, что висело над всем миром как перевернутая чаша. Это высокое называлось горой и скалами, а голубое – небом и воздухом. Я узнал о двух самых высоких пиках горы, которые, как выяснилось, называли Фоссторвю-Тиндюр и Гердис-Тиндюр. Мне казалось, что они практически достигают неба. Однажды в хорошую погоду я спустился за отцом к лугу от конюшни-виселицы, посмотрел на гору и сказал:

– Можно ли достать палкой до неба, если стоять на Гердис-Тиндюре?

– Нет, – был ответ отца.

Я бы ему не поверил, если бы он не был таким большим, старым и мудрым. Но внезапно я заметил, как смешно западали его штаны между ягодицами, когда он шел впереди меня. Я тихонько захихикал и стал сомневаться, можно ли верить человеку, который выглядит сзади так комично. Раньше я никогда на это не обращал внимания. Наблюдая сзади за идущими мужчинами, я убедился, что складки штанов у них двигались точно так же, как у моего отца – с тех пор это стало одним из моих детских развлечений.

Книзу от луга было широкое озеро продолговатой формы, которое, как я услышал, называли Лагуной. По ту сторону озера была какая-то темная земля, которая красиво освещалась вечерним солнцем, когда тень от горы накрывала наши хутора. Эту землю называли пляж[33]. По ту сторону от нее на меня смотрел мировой океан.

Все холмы были ужасно высокими, все склоны – очень крутыми, на них практически невозможно было забраться. Все другие хутора находились далеко и были незнакомыми – такими же впоследствии мне казались чужие страны. Туда не было возможности добраться, ну разве что если бы кто-то взял меня с собой. И все поездки были долгими и необычными, оставляя странные мысли в маленькой душе, которая постепенно зарождалась в человеке.

Небесный купол, особенно ясное вечернее небо с луной и звездами, с ранних лет производил на меня сильное впечатление. Я смотрел на них – и приходил в праздничное настроение, в мыслях моих появлялись простор и радость, словно на Рождество. Я любил долго смотреть на луну, которая, казалось, находится неподалеку. Я думал, что если стоять на вершине Стейнафьядль, то можно попасть в луну камнем, когда она будет проходить над горой. Проблема заключалась лишь в том, чтобы забраться на саму гору. Но докинуть камнем до луны – легко. А если находиться на лодке у горизонта, когда кровавая луна выходит из моря яcным августовским вечером, тогда можно к ней подгрести, забраться на нее и, может быть, даже забивать на ней тюленей. В те времена мир казался очень интересным, а тюленьи ласты – хорошей едой.

В Сюдюрсвейте солнце было самым священным творением, практически единственной ипостасью Божества. Люди относились к солнцу с глубоким почтением. Я часто слышал, как о нем говорили с восхищением. Иногда по утрам можно было услышать:

– Наше благословенное солнце уже взошло.

А в вечернее время:

– Наше благословенное солнце зашло.

Я видел, как иногда люди, только проснувшись, вставали перед фасадом кухни и крестились на солнце. Я это тоже делал. Я не знал, для чего: разве что когда с моей бабушкой случался ночной приступ удушья или когда пятнистая корова много и злобно мычала, – тогда я это делал осознанно. Я смотрел, как взрослые осеняли себя крестным знамением, и думал: они выражают благодарность Господу за то, что остались в живых после испытания ночной темнотой. И мне кажется, в этом также выражалось определенное намерение произвести в тот день перемены, угодные Богу. В Сюдюрсвейте люди, как правило, старались жить в соответствии с волей Господней. Поэтому никто из Сюдюрсвейта ничего не достиг в большом мире, кроме разве что одного человека, и то более века назад.

Луна в Сюдюрсвейте не была в таком же почете, как солнце. Я не видел, чтобы кто-нибудь крестился на луну, и никогда не слышал, чтобы о ней говорили с благоговением. Речь о луне заходила чаще всего в связи с морскими течениями, погодой, ходом рыбы, грядущим нерестом в реках и течкой у коров.

Я всегда любил луну. Она была прекрасна, освещала человеку путь в темноте и делала вечера красивыми. Я не любил темноту, хотя было что-то привлекательное и в ее скрытых мирах.

В те годы все казалось необычным и чужим, кроме кусочка земли вокруг нашего хутора.

8

Хутор в Хали стоял на пологом холме в самом верху северо-западной оконечности луга. Оттуда море было видно лучше, чем из Брейдабольсстадюра и Герди, потому что наш хутор находился чуть выше их.

Дома в Хали, как и на других хуторах Скафтафедля тех времен, строились из камней и дерна с деревянной облицовкой. Постройки стояли вплотную друг к другу, выходя фасадами на юг, а задней стеной – на север, к горам. Мне было интересно с луга рассматривать стоящие в один ряд дома, которые словно грелись вместе. Очевидно, им было приятно находиться в компании друг друга. Когда начинало смеркаться, казалось, будто дома спали бок о бок.

Самой восточной постройкой хутора была кухня с высоким фасадом, сложенным из дерна и камней. Над фасадом была надстроена небольшая дощатая стенка треугольной формы, с довольно широким четырехугольным отверстием, похожим на окно, только без стекол, переплетов и рам, – оттуда выходил дым.

Между краем крыши и этой стенкой находилось небольшое пространство, так что к отверстию можно было подобраться поверху, что и делали в тех нередких случаях, когда требовалось вывести дым наружу. Для этого использовалась крышка, которую называли «укрытием». Она устанавливалась на краю крыши рядом с дымовым отверстием с той стороны, откуда дул ветер, и подпиралась камнями. Это делалось для того, чтобы помогать дыму выходить через дымоход и не давать ветру загонять его обратно в кухню. Когда дул восточный ветер, «укрытие» устанавливали с востока, а в случае западного ветра – с запада. Это называлось «ставить защиту». Если ветер дул с моря, то смысла в этом не было, так как он задувал прямо в отверстие и дыму было очень сложно выбраться из кухни. Он постоянно выжидал момент, чтобы пробраться наружу через дымоход, однако ветер неистово на него накидывался и загонял обратно. Дыму, однако, удавалось со второго раза выползти отдельными клубами, минуя ветер. Однако в таком случае тот начинал злиться и гнал клубы на стенку, потом вверх и далее по крыше, после чего от дыма уже ничего не оставалось.

Борьба ветра и дыма была необычным зрелищем. Казалось, что для ветра было делом принципа не позволять дыму выбраться из кухни. Но дым был хитер, и ему нередко удавалось обмануть ветер. Тогда тот мстил, полностью развеивая дым, если тот выбирался наружу. В штиль дым вверх не шел – в такие моменты он был тяжелым и ленивым, словно уснул на кухне.

Иногда говорили: «Ветер сбился с направления». К примеру, он дул с востока, а потом внезапно появлялся с юго-запада, из-за чего дым не мог выйти наружу. Тогда кто-то должен был забраться на крышу и повернуть «укрытие», установив его с западной стороны. Бывало так, что для этого посылали меня. Уже в самые первые свои походы на крышу, стоя вверху и подпирая «укрытие» у дымохода с навет-ренной стороны, я впервые почувствовал, что стал большим человеком. Смотрите! Я смог это сделать, хотя я тощий как жердь!

Было интересно подниматься на фасад кухни в хорошую погоду. Оттуда все выглядело иначе, чем со двора. Луг становился шире, и Лагуна тоже. Брейдабольсстадюр и Герди, а также находившиеся на лугу овчарня и конюшня уменьшались в размерах. Было видно далеко в море и на запад в сторону песков Брейдамёрка. Острова Хродлёйхсэйяр были немного дальше от берега, чем казалось обычно. Люди и наша собака внизу на дворе становились меньше, а я сам – больше. Такова жизнь. Когда человек становится большим, остальные люди уменьшаются.

Под восточной стороной крыши кухни от середины дома до тыльной его стены тянулась небольшая скамейка из дерна. Я понятия не имел, зачем там соорудили скамейку, хотя часто об этом думал. Но никогда никого об этом не спрашивал. Мне нравилось сидеть на ней в ясную погоду и смотреть вниз на Герди (особенно если из дымохода кухни хозяйки Гвюдлейв шел дым от готовки лепешек на углях) или же на восток в сторону Лагуны, гор и гряды Несьяфьёдль, за которой уже ничего не было видно. Я смотрел на этот кряж, который, извиваясь, спускался прямо в море. У самого берега виднелся мыс Ходн, а немного к северу – горное ущелье Альманнаскард. Я ненавидел их обоих, поскольку, когда начинался этот чертов северо-восточный ветер, с их стороны приходил туман. Небо бывало безоблачным, совершенно безветренным и радостно-солнечным, Лагуна выглядела как новое зеркало – настолько все казалось прекрасным в Сюдюрсвейте.

Но вот кто-то говорил:

– От Ходна дует северо-восточный ветер.

И если на лугу лежало сухое сено, отец замечал:

– Сейчас этот мерзкий северо-восточный ветер покроет Альманнаскард пеленой.

Наползал темно-серый, холодный туман, не похожий ни на какой другой – его часто звали пеленой, или чертовым туманом с Восточных Фьордов. Я невзлюбил эти фьорды. В короткий промежуток времени все исчезало за темными клубами тумана – солнце, ясное небо, горы и море, и с северо-востока приходила эта мерзость, иногда с отвратительными дождями и сыростью. Лагуна теряла свой прекрасный облик, и все вокруг лишалось красоты. Такая погода наступала так внезапно и так сильно изменяла окружающий нас вид, что казалось, будто Бог неожиданно выронил из рук бразды правления миром. Он никогда не должен был создавать Альманнаскард и делать Ходн таким вытянутым, и Он наверняка так бы и поступил, если бы достаточно хорошо умел предвидеть погоду. Я часто думал о том, что это чертово ущелье нужно было завалить камнями. Тогда туман не перебрался бы через гору. А потом следовало бы построить высоченный забор на всю длину до Ходна, и туман, наверное, ушел бы в море, минуя Сюдюрсвейт. Как я слышал, именно так все и обстояло на хуторе Свинафедль в районе Эрайви, который эти гадкие восточные ветра обходили издали, и там все время стояла безветренная погода и светило солнце. Так было бы и в Сюдюрсвейте, построй здесь кто-то длинный забор от Ходна прямо до Альманнаскарда. Я часто размышлял на эту тему.

В передней части крыши кухни находилось четырехугольное отверстие. Его называли отдушиной, или дырой для кизяка. Через него заносили на кухню топливо, собранное с лугов весной после того, как трава уже разрослась. Это был овечий помет, коровий навоз и лошадиный кизяк: все в совершенно сухом виде. Топливо собирали по всему лугу в большие мешки из-под зерна, которые потом с трудом волокли на спине к кухне. Там приставляли сходню так, чтобы ее верхний конец доходил до отдушины, а потом по ней затаскивали наверх мешки и вываливали их содержимое на кухню. Расстояние до пола кухни было довольно большим. Когда груда кизяка поднималась до уровня отдушины, мешок просто проносили через нее, подтаскивали к куче, где и опорожняли, потому что дыра не была настолько большой, чтобы можно было пройти в нее с тюком на спине. Мне было очень тяжело носить мешок с кизяком вверх по сходне, и я был весь в поту – порой я выбивался из сил и дрожал от напряжения, еще идя с луга. Случалось, что я падал с мешком со сходни. Тогда мне приходилось кое-как взваливать его опять себе на спину, чтобы донести до цели.

Когда весь кизяк оказывался внутри, дыру закладывали дерном и оставляли закрытой до следующей весны. Я ненавидел кизяк, и дни, когда мы его заносили в кухню, были самым нелюбимым периодом года. Я с ужасом думал о них всю весну.

Дверь кухни находилась у западного конца фасада и выходила на юг. Поэтому она располагалась не непосредственно под дымоходом, а немного в стороне. От двери на кухню вел коридор, достаточно просторный, с высоким потолком.

Первое, что можно было увидеть, выйдя из коридора, после того как на кухню занесли кизяк, была перегородка, выложенная овечьим навозом перед грудой кизяка, чтобы та не рассыпалась по полу. Она располагалась вблизи очага и простиралась от стены до стены поперек кухни. Эта перегородка казалась мне красивой. Вид лепешек овечьего навоза, аккуратно лежащих друг на друге высокой и широкой стеной, производил на меня впечатление, сопоставимое с впечатлением от художественного произведения. Огонь, радостно горевший в очаге, отбрасывал на стенку из кизяка отблески самых разных оттенков. Для меня это была поэзия, выраженная в постоянной смене цветов. Зрелище это вызывало очень приятные ощущения, я мог долго стоять и смотреть на эту картину.

Однако перегородка из навоза была не только произведением искусства – она также служила фасадом, за которым таилась угроза. За этой стенкой в таинственной глубине груды кизяка жил кизяковый домовой. Я был уверен в его существовании и знал точно, как он выглядит: старичок в серой одежде, с большой седой бородой, бледным лицом, невысокого роста, худой, но сильный, ловкий и юркий. Не помню, что он носил на голове. Старичок был злым. Он выжидал момент, чтобы схватить ребенка и затащить его к себе в кучу. При этом домовой был безвреден до той поры, пока не была израсходована часть кизяка, лежавшая спереди. Тогда тусклый свет из дымохода уже начинал слабо освещать кучу, и ее больше не достигали отблески огня, из-за чего она приобретала сумрачный вид. Теперь из нее мог выскочить домовой: не успеешь оглянуться – а он уже схватил тебя, если ты один в кухне. Иногда с груды сваливались куски кизяка после того, как поддерживавшая ее навозная перегородка была сожжена. Естественных причин этих падений не было. «Домовой кидается кизяком». Вот он выскакивает из-под груды и хватает меня. В тот же момент я вылетал как ошпаренный из кухни, если был там один, и начинал изо всех сил орать песни, чтобы побороть охвативший меня ужас.

Кизяковый домовой не был таким ужасным, как призраки умерших, и проявления его существования были менее очевидными. Домовой обладал более легким характером, всегда находился за кизяковой перегородкой и нападал на людей лишь на кухне. Призраки же после наступления темноты могли напасть на человека где угодно. Но домовой был другого происхождения. Он был больше похож на рождественских гномов[34], хотя и не относился к их числу. Домовой также не принадлежал и к скрытому народу. Он был своей собственной породы, породы кизячников.

За первую половину зимы запас кизяка на кухне целиком расходовался: совершенно естественно, что в образовавшемся пустом пространстве домовой уже не объявлялся. Полом кухни служил твердый утрамбованный помет, а стенами – обычные камни, лежавшие в дреме бок о бок и друг на друге. Над ними находилась крыша: закоптившиеся стропила и коньковая балка, также покрытые копотью перекладины с почерневшими досками кровли.

Куда же делся домовой? Его больше не существует? Но нет, он еще жив. Все, что было ранее, продолжает существовать. Домовой пробрался из кухни и исчез в неизвестном направлении незадолго до того, как весь кизяк был израсходован. Он не хотел, чтобы его видели. Злые духи не любят выставлять себя напоказ, а дурные мысли скрываются в голове человека, пока не выплескиваются наружу в плохих поступках. Домовой возвращался следующей весной, когда опять приносили кизяк. В Хали всегда был один и тот же кизяковый домовой, похожий на людей из старинных преданий, всегда имевших один и тот же возраст. На других хуторах были свои кизяковые домовые. Ни в какой кухне нельзя было чувствовать себя в безопасности.

У задней стены кухни находился очаг – по правую сторону, если заходить из коридора, а над очагом был дымоход.

Выложенный из камней очаг, высотой до середины бедра взрослого человека, занимал пространство от коридора до восточной стены кухни.

Поперек него на небольшом расстоянии друг от друга лежали два продолговатых камня, на которые ставили котел, когда готовили еду. Под котлом находилась топка.

Вниз от топки шло небольшое отверстие, которое вело к поддувалу – продолговатой четырехугольной полости той же ширины, что и очаг. Из поддувала на высоте чуть выше колен взрослого человека выходило отверстие, обращенное в сторону стены из кизяка.

Как я слышал, через поддувало и вверх по щели проходил воздух, благодаря которому разгорался огонь. Думаю, что это было моим первым уроком физики. (А свой первый опыт в искусстве измерений, позже ставшем моей страстью, я проделал с шестом, которым можно было достать от пика Гердис-Тиндюр до небесной полусферы.) Золу из топки скидывали железной кочергой вниз через отверстие в поддувале. Когда оно переполнялось, золу выметали в корыто безобразного вида и выносили из кухни. Зимой ее высыпали в огород, а заодно выливали туда же и мочу из ночных горшков Полученная смесь считалась хорошим удобрением. Благодаря ей вырастали красные вкусные картофелины безымянного сорта, намного более приятные на вкус, чем британский сорт kerr's pink или исландско-норвежский «гвюдлёйга» наших дней, каждый из которых выращивался на импортном промышленном дерьме. Весной, когда мы начинали вскапывать огород, золу выносили на навозную кучу за уборной.

Справа чуть поодаль от основания очага рядом с коридором был еще один небольшой очаг. В нем пекли ржаной хлеб. Тесто клали в горшочек, который снизу оборачивали листком из старого «Эйстри»[35]. Потом горшок переворачивали и ставили на маленький очаг при слабом огне. Разложенный над углями навоз или кизяк посыпали пеплом, а потом все это покрывали сухим дерном. Под такой «шубой» хлеб оставляли доходить на очаге. В итоге получался самый вкусный ржаной хлеб, какой я когда-либо пробовал в своей жизни.

На большом очаге пекли лепешки. В таком случае огня не должно было быть – только угли без какого-либо дополнительного топлива. Если жар от углей был слишком слабым, их раздували, размахивая вверх-вниз над ними маленьким плоским предметом.

Лепешки на углях были очень аппетитными. Они имели неповторимый сладкий естественный вкус, который, разумеется, невозможно описать словами. Впоследствии лепешки стали печь на противне, который ставили на огонь. Так было удобнее, однако тогда они теряли свой натуральный вкус, полученный благодаря живому огню; кроме того, жители Сюдюрсвейта стали страдать раковыми заболеваниями.

По вечерам, когда завершалось приготовление еды, огонь закрывали, засыпая кизяком и сеном или же навозом, а сверху посыпали пеплом и клали плиту для готовки. На ней и на очаге иногда раскладывали мокрые носки, чтобы дать им высохнуть за ночь, потому что камни и плита долго хранили тепло.

По вечерам, закончив приготовление еды, домочадцы также заходили в заднюю часть кухни, чтобы закрыть дымоход. Это делалось при помощи «укрытия». Дымоход нельзя было оставлять открытым на ночь, кроме летних дней в хорошую и теплую погоду. В любой момент могло начаться ненастье, ветер мог проникнуть через дымоход вовнутрь и сорвать крышу кухни. Мы в Сюдюрсвейте ничего так не боялись, как этих ужасных ураганов, сносивших крыши с домов.

Открыть дымоход было одним из первостепенных утренних дел. Прежде чем готовить кофе, женщина, встав с постели, шла в восточную часть хутора по дорожке и останавливалась у дверей кухни, чтобы перекреститься, обратив лицо к солнцу сразу после восхода. Если солнца не было видно, то женщина осеняла себя крестным знамением, подняв лицо к небу – туда, где, по ее разумению, находилось скрытой в толще облаков светило (придерживаться абсолютной точности было совершенно необязательно).

Перекрестившись, женщина шла за угол дома и поворачивалась лицом к западу, затем делала несколько шагов по утоптанной за многие десятилетия маленькой тропинке, ведущей к дымоходу. Она снимала «укрытие» с дымохода и устанавливала его в зависимости от направления ветра. Этого не было смысла делать в полный штиль или при ветре, дующем с моря. В сильную бурю крышку с дымохода не снимали, и единственным выходом для дыма становились двери кухни. Случалось, что огонь гас ночью. Тогда женщине, готовящей кофе, приходилось разжигать его вновь.

Взбираться на заднюю часть крыши в гололед или при сильном ветре было порой опасно. Но в Хали никогда не было несчастных случаев. Они происходили лишь у безбожников.

Мне всегда нравилось, особенно зимой, заходить на кухню, когда не было безветрия или когда дуло не с моря. Под крышей висели вяленое мясо и колбаса. В Хали никогда не было изобилия вяленого мяса, но то, что имелось, казалось особенно вкусным, если на него смотреть с высоты детского роста, практически с пола кухни.

На кухне имелся лишь один предмет мебели – позвонок кита, не знаю какого именно вида. Он играл роль стула, на нем можно было сидеть у огня. Этот предмет был в доме уже очень давно и, казалось, стал неотъемлемой частью кухонной обстановки.

В противоположность метелям и ураганам, огонь был большим другом всех жителей Хали. Он относился к числу добрых вещей: готовил еду и разогревал кофе, пек лепешки и хлеб и всегда тепло принимал человека, когда тот приходил к нему с холода или дождя. Любуясь игрой языков пламени перед перегородкой из кизяка, я, вероятно, испытывал примерно такие же ощущения, как любитель музыки, слушающий великого мастера, который играет фантазию или фугу Моцарта. Я с раннего возраста умел находить большое в малом. Впоследствии это пригодилось в жизни, когда не было денег сходить в театр или на концерт.

Но еще больше удовольствия я испытывал, когда сидел на китовом позвонке перед очагом и смотрел на огонь – светлый, веселый, жизнерадостный и общительный. Огонь отличался от всего другого в Сюдюрсвейте. На самом деле это было целое сообщество маленьких огоньков, каждый из которых имел собственное настроение, цвет с индивидуальными оттенками и даже двигался по-своему. Сколько радости было смотреть на них! В очаге повсюду прыгали языки пламени, вертясь и изгибаясь в разные стороны. Иногда они вытягивались высоко вверх и доставали до дна горшка, а потом столь же резко падали вниз, словно оглушенные, и едва трепетали. Интересно было понаблюдать, потухнет ли именно этот огонек. Порой огоньки все-таки гасли. А иногда разгорались опять и с новой энергией нападали на комья кизяка, ничего не подозревающие и отданные на откуп этой беспощадной игре пламени. Порой большой язык огня поглощал огонек поменьше, как это и полагалось, и становился еще крупнее и шире. Иногда маленький слабый огонек внезапно раздувался и заглатывал большой язык пламени, разрастаясь до огромных размеров – все это чем-то напоминало жизнь людей. Наблюдаемые мной огненные существа являлись в зеленом, синем, желтом, красном, золотистом оттенках. Иногда они меняли цвет: например, синий огонек становился зеленым, а желтый – красным. Языки пламени пытались превзойти друг друга в великолепии – совсем как люди. Порой они совершали жизнерадостный прыжок, иногда внутри них слышался свист, иногда – прерывистый шелест, иногда – внезапно вырывающийся вой, иногда – тихий шепот. В комьях кизяка потрескивало. Тогда они охали. Наверно, им было очень больно в огне. Поэтому приходилось охать. Ну, поохайте! Кизяку я никогда не сочувствовал.

Однако хворост, который мы жгли после того, как запасы кизяка заканчивались, охал еще сильнее. У веток более развитая душа, чем у комьев кизяка, они более чувствительны. Однако мне не было жалко и их. Осенние походы в лес становились тяжелым испытанием. Погода уже была холодная, иногда шел дождь. Было неприятно мерзнуть, сидя неподвижно на коне, заезжая в долину Стейнадалюр или к отрогам горы Стадарфьядль, утомительно пробираться через чащу кустарника, где приходилось с трудом стоять, согнувшись в три погибели, и рубить ветки, которые рвали на тебе одежду, ранили руки, лицо, нередко попадая в глаза. У хвороста совершенно точно была злая душа. Я не любил лес, и его запах был самым отвратительным из всех, которые я когда-либо ощущал в юности.

В безветренные дни или когда ветер дул с моря, вся кухня была в дыму: выходя из коридора, было сложно даже увидеть перегородку из кизяка. Женщина, которая готовила еду, постоянно вынуждена была закрывать глаза, не в силах перенести жжение от дыма. В таких случаях я не мог развлекаться наблюдением за играми огоньков: у меня так щипало в глазах, что, подойдя к очагу лишь ненадолго, я тут же выбегал на свежий воздух.

Но если стоять снаружи и смотреть, как дым, синий и благородный, распространяется по лугу, то он начинает казаться другом всех людей – от него веет покоем и красотой, он служит предвестником ясной и теплой погоды на следующий день. Если же дым гордо поднимается вверх, тогда можно быть уверенным, что на следующий день придет пасмурная погода с дождем. Дым словно хочет сказать человеку: «Ты, паршивец, не жди хорошей погоды завтра!»

Пики Гердис-Тиндюр и Фоссторвю-Тиндюр тоже могли предсказывать погоду. Когда с Гердис-Тиндюра падали камни, позже в тот же день или на следующий обязательно начинался дождь. Эта примета всегда сбывалась – даже старики не припоминали, чтобы она хоть раз не сработала. Ее непогрешимость была подтверждена столько раз, что у людей сразу падало настроение, если они видели, как камни падали с этого пика, когда на полях лежало много сухого сена. А если камнепад шел с Фоссторвю-Тиндюра, то следовало ожидать засухи. Однако эта примета не считалась такой же точной, как в случае с Гердис-Тиндюром. Погоду мог также предсказывать поморник. Когда он пел «и́аа-и́аа-и́аа», казалось, что его голос звучит влажно, поэтому скоро начнутся осадки.

В Брейдабольсстадюре также жила корова, умевшая предсказывать погоду. Если она, выйдя поутру из хлева, начинала реветь, то позже днем или в следующую ночь непременно случались осадки. А если корова молчала, то можно было ожидать хорошей погоды. В Хали иногда прислушивались к ней, когда она по утрам брела на выпас на запад луга Брейдабольсстадюра.

9

Следующим помещением к западу от кухни была бадстова, отделенная от нее узким проходом такой высоты, чтобы мог пройти взрослый мужчина. Фасад бадстовы был немного выше кухонного, задняя же стена – на таком же уровне, но чуть пошире. В крыше, обитой некрашеными деревянными досками, было шестистворчатое окно. На восточной стороне бадстовы у дальней стены, внизу под проходом, было боковое окно с четверным переплетом. Сквозь него по утрам светило солнце, и это было очень красиво.

На боковых стенах бадстовы были выложены невысокие валики дерна, поросшие травой. Они немного выступали вперед по отношению к деревянному фронтону над каменной кладкой. Между этими дерновыми перегородками можно было укрываться от непогоды. В углу между ними и крышей в холод или сильный ветер прятался наш пес – близость бадстовы создавала там очень хорошее утепленное укрытие. Собака по вечерам и ночам всегда спала на крыше на задней стороне, а в плохую погоду ее впускали в дом. В погожие дни пес иногда спал не в углу между крышей и дерном, а снаружи перед окном. Я внимательно следил за всем, что он делал. Это была чудесная сообразительная собака черного цвета с белым пятном на груди, и звали ее Песик. Она всегда смотрела на меня добрым, почти человеческим взглядом. Наверняка она видела и слышала то, что люди не замечали.

Двери бадстовы, как и всех других строений на хуторе, выходили на юг, а точнее, чуть к востоку от направления строго на юг. Войти в бадстову можно было прямо с хуторской тропинки. Снаружи вход закрывался некрашеной деревянной дверью серого цвета на петлях. Через нее проходил железный стержень с горизонтально торчащей снаружи рукояткой цилиндрической формы и с крючком с внутренней стороны, согнутым примерно на 90 градусов. Когда нужно было открыть или закрыть дверь, поворачивали стержень: если это делали снаружи, брались за ручку, а закрывая или открывая изнутри, – за крючок. Я не помню, был выступ или что-то его напоминающее с внутренней стороны двери, на который мог падать крючок, когда дверь закрывалась.

Внутренняя дверь находилась в западном конце фасадной части дома. Дверной проем был невысоким. Взрослым, когда они заходили внутрь, приходилось немного пригибаться. Сразу за дверью располагался небольшой коридор, пол которого был вымощен плоскими камнями; каменные стены обшиты досками, которые сверху подпирались плитами.

В середине прохода наклонно на край помоста бадстовы была поставлена доска с несколькими прибитыми перекладинами – лестница, ведущая на чердак. По другую сторону прохода было открытое место, откуда можно было попасть в пространство под чердаком и в коровий хлев.

Западная стена бадстовы начиналась сразу от края помоста. А с противоположной стороны была небольшая перегородка, иногда называвшаяся «щитовой стеной», которая доходила до фасадной стены дома и возвышалась от помоста до самой крыши. Вход в бадстову, расположенный между этой перегородкой и западной стеной, закрывался дверцей на петлях. На гвозде, вбитом в дверной косяк, висел деревянный запор, который можно было поворачивать вокруг своей оси. Им закрывали дверь вечером, когда домочадцы уже были дома, или же перед тем, когда все ложились спать, и открывали по утрам, когда все вставали. Днем им не пользовались. Тогда он висел на косяке, словно мертвый.

С этим засовом была связана одна странная вещь, не понятная мне. Всегда, когда я слышал, как произносили имя Харальдюр, где бы я ни находился, я видел незнакомую руку, которая проворачивала запор на пол-оборота. Я не был знаком ни с каким Харальдюром и не слышал, чтобы человек с таким именем когда-либо заходил в Хали. Но тем не менее это было так.

Чердак бадстовы был сделан из широких досок, прибитых к поперечной балке. Обычно его называли не чердаком, а поветью. «Не хочешь залезть на поветь?» – иногда спрашивали гостей, пришедших с соседних хуторов, когда их приглашали в бадстову. Порой говорили еще короче: «Не хочешь наверх?» Также говорили: «Не хочешь зайти в хлев?» Бадстову часто называли хлевом, и реже – бадстовой. Когда спрашивали, где находится тот, кто залез на чердак бадстовы, то знающий отвечал: «Он наверху на повети». Или: «Он наверху». А еще: «Он в хлеву». Слово «бадстова» звучало вычурно и, как мне казалось, немного неестественно.

В бадстове были стропила, покрытые досками внакрой, сверху – каменной плиткой, а над ней – дерном. Стены были обшиты досками до самой лестничной площадки. Фасадная стена, как помню из ранних впечатлений, обшита не была. На ней обычно можно было увидеть плесневый налет, который называли «паутинкой». Когда у нас, мальчишек, случались порезы, моя мать часто клала плесень на рану и обвязывала ее тряпкой. Раны зарастали и никогда не гноились. Впоследствии переднюю стену зашили досками. После этого приходилось искать «паутинку» в сараях. Раны также оборачивали листами табака, и этот способ излечения, по-видимому, тоже хорошо работал.

Поперек бадстовы чуть далее середины помещения, немного выше уровня промежности взрослого человека над лестницей на поветь, была закреплена балка. Как я слышал, эта балка держала каркас бадстовы, чтобы тот не развалился. Женщины и дети, заходя в бадстову, пригибались под нею. Иногда люди больно бились о нее головой, приговаривая: «Чертова балка!» Я иногда говорил: «Да пошла ты в ад с огнем и воплями!» Не будь этой балки – такие слова не произносились бы. А вот отец умел скользить по ней на заднице, и это у него получалось очень ловко. Я не припоминаю, чтобы когда-либо видел деда Бенедихта за балкой. Его вотчина целиком находилась в передней части бадстовы.

Мать часто упрашивала отца убрать из бадстовы эту проклятую поперечную балку. Он всегда ей отвечал: «Я бы эту дуру все-таки оставил». Иногда это выливалось в ожесточенные споры. Мать была более склонна к новшествам, чем отец. Он не очень любил серьезные изменения, но воспринимал их положительно, если они уже случались и от них был прок.

Как-то мой отец заболел (правда, не в самой тяжелой форме) своего рода модным поветрием, поразившим Сюдюрсвейт. Молодежь полюбила юмористические песенки, пришедшие в недавнее время с Восточных Фьордов, девушки начали ходить в платьях, дети и подростки стали говорить на новый манер «папа»[36], а отец как-то раз взял и выпилил кусок из середины балки, подставив под концы оставшихся ее частей дубовые подпорки, которые снизу стояли на брусе, проходившем под помостом, а сверху утыкались в стропила. Подпорки напоминали столбы в королевских замках и выполняли ту же функцию, что прежде делала поперечная балка. Теперь можно было свободно ходить по всей длине бадстовы, не нагибаясь. Но с этим новшеством в бадстове, когда по вечерам зажигали освещение, появлялись две длинные большие тени.

Модная зараза, поразившая Сюдюрсвейт, в одном обошла меня стороной. Я не мог заставить себя произносить слово «папа» на новый манер. Причин тому было две. Мне это казалось искусственным, а я с самых ранних лет был таким естественным, что испытывал отвращение ко всему, где была хоть капля деланности. Я за это заплатил позднее, когда судьба вынесла меня в великий человеческий океан выскочек и подхалимов, пресмыкающихся перед другими.

Другой причиной было то, что новая манера произнесения слова «папа» сопровождалась крайне необычной для меня картиной. Я представлял себе незнакомца, тычущего правым указательным пальцем в шов на носке правого ботинка. Иногда эта картина выглядела таким образом, что человек обхватывал шов кончиками большого и указательного пальцев. Это видение посещало меня каждый раз, когда я вспоминал новое слово «папа» или слышал, как его кто-то произносит. А со старым вариантом произношения ассоциировался вид задней части штанов у идущего мужчины – к этому я уже привык с самых ранних лет.

Наверху в бадстове у стен стояли кровати, в которых спали по ночам и на которых сидели днем и вечером, когда все были дома. Первой, изголовьем у окна фасадной стены, стояла кровать моего деда Бенедихта и бабушки Гвюдни. Бабушка спала с наружной стороны. Далее стояла кровать моей тети по матери Эйдбьёрг, самая красивая в бадстове – на ней были и простыня, и пододеяльник. Насколько я помню, на остальных кроватях была только простыня. Изголовье кровати Эйдбьёрг выходило на задний торец кровати дедушки и бабушки.

За кроватью Эйдбьёрг была небольшая ниша, примерно чуть больше локтя в длину. Там, насколько я помню, стояли прялки, когда их не использовали. По другую сторону ниши находилась моя кровать, изголовьем к стене. Сзади над ней было боковое оконце в крыше. Иногда по утрам, валяясь в кровати, я смотрел на солнечный свет в окне и слушал жужжание мух внутри и снаружи. Мне этот звук нравился – в нем было так много от лета и солнца.

Напротив изголовья у стены стояла кровать моих родителей. Мать спала с внешней стороны. Мои братья Стейнтор и Бенедихт в те времена, о которых идет речь, еще были очень маленькими. Стейнтор спал рядом с Эйдбьёрг, а Бенедихт, скорее всего, с родителями. Я не помню, где была кровать старика Аудни, когда он жил у нас. Я тогда был таким маленьким, что наверняка спал рядом с кем-то из взрослых[37], а кровать Аудни, вероятно, была у порога.

Перед кроватью родителей по другую сторону поперечной балки стоял ткацкий станок, на котором работали зимой. Между ним и лестницей, ведущей вверх, было пустое пространство. Или же там стоял сундук? У окна, практически вплотную к кровати дедушки и бабушки, находился небольшой стол из махагона. Над ним немного выше окна висела полочка. Там дед хранил свою тарелку. На «щитовой стенке» по другую сторону лестницы висела еще одна полка, которую называли «верхним столом». Там стояла посуда. Между этой стеной и столом у окна был всего лишь небольшой промежуток.

С конька бадстовы шел дымоход, где-то посередине между задней стеной и дверным проемом. Через него наружу из бадстовы выходил спертый воздух, а обратно проникал свежий. В случае осадков и ураганов дымоход затыкали тряпкой – не помню, с крыши бадстовы или изнутри. При сильных ветрах в дымоходе все завывало – это был далеко не самый приятный звук.

Оба окна крепились на петлях. Дед иногда открывал переднее окно и выставлял свою миску с кашей наружу, чтобы ее остудить. Но в других случаях он не любил, когда открывали окна, и если это случалось, то он, как правило, восклицал: «Какого черта вы опять окно открыли?!»

Некоторым домочадцам не нравилось, когда окно открывали после захода солнца. Считалось, что через него внутрь могла проникнуть нечисть, что-то воздушное и невидимое. Однако дед Бенедихт был не из пугливых и возражал против открывания окна по другой причине. Я никогда не слышал, чтобы злые силы проникали в дом вниз по дымоходу. Видимо, это потому, что нечисть никогда не спускается сверху, думал я.

Также после захода солнца было не принято ходить с непокрытой головой. Нечисть – вероятнее всего, духи воздуха – могла опуститься и на голову. Они точно существовали – в Сюдюрсвейте тому было много доказательств.

В моих самых ранних воспоминаниях в Хали нет ни одной керосиновой лампы. Но имелось две лампы на ворвани. Одна простая, другая двойная, которую использовали, чтобы посветить в хлеву и в других постройках на хуторе. Ее называли «светильником», или «жировой лампой». Простая лампа, в отличие от некрасивого «светильника», была изящнее и приятнее на вид. Висела она на коротком брусе, над поперечной балкой. Ее зажигали в бадстове длинными зимними вечерами, заправляли жиром – тресковым, иногда акульим и, может быть, тюленьим, если другого не было.

Фитиль, или «светило», был сделан из закрученной нити белого цвета, купленной в магазине в местечке Папоус. Случалось также (правда, нечасто), что для зимнего освещения использовали собранную летом пушицу – очень мягкое и приятное на ощупь растение. Разумеется, это делалось, чтобы сэкономить на клубке «светила» из Папоуса. Пушицу измельчали, а потом крутили из нее толстую нить. Во время плетения нитей из пушицы настроение у меня улучшалось. Поэтому я считал, что она, должно быть, добра по своей природе, и мне было жалко ее рвать.

Фитиль лежал, словно длинный свернутый кольцами дождевой червь, в ворвани на дне лампы, его верхний конец выходил из горлышка. К ручке лампы был прикреплен небольшой металлический стержень. Одним концом стержень лежал на краю лампы, а другим, погруженным в ворвань, – на ее дне. Когда фитиль догорал до горлышка, свет становился тусклым и в бадстове темнело. Тогда кто-нибудь говорил: «Нужно поправить», а кто-то другой вставал с постели и вытягивал фитиль из горлышка настолько, чтобы лампа могла разгореться заново, после чего в доме опять становилось светло.

Потом проходило некоторое время, и кто-нибудь говорил снова: «Нужно поправить свет». И опять кто-то из домочадцев вставал и вытягивал фитиль из горлышка.

От лампы шел небольшой дымок. Его не было видно, однако он окрашивал короткий брус, стропила и доски над лампой. Но это было неплохо, так как дым наверняка обладал лечебными свойствами – говорят, рыбий жир полезен для здоровья.

При этом огоньке, одном на всю бадстову, работали и отдыхали долгими зимними вечерами: чесали шерсть, выбирали из нее грубые волоски, расчесывали, пряли, сучили, вязали, ткали, шили, мастерили, читали, играли в карты и шахматы, в игрушки, и я не слышал, чтобы кто-либо жаловался на недостаток света или ослеп, так же как и никто в Хали не болел туберкулезом.

Ворвань для ламп хранилась в мешке из высушенного тюленьего желудка, к которому приделали горлышко с пробкой цилиндрической формы. Горлышко было завязано веревкой – за этот узел желудок подвешивали. Зимой он висел с западной стороны прохода в бадстову прямо перед лестницей. А летом нужды в нем особой не было, и его вешали в темном уголке на кухне.

Тюлений желудок производил на меня более странное впечатление, чем большинство других вещей в доме. Он имел очень необычную форму. Если смотреть на этот мешок со стороны, то он был больше всего похож на большую букву «йот». Я слышал, как его иногда называли «желудок-страшилище»: в поэме про Грилу[38] Страшилище – один из ее сыновей. Мне казалось, что между этим персонажем и тюленьим желудком было какое-то родство. Порой на желудке в некоторых местах появлялись белые пятна, которые вскоре так же внезапно исчезали. Как такое могло произойти? Умывается ли желудок по примеру людей? Я часто на него смотрел. Мне казалось, что в желудке есть что-то магическое. Словно он становился живым существом, когда оказывался в тени, – мне думалось, что он был родичем рождественских гномов. Я его боялся, когда проходил мимо в потемках, и старался как можно быстрее проскользнуть, ни в коем случае не смотря на желудок. Тогда он как будто почти не существовал.

Тюлений желудок был одним из тех предметов, которые в моем воображении ассоциировались с живыми существами. Когда бы я на него ни смотрел сбоку или ни думал о том, как он выглядит со стороны, я представлял себе профиль крестьянина из Сюдюрсвейта. Это всегда был один и тот же человек, Сигюрдюр с хутора Грайн-Таунги, именно Сигюрдюр из Грайн-Таунги. А когда я смотрел на Сигюрдюра сбоку или думал о его профиле, то представлял себе боковую сторону тюленьего желудка. Но в моем воображении никогда не вставал Сигюрдюр из Грайн-Таунги, когда я смотрел на желудок в упор или сзади. Это было очень странно.

Впоследствии из Папоуса привезли керосиновую лампу, а с ней – десятилитровую канистру керосина, блестящую как серебро. Но я никогда не видел в ней души, как в тюленьем желудке.

Керосиновая лампа представляла собой светильник почти идеально круглой формы с горелкой и ручкой, которая закруглялась книзу, а под горелкой был стеклянный бачок для керосина. Сама ручка была достаточно длинной и заканчивалась сверху завитком. Лампа на железной проволоке, закрепленной в ее ушке, была подвешена к короткому брусу в бадстове – там же, где раньше висела лампа с ворванью.

В отверстие бачка вворачивалась двойная трубка золотистого цвета. Ее называли «огарком». Через трубку фитиль проходил в стеклянный бачок – сквозь его стеклянные стенки можно было видеть керосин и погруженный в него фитиль, а также наблюдать, как к концу вечера жидкости в бачке становилось все меньше. Казалось, в бачке течет само время.

Огарок накрывался кожухом огненно-золотистого цвета с красивыми резными цветочками. Когда я смотрел на него, у меня улучшалось настроение. Между кожухом и огарком вставлялась колба. Она была из чистого стекла, а сверху на ней были нанесены какие-то печатные буквы.

Из огарка выходил небольшой золотистый стержень, заканчивающийся круглой пластинкой того же цвета, похожей на десятикроновую монету. С его помощью регулировали положение фитиля (вверх-вниз): брались за круглую часть и поворачивали стержень. Если вращать его против часовой стрелки, то фитиль поднимался вверх, и свет становился ярче. А когда фитиль опускали вниз, крутили по часовой стрелке – тогда свет ослабевал. Это называлось «прикрутить фитиль в лампе».

Когда по окончании вечера гасили свет, фитиль в лампе опускали так, чтобы оставалось лишь небольшое свечение. Потом нужно было подуть в колбу, и свет гас полностью. Наступала темнота и неизбежно связанная с ней таинственность.

На самый низ кончика, выходящего из ручки, крепился круглый колпак – нависавший сверху над держателем. Впрочем, его никогда не называли абажуром, а всегда – колпаком. Нижняя часть этого немного вогнутого колпака была белоснежного цвета. Я слышал, что его называли эмалированным. Колпак отбрасывал свет на пол, и благодаря ему в бадстове становилось немного светлее.

На ободке чуть ниже лампового стекла висел маленький перевернутый колокольчик, который реагировал на дым от лампы, если та начинала чадить. Говорили, что дым этот вреден и даже опасен для здоровья. Имелся один связанный с этим колокольчиком момент, казавшийся мне примечательным, – он безустанно болтался, когда лампа ярко горела, и едва шевелился, если ее свет был тусклым. Удивительно было наблюдать, как неживой объект, которого никто не касался, движется при полном безветрии. Колебания колокольчика выглядели крайне забавно. Я догадывался, что он качается из-за света, но не понимал, как именно тот его двигает.

Я слышал от стариков, что в их молодости не было спичек. Если ночью гас очаг, порой приходилось идти за огнем на соседний хутор. Одна восьмидесятилетняя женщина рассказала, как ее утром, еще затемно, послали из Хали в Герди за огнем. Этой захватывающей истории не произошло бы, имейся на хуторе спички. Большинство интересных событий в Исландии случались, когда чего-то не хватало.

В моих самых ранних воспоминаниях спички были на всех хуторах. Полагаю, что в Хали покупали одну пачку на целый год – спички тогда называли «серниками».

Вот так люди в Хали быстро придумали имена для всех деталей керосиновой лампы и новомодных средств розжига. Однако мне не нравилось, как хуторяне обошлись со старой жировой лампой, дававшей свет с незапамятных времен. Ее повесили в темный угол сарая после появления керосиновой лампы, и она больше не светила людям. Теперь наоборот – все ее стыдились. Вот так проходит мирская слава!

Вскоре и старый светильник повесили в укромное место. Вместо него появилась наполненная керосином четырехугольная кадушка, горлышко которой затыкалось пробкой; в пробку была вставлена латунная трубка с фитилем. Это называли «огоньком». Светильник этот выглядел более по-городскому, чем старый. Так постепенно в Сюдюрсвейте отмерла старина.

Когда в Хали в бадстове по вечерам зажигали недавно появившуюся керосиновую лампу, все помещение ярко освещалось и меня охватывало праздничное настроение, как на Рождество. Долгим темным зимним дням, казалось, не было конца… С наступлением вечера я уже с нетерпением ожидал, когда зажгут лампу, чтобы осматривать бадстову при таком красивом свете и начинать заниматься вечерними хозяйственными делами.

Тогда бадстова становилась в моих глазах не домом, а пастбищем, горным и домашним, для костяшек и камешков[39]. Там появлялись красивые берега, там – гигантские скалы, там – высокие пики и залитые солнцем обрывы, а вот здесь – самые ужасные пустоши. Должно быть, из них сложно выбраться. А вот в том месте таились темные ущелья, каньоны и затененные долины. Будет интересно поискать там овец. Я с самых ранних лет стремился ко всему захватывающему. Это было бегством от заурядности будней. А еще там можно было увидеть домашние пастбища с лавовыми пустошами, болотами и прекрасными полями, поросшими клевером. И все эти просторы освещались светом керосиновой лампы, купленной в торговом местечке, сияющей, словно солнечные лучи июльским днем.

В этом пестром ландшафте ничто так не привлекало мое внимание, как брусы у верха стены над кроватями. В моем воображении они славились не только прекрасными горными пастбищами, где было приятно наблюдать за разноцветными стадами костяшек, разбредавшихся по полям при свете горелки. Туда было интересно посмотреть уже без овец, при дневном свете, когда я находился в бадстове один. Тогда во мне словно что-то пробуждалось. Я не знал, что это было. Но это нечто доставляло мне удовольствие.

Как-то раз весной, когда я уже немного подрос, в бадстове на том месте, где зимой стояла прялка, поставили кровать. Она предназначалась восьмидесятилетней женщине из нашей местности, которую мои родители приютили на некоторое время. Ее звали Марин, по отцу Эрлендсдоттир[40], но все ее называли Марсой. Она родилась и выросла в Сюдюрсвейте. Отец ее Эрлендюр когда-то жил в Рейниведлире. Марса родилась у него до женитьбы или вне брака от женщины по имени Сигридюр, или Сигга-Чулок. Та какое-то время прожила на хуторе Каульвафедль в Сюдюрсвейте. Тогда было много суеты в дни конфирмации Раннвейг Свейнсдоттир, сестры Оддни из Герди. Раннвейг имела способности к стихосложению, как и ее сестры. Она сочинила о Сигридюр такое стихотворение:

Как на камень камбала́

С кислой миною легла,

Прямо в чистом месте,

Обе ляжки вместе.

Последняя строчка либо искажена, либо это плохая рифма, придуманная сознательно. Раннвейг знала толк в аллитерации[41]. Она была прабабушкой Эйнара Брайи[42]. У Эрлендюра и его жены был сын по имени Бенедихт. Он был умным человеком, никогда не лезшим за словом в карман.

Я помню Марин довольно хорошо – о ней в Сюдюрсвейте ходили истории, надолго засевшие в моей памяти. Марин была невысокого роста и некрасива, ведь речь идет уже о прожившей целую жизнь старухе. У нее был довольно большой нос с горбинкой, и из одной ноздри всегда торчала понюшка табака – неприятное зрелище. Марин казалась мне неуживчивой, порой бывавшей не в духе. Она часто покачивалась на краю кровати и о чем-то ворчливо приговаривала. Не знаю, была ли Марин в своем уме. Она никогда не рассказывала историй. Марин смачно плевалась желтой слюной на пол бадстовы. На ней кишмя кишели вши – я видел, как она искала их на себе, смачивая слюнями кончики пальцев, чтобы выбирать из одежды. Я испытывал ужас, когда смотрел на это, а также на ее желтые плевки – я сидел на кровати деда и бабушки наискосок от Марин и смотрел на нее. Мне не хватало смелости сесть на кровать Эйдбьёрг, чтобы оказаться прямо напротив Марин.

Жизнь преподала бедной Марсе, судя по всему, суровые уроки. Когда-то она жила на востоке в области Херад, там родила ребенка от человека по имени Бенедихт, также известного как Вшивый Бенси. Марса всегда звала его «Бенедихтом, отцом ребенка» и описывала его так: «Он не был трусом, этот Бенедихт». Судя по всему, их ребенок долго не прожил.

Марса приехала в Сюдюрсвейт с востока страны вместе с собакой по кличке Пятнаш. Марса очень любила пса, позволяла ему спать вместе с собой и приговаривала: «Пятнаш! Пятнаш! Не пора ли тебе по малой нужде?» Вот так может вспыхнуть любовь между рабочей лошадкой и псом на востоке Сюдюрсвейта, как и между собаками и достопочтенными людьми в цивилизованных странах.

Однажды у Марин появилась опухоль на горле, «одна из самых ужасных болезней», как говорили люди. Жители Сюдюрсвейта верили, что подобные недуги можно было вылечить теплым нутряным жиром собаки. Ради этого Пятнаша закололи, не говоря об этом Марсе, а жир пса в подогретом состоянии положили ей на горло. Тогда опухоль лопнула, и Марса полностью вылечилась. Однако она была совершенно вне себя, когда узнала, что ради ее здоровья пожертвовали собакой.

Когда-то Марса была работницей в Хали, вероятно, у Гвюдмюндюра Сигюрдссона, брата моей прабабушки. Тогда Марса была молодой девушкой, возможно, не лишенной красоты, пока жизнь не наложила отпечаток на ее внешность. Тогда в Герди жил Стейнгримюр Йоунссон, работящий крестьянин, сочинявший стихи в стиле атомистов. Оддни из Герди, невестка Стейнгримюра, как-то охарактеризовала его поэзию так: «Твои вирши очень похожи на стихи Хадльгримюра Пьетюрссона[43], царствие ему небесное».

– Это звучит не так уж и плохо, – сказал в ответ Стейнгримюр.

Стейнгримюр был прирожденным любителем горных походов и совершал их очень часто, хотя так и не стал основателем Общества альпинистов. Как-то раз весенней ночью Стейнгримюр спустился с гор, где искал овец. Марса в тот момент охраняла луг от посягательств чужих овец. Она увидела Стейнгримюра, а он – ее. Они повстречались неподалеку от поросшей травой низины, которая клином проходит через луг между Хали и Герди. Это место называется Гломпа (Дыра). На нее не выходили окна ни в одном доме, к тому же все хуторяне на тот момент крепко спали.

Стейнгримюр стал предлагать ей немного поразвлечься.

– Не буду, – сказала она в ответ.

– Я подарю тебе окорок вяленого мяса, если ты согласишься, – настаивал Стейнгримюр.

– Ну ладно, один раз я тебе это позволю, – ответила Марса.

Они оба исчезли из виду в Гломпе.

Но исполнение обещаний, данных перед таким событием, иногда задерживается, когда все закончено, и поэтому Марсе пришлось немного подождать обещанного Стейнгримюром окорока. Она пригрозила Стейнгримюру, что расскажет всем о произошедшем. Стейнгримюр был женат, только поэтому Марса все-таки заполучила окорок.

Вскоре после этого Марса тяжело заболела. Она пошла к Стейнюнн в Рейниведлире, сестре моего деда, и рассказала о своем недуге. Стейнюнн начала расспрашивать подробности, а потом и говорит:

– Ты беременна, бедняжка моя, но как это могло произойти?

Тогда Марса рассказала ей о приключении в Гломпе.

Ребенок родился мертворожденным, точнее, едва живым, и Марса приговаривала: «Не надо удерживать в нем жизнь!» У нее совсем не было на кого опереться.

Помнится, что старуха Марса покинула Хали осенью, после чего ткацкий станок опять водрузили на прежнее место в бадстове, и мне хотелось, чтобы хозяйка Тоурей с Брейдабольсстадюра пришла с пряжей и ткала длинными вечерами. Мне уже с малых лет нравились гости.

10

Коров содержали под чердаком бадстовы. Проходя по коридору к лестнице, ведущей в бадстову, можно было видеть их зады, поскольку в восточной часть строения не было перегородки в конце коридора. Зимой в сильные морозы и ураганы это отверстие закрывали стегаными мешками или французской парусиной, чтобы коровы не мерзли, хотя необходимость в этом случалась редко.

В Сюдюрсвейте никто не стеснялся жить под одной крышей с коровами. Они были частью семьи, даже ближе к ней душой и телом, чем лошади и овцы. Коровы платили людям тем, что давали им молоко – самую полезную пищу в доме. Над коровами, как и над людьми, стоял Бог, и некоторым обитателям Сюдюрсвейта начало казаться, что души буренок бессмертны. Просто коровы немного по-другому устроены.

В Хали было две коровы. Одну звали Поясница, а другую – Пятнистая. Поясница – крупная, с большими рогами, спокойная и солидная – давала много молока. Пятнистая – безрогая, с боязливым взглядом и злобной мордой, меньше Поясницы, и молока давала меньше. Пятнистая имела совершенно дурной характер. Иногда она вскакивала посреди ночи с диким ревом и начинала биться копытами о стойло. Тогда все, кто был в бадстове, просыпались, и никто не мог заснуть, пока она не успокаивалась. Словами не описать, какой я чувствовал ужас, когда слышал этот тарарам в ночной темноте. Это звучало как самый дикий шум во время дьявольского жертвоприношения. Я натягивал одеяло на голову и на одном дыхании бормотал молитвы и заклинания, только бы не слышать этот рев.

Мне пришло тогда в голову, что неказистая и безрогая Пятнистая так озлобилась из-за того, что у Поясницы были большие и красивые рога. Впоследствии, когда я уже начал разбираться в людях, я понял, что моя догадка была верна. Подобные случаи помешательства часто случаются и у людей. Однако недавно я услышал разговоры о том, что Пятнистая, возможно, видела в стойле какую-то нечисть, из-за чего и бесилась. После этого я разуверился в своей первой догадке о причинах ее буйного поведения. Какая-то нечисть! Теперь все понятно. Кстати, моя кровать была как раз над местом, где стояла Пятнистая. Была ли кровать той самой нечистью, вызвавшей приступ бешенства у коровы? Или она увидела злых духов, потому что сама была бешеной?

Но что же было той самой нечистью? Я часто слышал разговоры о нечисти и нечистых духах и, насколько я понял, это было одно и то же. Но что же они собой представляли? Это были не души умерших, не женщины из скрытого народа, не рождественские гномы, не кизяковый домовой и вряд ли – духи воздуха. Это было что-то мистическое и пугающее, нечто, о чем знали, но не хотели уточнять его природу. Я начал склоняться к мнению, что к коровам приставал черт, то есть дьявол. Однако я не был в этом уверен. После этой догадки приступы бешенства Пятнистой стали мне казаться куда более ужасными. Вот стоит черт в темноте под тем местом, где находится моя кровать, и строит страшные гримасы прямо перед мордой коровы. И я еще более активно принимался читать молитвы и заклинания, да так, что меня бросало в пот под одеялом. Припадки Пятнистой могли продолжаться ночи напролет. Домочадцы часто заводили разговор о том, чтобы ее заколоть. Но тогда мне становилось ее очень жаль. Я был готов терпеть и далее эти ужасные ночи, чем видеть, как бедную Пятнистую выводят в бойню и умерщвляют. Ведь нечисть так и останется в хлеву, даже если корова оттуда исчезнет.

Стойло Пятнистой было в восточной части хлева, а Поясницы – в западной. Они стояли головами к дверному проему, а задом – к коридору. Стойло Поясницы было светлее, поскольку на него падал свет, когда кто-то появлялся в проходе. Стойло же Пятнистой было сбоку от прохода, более темное. За стойлами начинался желоб хлева. Он был выложен камнями, а земля под ним была далеко не идеально ровной. Каждый день желоб вычищали бычьей лопаткой.

У стены, за стойлом Пятнистой, перпендикулярно ему – если входить в хлев, то по правой стороне коридора – было третье стойло. В нем было темно. Там держали быка или теленка.

Еще одно стойло, небольшое и уютное, располагалось между стойлом быка и желобом, позади стойла Пятнистой. Там держали теленка, когда в третьем стойле был бык. Если же быка, телку и теленка не оставляли в живых, то оба эти стойла были незанятыми, и тогда хлев казался пустым.

От коров на всю бадстову распространялось тепло. Я не помню, чтобы там когда-либо было холодно. На запах, который поднимался до чердака, никто не обращал внимания. Я иногда ощущал его в коридоре сразу после уборки хлева. Мне он казался приятным. Помнится, после уборки пол в хлеву посыпали небольшим количеством золы, чтобы он выглядел опрятней и не пах. В Хали всегда тщательно чистили хлев.

Коровы тоже получали тепло от людей. Это была взаимопомощь в борьбе с зимним морозом. Все обитатели хлева были одной семьей, жившей на двух этажах. Тепло, исходящее от коров, было настолько естественным, что люди никогда не задумывались, насколько эти благословенные Богом животные защищали их от плохого самочувствия и болезней, вызванных холодом. Вероятно, я не умер от коклюша только благодаря Пояснице и Пятнистой.

Книгу я стараюсь писать честно, поэтому не могу не признать, что жизнь с коровами во многих отношениях не была лишена сложностей, особенно когда их выводили из стойла. Тогда, если предоставлялась возможность, они могли разлечься на лугу на кучах сена, и по ним было видно, как им хорошо. Если коровы бесились, они бодали заборы и стены, нередко пробивая в них дыры. Коровы подкрадывались к сену, лежащему на просушке, объедали его, бродили по нему, вминали в землю и испражнялись на него; заходили на картофельные посадки, затаптывая побеги или жадно их объедая. Коровы никогда не отказывали себе в удовольствии сделать крюк по пути и привести в беспорядок белье, разложенное на земле или развешанное на веревках. Когда их по вечерам загоняли домой, они иногда начинали прыгать перед хлевом, беситься и, словно сойдя с ума, носиться взад-вперед по лугу, высоко поднимая задницы, – гоняться за ними в такой момент было смерти подобно. А ближе к концу лета коровы могли не вернуться домой вечером и встретить ночь, удобно разлегшись на земле в каком-нибудь дальнем местечке. Я никогда не мог объяснить такое поведение ничем иным, кроме как желанием специально доставить неудобство людям, отправившимся в темноте на их поиски.

Коровы были крайне любопытны. Они иногда могли специально пройти долгий путь, чтобы понаблюдать с близкого расстояния за каким-нибудь событием, ничего, впрочем, не понимая в происходящем. В Сюдюрсвейте всегда считалось, что проявлять любопытство некрасиво. Люди там не думали, что любопытство приводит к знанию. И, как мне кажется, они были правы, когда речь шла о любопытстве коров – в нем было что-то неуместное.

Коровы никогда не бывали веселыми. Казалось, что юмор им совсем не присущ, что они все время чем-то недовольны или пребывают в плохом настроении. Даже когда они дурачились, от них исходила злоба. Их движения никогда не были радостными, и они не издавали задом тех забавных звуков, которые издавали лошади, пускаясь наутек от людей. Коровы не обладали тем изяществом, которое было у лошадей или барана со светло-коричневым носом – вожака стаи. Двигались они нескладно и неуклюже. Хотя я слышал пугавшие меня рассказы о том, что бычки, которые у нас были до Пятнистой и Поясницы, могли скакать быстрее самых резвых коней.

Морды коров выражали больше мысли, чем морды лошадей и овец. Когда коровы смотрели на человека, казалось, что они видели его насквозь и думали только о нем. Мне от этого становилось совершенно не по себе. На мордах лошадей не было написано никакой мысли, они редко смотрели на людей и, похоже, не испытывали к ним какого-либо интереса. Овцы смотрели на людей с бóльшим любопытством, но было видно, что они ничего не могут понять про людей, как бы ни старались.

Коровы обладали еще одной неприятной особенностью: они всегда стремились показать людям независимость и упрямство, никогда не уступали человеку, кроме тех случаев, когда тот применял силу.

Летом домочадцы иногда раскладывали сено у хуторской дорожки, по которой коровы утром шли на пастбище, а вечером возвращались домой. В этих случаях нужно было прилагать все силы, чтобы привести их в хлев: они отклонялись от пути и затаптывали сено. Иногда там стояли кучи влажного сена, и тогда коровам кричали: «Не наступайте на сено!» И знаете что? Коровы в ту же секунду сходили с дорожки, врезались головами в кучи сена и переворачивали их. Затем эти бестии начинали прыгать так, что их задницы приближались к лицу ухаживавшего за ними человека, и было хорошо видно, насколько они довольны собой и тем, что доставили людям столько хлопот. А если коровам кричали умоляющим голосом: «Не кáкайте, пока не зайдете в стойло, дорогие коровушки!», то большие кучи на дорожке или в проходе в бадстове были гарантированы, и Эйдбьёрг приходилось брать в руки бычью лопатку и прибираться за ними. С коровами, как и с людьми: никогда невозможно найти какую-либо разумную причину их упрямства и стремления все делать по-своему.

По-моему, коровы были более подозрительны, чем другие домашние животные. Когда я выгонял по утрам коров из хлева, выражение их глаз – совсем не дружелюбное – было таким, словно они могут видеть происходящее у них за спиной. Придя на пастбище, я замечал, что они прекращали жевать траву, поднимали головы и внимательно смотрели на меня. Мне казалось, что при этом они думали: «А не завалить ли нам этого недотепу?» Порой коровы становились в угрожающую позу, на мордах появлялось враждебное выражение, а мычание становилось похожим на ругательства. Бараны тоже злобно смотрели на человека, проходившего мимо них, даже в отдалении – причем еще в большей степени, чем коровы. Тогда как овцы, быстро взглянув, тут же снова принимались щипать траву, давая понять, что человек им неинтересен. Как я думаю, причина заключалась в том, что бараны умней, но в то же время опасней. Они часто ходили по двое или в большем количестве – и я не был от этого в восторге. Однажды я проходил мимо пасущихся баранов: они разом прекратили жевать и долго смотрели на меня, не спуская глаз. Я остановился и тоже начал смотреть на них. В конце концов они отошли подальше. Я с ранних лет был склонен к измерениям, и меня заинтересовало, с какого расстояния бараны смотрели на меня. Я осторожно прошагал этот отрезок вниз по склону. Расстояние составило порядка 70–80 моих саженей[44]. «Вот с такого расстояния бараны могут глазеть на тебя».

В душе коров происходило многое, что мне было совсем не понятным, но о чем я часто думал. Летом их после утренней дойки гнали на восток к горам. Мне часто поручали отводить коров на пастбище, дорога до которого занимала около восьми минут; иногда я шел с веткой в руках. По пути наши коровы встречали своих сородичей с Брейдабольс-стадюра и Герди и проводили вместе целый день: паслись под горой, иногда ложились отдохнуть, жевали жвачку, дремали, а потом опять шли пастись, после чего снова ложились на землю, жевали жвачку и дремали, и так далее.

Вот так коровы проводили время в середине дня. Затем они одна за другой галопом отправлялись на запад вдоль горы мимо наших хуторов, пока не попадали на луг Флетир на вершине холма Хельгходль, расположенного на значительном расстоянии от хуторов. Там они опять принимались пастись и отдыхать. Иногда коровы доходили до обрыва Бакки и далее до топей Лейрюр. С наступлением вечера, если их не застигала темнота, они возвращались домой. Вот такой распорядок, который никто не понимал, был у коров со времен, о которых помнят самые древние старики.

Во Флетире коровы часто встречали своих сородичей с Рейниведлира, и я думал, что они специально пришли на этот луг, чтобы узнать свежие новости, как и коровы с Рейниведлира с востока, ибо эти животные были крайне любопытными созданиями и могли переговариваться на своем коровьем языке. Они возбужденно приветствовали друг друга, переглядывались и начинали обмениваться новостями:

– Вы наелись? – спрашивали коровы с Рейниведлира.

– Нет, – отвечали их подруги с Брейдабольс-стадюра.

– Хорошо поесть клевера здесь вечерком, – продолжали коровы с Рейниведлира.

– Да, – слышалось от жительниц Брейдабольс-стадюра.

– Что нового происходит у вас на востоке? – интересовались коровы с Рейниведлира.

– Я перевернула головой кучу мокрого сена в Брейдабольсстадюре, когда выходила из хлева сегодня утром, – рассказывала одна из буренок.

– А я навалила хорошую кучу на дорогу, – сообщала корова с Герди.

– Я же ревела почти всю ночь. Меня раздражал чертенок, – говорила Пятнистая.

– Браво! – прокричали коровы с Рейниведлира.

– А на Рейниведлире что происходит? – спрашивали коровы с Брейдабольсстадюра.

– Та щеголиха с нижнего хутора сошлась с пареньком с Брейдабольсстадюра и не обращает внимания на своего соседа с верхнего хутора.

Когда Пятнистая услышала это, она набросилась на корову с Рейниведлира, сообщившую эту новость.

– Ты позоришь весь хутор в Хали, – сказала на это Поясница.

– В этом виноват чертенок, – ответила Пятнистая.

– Я все про это расскажу! – прокричала буренка по имени Крестовая с Герди.

– Я тебя забодаю! – пригрозила корова с Рейниведлира.

– А я нашлю на тебя черта! – заявила Пятнистая.

– Мне лучше промолчать, – промолвила Крестовая.

После этого все коровы, кроме Поясницы, сказали:

– Мы нападем на этого рыжеволосого парня с Хали, если его сегодня пошлют сюда.

На этом коровы вернулись к пощипыванию травки на поляне к востоку от холма Вирдингабали.

В повадках коров было много непонятного. Порой они спускались к Лагуне, рядом с которой долгое время валялись в грязи, оставаясь неподвижными, словно статуи. Это было ни с чем не сравнимое зрелище.

Судя по всему, в сфере, заповеданной им природой, они были охочи до новизны. Стоило им завидеть или хотя бы услышать незнакомого быка, как у них тотчас поднималось настроение. Как будто они слышали, как бык разговаривает по-иностранному, даже если он и скрывался за холмом. Коровы все прямо как-то воспаряли и голосили, тараща глаза. Они напоминали девушек, увидевших генеральский мундир новоиспеченного погубителя стран и народов. И не важно, что этот бык заявлялся к ним во время отлива или в то время года, когда коровы обычно уединяются от мира. Но они позволяли быку всего лишь поцеловать их, и не более – уж что было, то было.

Я как-то услышал от матери трогательный рассказ, который прекрасно иллюстрировал, насколько коровы бывают охочи до нового быка. Однажды вскоре после того, как мать поселилась в Хали, люди с хуторов в Брейдабольсстадюре услышали, как у пляжа неподалеку от хутора ревел кит-самец. Услышав его, коровы подняли головы и поскакали к берегу. «Это, видимо, новый бычок», – подумали они, несясь к Лагуне, прыгнули в воду к востоку от утеса Гердис-Таунги и пошли с мычанием вброд на рев незнакомца, находясь в возбуждении, словно им всем позарез понадобился бык, – такой чарующий магнетизм был в его мычании. Буренки продолжали идти, вода поднималась все выше и выше и уже доходила им до середины туловищ. Люди выбежали на луга и смотрели, затаив дыхание, на это зрелище, но ничего не могли поделать. Ведь коровам предстоит долго плыть, и неизвестно, останутся ли они в живых, а если и останутся, то наверняка этот ревущий дьявол заманит их прямо в море. Но прежде чем коровы пустились вплавь, кит перестал реветь. Тогда они остановились и начали прислушиваться; потом повернули обратно к берегу, разочарованные и пристыженные, после чего принялись бодаться на берегу Лагуны, словно обвиняя друг друга в том, что сами обманулись.

Этот случай запомнился надолго: кита считали колдуном, который затаился, чтобы приманить к себе коров.

Несмотря на такую непростую природу коров, они тем не менее имели важное значение для духовной жизни в бадстове. Жизнь становилась более содержательной, если ты знал, что рядом с тобой находятся эти создания. Требуя еду, коровы начинали биться о балки, и люди вспоминали о нужде голодающих. Коровы иногда испускали тяжелые стоны и глубоко вздыхали. Это расширяло горизонты жизни, наводило на мысль, будто в мире дышит нечто большее. Когда наступало время вечерней дойки, коровы начинали мычать. Тогда человек знал, который час, если даже и не мог видеть звезды на затянутом облаками небе. Если человек не был чем-то сильно занят, он мог слышать, как коровы мочатся на пол. Звук этот несколько оживлял долгий зимний вечер. Иногда люди ощущали непонятное движение под лестничной площадкой или слышали какие-то странные звуки. Что это было? Издавали ли эти звуки коровы? Вполне возможно. Но это могло быть и чем-то другим. Чаще всего происхождение таких звуков оставалось неизвестным. Подобная неопределенность только усиливала напряжение на душе. В этом тоже состояло разнообразие.

По прошествии определенного времени после отела люди заводили разговоры о том, когда у буренок снова начнется течка. Как ожидалось, она вероятнее всего должна была произойти во время прилива с грядущим новолунием, а если этого не случалось, то люди говорили, что это будет в следующее полнолуние. А мы, хуторские ребята, начинали спрашивать друг друга: «Разве на вашем хуторе не началась течка у коров?» – и смотрели на луну, пытаясь определить, сколько осталось до полнолуния, хотя в случае новой луны гадать об этом смысла не было. В Сюдюрсвейте и стар и мал знал то, что не было известно науке, а именно что луна влияла на состояние домашнего скота и на многое другое в земной жизни.

Затем природа наконец-то брала свое в ново- или полнолуние – сначала медленно, но потом все с бóльшим и бóльшим размахом. Тогда находиться в бадстове было не очень приятно. Коровы бились о балки, мотали головами, стучали ногами о стойло и истошно ревели, завывая; завывания эти сливались в один длинный звук – совсем не тот, который издают коровы при приближающейся дойке или когда просят добавку еды. Казалось, начался пожар и коровы стоят на раскаленных углях. Им явно было очень плохо. Очевидно, что коровы не могут перебороть природные инстинкты, как это делают люди.

В эти дни на хуторах в Брейдабольсстадюре происходило много интересного для детей. В соседние с Хали хутора пришла весть о том, что у Поясницы началась течка, а на следующий день сообщили, что течка усилилась. Тогда люди начали гадать, приведут ли ее к быку или, наоборот, быка доставят к ней:

– Не пора ли привести быка в Хали?

– Что-то очень все это затянулось.

В конце концов все увидели, как от Хали в Брейдабольсстадюр спускался мужчина: «Не идет ли он за быком?» Спустя непродолжительное время двое мужчин повели быка с Брейдабольс-стадюра в Хали, а за ними семенил мальчик. Потом к процессии присоединились детишки с Герди, а ребята с Хали уже расположились на дорожке перед дверьми хлева.

Поясницу отвязали от стойла, а потом вывели из хлева, с мощеной дорожки в огород. Корова поприветствовала быка многозначительными звуками, тот ответил ей низким мычанием, а потом страстным ревом, в котором, впрочем, не было слышно глубоких любовных ноток. И вот Поясница была поставлена в нужную позу задом к дорожке. Мужчина держал недоуздок или что-то на него похожее, закрепленное на голове коровы, а другой мужчина стоял рядом с ней, выполняя роль помощника; ареной действий быка была дорожка. Если бык не был достаточно высоким, перед ним клали кучу седельных подкладок. Мы, дети, толпились поблизости: всем хотелось увидеть представление. Некоторые стояли с восточной стороны, на тропинке, другие – с западной, так, чтобы не загораживать друг другу зрелище.

Хорошо помню, как в Хали как-то раз привели быка; я расположился на дорожке. Поясница вела себя, как обычно, прилично и не обращала внимания на пристальные взоры зрителей, сосредоточившись на процессе получения удовольствия, да и быку тоже было все равно. Долго ждать представления приходилось редко. Бык, как правило, быстро понимал, для чего его привели на эту незнакомую дорожку. Он умело поднимался вверх, правда, немного неуверенно, но его детородный орган хорошо стоял. Поясница начинала испытывать удовольствие. Мы смотрели. Иногда бык заканчивал свое дело за один подход. Это было не очень интересно. Порой он делал несколько заходов, пока не наступал финал. Тогда было веселее. Но интереснее всего было, когда у быка не очень получалось. Помощник начинал гладить его по животу, и член быка снова вставал. Мы смотрели, не отрываясь, хорошо понимая, что происходит. Нам не нужно было рассказывать, что детей с небес приносит аист. Когда спаривалась Поясница, поглаживания были излишни, потому что это была красивая корова. Однако с ней все продолжалось очень недолго. Мы и опомниться не успевали, как процесс заканчивался, орган быка слабел, и жизнь опять возвращалась в обыденное русло. Помощник пощипывал корову по обе стороны от позвоночника, и она начинала изгибать нижнюю часть спины. Вполне вероятно, что она забеременеет. Иногда помощник наносил два-три удара по спине коровы, возможно, приговаривая: «Теленок в корову, подобру-поздорову!» А Бьёдн из Рейниведлира в таких случаях говорил: «Ну вот, теленок в корову, подобру-поздорову, четыре года за трешку!» Бьёдн также часто любил слегка поглаживать коров веткой по заднице, если ему начинало казаться, что те игнорировали время прилива. Бьёдн обладал магическими способностями, как и его брат Сигюрдюр в Грайн-Таунги.

Потом Поясницу вели в стойло, а быка в Брейдабольсстадюр – обходились без взаимных прощаний. И бык, и Поясница молчали. Бык уносился прочь, словно желая как можно скорее скрыться с глаз. И вот опять в бадстове в Хали начиналась спокойная пора. Эта короткая, бесчувственная вспышка любви между быком и коровой казалась мне просто спортом, я никогда не чувствовал в ней никакой страсти.

Гораздо интереснее была жизнь собак, лошадей, кошек и овец. Переехав в Рейкьявик, я понял, что она больше походила на жизнь людей.

Старик Песик принадлежал всем обитателям бадстовы. Ночами он спал над фасадной стеной бадстовы рядом с окном, а в ненастную погоду ему разрешалось находиться в теплом коридоре. Это был умный пес, веселый и наверняка ясновидящий. Я всегда его любил и хотел бы повстречаться с ним на том свете.

Из всех живых существ, обитающих в нашем доме, Песик больше всех интересовал меня. Он прекрасно видел в темноте. Иногда вечером он вскакивал и принимался громко лаять. В чем дело? Кто-то идет? Я кидался к окну и выглядывал наружу, но никого не видел и испытывал горькое разочарование, когда становилось понятно, что гостей не будет. Всегда было интересно, когда к нам кто-то приходил. Гости делились новостями, а иногда рассказывали всякие истории; наблюдать за пришедшими было одно удовольствие. При том, что гости отличались от жителей Хали, смотреть на них в упор запрещалось, и моя мать зорко следила за соблюдением правил поведения, строго наказывая мне не глазеть на гостей. Это было излишним: я обладаю врожденным чувством такта и всегда веду себя очень естественно. Хотя теперь я сожалею, что мало рассматривал гостей, разве что сбоку, издали, и не очень хорошо помню, как они выглядели. Но слушал я их очень внимательно. Если гости задерживались, их хорошо кормили, и мать иногда давала мне доесть остатки еды со стола. Это делало визиты гостей в моих глазах еще более привлекательными.

Почему же лаял пес? Я не видел, чтобы к нам кто-нибудь шел. Но он не лает без повода. Если бы он учуял собак, живущих в Брейдабольсстадюре или Герди, то смотрел бы в ту сторону и при этом бы выл. Но пес не выл. Он сосредоточено смотрел вниз в сторону пустоши Эйр. Там не было видно никакого движения, весь скот уже находился в хлеву. Однако Песик продолжал лаять отдельными заходами, длинным и яростным повторяющимся лаем, словно с ним что-то случилось. А какая же сейчас хорошая погода, на небе сверкают звезды, над конюшней Гнедого взошла луна, отражаясь в море сверкающими лучами. Как я хотел бы сейчас выйти в море, туда, где переливаются эти отблески!

– За кем ты, черт побери, так тянешься в окно, хочешь кого-то затащить домой?! – сказал мне сзади со своей кровати дед Бенедихт.

– Я никого не тащу домой. Никто к нам не идет.

Гав-гав-гав-гавгавгавгавгавгавгавгав.

– Из-за чего этот чертов пес лает?

– Должно быть, учуял что-то сверхъестественное.

– Черт, значит он может видеть что-то сверхъестественное!

Гавгавгавгавгав-гав-гав-гав-гав.

– Иногда Песик беспокоится перед приходом людей с Рейниведлира, – сказала бабушка Гвюдни.

Но посмотрите! Вот пес замолчал, приподнялся и начал смотреть куда-то в одну точку. Он определенно что-то видит. А теперь Песик опять принимается лаять с еще большей силой, словно нечто приближается к хутору. Теперь он смотрит на конюшню Звездного, будто кто-то стоит рядом с ней. Затем взгляд пса начал опускаться, словно этот кто-то уже приближается к дому со стороны огорода. Я старательно разглядываю залитую лунным светом улицу, но ничего не вижу. Явно это что-то нечистое. Далее Песик прыгает на переднюю стену дома, всматривается вниз на дорожку с диким лаем и рычанием, как будто прогоняя кого-то, идущего к восточной стороне хутора, потом резко останавливается у фасадной стены кухни, молчит, поворачивается и преспокойно шагает в обратном направлении к бадстове, смущенный, с поджатым хвостом, будто боится или стыдится того, что кого-то упустил, затем ложится у окна бадстовы, сворачивается клубком и засыпает.

Из-за чего был весь этот шум и гам? Песик явно что-то видел. Но что? Загадка. Как бы то ни было, но я получил важный урок, поняв, что существует нечто, чего мне не дано ни видеть, ни слышать.

Было что-то особенно приятное в собачьем лае по вечерам. Тогда всегда кто-то приходил, и гавканье обращало на себя внимание людей в самое спокойное вечернее время. Когда лай раздавался в кромешной тьме, он будоражил воображение больше, чем при свете луны, порождая всякие фантазии. Можно было смотреть в темноту и не видеть ничего, слушать тишину и не слышать ничего. Но тем не менее там что-то было.

В Герди был пес по прозвищу Шпора. У него были прибылые пальцы[45] на всех ногах, отсюда и кличка. Как я слышал, все такие собаки обладают даром ясновидения и их побаивается нечисть. Были и псы с прибылыми пальцами лишь на некоторых лапах – про них говорили, что они не всегда могут видеть потусторонние силы и не так страшны для нечисти.

Я думаю, что у Песика не было прибылых пальцев на всех четырех лапах. Не знаю, имелись ли они у него вообще. Но я так часто наблюдал за его поведением по вечерам, что не сомневаюсь в его ясновидческих способностях. И его знание, превосходившее знание людей, придавало долгим зимним вечерам в Хали особый колорит.

11

К западу от бадстовы находилась еще одна группа построек, отделенных от нее проходом. Его высота была такой же, как и у прохода между бадстовой и кухней. Эти постройки представляли собой стоявших стена к стене два дома с остроконечными крышами и деревянными фасадами, которые соединялись друг с другом. На самом деле это был один дом, разве что с двумя фасадами, и его части назывались «восточный дом» и «западный дом». Доски задней стены были просмоленными, а по краю крыши окрашены в белый цвет. Фасад на всю высоту обшит широкими листами фанеры. Листов было много, и они закрывали стыки между досками в стене, придавая ей живописный вид. Если ты смотрел на них издали, то казалось, что они разговаривают с тобой.

В нижней части фасада западного дома находились два шестистворчатых окна. Они были больше, чем переднее окно в бадстове. Сверху посередине между ними располагалось окно поменьше, с четырьмя створками. Рамы окон были сделаны из обструганных планок и окрашены в белый цвет.

В восточном доме окон не было – только высокая дверь со стороны фасада, с косяками из обструганных досок, выкрашенных в белый цвет, а за ней – внутренняя дверь зеленого цвета с замком на защелке. Замок этот имел необычную форму: к внешней стороне двери был прибита ручка – тонкая железная трубка, согнутая в полукруг. Выше нее через дверь проходил железный стержень, внешний конец которого был сплющен и немного напоминал большой палец руки. Если нажать снаружи на стержень, его внутренний конец поднимал засов с крюка, вбитого в косяк. Так дверь открывалась снаружи. А чтобы ее закрыть с улицы, нужно было нажать большим пальцем на плоский конец стержня и тут же отпустить – тогда засов падал на крюк. Когда же дверь открывали или закрывали изнутри, то засов поднимали вверх пальцем и убирали его с крюка или же вставляли обратно. В Хали не запирали входные двери, и я не припомню ни одного случая, чтобы в этом была необходимость, – этих слов достаточно, чтобы дать читателю представление о порядочности жителей Сюдюрсвейта.

Западный дом был самым высоким и заметным из всех строений. Восточный дом был немного пониже. Довольно узкий проход между ними был намного выше над землей, чем проход, отделяющий дома от бадстовы, и теснее. За этими проходами под дерном на крыше лежал деревянный желоб, немного выступавший из-под кровли. В него стекала на дорожку дождевая вода с восточной стороны крыши западного дома и западной стороны крыши дома восточного. В сильный дождь было очень хорошо слышно, как вода течет по желобу – казалось, что с неба льет сильнее, чем на самом деле. Воду часто собирали в лохань или бочку, которые ставили под сток. В таких случаях звук дождя казался еще громче. Однако благодаря этому можно было реже ходить за водой к ручью, до которого было 98 саженей[46]. Ручей протекал между зеленых холмиков, был красив на вид, с чистой и прозрачной водой. Дождевая вода была хуже на вкус и немного грязноватая. Ее никогда не использовали для приготовления еды или питья, и, помнится, коровы ее также недолюбливали. В сточной воде размачивали одежду или рыбу, я же запускал кораблики в бочке или корыте, которые мне казались большим морем.

Сдвоенные дома придавали хутору величественный вид. На них было приятно смотреть с луга при солнечном освещении. Темные стены, белые окна и рамы, зеленая дверь с белыми косяками, высокие фронтоны, а за ними – зеленая гора. Хотя понятно было, что дома эти далеко не новые – об этом свидетельствовала облупившаяся краска.

Архитектурное новшество – спаренные дома в Сюдюрсвейт принес староста с Рейниведлира, Эйольвюр из сислы Западного Скафтафедля, который родился и вырос в тех краях на хуторе Мариюбакки в районе Фльоутскверви. Спаренные дома в Хали, очевидно, были построены спустя несколько лет после свадьбы моих родителей. Тогда, наверное, хотели обшить досками прекрасную гостиную в западном доме и навести в Хали красоту. Но шли годы, свадьба уходила все дальше и дальше в прошлое, и идея гостиной потеряла актуальность. Восточный и западный дома составляли единое пространство, всю конструкцию держали несколько брусьев, а также балка, на которой лежали углы стропил под западной частью крыши на восточном доме и восточной частью крыши – на доме западном.

Внутренняя часть западного дома была отгорожена нестругаными досками. Перегородка шла от внешней стены до восточного дома от пола до потолка. Внутри этой комнаты находилась кладовая. В нее можно было войти из восточного дома. Я уже забыл ее внутреннее убранство, разве что помню бочонок, стоявший у стены. Скорее всего, в нем хранили скир. По-моему, там еще находилась бочка с мясными продуктами, вымоченными в сыворотке[47].

У южной стены в углу стоял комод, по виду которого можно было определить, что когда-то он был ярко-красного цвета. В комоде моя мать хранила одежду и другие вещи. В верхнем ящике лежал «Лечебник» Йоунасена. По-моему, он принадлежал матери. Когда кто-либо в Хали заболевал, я всегда брался читать эту книгу – стоял с ней у комода, искал по оглавлению нужную болезнь в соответствии с моим представлениями о ее симптомах у заболевшего; в итоге погружался в чтение сразу про много болезней подряд. Найти нужное заболевание было непросто. Как-то весной я часто читал в этом лечебнике о тифе и язве желудка.

В противоположном углу у стены находился жернов. В нем мололи зерно и ячневую крупу. Перед ним стоял покрытый тряпкой китовый позвонок, на котором можно было сидеть во время помола. Мне кажется, что после ухода из Хали Аудни Сигюрдссона помолом чаще всего занимался мой дед Бенедихт. Бывало, помол поручали и мне. Вращать жернова было тяжело. Но я придумал способ облегчить этот труд. Во время помола я на ходу сочинял римы про кровавые битвы и ужасные убийства и произносил их, пытаясь перекричать жернов, с таким энтузиазмом, что практически забывал, какой же этот проклятый жернов тяжелый:

Сигурд с судна убежал,

Лиходеев повстречал,

Всех их разом порубал.

Вот каков он был удал.

Эта виса взята из римы про грандиозный флот, корабли которого с белыми парусами, подгоняемые попутным ветром, пересекли океан и прибыли к незнакомой земле. Вождь берсерков Сигурд сошел на берег на разведку, а также с целью награбить множество блестящих золотых монет. Я до этого очень много читал про римы и иногда сочинял их для себя, после чего и написал эту поэму. Правила стихосложения были мне понятны. Поэзия лилась из меня сама по себе. А аллитерация в моих римах опередила свое время лет на сорок.

Вдруг я переставал молоть и, неподвижно сидя на китовом позвонке, начинал смотреть на сундуки, стоявшие у западной стены дома. Казалось, будто они что-то хотят мне сказать. Оба сундука были старыми и некрашеными, но производили на меня сильное впечатление. Один из них, небольшого размера, стоял прямо у стены кладовой и напоминал теленка, родившегося от другого сундука, важно расположившегося посреди дома. Хозяином маленького сундука был дед Бенедихт. Он хранил там жевательный табак, сырое и вареное копченое мясо, сало и другие продукты. Наполнив сеном лотки для коров, дед всегда приходил сюда за своим лакомством. Бывало, я стоял снаружи и смотрел через окно, как дед нарезал ломтики мяса и отправлял их в рот. Я никому об этом не рассказывал. Когда Рождество и Новый год оставались далеко позади, вареное мясо часто покрывалось белыми пятнами. Но это не имело значения – Бенедихт никогда не испытывал недомоганий, съев несвежего мяса. Он не запихивал в рот сразу много ломтей и редко когда жевал табак. Дед был уравновешен и не ведал страха. Сундучок свой он всегда запирал, а ключ от него носил в кармане жилетки.

Другой, более крупный сундук принадлежал моим родителям. В нем лежала всякая всячина. По большей части я уже забыл, что там было. Разве что помню, что отец хранил там табак. Он жевал табак чаще, чем дед[48]. Мать часто носила ключи от сундука на связке с другими ключами в кармане юбки. А иногда ключи могли лежать где-то на виду. Как-то раз они лежали на комоде. Я был на хуторе один и открыл сундук, чтобы осмотреть его содержимое. Там я увидел золотую десятикроновую монету, которую отец хранил в небольшом отделении сундука. Монета была вся покрыта червонным золотом с портретом короля Кристиана IX на одной стороне и изображением его короны – на другой. Мне было интересно подержать эту драгоценность и осмотреть ее. Зная, что никто не придет, я еще долго рассматривал монету. Она у меня не ассоциировалась ни с чем, что можно было бы купить за нее. Я даже не думал о часах с секундной стрелкой. Монета просто была необычайно красивой и пробудила во мне такое же чувство, как августовская луна над Лагуной.

Эта сверкающая золотом монета часто заставляла меня приходить снова и снова к этому сундуку – я открывал его множество раз, чтобы ею полюбоваться. Однажды, открыв сундук, я обнаружил полную бутылку бреннивина, поставленную туда отцом. Я внимательно прислушался. Рядом никого не было, поэтому, не теряя времени, я открыл пробку и отпил из бутылки, а потом поставил ее обратно, закрыл сундук, а ключи положил на комод, где они первоначально и находились. Я словно отскочил от убийственной волны в момент причаливания к берегу. Бреннивин имел ужасный вкус, фу! Но воздействие напитка оказалось благотворным. Мне стало так хорошо, а через некоторое время – еще лучше. Все стало казаться иным, чем обычно, более открытым и интересным. Луг, гора, Лагуна, море и стена сдвоенных домов обрели душу и начали мне многое рассказывать, а потом постепенно ожило все вокруг и тоже принялось беседовать со мной. Казалось, будто я дошел до самой души бытия. Я ощутил, что доселе смотрел на вещи снаружи. А теперь я как будто жил внутри них. Я впервые понял, что церковные книги подразумевали под выражением «жить в Боге». Я побрел навстречу прекрасной природе, взбираясь на пригорки и холм Хельгходль (Священный Холм), чтобы еще глубже погрузиться в Божественное начало. Потом я очутился на лугу, откуда смотрел на стены спаренных домов.

На следующий день я опять добрался до ключей и снова отпил из бутылки – все вновь стало одухотворенным, а я – бесконечно счастливым. Помнится, я также отпил из нее на третий день. Но больше я этого не делал, ведь початая бутылка могла раскрыть мои проделки.

Отец так об этом и не узнал. Тот случай оставил после себя возвышенные воспоминания и отголоски нового понимания жизни.

В западном доме было много других интересных вещей. На стене рядом с кладовой висели седла и красивая уздечка с медными удилами и кожаными поводьями, принадлежавшая Эйдбьёрг. Я очень хорошо помню, как мне нравилась эта уздечка. Под окном стояла скамеечка, на которой лежало всякое барахло. Его я позже использовал для экспериментов с нивелиром.

В западном доме тоже был чердак. Его сделали из неотесанных досок из сплавного дерева, которые просто настелили на балки. Чердак доходил до уровня кладовой. На стропилах доски лежали внакрой, а в фасаде было оконце с четырьмя стеклами. На чердак не вела никакая лестница. Нужно было встать левой ногой на что-то твердое у стены – не помню, что это было – подтянуть колено правой ноги вверх до края прохода и рукой ухватиться за что-нибудь устойчивое на чердаке, чтобы туда забраться. Наверху также нужно было соблюдать осторожность и не наступать на края некоторых досок – они могли взлететь вверх другим концом, и был риск рухнуть вниз.

На чердаке хранилось множество вещей, например шерсть, сушеная рыба, мясо акулы, зерно, крупа и другие товары из магазина в поселке. Там же я хранил бараний паштет, которым частенько лакомился.

В конце чердака неподалеку от окна стоял книжный шкаф, покрашенный в темный цвет. Там отец хранил книги – личные и из общественной читальни. Когда подростков посылали в Хали за книгами, отец сначала кратко их инструктировал, как следует держать книгу во время чтения. Нельзя ставить большой палец на нижний конец корешка, иначе может развалиться переплет. Также не следует класть большой палец на поля – от этого они пачкаются. Книги нужно держать так, чтобы их корешок лежал на ладони – как отец всегда и делал, когда что-либо читал. Он трепетно относился к сохранности книг. Думаю, он их уважал.

Восточный дом был ýже западного, там не было чердака и обшивки на стропилах – разве что рейки, на которые были положены каменные плитки. На несущих и поперечных балках висело много всякой всячины. В дальнем углу у стены стоял довольно большой сундук с выгнутой крышкой зеленого цвета, украшенный какими-то рисунками. Мне этот сундук казался очень красивым. Когда его открывали, из него исходил приятный запах. Как мне сказали, так же пахло в торговой лавке. Сундук принадлежал моей бабушке Гвюдни. Позже она подарила его Эйдбьёрг. В Хали мне еще нравился запах душистых колосков, расставленных по углам дома.

Посередине внутреннего помещения в восточном доме находился камень весьма внушительного размера. Он имел четырехугольную форму и, насколько я помню, сужался кверху. В нем было просверлено небольшое отверстие. Над камнем располагалась перекладина, к которой была прибита поперечная доска с дыркой посередине. Туда вставляли бёрдо[49], когда нить вплетали в ткань. Верхний конец бёрда двигался, а нижний, имевший железный наконечник, вращался в отверстии камня. К этой перекладине мы также привязывали качели.

В моих самых ранних воспоминаниях бёрда и камня на полу еще не было. Тогда нити вплетали в ткани с помощью деревянных колышков (не помню, сколько их было), которые вбивали между камнями в стене овчарни, и вели нить с одного колышка на другой. Я порой стоял в овчарне, наблюдая за матерью, бегавшей с нитью между ними от дверей до дальней стены и обратно до тех пор, пока она не вплетала ее целиком в ткань. Мать проворно бегала по комнате с нитью; ей не виделось в этом ничего примечательного, а мне становилось смешно от этого зрелища.

Однако по соседству произошел случай, изменивший способ снования нитей, который применялся в Хали. Как-то раз в конце весны с восточного хутора Эфсталейти к нам пришла подруга моей матери, Рагнхильдюр Торстейнсдоттир. Ее отец Торстейдн, столяр, переехал в Сюдюрсвейт из долины Мирдалюр на западе задолго до моего рождения. Рагнхильдюр вышла замуж за брата моей бабушки, Бенедихта Эйнарссона, который умер задолго до описываемых событий. Рагнхильдюр была статной, умной и хозяйственной женщиной, не лишенной аристократизма.

Погостив у нас, Рагнхильдюр вышла из Хали, когда уже начинало темнеть. До дому ей было полчаса ходьбы. Мать прошлась с ней до горы, взяв меня с собой. Левой рукой мать вела меня, справа от нее шла Рагнхильдюр. Погода была пасмурной, но теплой, склон горы выглядел уже по-весеннему, а вблизи простиралась прекрасная Лагуна. Женщины все время тихонько переговаривались, и мне показалось, что они рассказывают друг другу что-то очень умное.

Когда мы проходили мимо осыпи Гердис-Скрида, Рагнхильдюр сообщила матери, что вскоре перестанет быть хозяйкой дома в Сльетталейти, чему, как я понял, она была не рада. Как стало известно, сын Рагнхильдюр Стефаун обручился с Йоуханной в Скафтафедле и собирался насовсем перебраться к невесте. Его матери не оставалось ничего иного, как последовать туда за ним, и я слышал в голосе Рагнхильдюр некоторую обреченность, что вызывало у меня печаль. Ей больше не понадобится бёрдо, поэтому она решила подарить его моей матери.

Не помню, о чем помимо этого говорили Рагн-хильдюр с матерью и как долго мы провожали гостью до горы. Но вскоре после этого в Хали появилось бёрдо. Это было для нас большим новшеством, и хутор теперь приобщился к современной моде. Отныне матери во время ткачества не нужно было делать ничего, кроме как стоять у камня в восточном доме, поворачивая бёрдо одной рукой и вытягивая нить из клубка другой. Вот так в Хали начали уходить в прошлое старые времена.

12

Вереница хуторских домов заканчивалась на западной стороне кузницей. Она была немного ниже спаренных домов и не столь выделялась. Между кузницей и спаренными домами был проход, не такой высокий, как между домами, но немного пошире. Разумеется, деревянные стены кузницы никогда не смолили и не красили – они были светло-серые, выцветшие от солнца, ветра и дождей. Вход в кузницу закрывался дверью на петлях. Забыл, как ее запирали. Нет, все-таки вспомнил: это делали довольно большим ключом. Я был не совсем прав, когда писал, что в Хали никогда не запирали входные двери – как раз кузница и была исключением из этого правила. Я всегда думал, что она принадлежала деду Бенедихту и, как и он, была родом из местечка Нес на востоке. Не имею понятия, почему я так решил.

Я любил заходить в кузницу. Там не было ничего, что напоминало бы о ее предназначении: ни горна, ни мехов, ни наковальни, ни кузнечных инструментов. Но когда-то, еще до моих самых ранних воспоминаний, все эти предметы в ней присутствовали, это была первоклассная кузница, которая впоследствии по старинке хранила свой титул – как пастор, прекративший проповедовать Евангелие. Сохранились только проржавевшие наковальня и гвоздильня – они были единственным напоминанием о былых временах.

Теперь кузница использовалась как кладовая для не самых изящных предметов домашнего обихода: веревок, подкладок под седла, вьючных седел, соленой рыбы, а на стене над дверью иногда вывешивали ужасного монстра со страшными глазами и уродливым ртом. Его ловили в море, и назывался он акула. Акул в пищу не употребляли, но их кожу отец использовал для шлифовки плотничьих поделок, которым полагалось выглядеть красиво – например, шахмат и тому подобного.

Перпендикулярно тыловой стене спаренных домов стоял домик, который был ниже их и некрасивее – звался он хижиной. Задней стороной он смотрел на запад, а передней – на восток. Хижина была обита некрашеными деревянными досками, причем нижняя часть фасадной стены, выложенная из дерна, выступала вперед на небольшое расстояние по сравнению с идущей выше деревянной стенкой. Хижина стояла на неровной поверхности, и для того, чтобы ее пол был горизонтальным, пришлось пойти на ухищрения: одна ее часть как бы вдавалась в склон, другая – как бы торчала из него, а расстояние между полом хижины и грунтом было проложено дерновой кладкой.

Когда после 1900 года я начал вести более-менее научные наблюдения за погодой, метеорологические приборы я установил как раз на фасаде хижины. В их числе был термометр, купленный в магазине в городе Хёбн на востоке, а также измерители скорости ветра и количества осадков, которые я смастерил самостоятельно.

Чтобы попасть в хижину, надо было пройти по весьма длинному темному коридору, ведущему из восточного дома на север. Хижина изнутри не освещалась и вид имела не самый приветливый. Я опасался, что там обитает какая-нибудь нечисть, но не мог определить, какая именно. Вообще я был уверен, что без этой хижины можно было бы вполне обойтись – пока не стал вести метеорологические наблюдения на ее крыше и мы не начали прятаться в ней темными вечерами, с увлечением играя в прятки. В хижине, впрочем, хранилось какое-то барахло.

К северной стороне хижины, почти вплотную к ней, примыкало самое мое нелюбимое строение в Хали – старый сарай. Он, как и хижина, располагался с востока на запад, с дверью в восточной стене. Между ним и хижиной был узкий проход на уровне земли, и, чтобы пройти в него, совершенно не нужно было подниматься вверх. На закате в ясную погоду я любил смотреть на запад от сарая, на заходящее солнце. Предо мной представал пейзаж, залитый вечерним солнечным багрянцем.

Старый сарай был, конечно же, стар как мир. Он был глубоко, почти на всю высоту, вкопан в землю, стены выложены камнями, пол располагался гораздо ниже порога. Чтобы попасть в сарай, внутрь опускали небольшую переносную лесенку с двумя или тремя ступеньками. Сарай обычно набивали свежескошенным сеном. Там всегда было темно.

В моих самых ранних воспоминаниях сохранился сеновал в нескольких саженях от сарая. Там отец построил новый сарай. Его дверь выходила прямо на старый, расстояние до которого было всего одна сажень. Строение так и называли: новый сарай. Он был больше своего старшего собрата: выше, с более глубоким полом и, по-моему, длиннее. Хотя у входа в него никогда не стояла лестница, так как отец использовал ее у лотков с сеном для коров, а дед – в старом сарае, ведь он был в преклонном возрасте и движения ему уже давались с большим трудом.

С восточной стороны новой постройки в деревянной стене было небольшое застекленное оконце, благодаря которому внутри было светлее, чем в старом сарае. Из-за выступавшей вперед кладки из дерна под стеной новый сарай казался лучше вписанным в ландшафт. В хорошую погоду я любил сидеть на этой дерновой завалинке.

За тыловой стеной нового сарая располагался длинный изогнутый сеновал с местом для одного стога сена, обращенный с севера на восток. Он был достаточно глубоко вкопан в землю, а по краям ямы были установлены стены с дверью, выходящей на юг. Их высота над землей, наверное, была более локтя.

Задняя стена нового сарая была на том же уровне, что и восточная стена кухни, а между его южной стеной и тыловыми стенами кухни и бадстовы было свободное пространство шириной в несколько локтей, доходившее на западе до хижины и прохода между нею и старым сараем; с востока же это место было открыто. Это был своего рода двор. Через него заходили в сараи и там же снимали с лошадей поклажу, когда убирали сено. Иногда его было так много, что все мешки не умещались во дворе. Тогда их клали на возвышение, начинавшееся сразу за двором с восточной стороны.

Старый сарай был единственным строением в Хали, о котором люди точно знали, что там обитает призрак. Об этом много говорилось, однако без внятных доказательств. Гвюдлейв из Герди рассказала, что, когда она была молодой девушкой и проживала в Хали, как-то ее отец Бенедихт набирал сено в лотки и вдруг выбежал из сарая. В этой истории, может быть, не было ничего особенного, если бы всем не было хорошо известно, что Бенедихт ни до, ни после ничего не боялся. А здоровья у него было столько, что он не подавал признаков опьянения, когда залпом выпивал бутылку французского коньяка в три четверти литра – мне об этом рассказал один человек, которому можно было доверять и который видел это своими глазами. Некоторые из присутствовавших сказали: «Вот так глоток!» На что Бенедихт ответил: «Наконец-то я допил до дна, не потеряв памяти». Хотя дед совершенно не был пьяницей.

Спустя много лет после бегства Бенедихта из сарая как-то вечером, по-моему, в июне, я играл на чердаке нового сарая в игрушки, изображавшие овечек на горе. Оттуда можно было видеть открытую дверь в старый сарай. Была ясная погода, солнце еще не зашло. Сидя у стены, я был глубоко погружен в игру с моими овечками. Призрак из сарая мне не приходил на ум, так как вряд ли я тогда уже слышал про него. Но вдруг я вижу, как взрослый парень в светло-серой одежде и головном уборе, похожем на шляпу, забегает в дверь старого сарая и мгновенно там исчезает, словно спуск на пол не был для него никаким препятствием – а там была высота в два локтя. Видение продолжалось лишь одно мгновение, но было очень четким. Я, побросав игрушки, побежал со всех ног в бадстову, где рассказал о нем домочадцам. Не помню, что они мне на это сказали. Но еще долгое время я не отваживался заходить один в старый сарай даже ясным днем, проход между ним и хижиной стал для меня запретным, и с тех пор я начал испытывать страх перед этим царством тьмы.

После этого случая прошло сорок лет, и мне рассказали, как ныне покойная Оддни с Герди в юности слышала, будто в старом сарае покончил с собой некий юноша. Оддни в юности работала служанкой в Хали и умерла в возрасте 96 лет.

На расстоянии около семи саженей на юго-запад у западной стены кузницы одиноко стоял домик. Это была уборная. Такое строение можно было увидеть далеко не на каждом хуторе в Сюдюрсвейте. Уборная располагалась с запада на восток. Ее стены были выложены дерном, им же вместо плит покрыли крышу, разместив его на стропилах и продольных планках. Уборная западной стеной стояла на продолговатом холмике, поэтому ее восточная часть была ниже. Восточная стена была до земли зашита досками. Она была некрашеной, уже ставшей светло-серой и повидавшей много на своем веку из-за самого злостного ветра в Сюдюрсвейте – этого проклятого восточного. В стене была дверь на петлях, и за нею сразу начиналась уборная. Дверь запирали деревяшкой, вставляя ее под скобу в косяке. Над дверью было миниатюрное оконце с одной створкой.

Пол уборной был почти на высоте порога. Посреди пола или чуть дальше от двери к стене находилось четырехугольное отверстие, над которым люди сидели на корточках, когда ходили в туалет. Под полом было большое пространство, думаю, высотой в три локтя, где собиралось все, что падало через отверстие.

Внизу у западной стены уборной была достаточно глубокая канава. За ней перед входом внутрь был холмик с пустотами внутри, по форме напоминавший подкову, чьи концы примыкали к косяку двери уборной по обе стороны канавы. В этом месте складывали навоз, и там из комьев дерна была сделана преграда для канавы, чтобы человеческое дерьмо не смешивалось с коровьим. Каждую весну навоз вывозили на тележках – удобрять луг. Далее перегородку из канавы вынимали и туда заметали все содержимое подпола уборной, а потом отвозили на тачке к тем местам на лугу, где мой отец хотел добиться наилучшего роста травы. Это были самые вонючие дни в Хали. Однако трава росла хорошо. Канава стояла открытой до осени, а уборная хорошо проветривалась.

Помню, как-то из уборной доносился ужасный шум. Там заперли собак с хуторов Брейдабольсстадюра, чтобы защитить их от эпидемии собачей чумки, бушевавшей тогда в наших краях. Однако псы были глухи к санитарным требованиям – лаяли и выли как волки, как будто плакали навзрыд. Не помню, чем тот кошмар закончился.

Я не очень любил походы в уборную. Как помню, я там бывал не чаще раза в день. Мне казалось опасным для жизни сидеть на корточках над дырой, потому что внизу было широко и глубоко, а запах не из приятных, ведь крышки не было. Я бы лучше ходил в такую уборную, где пол выкрашен в зеленый цвет, а потолок – в синий.

Однако у меня не было неприязни к этой постройке. Я ее жалел, когда вечером опускалась темнота. Уборная казалась мне очень одинокой. Я думал, что, должно быть, она боится темноты, когда мерзнет там вдали от остальных хуторских построек, прижимавшихся друг к другу, словно супруги.

А потом наступали вечера, когда луна светила с востока и все становилось совершенно иным. Уборная освещалась ярким лунным светом, а ее оконце отсвечивало белым блеском, словно какие-то таинственные существа зажгли внутри свет. В такие моменты было интересно смотреть в окно бадстовы или находиться с кем-нибудь снаружи на дорожке, любуясь этим красивым видом, который всегда встает у меня перед глазами, когда я слышу «Лунную сонату» Бетховена.

13

Перед хуторскими постройками проходила дорожка, выложенная плоскими камнями, которые откуда-то привезли еще до моего рождения. Я часто думал об их родных местах и о том, кто же их сюда привез. Мне хотелось съездить на родину этих камней и осмотреть их жилища. Но я никак не мог узнать, откуда они происходят. Я вырос с этими камнями, и они стали такими же близкими моему сердцу, как домочадцы и постройки на нашем хуторе. Когда при отъезде я прощался с хуторянами и домами, я также говорил «прощай» и камням дорожки – при том, что очень хотел увидеть их снова, как и людей, и все наши постройки.

Эти камни не были похожи друг на друга. У каждого был свой размер и внешний вид, отличный от других. Я так хорошо их знал, что это само по себе свидетельствовало о наличии у камней жизни и души. Может быть, не настолько разнообразной жизни и большой души, как у людей, коров и пса, но тем не менее хоть каких-то. Некоторые из камней казались мне более радостными, тогда как другие могли быть не в настроении; какие-то я считал умнее других.

Мне было жалко эти милые камни. По ним всегда ходили в грязной обуви, и об их состоянии никто не беспокоился. Они же ничего не чувствуют, не так ли? Но разве камни не думают, что люди лишены манер? Эти верные своему долгу и терпеливые камни научили меня разговаривать с другими их собратьями.

Перед дорожкой был довольно большой огород. Он простирался на запад и восток дальше, чем вереница построек хутора. С западной стороны кузницы у тыловой стороны старого сарая находился еще один огород, маленький, но уютный, прекрасно защищенный от восточного ветра; как я помню, на нем все всегда хорошо росло.

Под покрытой дерном западной стеной кузницы лежал валун, на котором отбивали сушеную рыбу. Сперва ее били каменным молотом, а потом железной кувалдой, которой отец разжился на потерпевшей крушение французской шхуне. Отбивать рыбу было трудным занятием и, как мне казалось, слишком долгим.

Напротив этой стены сбоку от дорожки начинался западный двор. Он простирался между двумя огородами: у северной стороны большого и южной стороны маленького. Потом двор резко поворачивал на юг, откуда шел между западной стороной большого огорода и поперечной оградой – своего рода защитным валом, который тянулся на юг до уборной, где двор и заканчивался – таким образом, он имел форму прямоугольного треугольника. В его углах начиналась дорожка, которая сначала уходила на север между поперечной оградой у уборной и западной стороной малого огорода, а потом поворачивала прямо на запад между продолжением поперечной ограды и низким заборчиком, идущим к западу от огорода. На обочинах дорожки росло много тмина. Его использовали для выпечки блинов и, по-моему, также добавляли в кофе для вкуса.

В Хали был еще один двор, который назывался восточным. Он находился к востоку от хутора между сеновалом и северным крылом большого огорода, доходя прямо до восточной стены кухни. К этому двору не вели никакие дорожки, и там не было никаких неровностей, как на западном дворе. Но к востоку от него располагался покатый склон, летом до сенокоса весь покрытый одуванчиками и лютиками.

Мимо хутора с северной стороны с востока от сеновала на запад до маленького огорода тянулся поросший травой вал из дерна. Он, очевидно, служил препятствием для крупного скота, чтобы тот не забредал в хуторские дома. Вал был ровным, практически на одном уровне с нижней частью крыши, лишь немного снижаясь у края ограды. На нем я любил сидеть в хорошую погоду и любоваться видом на горы.

От этого вала шел небольшой склон, заканчивавшийся ложбиной, которая располагалась у северной стороны хутора, уходя от него далеко на запад и на восток прямо до Лагуны к северу от Герди. Эта низина была десять-пятнадцать саженей в ширину к северу от Хали, но расширялась к востоку и западу.

Вдоль длинного северного края ложбины тянулся небольшой склон, который называли Балар (Холмы), от него начинался постепенный подъем в гору. Балар был лишь немногим выше луга, и с него открывалась чуть более широкая панорама на море, чем в Хали. Было так увлекательно любоваться оттуда водной ширью. Самая высокая точка Балара находилась всего в сорока пяти саженях к северо-востоку от Хали. То место называли Хаую-Балар (Высокие Холмы). Всем было известно, что там жили скрытые люди. На том холме никогда не косили траву и нас, детей, предупреждали, что там не следует играть и шуметь. Поле перед Хаую-Баларом к середине лета покрывалось красивыми цветами. Но никто не касался тех цветов, потому что они принадлежали скрытому народу. Поэтому здесь было самое главное природное украшение хуторов Брейдабольсстадюра.

По всему лугу то здесь, то там стояли овчарни и конюшни. Место для них выбирали таким образом, чтобы было ближе носить удобрение к тем или иным участкам луга. В Сюдюрсвейте не было телег. Удобрение отвозили на луг на тачках, а когда отец вел свою тачку по лугу, я слышал скрип ее колеса, из-за чего мне на ум приходило слово «дьявол». Я всегда произносил его про себя в такт с поскрипыванием колеса, когда отец вывозил навоз на луг: «дьявол, дьявол, дьявол…» Удобрение также иногда перемещали на носилках, но это не вызывало у меня никаких фантазий.

Двери овчарен и конюшен выходили на юг. У овчарен дверные створки были съемными. Их прикрепляли в проемах двумя деревянными чурками, которые просовывали через железные крюки в косяках. У конюшен не было дверей – вместо них стояли перекладины, которыми на ночь наискосок закрывали проем, чтобы лошади не выбегали наружу, а в плохую погоду иногда еще забивали досками. Овчарни и конюшни имели имена, как и люди, коровы, овцы, собаки и лошади.

Неподалеку на запад-юго-запад от Хали находилась группа домов, которую называли Ров (Разрыв). Строений было два, и они стояли бок о бок на участке луга, именуемом Эйстраров (Восточный Разрыв), отсюда и имя. Там была красивая лужайка, которая словно толстый хвост змеилась к западу от луга; на севере, западе и частично на юге ее окаймляла расселина. Подобные трещины в почве были результатом ветровой эрозии. Они были неизлечимой язвой, которая на протяжении веков уничтожала луга. К западу от расселины была большая пустошь Эйр, бо́льшая по площади, чем луг в Брейдабольс-стадюре. На протяжении долгих веков пустошь подвергалась эрозии, однако нынче местами начала зарастать. А с юга луг подмывала Лагуна, из-за чего начал разрушаться весь его южный край, так что там, где пятьдесят лет назад была широченная поляна, теперь появилась каменистая глинистая топь. Расселины были во многих местах глубокими, примерно в два человеческих роста, потому что почвенный слой там был очень мощным.

Мы, дети, помогали ветру и воде ускорить действие этой язвы – эрозии. Мы были вдохновлены древними сагами, и иногда на нас находило бешенство, как на берсерков в старинных преданиях: мы неистовствовали в ожесточенных сражениях у краев расселин. Мы издавали воинственные кличи, высоко прыгали вверх и бу́хались со всей силы на края расселин – один, два, три, иногда больше раз, пока они не отламывались под нашим весом. Хотя чаще всего наше берсерково неистовство уходило на совершение совсем других подвигов.

Дома в Рове были самыми высокими на Эйстрарове. Они стояли немного выше уровня хутора. От них открывалась широкая панорама на соседние дали и прекрасный вид вниз на луг и Лагуну, а также на пески Брейдамеркюр. Там держали ягнят и, по-моему, также годовалых овец.

Если посмотреть на эти дома на лугу или зайти в них, то становится понятно, что каждый из них имеет свой индивидуальный характер и свою особую духовную жизнь. Западный дом Рова – радостный и искренний, а вот восточный – мрачный, словно утаивает что-то некрасивое и раскроет эту тайну, когда у тебя дела будут идти хуже всего. Кстати, в том доме моя мать ткала ткани еще до появления в Хали бёрда.

Чуть дальше на юго-юго-запад от хутора находилась конюшня, перед ней на огороде выращивали морковь. Конюшню называли по имени жеребца Звездного, которого там оставляли на ночь. Звездный был довольно крупным и красивым каурым конем с белой звездой на лбу. Он был неленив, и езда на нем доставляла одно удовольствие. Нередко в конюшне держали и других лошадей. Именно в ней повесили кошку. Несмотря на это, к конюшне у меня никогда не было неприязни.

Я всегда слышал, что там, где стоит конюшня Звездного, раньше находился хутор под названием Литли-Хали (Маленький Хали). Не помню, знал ли кто, в какие времена это было. Скорее всего, это не было выдумкой, потому как такие рассказы не могут появиться на пустом месте. Это была либо маленькая избушка, либо хижина для одного человека, и тот хутор недолго был обитаем. Надо отметить, что никто не знал, когда в окрестностях Брейдабольсстадюра построили Хали. Записей на этот счет сделано не было. По-видимому, в 1700 году нашего хутора еще не существовало.

Примерно в восьмидесяти саженях вниз от конюшни на юго-юго-запад в Стоура-Скауке (Большая Поляна) находился южный дом. Там, на западном краю большого луга, стояла овчарня. Когда-то в прежние века, никто не знает когда именно, каменной кладкой была огорожена большая поляна: ограда шла к северу от широкого западного края луга Брейдабольсстадюра, далее от Лагуны вверх до Хали и на восток – мимо северного края луга. На стороне луга, находящейся к востоку от хутора, виднелись следы того стародавнего забора.

Эта ограда еще стояла рядом с южным домом Стоура-Скаука; покосившаяся и обветшалая, она все-таки защищала ближайшую часть луга от эрозии. Очертания забора также можно было увидеть от конюшни Звездного до самого хутора Хали. Примечательно, что полоса земли в западной части луга к юго-западу от Хали находилась за оградой, словно эту полянку никто никогда не обрабатывал. Тем не менее в годы моей юности тот клочок земли уже стали возделывать.

На отрезке между южным домом Стоура-Скаука и конюшней Звездного ограды уже давно почти не было. Наверняка это было делом рук ветра; разрушаться она продолжала и в наши времена. В том месте образовалась трещина, идущая вглубь луга. Там, где руки строителей прежних эпох когда-то воздвигли защитную ограду, нынче образовались расселины и проступила голая земля. Но нам не хватало людей, чтобы поддерживать эту постройку в надлежащем состоянии.

От южного дома Стоура-Cкаука открывался красивый вид на запад. Там иногда в штиль можно было заметить дым из кухни в Рейниведлире, поднимавшийся над холмом Лейти, который отбрасывал тень на хутора. Дым, выходящий из невидимого дома, казался сказочным. Мне на самом деле представлялось, что хуторов и не было, а столбы дыма поднимались из таинственных жилищ скрытого народа. Тогда я погружался в глубокие раздумья.

Мне всегда становилось легче на душе, когда я стоял рядом с южным домом. Вид на запад был таким красивым, край обрыва, на котором я стоял, был немного приподнят, сам дом выглядел очаровательно, рядом расположилась сверкающая красотой Лагуна и поблизости также находились развалины хутора Сюдюрхус в Брейдабольсстадюре, через которые до нас доносились мысли людей из разных веков – от Хроллауга, сына ярла Рёгн-вальда из Мёра[50] до Стейдна Тоурдарсона.

Восточный дом Стоура-Скаука располагался в сорока двух саженях к востоку от южного дома и практически напротив Хали, если смотреть на юг. Находясь там, я чувствовал, что легкость из души уходит. Восточный дом стоял чуть ниже южного и был немного мрачнее; перспектива находиться поблизости совершенно не вдохновляла. Оттуда за минуту можно было, спустившись вниз, дойти до Брейдабольсстадюра.

Немного на восток от восточного дома Стоура-Скаука, на юго-юго-восток от Хали находилась Конюшня Сотни, расположенная на Хюндрадс-Туне (Лугу Сотни). Я не помню, почему его так назвали. Перед конюшней был возделан небольшой огород – между ним и восточным домом Стоура-Скаука проходила тропинка от Хали до Брейдабольсстадюра.

В той конюшне зимовал старина Гнедой, конь моего деда Бенедихта, а иногда и другие лошади. Гнедой был крупным конем, сильным и надежным, никогда никого не подводившим, однако резковатым и тяжелым для ходьбы. Он начал стареть и быстро уставал, отдав за свою долгую жизнь все силы человеку. Гнедой был самым умным из всех коней на хуторах Брейдабольсстадюра, прямолинейным и не следовавшим никаким правилам, он считал ниже своего достоинства проказничать, капризничать и высокомерничать. Гнедой переходил вброд все переправы между Дьюпивогюром и Рейкьявиком[51], повидал все земли, находившиеся на этом пути, и познакомился со многими лошадьми. Когда старосте Эйольвюру потребовалось вести в рейкьявикском суде процесс, он отправился в столицу на Гнедом. В те времена дорога от Хали до Рейкьявика была длинной, со множеством крупных переправ, много чего можно было увидеть по пути; кроме того, посещение столицы само по себе было большой честью. Однако Гнедой никогда не выступал на лошадиных сходках с хвастливыми речами о своих длительных путешествиях.

Конюшня Сотни была несчастливым домом. Когда-то до моего рождения в Сюдюрсвейте жила красивая девушка по имени Гвюдбьёрг. Ее постигло несчастье – она сошла с ума. После того как это обнаружилось, ее привели в наши края, и по решению местной общины Гвюдбьёрг жила какое-то время на одном хуторе, а потом переезжала в другой. В Хали ее поселили в Конюшне Сотни, и вместо досок в проеме поставили дверь, через отверстие в которой Гвюдбьёрг подавали еду и питье, насколько я это помню из рассказов. Естественно, для девушки также соорудили из досок топчан, чтобы она могла на нем лежать.

Меня часто посещала мысль, как же было противно влачить жалкое существование, будучи запертой в этом темном, холодном, грязном и вонючем сарае – конюшне. Там Гвюдбьёрг обдували холодные ветра, сверху на нее капал дождь, а после захода солнца она мучилась, боясь темноты.

Через какое-то время Гвюдбьёрг переехала на другой хутор в Сюдюрсвейте. Там известному резчику по дереву поручили взять у нее ланцетом кровь. На рану наклеили бумажную салфетку, но у Гвюдбьёрг не прекращалось кровотечение, из-за которого она в конечном счете и умерла. Однако сельская община умыла руки и избежала ответственности в связи с этим несчастным случаем.

Это произошло еще до тех времен, о которых у меня сохранились воспоминания. Но, заходя в Конюшню Сотни – всегда с неохотой – я каждый раз с печалью думал об этой бедной девушке. Как мне казалось, там осталось что-то неприятное, чего там не должно было быть. Будучи ребенком, я уже начал подозревать, что это событие может иметь последствия.

Через много лет после смерти Гвюдбьёрг, в самом начале ХХ века, произошла другая история, связанная с Конюшней Сотни и затронувшая меня до глубины души.

Одной из задач деда Бенедихта было ухаживать за Гнедым в зимнее время – кормить, убирать в конюшне, расчесывать гриву, а также загонять в стойло по вечерам и выводить оттуда утром. Бенедихт был любителем лошадей, как и многие люди с Неса, хорошо знал их повадки, поэтому его иногда вызывали, когда было нужно объездить коня. Дед ко всем делам подходил с особой тщательностью и аккуратностью, а о Гнедом очень заботился и внимательно следил за его поведением.

Как-то раз в середине зимы Бенедихт заговорил о том, что Гнедой стал неохотно есть сено. Поначалу этому не придали значения – не было ничего необычного в том, что домашние животные временно теряли аппетит, это состояние рано или поздно проходило.

Но вот прошла неделя, потом другая, а аппетит к Гнедому так и не возвращался – наоборот, его отсутствие становилось все более и более явным. Я начал сильно грустить, как и во всех случаях, когда в Хали кто-то заболевал – не важно, человек или животное. Мне было также неприятно, когда я узнавал о том, что на ближайших хуторах плохо себя чувствуют люди или скот. Я с беспокойством ждал прихода деда из конюшни и каждое утро его спрашивал: «К Гнедому аппетит этой ночью вернулся?»

Но нет, бедняга Гнедой лучше есть не стал. Его аппетит постепенно уменьшался, и казалось, что ничто его не интересует, хотя дед выбирал для него самые лучшие клоки сена. Становилось все более очевидным, что с конем происходит что-то серьезное.

Я часто наблюдал за Гнедым, когда он пасся на лугу по соседству с хутором. Он был очень вялый, не проявлял никакого интереса к играм с другими лошадьми. Иногда стоял в бездействии и, похоже, не имел желания щипать траву. А когда он собирался это сделать, казалось, что ему не хватало сил или что трава ему не нравится. Иногда Гнедой слонялся в одиночестве, больше не видя развлечения в компании своих собратьев.

Я, впрочем, продолжал тешить себя надеждой, что у Гнедого это пройдет, что он поправится с весной и появлением зеленой травы, и тогда опять станет весело жить. Но эта надежда практически умерла, когда я увидел, как конь начал бродить туда-сюда, пошатываясь, словно испытывая нестерпимые боли, весь исхудавший, явно в упадке сил. Порой Гнедой брел с пастбища домой к конюшне задолго до наступления вечера и стоял, понурив голову, с той стороны огорода, где его не доставал холодный ветер. «Тебе сейчас холодно, бедняга, как когда-то было холодно Гвюдбьёрг», – часто думал я. Иногда Гнедой, пошатываясь, проходил короткое расстояние от конюшни, а потом обратно к ней, словно не зная, что делать.

Я часто слышал разговоры домочадцев о том, что происходит с Гнедым. Но, похоже, никто не мог понять причины этого. Я нередко спрашивал мать на кухне, когда мы оставались наедине:

– Как ты думаешь, что происходит с нашим Гнедым?

– Я думаю, у него что-то в брюхе, – отвечала она.

Меня аж передернуло. «В брюхе, – повторил я мысленно за матерью. – Все, что там происходит, – загадочно и ужасно».

Я опять задал матери вопрос:

– Вероятно, можно найти эту болезнь в «Лечебнике» Йоунасена?

– Вряд ли, – был ее ответ.

– Наверное, это потому, что Гнедой не может говорить. Если бы он умел, то рассказал бы, где ему плохо, и тогда, вероятно, можно было бы найти эту болезнь в лечебнике, а затем и вылечить коня.

– Вполне возможно, – рассеянно отвечала мать, думая о чем-то другом.

– Как ты считаешь, Гнедой умрет?

Мать всегда говорила, что думала, поэтому сказала:

– Я не знаю.

Мне показалось, что меня накрыло какой-то теменью. Я ожидал, что мать ответит: «Скорее всего, ему полегчает, когда зазеленеет трава».

Дед Бенедихт уже обследовал Гнедого снаружи, везде его ощупав, осмотрел его копыта, а затем заглянул в пасть коня, сжав ему горло у основания, чтобы посмотреть, нет ли там чего необычного, но ничего не нашел. Послали за несколькими сведущими в лошадях людьми с других хуторов, чтобы они тоже осмотрели Гнедого. Но и те не приблизились к разгадке. Что-то делалось, чтобы вылечить коня, но я не помню, что именно. Я также забыл, справлялись ли о нем у гомеопата Эйольвюра и давали ли Гнедому какие-то снадобья из гомеопатических склянок. В любом случае все эти попытки ничего не дали.

Моя жалость к Гнедому была безгранична. Я страдал вместе с ним. У меня наступало некоторое облегчение, когда я разговаривал с конем: «Дорогой Гнедой! Ты что, собираешься умереть и нас покинуть? Разве твои добрые глаза закроются предо мной навеки? Неужто я вскоре не увижу, как они смотрят на меня, эти самые красивые глаза, что я когда-либо встречал? Мне кажется, я не смогу жить, если ты умрешь. Из всех лошадей ты относился ко мне лучше всех. Ты никогда не причинял мне беспокойства. Ты всегда стоял спокойно, когда я приходил за тобой, и всегда смотрел на меня, словно приветствуя старого друга, даже при том, что я чаще всего вел тебя на тяжелую работу. Ты никогда не поворачивался ко мне задом, и мне всегда казалось, что ты хорошо думаешь обо мне. Ты никогда не пугался меня, никогда не упрямился, никогда не увиливал от меня, разве что один раз упал со мной в Эйре. Вообще-то это было очень неудачное падение, дорогой Гнедой! Я перелетел через твою голову и ударился лбом о камень. Это был твердый камень, Гнедой. У меня на лбу образовалась большая рана. Из нее хлестала кровь, и я не смог выбежать с хуторянами на пляж Стейнафьяра, чтобы встретить очередную французскую шхуну, севшую там на мель. Тогда я был крайне рассержен на тебя. Я проклинал тебя самыми последними словами. Я сказал, что ты чертова кляча, и хорошо, что я тебе не дал пощечину. Та рана заросла благодаря паутине из плесени, от нее не осталось и следа, и я давно раскаялся за тот грех и простил тебя. А сейчас я со всей остротой ощущаю, что мне не следовало сердиться на тебя, проклинать и собираться давать пощечину, Я должен был это понимать. Ты постарел, стал медлительным и дряхлым. За долгие годы ты перенес на своей спине множество тяжелых тюков и провез их на большие расстояния, перешел вброд далеко не одну широкую реку, бурную и холодную как ледник, и все это ты делал для того, чтобы я мог жить. Ты часто катал меня на своей спине, согнувшейся от тяжелых нош, и я слышал, как ты стонал подо мной от усталости и изнеможения. Но я никогда не проявлял по отношению к тебе жалости. Я бил тебя по бокам, чтобы ты несся вперед, стучал по твоему крупу, тянул за поводья и ругал тебя. Дорогой Гнедой! Теперь я хочу попросить у тебя прощения за свою гневливость. Я бы хотел вылечить тебя. Мог бы ты каким-нибудь образом показать нам, где у тебя болезнь? Тогда мама наверняка найдет это в лечебнике, и мы сможем тебя вылечить. Ты не можешь покинуть нас навсегда. Я всегда буду тебя любить, если ты будешь жить и далее. В Хали больше не будет радости, когда ты умрешь. И, наверное, вечность не будет привлекательной, поскольку, как говорят люди, неизвестно, есть ли у тебя бессмертная душа. Если ее у тебя нет, то я не желал бы вечности и себе. Вечность без тебя была бы скучным существованием. Бессмертие без тебя, Песика и Поясницы – это как море без французских яхт».

Таким вот образом я часто разговаривал с Гнедым, иногда просто мысленно, если я куда-нибудь шел, но также вслух, если я подходил к коню и хлопал его по спине, когда он одиноко стоял, понурив голову, на пастбище или находился рядом со своим домом – конюшней. В тех случаях, когда я разговаривал с Гнедым в голос, я никогда не говорил слово «смерть», потому как подозревал, что он – не совсем неразумное существо.

Это были незабываемо грустные дни и грустные ночи. Мне казалось: все, что я вижу, несет отпечаток болезни Гнедого. Я нигде не мог найти себе покоя. Ходил с места на место, ничто меня не радовало. Мало о чем мог думать, кроме как о страданиях своего друга, не способного сообщить, где у него болит. И я много размышлял о том, суждено ли Гнедому в скором времени умереть. Если это случится, тогда все кончено.

Таким вот образом шло время между постепенно умирающей надеждой и страхом, пока не наступили пасхальные праздники. В Великий четверг или Страстную пятницу стояли ясные солнечные дни. В низинах лежало немного снега, а на верхушках склонов он уже весь растаял под жаркими лучами солнца. Туда ходили лошади с наших хуторов, где они паслись на поле, называвшемся Ди (Топи), а бедняга Гнедой брел вслед за ними. Я начал наблюдать за конем. То, что он поплелся вверх по склону, – не иначе как признак выздоровления. Краски жизни, поблекшие из-за болезни Гнедого, немного ожили.

Я находился на восточном дворе, наблюдая за поведением коня. Тот бродил между своих собратьев, несколько раз понюхал траву, но, похоже, не имел желания пощипать хотя бы один стебелек. Я был неприятно поражен, жизнь опять стала такой же бесцветной, как и раньше, когда я был уверен в тяжелой болезни Гнедого. Я побрел в бадстову, надеясь, что он начнет есть, когда я выйду обратно.

Вернувшись вскоре во двор, я взглянул на склон. Гнедой продолжал слоняться меж лошадей, перестав обнюхивать землю. Никогда ранее я не видел так явственно, что он дошел до крайней степени истощения и не выдерживает боли. Это поразило меня еще больше. У меня словно подкосились ноги. Я видел, что лошадям было безразлично состояние своего измученного болезнью товарища, они жизнерадостно щипали траву и не смотрели на Гнедого.

День приближался к завершению, а солнце ушло на запад в три часа дня. Солнечный свет был необычайно красив, как ему и полагается быть, когда кто-то покидает наш мир. Я постоянно ходил между бадстовой и двором, откуда посматривал на Гнедого, и обратно. Картина не менялась, пока я в конечном итоге не увидел, как конь отошел от других лошадей и еле-еле побрел вниз по склону. Куда это он направился? Гнедой не идет ни на юг, ни в Хали, ни к своей конюшне. Он плетется, пошатываясь, на юго-запад, медленно продвигаясь шаг за шагом вниз по пастбищу Ламбхайи, а потом по восточной стороне холма Хаю-Балара и оттуда в ложбинку Гломпа, на вид крайне истощенный. Пройдя ложбинку, он поворачивает немного на восток, идет по краю обрыва и скрывается в низине к западу от хутора Герди. Я вижу, как его кости выделяются под кожей на фоне Лагуны, когда он спускается со склона. Почему он туда пошел? Что ему понадобилось у Герди? Я раньше не замечал, чтобы он так себя вел. Возможно, коню полегчает, когда он выйдет из низины. Когда ты не видишь происходящего, то начинаешь домысливать события. Я не отрываясь смотрел и ждал, когда Гнедой вернется из ложбинки. Прошло какое-то время. Почему он не появляется? Туда побежали люди из Герди. Что произошло? Может быть, Гнедой споткнулся о кочку в низине и лежит там кверху копытами, а люди хотят помочь ему подняться?

Я ринулся вниз к месту событий. Гнедому, наверное, стало легче, хотя он и споткнулся о кочку. Когда я подбежал к западному краю низины, то увидел такую картину: конь неподвижно лежал, свернувшись клубком, на склоне с юго-западной стороны, положив голову на кочку в сторону востока, а над ним стояли много детей и взрослых и все они были растеряны. Я тут же понял, что все кончено.

Спустя мгновение я уже стоял над Гнедым. В словах не было необходимости, все вокруг молчали. Конь нашел здесь свой смертный одр. Я смотрел на него, не отрываясь. Его красивые глаза потухли, они больше не увидят меня. На меня нахлынула глубокая скорбь, моменты нашего совместного времяпрепровождения пролетели у меня перед глазами как наяву, и я прочувствовал их будто впервые. Я горько раскаивался из-за того, что порой бывал несправедлив по отношению к Гнедому. Однако я не расплакался. При всей своей скорби я нашел утешение в том, что его длительная и мучительная борьба наконец-то завершилась. И если душа Гнедого смертна, то он сейчас не помнит, как я порой плохо с ним обращался. А если она все-таки бессмертна, то он видит, как я страдал, смотря на его мучения, как искренне я его жалел, как часто умолял, чтобы его показали врачам, и как часто раскаивался, сожалея о своих проступках, потому что те, у кого есть бессмертная душа, знают после смерти все о живущих на земле. Это мне рассказала старая Оддни с Герди, которая была ясновидящей, а также самой мудрой женщиной в Исландии.

К нам спустились мой отец и дед Бенедихт. Отец почесал щеку и что-то пробормотал. Бенедихт говорил бодро, словно ничего и не произошло. Хотел бы я быть таким же жизнерадостным, как дед, думалось мне. После этого люди взяли наточенные ножи и начали сдирать с Гнедого шкуру, а потом вспороли ему живот. Мне показалось, что коню от этого должно быть очень больно. А когда живот открылся, перед нашими глазами предстала огромная опухоль, которая сразу лопнула. Я не помню, знали ли люди, что это был за нарыв, и тем более запамятовал, в каком это было органе или, может быть, даже в нескольких органах. Но я до сих пор отчетливо помню, как опухоль выглядела. Это был толстый желтый гнойник невообразимой величины. Ох, и настрадался бедняга Гнедой! В тот день между тремя часами дня и началом вечера я впервые так близко соприкоснулся с внутренними опухолями, и это знание с тех пор никогда меня не покидало.

Но я не совсем расстался с Гнедым даже после его смерти. Он был слишком выдающимся конем, чтобы можно было перестать думать о нем, и мы много пережили вместе за долгие годы. Поведение Гнедого непосредственно перед смертью осталось для меня загадкой, которая не выходила из головы. Я часто размышлял о том, почему конь побрел домой к хутору, а не к своей конюшне, как имел обыкновение делать. Чувствовал ли Гнедой приближение смерти и утешался ли тем, что умрет хотя бы рядом с домами в присутствии людей? И почему он пошел к Герди, а не к Хали, где был его дом? Ведь до Хали было ближе. Может быть, Гнедому казалось, что люди в Герди лучше, чем в Хали, и он предпочел умереть рядом с хорошими людьми, а не с теми, кто похуже? Впрочем, возможно, люди в Хали не хуже жителей Герди, за исключением меня. Может быть, я был тем единственным, кого Гнедой считал плохим, и поэтому он не захотел умирать рядом с Хали.

Но почему же конь пошел в низину? Вместо того, чтобы пройти мимо ее западного края? На самом деле путь из Гломпы в Герди был на несколько саженей короче, если идти через ложбину, но с достаточно крутым спуском и множеством кочек. Но проще было сделать небольшой крюк – там, где дорога более ровная, никакого склона, просто постепенное снижение к хутору. Пошел ли конь в ложбину потому, что ему показалось это место лучше всего подходящим для смертного одра? Или же он направлялся во двор в Герди, желая умереть там рядом с людьми, и просто не дошел? А может быть, причина в том, что Гнедой спустился в ложбину, чтобы избавить хуторян с Хали от зрелища его смерти? Это больше всего соответствовало его благородному характеру. Но если это так, то он не убегал от меня. Хотя не исключено, что это все просто обычная случайность. Вероятно, Гнедой просто побрел туда без всякой задней мысли. У него наверняка была высокая температура из-за такого большого гнойника. Примечательно, что конь сошел с тропинки, шедшей на восток через ложбину прямо во двор хутора Герди, в каких-то десяти саженях от нее, и улегся у западного края склона, словно не собираясь приближаться к Герди, – там и было найдено его бездыханное тело. Был ли край обрыва выбран случайно? Или он должен был стать посмертным укрытием?

Впоследствии подобные мысли одолевали меня снова и снова: поразила бы Гнедого эта ужасная опухоль, если бы давным-давно в конюшне не сидела взаперти Гвюдбьёрг? Почему лошади из всех других загонов на хуторах Брейдабольсстадюра ею не страдают? Почему это случилось как раз там, где держали Гвюдбьёрг? Разве нельзя предположить, что в той конюшне осталось что-то скверное, что плохо влияет на других? И может ли это нечто порой приводить к несчастьям у людей и животных?

За этими вопросами таились вечные загадки жизни, выходившие далеко за рамки мира, где есть Гнедой, ложбина в Герди и Конюшня Сотни. Я так и не мог получить ответа на эти вопросы, и поэтому они до сих пор меня периодически одолевают.

Когда все закончилось, вид Конюшни Сотни начал вызывать ощущение пустоты, и я очень жалел это строение из-за его одиночества. Конюшне наверняка недостает этого доброго красивого коня, которого она согревала по ночам много лет и куда он стремился прийти домой по вечерам или возвращался из длинных поездок по пескам и переправам.

А солнце в этот красивый, но грустный день спряталось за гору Фелльсфьядль, и сумерки накрыли хутора и множество огоньков французских шхун на белом и спокойном море. Но на них с Хали в тот вечер мало кто смотрел.

14

Время обычно тянулось крайне медленно. Промежуток от начала года и до большинства событий, которым предстояло свершиться, длился очень долго. Особенно далеко отстояло то, что ты предвкушал больше всего. Далеко до Рождества и до откладывания яиц крачкой, далеко до загона овец в хлев, далеко до момента, когда начнут зажигать керосиновую лампу. Однако дальше всего отстояло время, когда можно пойти поесть. Но никогда не было далеко до сенокоса и другой грязной работы на лугу – из-за этого никогда не было далеко до начала лета. И никогда не было далеко до воскресного утра, потому что тогда я должен был надевать свежепостиранную шерстяную майку.

Время большей частью тянулось медленно, но неинтересным его назвать нельзя. Я испытывал удовольствие от жизни, никогда не скучал, за исключением моментов, когда происходило что-то, из-за чего я злился. Но такое состояние было недолгим, и ко мне опять возвращалось жизнерадостное настроение.

После длительной борьбы с неровностями рельефа и ошибочными представлениями о расстояниях я наконец-то достиг того возраста, когда мог в одиночестве путешествовать по окрестностям, и Господь дал мне достаточно ума, чтобы прокрадываться на хутора незамеченным. Я даже как-то сам съездил на коне к церкви. Старшие привязали мне ноги к лошади, и я сидел в седле в такой причудливой позе, что чуть не отбил мошонку, после чего несколько дней болел пах. На голове у меня была шляпа с довольно широкими полями, недавно купленная в торговом местечке. Шляпа была на веревочке, завязанной узлом под подбородком, чтобы ее не сдуло, потому что порой мы неслись на лошадях так быстро, что казалось, будто навстречу дует ветер, незаметный при неторопливой езде.

Подъехав к церкви, я витал в облаках и, зайдя внутрь, побрел в шляпе под хоры. Кто-то велел мне ее снять. Приказано было это отнюдь не дружелюбным тоном, и мне не нужно было повторять. Я схватился за узел и сорвал с головы эту чертову шляпу. Всем своим нутром я чувствовал, что совершил непростительную ошибку, и в течение проповеди смотрел в одну точку, словно никого не видя, в надежде, что меня тоже никто не замечает. Произошедшее вызвало возмущение прихожан. Ввалиться в церковь перед проповедью в шляпе было осквернением божественного святилища. Об этом на хуторах поговаривали: «Тот Бергюр с Хали вломился в церковь, словно придурок, со шляпчонкой на голове и прошел прямо до хоров». Шутники потом мне это долго припоминали. Мой дядя Бьёдн спел обо мне в кузнице в Брейдабольсстадюре следующие строки:

Он шляпу до входа на хоры несет,

Потом кровь из носа в мученьях пойдет…

Мне подумалось, что вход на хоры был богом церковных дверей. Но во мне уже зародилась любовь к истине, и я ответил Бьёдну с победным видом:

– Это совершеннейшая ложь! Шляпа не продержалась на голове до входа на хоры, я совершенно не мучался, и из моего носа вовсе не шла кровь!

Но моя победа оказалась незначительной – Бьёдн распевал эти строчки со все бо́льшим и бо́льшим удовольствием.

Я убедился, что слух об этом конфузном случае разлетелся по всей округе, в результате чего надо мной насмехались на каждом хуторе. «Он шляпу до входа на хоры несет».

Многие месяцы после той поездки в церковь я смотрел в глаза кому бы то ни было, даже домочадцам с Хали, как пристыженный пес. Шляпу свою я возненавидел. Это стало моим самым крупным унижением в Сюдюрсвейте.

Однако я уже тогда уже пришел к пониманию, что местность, которая на тот момент насмехалась надо мной, не состоит из разрозненных частей. Стоя на пляже, я видел, что она едина на всем протяжении прямо до горной гряды Хестгерди на востоке. Раньше я это единство представлял только в уме, а в четырнадцать лет увидел его физически своими глазами. Мне не только было известно, как назывались хутора и районы в нашем округе. Я также знал или думал, что знал, какой между ними ландшафт и как относительно друг друга они расположены. Мне были известны имена практически всех жителей в окрестностях, и большинство этих имен и названий хуторов сопровождалось той или иной картинкой, причем эти образы с тех пор так и остались в моей памяти в неизменном виде. С именем Йоун ассоциировался человек, отправлявший в рот суп или кашу костяной ложкой. Его фигура была нечеткой, но вот ложка представлялась очень ясно: она и была основным элементом этой картины. Имя Сигридюр сопровождалось образом женских рук, прикручивавших ножку к прялке. Название хутора Мидбайр (в Рейниведлире) напоминало человека, повернувшегося ко мне лицом. На обеих щеках у него были кости пикши, лежавшие таким образом, что их узкие концы крепились петлями к скулам, а широкие болтались у нижних частей щек. И только кто-то произносил название хутора Мидбайр, этот человек слегка оттягивал от лица более широкие концы косточек, ослабляя хватку, после чего они мягко хлопали ему по щекам. Видение длилось ровно столько времени, сколько требовалось, чтобы произнести слово «Мидбайр». Лицо человека представлялось смутным, и я не знаю, кто это был, а вот руки его были более четкими, петли же виднелись как в тумане, но зато кости пикши и их движения были крайне ясными – ведь это и был главный элемент всего образа.

Множество синонимов, а также некоторые прилагательные и глаголы также сопровождались визуальными образами. Со словом «Господь» ассоциировались две картины, никогда не проявлявшиеся одновременно. Порой я видел со спины человека, сильно подергивающего плечами и делающего резкие повороты на несколько градусов и развороты, словно отряхивающийся конь. А иногда это был кто-то другой, медленно идущий по широкому пространству с косой через плечо, лезвие которoй одной стороной было направлено вниз, а другой – вверх, так что свет, отражающийся от косы, бил мне в глаза. Больше всего на этой картине выделялось лезвие, а особенно тот его край, который смотрел вверх. Я не мог найти никакого родства между косой и серпом смерти из Писания. И не имел понятия, кто эти люди. При слове «милосердие» мне представлялась правая рука мужчины с манжетой, виднеющейся из-под рукава куртки, причем указательным пальцем левой руки и основанием большого пальца правой руки человек безуспешно пытался вытащить манжету.

При слове «бешеный» появлялась овальная каменная гиря весов, висевшая сама по себе у меня перед лицом. А с прилагательным «сумасшедший» ассоциировалась голова живой овцы с закрученными рогами, бодавшая что-то правым рогом, может быть, перекладину решетки, причем голова ее немного склонялась вправо. Когда говорили, что кто-то взбешен и сошел с ума, сначала появлялась гиря, а потом сразу же – овечья голова. С мужским именем Ари также ассоциировалась овечья голова с сильно изогнутыми рогами, но в этом случае овца ничего не бодала, а стояла спокойно или, может быть, двигалась, причем я смотрел на ее морду в упор.

Глаголу «проклинать» сопутствовало представление о жестком кожаном мешке, наполненном чем-то – но не до верха, и движущемся – но не быстро. А с глаголом «ругаться» ассоциировалась мужская рука, давившая кусочки сала большим и указательным пальцами. При слове «приказывать» перед глазами появлялась маленькая лодка длиной не больше двух четвертей локтя. Лодочка стояла на киле, а чья-то ладонь два-три раза толкала верхнюю часть ахтерштевня[52], пока произносилось слово «приказывать».

Если кто-то говорил «смысл в том, что…», я видел человека, который сидел на кровати, наклонившись вперед и опершись локтями на колени. В каждой руке он горизонтально держал большим и указательным пальцами по медной пластинке. Пластинки были примерно четыре миллиметра в толщину и более двух дюймов в длину и ширину. Когда эта фраза говорилась, человек шесть раз резко бил друг о друга двумя краями пластинок. Они были похожи на медную пластинку из Хали. Главной деталью этой картины были пластинки и их движения.

Перечисление этих видений из моей юности и вплоть до тридцатилетнего возраста, если бы я их все упомнил, уместилось бы в книге средних размеров. Когда я стал постарше, многие из тех картин начали тускнеть, какие-то перестали ассоциироваться с теми или иными словами и забылись, а новые слова не сопровождались визуальными образами, как это бывало прежде – ведь с течением времени незнакомых слов оставалось все меньше. Однако и по сей день, когда я слышу слово, которое ранее не знал, перед глазами встают новые ассоциации. Подобные картины также сопровождали выученные мною иностранные слова, хотя это случалось реже, чем со словами исландскими.

Все эти образы появлялись сами собой, без каких-либо обдумываний, сразу же, как я слышал то или иное слово, с которым они ассоциировались. В большинстве случаев подобные картины были настолько четкими, как будто я их видел собственными глазами. Лишь несколько раз они представали передо мной словно в густом тумане. Мне тогда было так же неприятно, как и в тех случаях, когда я не мог запомнить нужное имя или слово. Редко я мог связать эти фигуры с чем-либо ранее увиденным или услышанным.

Когда в 1913–1918 годах я изучал поэзию скальдов, мне пришло в голову, что эти образы играли в моем сознании ту же роль, что и кеннинги[53] в духовном мире древних людей, когда использование этого приема было в самом расцвете, – в результате те или иные понятия должны были представляться слушателю более живыми. Когда кто-то говорил слово или фразу, либо же я сам произносил их вслух или про себя, я не только слышал звук и видел обозначаемый ими предмет в своем воображении, но перед моим внутренним зрением представали реальные сцены, порой примитивные, порой сложные. Это делало мой мир мысли более органичным, разнообразным и богатым. Похоже дело обстояло и у древних людей, которые, например, услышав кеннинг «Солнце Рейна»[54], не только видели в воображении золотой слиток, но и представляли себе солнце, сияющее на небе.

15

Как я помню с раннего детства, обширный луг, на котором находились хутора Брейдабольсстадюра, принадлежал трем или четырем хуторам. Брейдабольсстадюр состоял тогда из двух домов – Эйстюрхуса (Восточный Дом) и Сюдюрхуса (Южный Дом), которые стояли бок о бок. Земельный участок, относившийся к Сюдюрхусу, был побольше, там проживал мой дед Стейдн. Сюдюрхус, наверное, возник еще во времена заселения Исландии[55]. Самым первым там жил Хроллауг, сын ярла Рёгнвальда из Мёра и сводный брат Хрольва Пешехода[56]. Как рассказывает «Книга о заселении Исландии», Хроллауг не обладал воинственным характером, убийство людей противоречило его естеству, поэтому он решил поселиться в Исландии. Хроллауг занял полосу земли длиной восемьдесят-девяносто километров от мыса Ходн и далее на запад до реки Квиау в местности Эрайви. Хроллауг сначала построил жилище на склоне Скардсбрекка в заливе Ходнафьёрдюр, а потом в Брейдабольсстадюре в местности Фелльскверви. Хроллауг был великим хёвдингом. У него было золотое кольцо весом в пять эйриров[57], которое, если я не ошибаюсь, потерялось, и никто не знал, куда оно могло подеваться. Вот так много золота теряется в Исландии[58]. Хроллауг был прадедом Халля cо Склона, от которого произошел род Стурлунгов, епископ Йоун Святой, ярл Гицур, а также Сэмунд Мудрый и Ари Мудрый[59].

В топи рядом с Лагуной к западу от Сюдюрхуса лежали камни, которые, как считают минералоги, имеют норвежское происхождение. Как они оказались в Исландии? Этого никто не знал. В Сюдюрсвейте много чего таинственного.

Во времена Хроллауга от хутора в Брейдабольс-стадюре до берегов Лагуны было довольно далеко – она была гораздо меньше, чем сейчас. Ледники постепенно росли, и ручьи, стекавшие с них, становились все более полноводными, уровень воды в Лагуне начал повышаться, она увеличивалась в размерах и подмывала берег. С этой разрастающейся язвой никто не мог ничего поделать – ей оставалось и дальше вершить свое дело в соответствии с замыслом Провидения. В конечном итоге расстояние от берега до хутора Стейдна стало минимальным. Тогда Стейдн ушел с этого гиблого места и построил на лугу новый хутор, двадцатью саженями выше и немного восточнее старого места. От прежнего хутора в мои детские годы оставались сарай, кузница, конюшня, сеновал и огород. Сарай называли «Длинным домом». Помню, как отец сказал, что во времена его юности это строение использовали в качестве спальни. Впоследствии хозяин Брейдабольсстадюра принялся укреплять берега Лагуны со стороны луга. Таким образом эта многовековая язва была вылечена, и вместо голой пыльной земли появился ухоженный склон, поросший травой.

Стейдн построил новый хутор у подножия небольшого холма. С западной стороны находился спаренный дом с двумя фасадами, прямо как в Хали. Под восточным фронтоном стоял дом без деревянной обшивки, а под западным – дом, состоящий из одной комнаты, обитой досками светлой гостиной. К востоку от спаренных домов находилась обшитая деревом бадстова с хлевом под чердаком. Далее стоял дом, из которого можно было выйти через западную дверь в бадстову, через северную – в кладовую, а через восточную – в кухню. Там во время готовки еды висел на крючке котел, за которым я любил наблюдать. Мне он представлялся неким изобретением – в то время я начал читать «Народную энциклопедию»[60] и заинтересовался изобретениями и открытиями. Однако котел, поставленный на камни очага в Хали, совершенно не казался мне новаторским. К востоку от кухни в некотором отдалении находилась конюшня, а к северу ниже нее стояла уборная, вид которой никогда не вызывал во мне воспоминания о «Лунной сонате».

По развалинам старых хуторов и оград в Брейдабольсстадюре было хорошо видно, что поселения существовали там издавна. Когда-то в прошлые времена от Сюдюрхуса была проложена дорожка от луга на запад. Она имела пятьдесят четыре сажени в длину и около двух саженей в ширину. Дорожка не была обложена с обеих сторон камнями, как было принято. Тот, кто руководил ее созданием, поступил точно так же, как и современные инженеры, строящие дороги на неровной поверхности: проложил тропу по западной стороне луга, где тот немного повышался. Сама дорожка была в том месте более или менее горизонтальной, а ее края с обеих сторон подрезаны так, что ее не было видно ни с юга, ни с севера, пока ты к ней не приближался; таким образом, она не портила вид этого прекрасного луга. Для тех времен это была серьезная работа, поскольку по мере подъема по склону дорожка углублялась более чем на человеческий рост. Она всегда смотрелась очень ухоженной и красивой – даже сейчас, когда вся заросла травой. Мне казалось очевидным, что дорожку проложили тогда, когда люди мыслили более масштабно, нежели сейчас. Была ли эта тропа отражением мыслей Хроллауга, сына ярла Рёгнвальда с Мёра? Этого не знал никто.

К северу от Сюдюрхуса находилась старая-престарая калитка, от которой вела тропинка к Хали, – настолько древняя и заросшая к тому моменту, когда я достиг сознательного возраста, что я ее даже не замечал, пока мне не показали. Когда Стейдн переносил хутор, проложили новую тропу к Хали, немного восточнее старой. Я не знаю, забросили ли старую дорожку с появлением новой, или же, пока в старом доме еще кто-то обитал, по ней продолжали ходить.

В Сюдюрхусе одно время жил брат моей бабушки Гисли Тораринссон – человек крепкого телосложения, умный и обладающий даром ясновидения. Гисли как-то заметил неизвестного человека, который прошел по дорожке от калитки Сюдюрхуса вверх к Хали, потом исчез в кузнице, откуда затем вышел и пошел вниз по той же тропе. Гисли отчетливо видел, что этот человек не из нашего мира. Не помню, как часто ему являлось это видение. Гисли был правдивым человеком, реалистом и в меньшей степени фантазером, чем кто-либо другой.

Примерно пятьдесят лет спустя другой ясновидец, проживающий в Хали, уроженец другой местности, никогда не слышавший о видении Гисли, нередко замечал, как по той же тропе бродил неприятного вида незнакомец. К тому времени по ней не ходили уже как минимум лет сорок. Видения Гисли не казались такими значительными, чтобы держать их в памяти. Но о них вспомнили, когда новый хозяин рассказал об увиденном.

– Что это было? – спросили его хуторяне.

– Что-то да произошло, – сказали другие.

– Это – тот умерший, который никак не отлипнет от старого Сюдюрхуса, старой дорожки и старой кузницы в Хали?

– Не знаю, что и думать об этом, но здесь точно что-то было.

О том, как Сюдюрхус был заброшен, у меня остались лишь нечеткие детские воспоминания. Я сидел в Хали в бадстове, на улице ярко светило солнце, и мне захотелось выйти на улицу. Что было потом, в памяти не сохранилось, помню только, что захожу в бадстову Сюдюрхуса, откуда вынесли все, кроме досок, которыми были обшиты стены. Внутри играли какие-то дети, в том числе жившая там маленькая девочка, чья семья готовилась к переезду. Девочка была лишь немногим старше меня. Я часто на нее смотрел – мне она казалась красивой, и мне стало тоскливо от того, что ей придется уехать. На этом воспоминания заканчиваются.

После этого Брейдабольсстадюр превратился в одиночный хутор, а холм, у подножия которого Стейдн когда-то построил дом, стал одной из тайн Сюдюрсвейта. Никто не знал, как появился этот холм, единственный на лугу. Луга в наших краях были настолько красивы, что ими можно было любоваться бесконечно. За ними, словно продолжая их великолепие, простиралась Лагуна. Она была совершенно неподражаема в тихую погоду и еще прекрасней, когда на нее налетал ветер.

Наш луг имел треугольную форму, немного спускаясь по склону на юг и юго-запад. Хали находился в его северном углу, Герди – в восточном, а Брейдабольсстадюр – почти в западном углу треугольника, чуть на восток. Герди располагался ниже, и от него хуже всего было видно море. Лучший вид открывался из Хали, находящегося выше других хуторов. Смотреть из Хали на океан было сплошным удовольствием.

Я достаточно рано понял, что знаю стороны света лишь приблизительно, и это вызывало у меня неудовольствие, поскольку очень хотелось достичь точности в этом вопросе. Направления и расстояния – это было первое, что, как я помню, мне хотелось изучить со всей скрупулезностью.

Но проще сказать, чем сделать. Я постепенно начал разбираться в расстояниях, высчитав, что один более-менее широкий шаг взрослого человека равняется полутора локтям, а два шага – трем локтям, или одной сажени. Но я был ребенком, и мне нужно было тянуться, чтобы пройти сажень в два шага. Но тянуться на какую длину?

В Хали мне удалось раздобыть палку, служившую меркой. Я знал, что ее длина составляет один локоть. Я поднялся с палкой на северный край холма за хутором и отмерил три локтя, после чего, вытягиваясь вперед, сделал два шага, чтобы покрыть это расстояние. Для этого мне пришлось тянуться изо всех сил. Но, как бы то ни было, пройти сажень в два шага мне удалось. Ура, я это сделал! После этого я стал отрабатывать длину шагов, постоянно посматривая в сторону дома, а также хутора Герди – не видит ли кто меня. Если мои эксперименты заметят, то по всей местности будут говорить, что «этот Бергюр совсем сдурел» – ведь после моего памятного похода в церковь достаточно было самой малости, чтобы поднять меня на смех.

Но я должен это сделать! Я отмерял на земле меркой двадцать один локоть, потом делал длинные шаги, а затем проверял, совпадает ли пройденный мной путь с отмеренным расстоянием. Так я продолжал тренироваться, всегда поглядывая в сторону домов, пребывая в постоянном волнении, пока мне не удалось достичь одинаковой длины шагов и они не стали совпадать с меркой. Тогда я побежал домой и вернул мерку на прежнее место. Я потом еще много раз отрабатывал шаги, но только там, где меня не было видно.

Ну вот, теперь я научился измерять расстояния. Впрочем, было ясно, что эти измерения не точны. Если на пути оказывались холмики, я прикидывал, на сколько мне нужно уменьшить шаги в зависимости от их высоты и ширины и угла наклона, и всегда старался в ходе измерений идти, по мере возможности, по такой прямой линии.

Но меня коробило, что я не мог свободно пользоваться этим приобретенным знанием: чтобы проводить измерения, мне приходилось делать очень большие шаги. Люди, увидев это, сказали бы: «Посмотрите, что за придурок!» Тем не менее я измерял и измерял, когда была возможность скрыться от человеческих глаз.

Каким-то образом я воспользовался случаем незаметно измерить дистанцию между хуторами Брейдабольсстадюра, хотя вся местность хорошо просматривалась. Думаю, я сделал это в сумерки. Это были очень важные расстояния, потому что люди их преодолевали каждодневно, а все расстояния, казавшиеся мне важными, я измерял не единожды. Но вдруг при первом измерении, после стольких лет неведения, обнаружилось, что от двери восточного спаренного дома в Хали до порога западного спаренного дома в Брейдабольсстадюре при первом измерении было 165 саженей, при втором – 160, при третьем – 163, при четвертом – 169 и при пятом – 161 сажень. От покрытой дерном стены кухни в Хали до такой же стены сарая в Герди расстояние при первом измерении оказалось 130 саженей, а последующие замеры дали 143, 144 и снова 143 сажени. От стены сарая в Герди до самой восточной постройки, конюшни в Брейдабольсстадюре, при первом измерении расстояние оказалось 179 саженей, а далее – 173 и 181. Когда я измерял расстояние до Герди, я вычел один шаг из-за находившейся там ложбины.

Эти расхождения в результатах меня разочаровывали. Но лучше у меня не получалось. Особенно подозрительными мне показались значения первого измерения дистанции до Герди, четвертого – до Брейдабольсстадюра и третьего – между Брейдабольсстадюром и Герди. Неужели я недостаточно тянулся, когда делал большие шаги? Или же я сбился со счета, когда озирался по сторонам? Но я продолжал отрабатывать шаги в полном одиночестве.

Вышеперечисленные измерения я тайком производил с промежутком в несколько недель в зависимости от того, можно ли было на тот момент остаться незамеченным.

В то время я уже начал учиться писать и поэтому записывал каракулями расстояния в небольшой блокнот, сделанный из сложенного листа бумаги. Впоследствии я переписал те результаты в тетрадь побольше. После того как мать неосмотрительно научила меня грамоте, бумага, чернила и ручки превратились для меня в жизненную необходимость, без них я уже не мог существовать. Все это я покупал за деньги, вырученные от продажи овечьей шерсти, собранной с полей. И я с нетерпением ожидал момента, когда вернусь домой из торгового местечка с белоснежной бумагой, блестящей ручкой и черными чернилами в четырехугольной склянке. Вот тогда жизнь становилась интересной.

16

В постижении частей света я был совершенно беспомощен. Я, разумеется, знал горные вершины, которые определяли направления, когда над ними стояло солнце: рано утром они указывали ровно на восток, в девять часов на юго-восток, в полдень на юг, в три часа дня на юго-запад, в шесть часов строго на запад, ну, и еще одна – на полвторого дня, то есть между полуднем и тремя часами.

Но были ли эти ориентиры абсолютно точными? Я рано начал в этом сомневаться, часто размышляя, как следует правильно находить стороны света. Люди говорили, что в Хали солнце в зените располагалось западнее Брейдабольсстадюра. Действительно ли это был полдень и верно ли ориентир указывал на юг? Кто это вычислил? И каким образом он производил измерения? По часам? Но шли ли те часы правильно? И с какого места в Хали он это высчитывал? От какого дома? Может быть, от одного из сараев? Это могло заметно повлиять на результат. Кроме того, от этих ориентиров был толк исключительно в Хали.

На эти вопросы ни у кого не было ответа – хуторяне разве что всегда говорили, что в полдень солнце стояло западнее Брейдабольсстадюра. Но то, что обычно рассказывали, меня не удовлетворяло. И никто не знал, действительно ли это происходит именно в полдень. А мне хотелось знать точно. Мне было известно, что на небе есть примечательная звезда, называемая Полярной, и что она указывает строго на север. Но я не знал, где она находится, и никто не мог мне ее показать. Если бы я мог найти ее на небе, я бы увидел, где находится север, и на основании этого определил бы направление на юг, положив прямой шест через конек нового сарая или уборной и направив его одним концом на Полярную звезду – другой конец как раз указывал бы на юг. Зная, где находится север и юг, я легко мог бы определить местоположение запада и востока при помощи обычного угольника. Но угольник должен иметь совершенно прямой угол – а как в этом удостовериться?

Таково было мое первое знакомство с проблемой определения сторон света. И в решении подобных задач – как верных направлений, так и правильных расстояний – впервые, насколько я это помню, проявилось мое стремление к точности, потом меня никогда не покидавшее. Это порой делало меня посмешищем в обществе, которое в целом не особо ценит корректность измерений.

Ломая голову над этими вопросами, я узнал о существовании чудодейственного прибора – компаса и был совершенно потрясен. Я ранее никогда его не видел, но слышал, что он показывает стороны света и что французские шхуны ходят по курсу с его помощью от самой Франции прямо до песков Сюдюрсвейта даже в ночной темноте, при ураганах, заволакивающих все мглой, и непроницаемых туманах. Только представьте себе!

Я достаточно быстро уяснил себе суть компаса, а рассказы знающих людей о нем убедили меня в его незаменимости. Я всем нутром ощутил, что жизнь была бы намного интереснее, появись у меня компас. Тогда бы я не затруднялся с определением направлений и нашел бы правильные ориентиры среди горных вершин. Ошибки в ориентировании ушли бы в прошлое и остались в Сюдюрсвейте только в преданиях. А как бы это знание пригодилось в плохую погоду! С компасом не было бы риска заблудиться и, возможно, даже пропасть в темноте или пурге. Как много людей погибло из-за такой глупости, как отсутствие компаса! А если бы компас был на рыболовецких лодках у нас в Сюдюрсвейте, насколько больше они могли бы вылавливать рыбы и меньше подвергать себя опасности в море! Всегда, когда находит туман или начинается кромешная метель, приходится возвращаться на берег, даром что рыба в такую погоду ловится хорошо. Вот так! Если рыбаки чуть замешкаются, может случиться, что они больше не найдут берег. А дома женщины и дети будут в ужасе метаться по хуторским дорожкам, думая, что их мужья и отцы заблудились в море и, возможно, идут прямиком в океан Молоха[61].

В начале XX века покупка компаса была серьезной проблемой в Сюдюрсвейте. Точнее, это проблема не стояла ни перед кем, кроме меня. Жившие там люди могли обрести царстве Божие, проводя время в домашних чтениях и произнося молитвы на сон грядущий. Но добыть компас, чтобы правильно определять направления и обезопасить свою жизнь в непогоду при плохой видимости – это им не приходило в голову, так же как, к примеру, слетать на Луну.

Мне пришлось довольствоваться тем, что я прикидывал, где находятся север и юг, запад и восток, ориентируясь по солнцу и созвездию Плеяд, а также измеряя расстояния большими шагами. Я уже разведал незаметно от других, что от огорода в Герди до берега Лагуны было девятнадцать саженей, и всего одна сажень от огорода рядом со старым домом деда Стейдна, который был ближе всего к водоему.

Долгое время я был раздосадован своим незнанием ширины Лагуны в половодье. Наверное, ничего другого мне не хотелось знать так сильно. Я размышлял над тем, где ее лучше измерить. Выбор пал на побережье примерно посередине между Брейдабольсстадюром и Герди неподалеку от остатков старой овчарни, которую называли Трьяутотт (Древесные Развалины). В годы юности моего отца между ними и берегом Лагуны находилась небольшая поляна под названием Виннюманна-Бакки (Берег Работников), если я правильно помню. Но в мое время это место уже было размыто, и наступление воды, вплотную подобравшейся к руинам, уже ничем нельзя было остановить.

Именно оттуда я планировал провести измерение Лагуны – я полагал, что ее ширина там была ближе всего к средней величине, нежели в других точках, где луг подступал к берегу.

Однако провести измерения было возможно только тогда, когда Лагуна покроется льдом, способным выдержать человека. И в таком случае мне пришлось бы шагать огромными шагами на виду у всех хуторян. Если б я занимался этим дома на лугу, это сочли бы признаком ужасной психической болезни. Но шагать таким же образом через всю Лагуну прямо до песчаной косы показалось бы такой неслыханной глупостью, что люди стали бы от меня шарахаться. Поэтому не оставалось ничего другого, кроме как отложить эту операцию до лучших времен, когда ноги у меня станут подлиннее. Никто кроме меня на хуторах в Брейдабольсстадюре не испытывал неудобства от незнания ширины Лагуны.

Лагуна не всегда была одного и того же размера. Она становилась шире во время дождей и нагонов воды c моря, а также когда проток, пересекающий песчаную косу, был почти забит песком. В период засухи, а также когда проток полностью открывался, Лагуна становилась у́же, обнажались илистые осушки со стороны и луга, и косы.

В высокую воду Лагуна выглядела красивее, хутора Брейдабольсстадюра также приобретали приятный глазу облик, и жить становилось веселее. В ветреную погоду Лагуна покрывалась рябью. Было крайне увлекательно плыть по ней на лодке, ощущая качку, слушая плеск воды вдоль бортов и наблюдая за волнами самых разных размеров и форм, бегущими одна за другой. Можно было с нетерпением высматривать приближение самых высоких крутых волн, с брызгами накрывавших лодку. В этом ощущении не было страха за свою жизнь. Некоторые из впадавших в Лагуну ручьев вытекали из-под ледников, поэтому вода была светлого цвета.

При умеренном ветре Лагуна выглядела величественно, но от этого величия, к моему сожалению, мало что оставалось в ураганы. Штормовые волны высоко поднимались водяными столбами, которые ветер с неимоверной скоростью гнал вперед и вышвыривал из Лагуны, в результате чего они взмывали вверх, закручиваясь под небосклоном с ужасным грохотом, который у нас в Хали отдавался диким воем самых разных тонов и тембров. Лагуна была совершенно беззащитна перед этим неистовством стихии. Шторм продолжался, пока не завершал уничтожение, выдувая прочь всю воду: нет больше Лагуны, вместо нее лишь темно-коричневый ил. Мне тогда становилось жаль, что она не могла противостоять шторму. Но как только ветер переставал бушевать, она приходила в себя и вскоре снова превращалась в мощную и прекрасную Лагуну.

За Лагуной находилась коса, сложенная песком и галькой. Однажды мне удалось незаметно измерить ее ширину – она составила триста-четыреста саженей от хуторов Брейдабольсстадюра, немного увеличиваясь к западу. Коса относилась ко всем нашим трем хуторам. Ее так и называли – Брейдабольсстадарфьяра, или пляж Брейдабольсстадюра, и все, что море выносило на берег, поровну распределялось между поселениями. Например, иногда на песке оставался пла́вник[62], который на санях буксировали к Трьяутотту, где и оставляли на хранение, пока хуторяне его не поделят. Отсюда и произошло название этой овчарни – Древесные Развалины. В Сюдюрсвейте всему можно было найти объяснение, и простые причины имели простые последствия, как и полагается у Господа. На севере Исландии это место наверняка назвали бы «складом первоклассной древесины»!

У восточной оконечности косы Брейдабольсстадюра начиналась коса Сльетталейти. Ее также называли косой Стейнара, потому что хутор Сльетталейти построили взамен прежнего, Стейнара, размытого в паводок. На западе продолжением косы Брейдабольсстадюра была коса Рейниведлира. Она был шире нашей, и в ее восточной части был пролив, соединявший Лагуну с морем, очень глубокий, так что перейти его вброд было невозможно. Это пролив назывался Рейнивадлаос.

Задолго до моего рождения вода из Лагуны вытекала через проток, находившийся почти в двух часах ходьбы на восток от Брейдабольсстадюра. Его называли Траундарос. В те времена уровень воды в Лагуне был высоким, и она весьма активно подмывала берега со стороны луга и расположенных восточнее полей. Люди говорили, что к 1870 году Лагуна поглотила до трети той территории – правда, не знаю, за какой промежуток времени. Захватив луга и поля, Лагуна компенсировала людям эти потери обильными уловами форели.

Примерно в то время, в 1841–1877 годах в церкви Каульвафелльсстадюра служил преподобный Торстейдн Эйнарссон, окончивший гимназию в Скоугаре под горами Эйяфьёдль на южном побережье Исландии. Священник был отцом писательницы Торфхильдюр Торстейнсдоттир[63], которая родилась в Каульвафелльсстадюре. Будучи в преклонном возрасте, она постоянно вспоминала родные места, а также старуху Оддни из Герди, с которой даже переписывалась.

Пастор был во многом примечательным человеком, интересовавшимся различными новшествами. Он поручил работникам расчистить проток, проходивший через песчаную косу на запад от Траундароса. Это было сделано не для того, чтобы восстановить луга Брейдабольсстадюра, – нет, пастора посетила новаторская идея организовать тюлений промысел в устье. У прихода были права на вылов, потому что Стейнар относился к церковным землям[64]. Но тюлени не поддались на уловки и никогда не подходили близко к этому новому протоку, так что у пастора в буквальном и переносном смысле все труды ушли в песок. Но все же это предприятие имело некоторый положительный результат: уровень воды в Лагуне немного снизился.

Как-то раз осенью, примерно в 1870 году произошло событие, открывшее новую эпоху величия Лагуны. Это был самый ужасный ливень, который когда-либо случался на памяти жителей Сюдюрсвейта. Тот кошмар продолжался около суток, и реки с ручьями разлились так, как никогда ранее.

В тот день Эрландюр Оулафссон из Боргархёбна должен был жениться на Торбьёрг Бенедихтсдоттир. Им было необходимо переправиться через небольшой ручей под названием Стадарау, чтобы добраться до Каульвафелльсстадюра к священнику, которым, скорее всего, и был Торстейдн Эйнарссон. Но тогда этот ручеек превратился в такую бурную реку, что стал непроходимым для любой лошади. Однако Эрлендюр не мог отложить свадьбу, потому что на тот же день был запланирован роскошный пир, на который он уже пригласил людей.

И как же он поступил?

Люди на востоке Исландии всегда при необходимости проявляли находчивость. И в тот день изобретательность жениха не подвела. Местные жители раздобыли лодку и спустили молодоженов по течению к устью Стадарау – туда, где река сразу за пляжем впадала в Лагуну. Других таких случаев люди в Сюдюрсвейте и не припомнят.

В результате непогоды Лагуна так разлилась, что размыла перешеек через косу Рейниведлира. Таким образом появился проток Рейнивадлаос, которого раньше не было, и уровень воды в Лагуне понизился. Там, где раньше можно было пройти вброд на лошади, теперь был сухой суглинок, из-за чего облик хуторов Брейдабольсстадюра стал чуть менее красив.

Проток, возникший в косе в результате описанных событий, через некоторое время под воздействием ветра и волн начал отклоняться немного на восток, и это его отклонение стали называть «сносом». «Голова» протока оставалась на прежнем месте, а мористый конец перемещался все дальше на восток, «снос» протока постоянно увеличивался, его русло удлинялось, пока не обрело новое место выхода в море где-то в восточной части косы Брейдабольсстадюра. Это затрудняло поступление пла́вника в нашем районе, поскольку вода в протоке, выходившая в море по той же косой траектории, относила плавучую древесину в сторону от берега.

Удлинение этого протока приводило к снижению скорости течения. В результате дно его начинало заиливаться, уровень воды – повышаться, и вода в Лагуне повышалась тоже. Порой волнение забивало устье песком, преграждая проход воды в море – устье «вставало». Тогда уровень воды в Лагуне повышался еще больше – местные говорили: «Вот она и заполнилась». Но вода в водоеме продолжала прибывать, из-за чего вид на хутора Брейдабольсстадюра становился еще красивее, пока вода не пробивала себе новый путь в море через песчаную косу. Тогда уровень Лагуны начинал снижаться, и красоты Брейдабольсстадюра меркли, о чем хуторяне говорили: «А теперь вода ушла».

Проток перемещался исключительно на восток, но никогда – на запад. Была в природе какая-то сила, служившая тому причиной. Я долго размышлял над тем, что это могло быть, но так и не смог понять причин этого явления.

Когда «снос» становился очень большим, уровень воды в Лагуне часто чересчур повышался, что доставляло неудобства местным жителям. Бывало, что люди собирались и углубляли лопатами устье – один такой случай я помню, это произошло вскоре после 1900 года. Те дни были особенными, они запомнились мне на всю оставшуюся жизнь.

Дело было весной. Все началось под утро, где-то в четвертом часу. Мы, трое парней, дежурили на лугу. Эти ночные бдения воспринимались как большой праздник. А потом появились ограды из колючей проволоки[65] – и весенние ночи в Сюдюрсвейте умерли.

Однако те дни запомнились мне не ночными бодрствованиями. Мы сидели ночью на чердаке западной части спаренного дома в Хали, только что подкрепившись взятой с собой едой. Мы посматривали в окно, не зашло ли на луг какое животное, попутно оживленно болтая – может быть, о Сигурде Убийце Фафнира[66], может быть, о Косынке[67] или, возможно, о рабстве, которое у нас установилось с чеканкой монет. Небо было ясным, погода – безветренной, Лагуна выглядела величественно, а ее поверхность – зеркально гладкой, так что вид на хутора был крайне красив.

Наверное, уже наступило три часа ночи, когда мы слезли с чердака и вышли наружу, чтобы удостовериться, не зашла ли какая скотина на луг к северу от Хали и Герди, поскольку то место не было видно из окна. Овцы тогда умели весьма искусно и незаметно от людей пробираться на поле. Совершенно бессмысленно было уверять жителей Сюдюрсвейта в том, что эти животные безмозглые.

Когда мы вышли на поле, перед нами предстало зрелище, которое мы ранее не видели. На запад-юго-запад от ледника Эрайвайёкюдль[68] засверкали огненные вспышки. Мы посмотрели друг на друга – что это такое? Это невероятно! Мы тут же взглянули на ледник, который огромной ослепительно белой глыбой возвышался до небес. Сверкнула еще одна вспышка, потом – другая и много следующих, которые будто молнии озаряли пространство над ледником. Вспышки сменяли одна другую, словно в воздух стреляли раскаленными докрасна прутьями. Мы долго стояли и смотрели на эту картину, глубоко поразившую нас тихой ночью, когда всем, кроме охраняющих луга, полагается спать. Однако мы не были напуганы, понимая, что ничего сверхъестественного не происходит, это не начало Судного дня, не наказание, ниспосланное нам Господом, поскольку в наших краях все были добропорядочными людьми, истинно верующими в Бога. Это просто заработал какой-то вулкан к западу от Эрайвайёкюдля. Но мы не знали, какой именно. Хотя те, кто тогда дежурил на полях в районе Эрайви, должны были это видеть. Вот такие сюрпризы нам преподносят эти чертовы горы – ты никогда не знаешь, что происходит за ними.

Мы спустились вниз к Брейдабольсстадюру, не переставая попутно смотреть на это природное явление. Мы продолжили наблюдать за ним от Длинного дома. Огненные вспышки, которые и не думали заканчиваться, были видны так же хорошо, как сверху из Хали, хотя и переместились чуть к югу от Эрайвайёкюдля. В этом не было ничего необычного. Мы ушли на юг, ледник оказался на севере, но огни переместились в том же направлении на меньший угол, чем Эрайвайёкюдль. Стало понятно, что вулкан, должно быть, находится достаточно далеко от западной окраины ледника. Если бы гора была вблизи Эрайвайёкюдля, тогда между ними обоими не было такого несовпадения после того, как мы прошли небольшое расстояние до Брейдабольсстадюра – сто шестьдесят пять саженей.

Чем дольше мы наблюдали за этим явлением в тиши ночи, тем оно становилось все более и более удивительным. Так какая все-таки это гора?

Лагуна в ту ночь была блистательна, она расширяла свою зеркальную гладь от пляжа до краев луга… в скольких саженях от нас? Какая теперь ее ширина? Шестьсот? Семьсот саженей? А глубина – насколько глубоко с нашей стороны? Две-три сажени? Сейчас, наверное, последняя ночь, когда водоем настолько красив. Как я хотел, чтобы эти черти не расчищали лопатами устье! По мере того, как занималась заря, вспышки начали немного тускнеть. Восточные склоны Эрайвайёкюдля засверкали на солнце. Это вам не какой-нибудь утренний концерт на патефоне завести! Когда солнце дошло до юга, показавшись над раннеутренним ориентиром, мы созвали криками всех овец, забредших далеко в сторону от луга, и пошли домой спать.

На следующий день все мужчины с хуторов Брейдабольсстадюра и, думаю, также из Сльетталейти пошли на косу, чтобы прорыть перемычку в протоке и «спустить» Лагуну. Мы с ребятами, которые дежурили ночью, тоже принимали в этом участие – мы долго не спали. Когда расчищают устье, долго спать не приходится. Хотя я и знал, что потом буду испытывать от этого неприятные чувства.

Мы выплыли на лодке к косе. Грести приходилось долго, потому что в том месте, где следовало копать, Лагуна была широкой; к тому же нам пришлось пересекать ее по диагонали на юго-восток от Брейдабольсстадюра. А расстояние там было порядочное – на вид казалось, что мы плывем по морю. На водной глади не было ряби: полный штиль! Вся поверхность Лагуны напоминала лежащее на земле зеркало, повернутое к небу. Небо было ясным, ярко светило солнце, и теперь на западе не наблюдалось ничего необычного. Мне всегда нравилось грести на лодке по Лагуне, даже когда там не было волн. Я засмотрелся на эту ослепительную ширь, наблюдая, как в ней отражаются луга, лавовое поле Удлар-Хрёйн и гора за хуторами. Шхеры Скётюскер и островок Маркхольми ушли под воду, а поросшие мхом лавовые поля Фискилайкяр-Хрёйн и Мидхольма-Хрёйн превратились в зеленые острова, расположенные в дальнем конце Лагуны. Такими их было видеть намного приятнее, нежели лицезреть, как они поднимаются из илистой почвы.

Мы прокопали узкую, но глубокую траншею через песчаную перемычку – там, где ранее проток, пересекавший косу, впадал в море. Рыть стали от начала песчаной гряды и продолжили на север по направлению к Лагуне. Копать там пришлось немало. Солнце припекало, но мы, постоянно разговаривая друг с другом, старались меньше обращать внимания на жару. Беседа зашла о вспышках в небе – их каким-то образом связывали с рекой Скейдарау[69]. Я не помню, как именно. Под конец дня до Лагуны остался лишь небольшой отрезок. Мужчины, не теряя времени, докопали его, и как только это случилось, вода с растущей энергией понеслась по траншее, расширяя ее с обеих сторон и все глубже врываясь в песок; я же услышал, как Лагуна испустила первый вздох.

На следующий день была ясная погода, сияло солнце и дул западный ветер. На хуторах в Брейдабольсстадюре собирали овец для стрижки. Под вечер, когда работы закончились, на западе в ясном небе показался столб черного дыма, который двигался на восток и за короткое время покрыл весь небосвод – на улице потемнело, как в буран в четыре часа днем в конце декабря[70], и из этой темени на землю навалило столько пепла, что в нем оставались опечатки следов.

Я в тот момент возился с овцами в двенадцати минутах ходьбы к западу от Хали, и мне было крайне трудно держать глаза открытыми. Пепел проникал в уши и ноздри, набивался в рот и скрипел на зубах, а когда я дошел до дома, все лицо было перемазано пеплом, от которого было трудно отмыться. То, что мы видели ночью, не было никаким обманом зрения. В Сюдюрсвейте было не принято видеть галлюцинации. Теперь все знали, что, скорее всего, начался разлив Скейдарау.

На следующий день опять установилась ясная погода, и у всех полегчало на душе при виде солнечного света и ясного неба после зловещей темноты накануне. В воздухе, впрочем, от пепла еще оставалась небольшая дымка, а солнце плыло по морю, имевшему красноватый оттенок. Это выглядело красиво.

В тот день погнали яловых овец на горное пастбище в сторону от хуторов Брейдабольсстадюра; я в этом тоже участвовал. Помню, что погонщики овец обсуждали выпадение пепла и паводок на Скейдарау, когда мы возвращались домой, идя на запад мимо горы Стейнафьядль по склону между Сльетталейти и развалинами хутора Стейнар. Выражение «разлив Скейдарау» звучало как нечто ужасное и таинственное, проникающее внутрь тебя. Человек, не поживший в Сюдюрсвейте или Эрайви, никогда не ощущал это своим нутром. Для него это просто лишь такое-то количество кубометров воды, протекающей за столько-то секунд.

Как я помню, пепел быстро исчез с земли. Я забыл, смыл ли его дождь или это произошло каким-то иным образом.

Освобождение устья завершилось успешно для тех, кто особо не пекся о красоте Лагуны. Через несколько дней она умерла, осталось лишь узкое русло, по которому вода медленно вытекала на запад среди темно-коричневых илистых осушек совсем неподалеку от берега, потом поворачивала на юг немного вдали к западу от Брейдабольсстадюра, а после этого на юго-запад к протоку. С приливом вода широко разливалась, покрывая ил.

Так выглядела Лагуна на протяжении всего лета. Это уже был не тот красивый водоем, что ранее, но в нем сетями ловилась в большом количестве форель. Мы с парнями постоянно ставили там плавные сети[71] и без всякого затруднения переходили русло вброд. Это было прекрасное время для массового убийства, и убивать казалось весело. А потом это уже стало не в радость.

17

Мне всегда было крайне интересно выходить на пляж. Там все выглядело не так, как дома. Пляж будто только что появился на белый свет. Там царило великолепие, которое шло из глубины и практически парализовывало тебя, заманивая в какую-то первозданную даль. Оттуда открывалась более широкая панорама, чем с наших хуторов. Было видно дальше на восток и на запад, а гора выглядела совсем иначе. И когда ты смотрел в сторону родного луга, освещенного вечерним летним солнцем, то совершенно искренне спрашивал самого себя: «На каком уровне бытия я нахожусь?» А по другую сторону взморья находился мировой океан.

На пляже можно было увидеть множество птиц. На пляже Рейниведлира на поросших травой холмиках откладывали яйца гаги и изредка – чайки и короткохвостые поморники. Пляж Брейдабольс-стадюра был ровнее, там гнездилось лишь небольшое количество поморников. Я не любил этих птиц. Короткохвостые поморники предвещали дождь, а еще пытались ударить меня или поцарапать, когда я к ним приближался. Я никогда не мог неотрывно долго смотреть на них – мне начинало казаться, что в этих пернатых есть что-то враждебно-загадочное. Я был убежден, что короткохвостые поморники – злые существа.

Но большие поморники были еще ужаснее: крупнее своих короткохвостых собратьев и похожие скорее на летающих дьяволов, чем на обычных птиц. Один раз большой поморник укусил или расцарапал палец моему дяде по отцу, Тоураринну, у которого после этого пошла кровь. Когда я думал о больших поморниках, я всегда представлял себе эту кровоточащую рану.

Но мне нравились гаги. Они были добрыми, благородными, вежливыми и трогательно беспомощными. Гаги никогда не отвечали злом на зло. Я жалел их, когда люди крали у них яйца, – ведь это было все, что имелось у этих птиц.

На пляже было много чаек. Они летали высоко в воздухе, приговаривая: «Га-га-га-га, га-га-га-га». Что мне следовало о них думать? Добры ли они? Чайки никогда не нападали на людей, как это делали и короткохвостые, и большие поморники. Но я сомневаюсь, что у них добрый характер – думаю, они просто хитрее и понимают, что нападать на людей бессмысленно. Ведь люди рано или поздно сделают то, что им хочется сделать. Поэтому чайкам будет благоразумнее отыграться на ягнятах. Чайки часто кружили над склонами холмов рядом с хуторами, где новорожденные ягнята находились с матерями, и порой случалось, что чайки убивали и съедали ягнят, а хорошим птицам делать это не полагается.

И все-таки чайки были прекрасны. Крупные, радующей глаз окраски, они величественно парили в воздухе; казалось, им совершенно не составляет труда летать – такими легкими они казались. Было интересно наблюдать за их крупными сходками на илистых берегах у Лагуны под лучами вечернего солнца. Что они могут обсуждать? О чем сейчас думают? Как вообще чайки думают? Знают ли они, кому принадлежит овца, которая сейчас стоит голодная в ущелье Роутаргиль? Они наверняка знают, какие древние сокровища хранятся на пике Квеннаскаула-Тиндюре.

У гребня пляжа лежало множество красивых камней. Они были совершенно гладкими, как стеклянные шарики, самых разных форм и цветов, некоторые выглядели столь красочно, что никакой художник не смог бы изобразить такие необычные оттенки. Рассматривать их было очень увлекательно. Иногда мы брали их с собой домой и там играли ими. Когда мы немного подросли, мы начали использовать их в наших играх как товар.

Вдоль всей береговой линии тянулся темный валик из мельчайшего песка. В отлив он был довольно широким, а в прилив – узким. Его совершенно ровная твердая поверхность, четко очерченная и необычайно чистая, очень удобная для ходьбы, напоминала новый пол в гостиной. Я любил писать на ней буквы или рисовать. Я погружался в свой внутренний мир, когда смотрел на этот валик, и мне хотелось играть на нем всю жизнь.

По другую сторону находился мировой океан. Он был грандиозен, а его пучины – пугающе загадочны. В море было много ужасного и никому неведомого, и мне казалось, что все обитающие там существа должны быть несчастны: ведь море очень холодное, а его обитатели враждуют между собой и стремятся убить друг друга. И, наверное, избежать таких нападений непросто – ведь в глубине вод сложно разглядеть силуэт врага.

Мне становилось легче на сердце, когда я думал о тюленях, которые могли отдохнуть от этого жестокого мира теней, выбраться на сушу и позагорать под жарким солнцем. Там этим животным нечего бояться, ну разве что человека, который может подкрасться к ним, чтобы оглушить ударом дубинки по голове. Но подобное случалось нечасто. В море же тюлени постоянно должны остерегаться акул и недобрых китов, готовых укусить их за хвост. Мне всегда казалось, что тюлени оказались в неподходящем для них месте.

В сильный прибой море выглядело самым грандиозным и в то же время самым ужасным явлением в мире. А в штиль морская гладь была очаровательна, и мне очень хотелось выплыть в море на весельной лодке. В такие моменты я думал, что в природе нет ничего более живого, чем океан. Никакое другое явление не меняется так радикально в зависимости от погоды. Разнообразие океана, казалось, не знало границ. Каждое утро к хуторам Брейдабольсстадюра подступало новое море, которое менялось на протяжении всего дня и чаще всего обновлялось к вечеру. Море не казалось безбрежным, если смотреть на него с гребня пляжа или с хуторской дорожки в Хали. Но чем выше ты забирался на гору, тем больше оно становилось, и как бы высоко ты ни поднялся, море все разрасталось и становилось бесконечным. И воздушное пространство тоже расширялось параллельно морю. Это было крайне необычно. Морские волны напоминали по форме следы от косы в скошенной траве на лугу, а корабли казались совершенно неприметными, одинокими и незначительными посреди этого огромного пространства.

Место, где волны единой цепью из белой пены выкатывались на пляж, называлось линией прибоя. Она была видна у приливной полосы с дорожки в Хали, за исключением моментов, когда море было спокойно. Если прибой подступал с моря, в котором не было волнения, а при этом требовалось выплыть на лодке, люди говорили: «Волнение на море усиливается. Сегодня рыба ловиться не будет». При сильном ветре линию прибоя можно было увидеть намного выше гребня пляжа, а при мощных ветрах с дождем этих линий было множество, они сменяли одна другую, приходя из морской дали, перекатываясь и пенясь белизной. Прибой был такой сильный, что волны перехлестывали через приливную полосу далеко на сушу.

Звуки моря были всегда слышны в Хали, за исключением моментов, когда оно было спокойным или когда дул северный ветер. Я воспринимал эти звуки как песню моря или даже хоровое пение, потому что у океана было много голосов и его вокальные партии имели многочисленные вариации. Глубже всего во мне засела мелодия, которую можно было услышать по вечерам в спокойную погоду, но при относительно сильном прибое. Мне нравилось стоять в Хали и слушать эти звуки. Слышался ясный и легкий голос, идущий откуда-то с юга. Затем зазвучал другой такой же голос, с юго-запада, а за ним третий – с юго-востока. Потом на некоторое время установилась мертвая тишина, сменившаяся голосом, запевавшим в совсем другом тоне где-то вдалеке на востоке. Именно это «где-то» придавало мелодии таинственную глубину.

Особенно приятно было слушать песню волн в вечерней тишине при свете луны. Звук можно было сделать громче, немного изменив его тембр, если приложить ладони к ушам и двигать ухом немного вперед; а если поставить обе ладони за уши, то мелодия становилась очень громкой и звучной.

В сильный прибой звук моря превращался в сплошное плескание, тяжелое, темное, глубокое, серьезное, со всевозможными оттенками, а если сила прибоя достигала максимума, казалось, что он звучит и под землей. Композиторы назвали бы это оперой океана, поэты – голосом крови рассвета, а священники – гласом Божьим в природе. В Сюдюрсвейте это явление в основном называли «отголоском моря». В отдельных случаях я слышал, как он доносился с гор, находившихся за хуторами. Это было своеобразное ощущение.

На хуторах Брейдабольсстадюра можно было услышать много великолепных звуков, приходящих с океана. Накануне первого дня нового века была безветренная погода, но на небе висели тяжелые тучи, шел дождь. Отец вернулся с какой-то посиделки и, войдя в дом, сказал пару слов о погоде, после чего с моря послышался ужасный грохот.

Я также помню еще один пример пугающего морского звука – это было во время Бурской войны[72]. Небо выглядело мрачным, но было безветренно и тепло. К нам пришел какой-то гость, и домочадцы стояли на дорожке, беседуя с ним о том, какие звери эти англичане. Однажды той весной, когда я конфирмовался, от горы донесся громкий морской звук. Я шел от хутора на восток к ручью, слушая его.

От Хали были видны три острова, которые, несомненно, украшали морскую панораму. С хуторской дорожки казалось, что острова находятся прямо у линии горизонта. Но это было неверным впечатлением. Позже я в этом убедился, когда начал забираться на склоны гор. Я тогда увидел море за островами, а когда я уже смог подняться на вершину горы, то обнаружил, что они были ближе к берегу, чем к горизонту. Вот так постепенно увеличивался мир по мере того, как я залезал все выше и выше на гору, убеждаясь, насколько все на самом деле не похоже на то, что я видел с хутора.

Упомянутые острова простирались с северо-востока на юго-запад параллельно пляжу и каменистым прибрежным холмам, привлекая к себе внимание. Самый восточный остров был одновременно самым длинным и крупным. Я спросил отца о его размерах. Отец, хорошо соображавший в расстояниях, сказал, что длина составляет примерно столько же, сколько от нас идти до Герди. Центральный остров был на вид такой же высоты, как и предыдущий, но немного покороче. Между островами был узкий пролив. Я поинтересовался у отца насчет его ширины. В ответ было сказано, что там может свободно проплыть шестивесельная лодка. Если стоять на восточном конце дорожки в Хали, то эти два острова виднелись над хутором Брейдабольсстадюр и по расположению и форме походили на украшения на титульном листе старой книги, написанной готическим шрифтом, которая имелась в Хали.

Чуть поодаль на юго-запад от этих двух островов находился еще один, самый южный. Я спросил отца, каким может быть расстояние от этого острова до центрального.

– Примерно столько же, сколько отсюда на запад за холм Хельгходль, – ответил он.

– А как далеко за Хельгходль?

– Примерно как до могилы в Хельгалейди.

Около трехсот сорока саженей, подумал я про себя.

Южный остров, как казалось, был поменьше других двух, но немного повыше, особенно в западной части, которая вместе с его северной стороной выглядела как отвесная скала. С восточной же стороны остров плавно спускался в море. В прибой было видно, как волны взмывают вверх, белой-пребелой пеной накатываясь на берег. Я удивлялся, как остров выдерживал все эти дьявольские побои.

К западу от центрального острова находилась шхера Боди, видимая только в моменты отлива.

Я обратил внимание, что примерно посередине между центральным и южным островами всегда на одном и том же месте можно было увидеть сильное волнение. Что его вызывало? Как мне рассказали, там под водой была еще одна шхера, которую называли Скюгги (Тень). Тень? На меня это произвело впечатление, как будто это была живая тень из другого мира. Было ли с этой шхерой связано что-либо сверхъестественное?

Я часто пытался разгадать, откуда появилось такое название, и мне наконец удалось это понять. В сильный прибой, пусть и не максимальный, я видел, как волны не взмывали вверх в этом месте, а немного поднимались, становясь чуть-чуть изогнутыми, и тогда же я заметил, что на них падала загадочная тень, словно вылезшая из моря у горизонта. От нее-то и получила имя шхера Скюгги. Я потом немного гордился, что проявил смекалку и разгадал эту тайну. Мне казалось, что в названии шхеры заложена целая философия.

Упомянутые острова назывались Хродлёйхсэйяр (острова Хроллауга), и по ходившей в Сюдюрсвейте легенде там ловил рыбу первопоселенец Хроллауг. Если это было так, то острова в дни жизни Хроллауга выглядели иначе, чем в моем детстве – на их пологие каменистые берега обрушивались штормовые волны и удобных бухт для высадки не было.

Я порой размышлял над тем, не опустилась ли земля в Сюдюрсвейте со времен Хроллауга или уровень океана поднялся – возможно, в прошлом острова больше возвышались над водой, может быть, даже на них росла трава и где-то была бухта или залив, подходящий для пристани. Никто не знал, как острова выглядят под водой. Говорили, что глубина там составляет шестьдесят саженей. Потом я услышал, что сорок саженей. Я не знал, какая из этих цифр была правильной, и была ли одна из них ближе к истине, чем другая. На островах находились лежбища тюленей, и туда часто осенью или весной, а, бывало, в оба сезона заплывали люди поохотиться на них. Там также откладывала яйца крачка. До островов с восточного края пляжа Брейдабольсстадюра было, по-моему, около часа ходу на весельной лодке. По меркам Сюдюрсвейта это далеко, ведь для ловли рыбы обычно выплывали на меньшее расстояние.

Далеко на юго-юго-восток от Хали можно было увидеть в море еще одну шхеру. Она была на вид ниже островов Хродлёйхсэйяр, но ближе к берегу, и когда я рассчитывал угол между ней и нашим хутором, то пришел к выводу, что шхера находится восточнее песков Брейдамёрка. Однако попав на тот пляж, я убедился в неправильности своих наблюдений – шхера имела такую же высоту, что и острова, отстояла от берега на такое же расстояние, как и они, и находилась прямо по центру напротив западной стороны Брейдамёрка. Расстояние дотуда равнялось трем часам хода груженых лошадей. Это повергло меня в смятение, но таким образом я узнал, как действительность бывает обманчива – когда дело касается расстояний, углов и размеров.

Эта шхера называлась Твискер (Двойная Шхера). Название наверняка происходило от того, что островок скорее был похож на две шхеры, хотя там точно была одна. Твискер часто путали с хутором Квискер (Шхера Загона), который тоже начали называть Твискер. Тамошним жителям новое название казалось более значительным, и они хотели создать впечатление, что хутор назван по шхере.

Но это было неправильно. Хутор находился далеко от Твискера, и его название не имело ничего общего со скалами, затерянными в океане. Хутор так назвали по загону или загонам для скота. Там неподалеку протекал ручей Квиау или Квиаур-Мири. Загоны появились достаточно давно, потому как еще в Книге о заселении Исландии говорится, что Хроллауг занял землю от мыса Ходн до речки Квиау.

Но где могли находиться эти загоны? Было бы интересно это выяснить. Скорее всего, они располагались немного к востоку от реки Квиау, потому что люди с Квискера не переходили через поток, чтобы доить овец. Интересно, какая у загонов была длина и ширина? Были ли они постоянные или передвижные? И сколько там помещалось овец? Как много давали молока? А исландские овцы в те времена выглядели так же, как и сейчас? И каков был облик у доивших их девушек? Что у них происходило в жизни? Были ли у кого-либо из них возлюбленные, с которыми они сидели на берегу красивого озера к востоку от хутора Квискер солнечным воскресным утром? Говорила ли девушка, придя от загона, своему кавалеру: «Я буду любить тебя до скончания веков!» и взлетала ли в этот момент с расположенного сзади камня маленькая трясогузка? Могло ли подобное происходить в древние времена?

Я об этом часто думал. Но никто во всей сисле Восточного Скафтафедля ничего об этом не знал. Исландцы позабыли свою историю напрочь. А все потому, что они не понимают ни песню стены загона, ни секреты ясного воскресного утра на берегу озера.

Шхера Твискер оказывала более заметное влияние на жителей хуторов Брейдабольсстадюра, чем что бы то ни было в мире природы. По ней определяли, какая будет погода, и эти прогнозы всегда сбывались.

У этого островка, представляющего собой твердую скалу, была одна особенность – он выглядел так, как будто у него нет постоянной формы. Твискер менял высоту и даже положение практически каждый час, словно живое чудовище, вылезающее из моря. Иногда шхера едва возвышалась над водой, порой будучи практически невидимой или даже исчезая совсем. Тогда люди говорили: «Твискер затонул» или «Теперь на Твискере сухо». А если сена было много и навоз сухой, то все радовались, кроме меня. Но и я бывал доволен, как и все, если на следующий день мы шли в поход, плыли на лодке или ходили по ягоды.

А когда шхеры возвышались над морем, время от времени опускаясь, а потом опять внезапно поднимаясь, находясь таким образом в постоянном движении, люди ужасались, если на лугах лежало много сена или кизяка. В таких случаях говорили: «Твискер начал вставать на дыбы. Сегодня ночью или завтра утром будет шторм», и это сбывалось всегда – непогода приходила с восточным ветром и осадками. Я не видел ничего плохого в этих движениях шхеры, но если на следующий день я собирался заниматься чем-нибудь более интересным – вот тогда мне на это чудо-юдо и смотреть было противно.

Вот так мы и жили в постоянном страхе перед причудами Твискера. Будет ли он сегодня опять вставать на дыбы? Или же затонет? В годы моей юности это было одним из самых насущных вопросов для жителей хуторов Брейдабольсстадюра.

18

За хутором, к северу от низины, находились заросшие травой бугры, полянки и холмики с двумя ложбинами – Недри-Лауг (Нижняя Ложбина) и Эври-Лауг (Верхняя Ложбина), и постоянно журчащим ручейком. Недри-Лауг располагалась ближе к хутору, в ней можно было спрятаться от взрослых, норовивших надавать тебе поручений. В Эври-Лауге находились небольшие заросшие травой ямы, часто заполненные водой. Если светило солнце, вода была теплой, и мы, детишки, совершали там первое в нашей жизни купание.

Неподалеку виднелись следы довольно крупных древних развалин продолговатой формы. Их возраст наверняка составлял много веков. Никому не было известно, какую роль это почти что исчезнувшее строение играло в свое время. Может быть, там был огромный загон для овец или ограда пашни еще со дней первопоселенца Хроллауга?

От холма Балар шел подъем в гору. Внизу на поросшем травой склоне было несколько лужиц с чистой как серебро родниковой водой и дном, покрытым песком, который казался живым, если смотреть на него сквозь воду. Эти лужицы назывались Ди (Топи).

Выше начинались мхи, отсыпи, полянки, кочки, холмики и впадины. Над ними находилась полянка Дия-Торвюр, с которой открывался вид на море. Но спокойно смотреть на него было невозможно, потому что на полянке обитало множество черных слизняков, стремящихся на тебя заползти. Это были в определенном роде таинственные существа. Никто не знал, откуда они появлялись весной и куда исчезали осенью. У слизняков было по два рожка, и я слышал, что если зажать их пальцами и загадать желание, то оно сбудется. Один знающий человек сказал мне так, чтобы никто не слышал, что при солнечном свете слизняки занимаются «этим». Я никогда не слыхал, чтобы так делали жители Сюдюрсвейта, так что это показалось мне странным.

Ниже Дия-Торвюра находилась красивая лощина Эйдню-Кваммюр (Лощина Судьбы). Я часто размышлял над происхождением этого названия. Мне оно казалось весьма многозначным, за ним наверняка стояло что-то особенное и в какой-то мере судьбоносное. Но я так и не смог выведать, откуда произошло это название, никто этого не знал. К востоку чуть выше по склону находилась красивая полянка Бейна-Торва (Поляна Костей). Кто лег там костьми? Этот вопрос погружал меня в глубокие размышления.

На склонах повсюду встречались валуны. При беглом взгляде они покажутся безжизненными камнями. Но если долго смотреть на них, они будто начинают обретать жизнь и индивидуальность, прямо как люди. Некоторые валуны неподвижно смотрели на хутора многие десятилетия, другие – долгие века, и мне казалось, что эти камни знали все, что происходило с людьми, живущими внизу. Я испытывал почтение по отношению к этим детям Создателя, никогда не ходил на них по малой нужде или около них – по большой. Еще одна причина, почему я это не делал, – боязнь скрытого народа[73].

У самого основания склона в ста двадцати одной сажени от Хали шла проезжая дорога. По сути, это была тропа с естественными изгибами и излучинами, выбранная лошадьми, коровами, овцами и людьми и протоптанная их копытами и ногами в течение сотен лет. Эта дорога активно использовалась, и по ней можно было быстро скакать на коне.

Когда кто-либо проезжал по дороге, его всегда было видно из Хали, и, если это был незнакомец, про него говорили: «Кого это сюда принесло с востока?» Или: «Кто это едет с запада?» Хуторяне могли еще долго судачить, кто это мог быть, куда направлялся и по каким делам.

Жители Хали узнавали многих путников по одному внешнему виду, если видели их со двора. Кто-то был приметен мастью лошади, кто-то – своей осанкой, когда сидит верхом, ну а кое-кто – и тем и другим. Все знали почтальона Стефауна, сислюманна[74] Гвюдлёйгюра, врача Торгримюра, а также Тоурдюра с Уппхуса, священника Оулавюра из Сандфедля, Эйольвюра с Рейниведлира и многих других. Если всадники гнали лошадей без привязи, это означало, что ехали уважаемые люди, и чем больше у них было свободных коней, тем более они были авторитетнее. Еще считалось в своем роде шиком надеть уздечку на свободного коня или коней, жизнерадостно бежавших рядом с конем, на котором скакал хозяин. Считалось бо́льшим блеском ехать быстро, чем медленно, и скакать чуть отклонившись назад, чем сидеть на коне, подавшись вперед. Всадник в шинели выглядел солиднее, чем в обычной куртке, и достойнее в сапогах, чем в исландских башмаках или кожаных сапожках. Не было престижно ехать с собакой, которая бежала рядом, и совершенно недостойно скакать на кобыле, которая была на сносях. Лошадь же с хвостом, завязанным в узел[75] или имевшим небольшую длину, вызывала смех.

Ничто не могло скрыться от глаз того, кто стоял во дворе Хали. Но все-таки оттуда не было видно, были ли у коня глаза с крупными белками, – ехать на такой лошади тоже считалось непрестижным.

Если выйти темным вечером в восточный двор, можно было услышать с дороги звуки, будто кто-то шаркал по щебенке. Тогда люди начинали прислушиваться. Кто это может ехать в столь позднее время? И человек всматривался в темноту, пытаясь углядеть проезжающего. Но никого не было видно, лишь слышался скрежет щебенки. Хуторянин задерживал дыхание, пытаясь понять, уходит ли этот звук на восток или запад. Было забавно угадывать движение по звуку камней, но никого там не видеть. Это точно кто-то из нашего мира, а не потустороннего? Это живой человек, не призрак? В темноте воображение обретало новые краски и полет мысли. Если скрежет уходил на восток, то ты продолжал его слушать, пока он не стихал где-то у горы. А когда этот звук двигался в западном направлении, он затихал на лужайке выше хутора, где заканчивалась щебенка. Дорога там подходила вплотную к хутору, но все равно никого не было видно. Тишина внезапно могла быть прервана стуком копыт, словно лошадь галопом проскакала по твердой земле. Кажется странным, когда кто-то пускает коня во весь опор в кромешной тьме. Как-то раз послышался такой стук копыт, идущий снизу из Герди, потом он пронесся по лугу вблизи Хали с нижней стороны и умчался куда-то на запад. А еще однажды вечером при ярком свете луны в Хали два человека, стоявшие на дорожке, слышали, как подобный звук перемещался через луг, примерно покрыв расстояние в сто сорок саженей всего лишь в двенадцати саженях от них. Хуторяне изо всех сил всматривались в темноту, но никого не разглядели, слышали только стук невидимых копыт. Что это такое?

Что-то да было. Был ли это обычный стук копыт? Значит, шарканье по камням производили те же невидимые ноги. Темнота была временем ощущений, которые проникали в глубь тебя. Однако, когда в Исландии появилось электрическое освещение, вся эта таинственность закончилась.

В одном месте у дорожки немного на восток от полянок находился небольшой источник с кристально чистой и невероятно холодной водой, бурно вырывавшейся из маленькой щели в земле и сделавшей в щебенке небольшое углубление. Этот родник назывался Гвёндар-Брюннюр (Родник Гвёндюра). По легендам, он был освящен еще епископом Гудмундом Добрым[76]. Из этого источника я однажды брал воду, чтобы помочь моему брату Стейнтору – у него сильно болела голова. Я жалел этот маленький источник: чистый и прекрасный, он был расположен так близко к дороге, что в него могли ступать лошади и коровы, и я чувствовал боль, которую он будет испытывать от этого вторжения.

Далее по дороге надо было идти примерно тридцать пять минут, пока она не повернет на восток. Затем она шла наискосок к холмам Стейна-Балар, за которыми начинались пески Стейнар.

Ниже дороги к Лагуне достаточно круто спускались совершенно ровные луга. Я всегда ими любовался. Их называли Тейгар (Скосы). Там косили сено для лошадей и овец; коровы же получали траву с луга. Насколько я слышал, кормить ею лошадей было вредно[77].

Тейгар начинался к востоку от луга Герди, доходя на восток до Холмов Стейнара. Эти поля были шире всего на западе, постепенно сужаясь к востоку. Там местами попадались родники, больше всего в западной части на лугах Стоура-Гюль и Литла-Гюль, а также на скосе Хьяулейга, потому что там был наименьший уклон и лучше всего роcла трава.

В некоторых из этих источников водились весьма неприятные существа под названием угри. Я никогда не задумывался о том, как они там очутились, и не слышал, чтобы кто-либо об этом рассказывал. Мне казалось, что угри там обитали еще со времен сотворения мира Господом. Впрочем, я продемонстрировал полное невежество, так как тогда не догадывался, что угри с моря пробрались в Лагуну, а из нее уже попали в родники. Знай я тогда, что такие нечистые создания плавают по Лагуне, я бы никогда не переходил ее вброд, составил бы о ней совершенно другое мнение и лишился бы многих приятных связанных с ней воспоминаний. Мне никогда не приходило в голову, что между источниками и Лагуной существовала какая-либо связь: в водоеме угри никогда не были заметны, не попадали в сети, хотя в последнее время их там изредка встречали, в том числе и в рыболовных снастях.

Угри были самыми противными существами, которые я когда-либо встречал в юные годы, – длинными, узкими и энергично извивающимися. Я слышал, будто половинки разрезанного угря могут соединиться и превратиться снова в полноценное тело. Из-за этого я смотрел на угрей как на ужасных сказочных чудовищ. Им также было свойственно – и я это видел собственными глазами – обвиваться вокруг ног людей, шагающих рядом с ними или ступающих в родник; снять этих тварей с ноги было непросто. Я также слышал истории про то, что угри могли, извиваясь, свернуть человеку ногу. А один знающий хуторянин, много где побывавший и много чего повидавший, рассказывал мне, что угри иногда встают на хвост и таким образом под покровом ночи перемещаются между источниками, порой на длинные расстояния. Наткнуться на них в ночной тьме было бы не очень приятно.

В Сюдюрсвейте считали, что существует три вида угрей – тресковые, змеевидные и электрические. Тресковые угри были не такими гадкими, как остальные. Змеевидные угри жили под землей и, выползая из нее, могли обвиться вокруг твоей ноги – например, когда ты ходишь по болоту. Понятно поэтому, что они были крайне отвратительны. Электрические угри, как и молнии, содержали электричество и могли убить человека, ударив его током в ногу. Ходили слухи, будто как-то раз такой угорь убил человека, переходившего вброд Лагуну в Хестгерди, и тот упал замертво. Но в юные годы я был настолько невосприимчив к смертельным опасностям, что это ужасное происшествие никоим образом не заставило меня поверить, будто в Лагуне Брейдабольсстадюра тоже могли водиться электрические угри.

Однако после того, как я начал косить траву на лугах Стоура-Гюль или Литла-Гюль – их жители Хали использовали для сенокоса, ежегодно чередуя – я с опаской приближался к источникам, зная, что в них водятся угри, и старался в них не наступать. Когда мне приходилось переходить через ручьи, я всегда искал возможность их перепрыгнуть. Если же таковой не было, я, набравшись духу словно берсерк, перебегал водную преграду, будто птица в полете, издавая какой-нибудь древний боевой клич, например: «Быстро же я тебя перебежал, чертова ты дрянь!»

Над дорогой возвышались прорезанные лощинами холмы, которые образовались в результате оползней, веками сходивших с гор во время дождей. Некоторые холмы были очень древними, заросшими травой, – их облик ничем не напоминал об оползнях. Другие были помоложе, покрытые только мхом. Некоторые оползни были совсем молодыми, на них вообще не было никакой растительности.

В этих местах все имело свои названия, которые пробуждали мысли и чувства. За каждым таилась какая-то история, чаще всего давно забытая. Эти имена вызывали одинаковый интерес и когда ты начинал о них думать, и когда заканчивал, не получив ответа.

Например, красивая полянка, достигавшая подножия горы, носила имя Гвёндар-Торва (Полянка Гвёндюра). Я часто размышлял об этом названии. Кто был этот Гвёндюр и почему полянку назвали в его честь? Наверняка за этим стоит какая-то история. Но ее никто не знал – тот Гвёндюр теперь совершенно забыт, лишь его имя осталось жить в названии.

К востоку и вниз от Гвёндар-Торвы на склоне горы была поросшая травой теплая лощина Боргар-Кваммюр (Лощина Овчарни). Она получила свое имя от круглого загона, построенного неизвестно когда на ее западной оконечности чуть выше дороги. Я часто там останавливался, если в этом месте пролегал мой путь, рассматривал покинутую овчарню, долго о ней размышляя. Мне она казалась сооружением, имевшим мужской характер, хотя и подряхлевшим, начавшим разваливаться. Из стен овчарни уже выпало несколько камней, бесцельно лежавших в траве, которой обросли развалины. Кто поставил эти камни? Как звали этих людей? Когда они жили? Как выглядели? О чем беседовали во время постройки загона? Может, о каких-то важных жизненных истинах, которые теперь забыты? Возможно, они знали смысл жизни, который сейчас утерян. Или, вероятно, они разговаривали о падеже овец в Сюдюрсвейте из-за голода весной, либо о том, каков летом будет сенокос? Я пытался выведать это, наблюдая, как камни лежали в стенах: были ли эти каменщики умными людьми и как они могли мыслить? Понять это было трудно, хотя я сразу догадался, что речь шла о толковых строителях. И я часто спрашивал у камней: «Где эти люди сейчас?» Это была главная загадка жизни в Сюдюрсвейте.

Я нередко размышлял о несчастных овцах, слонявшихся по этим открытым развалинам в метели и зимние морозы, чаще всего изнывая от сильного голода. Стены овчарни наверняка помнят множество таких страданий. Людям тогда было невдомек, что зимой овец нужно было содержать в закрытых помещениях. Глупость, укоренившаяся в головах и сердцах исландцев, была огромной. А сочувствие к безмолвным существам – малым.

Я порой останавливался у камня, стоявшего у дороги чуть пониже с восточной стороны развалин загона. Это был достаточно старый валун, повидавший не одно поколение людей, которые проезжали по этому пути. Более ста лет назад, когда поэт Торстейдн Мастеровитый рос на Герди, у того валуна было достопочтенное имя – Хайгюр (Медляк). Иногда на него залезали люди, чтобы сесть на лошадь. Но в наши дни валун никто не использовал, и его имя хранилось в памяти лишь самых пожилых хуторян. Как-то с горы сошел оползень, окружив валун со всех сторон, из-за чего тот уменьшился в размерах.

Восточнее Боргар-Кваммюра был холм под названием Хамар. Если кто-то ехал мимо горы с востока, из Хали он прежде всего был виден у Хамара, а ехавшие в противоположном направлении исчезали из виду к востоку от холма – тогда создавалось впечатление, что эти люди переставали существовать.

Было любопытно следить, как кто-нибудь поднимался вверх к Хамару. Мы, дети, стояли на улице и наблюдали за ним: «Кто это может быть на подходе? И куда он направляется?» Мы бежали домой и говорили: «Кто-то едет к Хамару!»

После этого мы тут же выбегали обратно и продолжали следить за путешественником. Вот он съезжает с Хамара и исчезает в Боргар-Кваммюре. Теперь подъезжает к осыпи Боргар-Скрида. А сейчас быстро скачет между нею и другой осыпью Гердис-Скрида. Кто же это? У кого конь такой масти? Вот всадник проезжает мимо Гердис-Скриды. Едет ли он на запад? Будет интересно посмотреть. Нет, он переезжает ручей Вёд. А теперь путник явно направляется на один из хуторов Брейдабольсстадюра. Но на какой именно? Вот он пересекает Восточный ручей. Ага, путешественник едет не в Герди – значит, либо в Хали, либо в Брейдабольсстадюр. Было бы досадно, если он, проехав мимо трех хуторов, не заедет в Хали – ведь на его пути остались только наше местечко и Брейдабольсстадюр. Путник явно собирается не в Эйр. Он может проехать по дорожке наверх из Гломпы. Что он сейчас и сделал. Я весь в напряжении. Раз, два, три, четыре, пять и… – проклятье! – всадник спускается с Гломпы и несется галопом на своей проклятой кобыленке, словно демонстрируя Хали свое презрение, а затем направляется по тропе Мессюгётюр вниз к Брейдабольсстадюру. Меня постигало страшное разочарование. Все представлялось в черном цвете, если ты пропускал гостя – тогда остаток дня я испытывал ненависть к тому хутору, куда посетитель заворачивал.

К востоку от Хамара простиралась лощина Ревастейнс-Кваммюр (Лощина Песцового Камня). Она была названа по находившемуся там большому камню, названному Ревастейдн (Песцовый камень). Никто не знал, каким образом он связан с песцами. Неподалеку у дороги располагался Торлаухс-Энни (Выступ Торлаукюра). Неизвестно, в честь какого Торлаукюра он был назван. Совсем рядом еще находился Бискюпс-Энни (Выступ Епископа). И в этом случае не было понятно, при чем тут епископ. Далее начинался Маркалейти (Холм Меж). Там были межи между землями хуторов Брейдабольсстадюра и Сльетталейти.

Сльетталейти (Ровный Склон) находился на довольно крутом ровном склоне чуть ниже его середины на достаточном расстоянии на восток от Маркалейти. От Хали туда было почти полчаса ходьбы. От Сльетталейти открывалась большая и красивая панорама на восток и юго-запад и вдаль на море. Сверху над хутором возвышались высокие скалы, стоявшие совсем рядом, потому что горный склон с восточной стороны горы был круче, чем с западной. Со скал время от времени сходил камнепад, и в самый неожиданный момент на склоне появлялись новые причудливые камни, приходя иногда с треском и грохотом, иногда тихо, словно дýхи из другого мира. В том месте у дороги стоял валун, из которого, как казалось, исходил яркий свет[78].

Хутору в Сльетталейти, за исключением бадстовы, всегда угрожал камнепад. Бадстова была построена ниже большой глыбы, которая и защищала ее от падения камней. Никто не знал, откуда появилась та глыба. Иногда в сильные дожди на луг сходили оползни. В такие дни, бывало, жители Сльетталейти уходили на запад в хутора Брейдабольсстадюра, опасаясь, что оползень мог накрыть их дома.

Какому-то поэту из Сюдюрсвейта показалось, что Сльетталейти – это неверное название, и он сказал следующую вису, которую я выучил еще в детстве:

Сльетталейти – имечко плохое!

Лучше бы «Покатый Склон»

был тот хутор наречен.

Сльетталейти был совсем не старым хутором. Его, по-моему, построили в 1829 году. Раньше хутор стоял восточнее, в четырнадцати минутах ходьбы от нынешнего хутора, у ровной лужайки перед горным склоном с западной стороны Стейнасандюра (Песков Камней) и назывался Стейнар (Камни). Там часто бывал штиль, даже когда ветра доходили на запад до хуторов Брейдабольсстадюра. В Сльетталейти виднелись крупные развалины, поросшие травой. На склоне за ними была масса крупных валунов и глыб, отколовшихся от нависающих над склоном скал. Нигде в округе не случалось таких частых и сильных камнепадов, как рядом со Стейнаром – причин этого никто не знал. С западной стороны кухни протекал небольшой ручей, впадавший на юго-западе в Лагуну, находившуюся неподалеку от хутора. В этот ручей заходила форель, и, как рассказывают, порой ее бывало так много, что хуторяне ловили эту рыбу голыми руками у западной стены кухни.

Хутор Стейнар находился в низине. Оттуда виднелся разве что узкий край моря между гребнем пляжа и горизонтом. Однако там было очень уютно и часто царила прекрасная безветренная погода. Пологий холм перед хутором простирался до Лагуны. Его называли Стейнабали (Холм Камней). Раньше там был луг, который путники часто преодолевали галопом, направляясь с востока песков Стейнасандюр.

К востоку от хутора камней было уже меньше: скалы постепенно понижались, и, соответственно, камнепады были не такими частыми и сильными. Чем восточнее, тем больше травы было на склонах и тем приветливее они становились. Дальше скалистый гребень понижался и переходил в песчаную косу на востоке у Стейнасандюра почти в двадцати минутах ходьбы на северо-восток от старого хутора. Склон к востоку от Стейнара назывался Хлид (Склон) – жители Сльетталейти так и говорили: «Пойти на Хлид». То место очаровывало своей заброшенностью, там царила тишина и глубина, и во всем, что ты видел, чудился какой-то скрытый смысл. Мне казалось, что я стал бы великим мудрецом, будь у меня время просидеть в одиночестве на склоне Хлид. Но я всегда куда-то торопился и поэтому пропустил возможность набраться мудрости.

Ниже Хлида возвышались одиночные скалы. Одна из них, Моса-Клеттюр (Мшистый Утес), была покрыта шапкой из мха. Как-то раз два человека с хуторов Брейдабольсстадюра, возвращаясь с гор, в начале сумерек прошли короткий отрезок пути перед Моса-Клеттюром. Один из путников был ясновидящим. Проезжая, он увидел у скалы женщину, делавшую какую-то ручную работу. Этот человек спросил спутника, не видит ли тот женщину. Но он, не имя сверхъестественных способностей, ответил отрицательно.

Неподалеку на северо-запад от Моса-Клеттюра под горным склоном близко друг к другу находились еще две скалы, служившие естественными стенами расположенного между ними загона. Это был загон Стейнара, иначе называвшийся Глейпа (Поры). Туда сгоняли овец, ходивших на пастбище Стейнара, нынче пастбище Сльетталейти. Его также называли Стейнадалюр (Долина Камней). Впрочем, это даже была и не долина, а неровный горный склон на северной стороне горы, южнее которой располагались и хутора Брейдабольсстадюра, и Сльетталейти с прежним Стейнаром. Эта огромная величественная гора называлась Стейнафьядль (Гора Камней), у ее северного подножия были рощи Фагри-Скоугюр (Красивый Лес) и Бадна-Скоугюр (Детский Лес). При чем тут дети? Неизвестно.

Севернее склона простирался высокий кряж, поросший травой, деревьями и ягодными кустарниками и украшенный, словно поясом, шедшим от склона горы на восток, обрывистыми скальными стенами. Его называли Виндаус (Ветреный Кряж). К востоку от горного кряжа в старые времена находился хутор Виндаус, который впоследствии был заброшен из-за сильной эрозии почвы. Ни в памяти людей, ни в записях не сохранилось точное расположение этого хутора. Исландцы мало интересовались измерениями и всяческой подобной писаниной. Ориентирование исландцев в пространстве в лучшем случае выражалась словами «где-то», «примерно», «наверное», а время доения коров определялось по положению солнца. Впрочем, Виндаус существовал не только в легендах, поскольку под хуторами Брейдабольсстадюра и Каульвафелльсстадюром существовал пляж, называемый Виндаус-Фьяра. Он примыкал к восточной стороне песков Сльетталейти.

В загон Глейпа овцы всегда заходили неохотно. Почему – никто не мог понять. Скалы, служившие боковыми стенами загона, выступали дальше передней стены, где была дверь, – казалось, будто они с распростертыми объятиями встречают овец, зазывая их в загон. Но стоило овцам приблизиться к двери, как они пугались без видимых причин и с большой неохотой заходили внутрь. Из-за постоянных проблем с загоном овец, длившихся на протяжении десятилетий, а может быть и веков, Глейпа был заброшен. Никто ничего не понимал в происходящем, кроме, наверное, одного человека. Немного западнее, рядом с развалинами Стейнара, был возведен новый загон, в который овцы заходили без проблем. Этого тоже никто не мог понять.

Так почему же скот охотно заходит в одни загоны и противится другим? Это – одна из многочисленных загадок жизни, которые неподвластны разумению людей. Но тут точно должна быть какая-то причина!

В моей юности на Сльетталейти жил один мой близкий родственник, которого я прекрасно знал. Он был умным, честным и жизнерадостным человеком, здоровяк душой и телом и просто хороший человек. Он подарил мне огромный камень с горного склона к востоку от Сльетталейти, а также по одному такому камню моим родичам – Бенедихту и Рагнару. Этот человек всю жизнь замечал то, что проходило мимо внимания других, и поэтому никогда не делал скоропалительных выводов. Он мне как-то сказал: «Мне всегда становится плохо вблизи Моса-Клеттюра. Я уверен, что там произошло что-то нехорошее». Про Глейпу он рассказал вот что: «Однажды мы гнали овец в Глейпу – как всегда, с трудом. Вдруг за дверью загона я заметил некое существо, но толком не рассмотрел его». Овцы, однако, будучи ясновидящими, прекрасно его разглядели.

В другой раз этот человек хлопотал по овцам рядом с развалинами Стейнара. Там он увидел Торстейдна Йоунссона из Уппхуса у горы Каульвафедль в Сюдюрсвейте, стоящего на руинах одного дома. Торстейдн был в светло-коричневых чулках с белой тесьмой и опирался на шест. Наш рассказчик загонял овец в сарай и не имел времени поприветствовать посетителя. Спустя пару минут он освободился, но Торстейдн уже исчез. Рельеф там такой, что Торстейдн никак не мог уйти из поля зрения за столь короткое время, да и не верилось, что он мог отправиться в путь, не переговорив с хозяином. Спустя два дня рассказчик опять пошел к овцам в Стейнар. Там он увидел Торстейдна на том же месте на тех же развалинах в тех же светло-коричневых чулках с белой тесьмой, опирающегося на тот же шест, и в этот раз это действительно был Торстейдн! Разговорившись с хозяином, тот сказал, что двумя днями ранее его здесь не было. От его хутора до Стейнара около часу ходьбы, причем нужно пересекать пески Стейнара и переходить вброд речки.

Немного на запад от Сльетталейти поблизости от дороги к жилому дому на хуторе лежит валун. Проходя мимо, мой родич постоянно видел там какое-то существо. Как ему казалось, оно выскакивало из-под валуна и неслось к Лагуне. Наш рассказчик никак не мог разглядеть его, но всегда-всегда, и днем, и ночью при встрече с ним испытывал сильное и очень неприятное чувство.

Этот человек мог рассказать еще множество таких историй, демонстрирующих, что окружающий нас мир далеко не весь такой, каким кажется на первый взгляд.

Хутор Стейнар был построен в прошлые века на земле Брейдабольсстадюра, которая относилась к церковным землям – впрочем, неизвестно, было ли так изначально. По-видимому, участок на какое-то время вышел из состава церковных земель; об этом можно судить, поскольку в 1602 году священник Кетидль Оулафссон из Каульвафедля выиграл судебный иск о возвращении земли храму.

Последним жителем Стейнара был Ингимюндюр Торстейнссон из Федля в Сюдюрсвейте. Он был братом Гвюдни с Рейниведлира, моей прапрабабушки. Ингимюндюр был умным человеком, хотя и казался чудаковатым. Рассказывали, что он никогда долго не жил на одном и том же месте, «переворачивая», то есть перестраивая все развалины, где селился. Ингимюндюр сочинил о Стейнаре следующую вису:

В Стейнар хлев никто не строит

И ограду не кладет:

ведь гора с усмешкой злою

валуны в атаку шлет.

Иль Кальдаау хочет смыть,

что успели починить…

Старуха Оддни с Герди сказала об этом стихотворении Ингимюндюра: «Ему не следовало было без особой надобности сочинять про это стихи и таким образом настраивать против себя природные силы».

Как потом стало известно, силы природы действительно не преминули отомстить за это стихотворение. В ночь на 7 июля 1829 года с горы, находящейся рядом с хутором, начался страшный камнепад, а Кальда-Квисль (Холодный Ручей), который Ингимюндюр назвал Кальдаау (Холодная Река), с большим шумом хлынул с востока с песков Стейнара и разлился на поляне перед хуторскими постройками. Это случилось глубокой ночью. Хуторяне повыскакивали из постелей, и в этой неразберихе у жены Ингимюндюра случились схватки, после чего она родила ребенка под валуном неподалеку от хутора. Тот камень был хорошо известен в моей юности. Все происходящее случилось во время ливней, которые в Сюдюрсвейте под горами могут быть ужасно сильными.

Ребенок, родившийся у валуна, оказался мальчиком, его окрестили Сигюрдюром. Когда он вырос, то стал одним из лучших фермеров своего времени в сисле Восточного Скафтафедля, несмотря на то что был рожден у валуна. Законы природы, очевидно, не обращают внимания на такие мелочи.

Сигюрдюр жил в Квискере в местности Эрайви, где был старостой общины. Он представлял сислу Восточного Скафтафедля на собрании на Полях Тинга[79]. Про Сигюрдюра говорили, что у него были необычные глаза из-за молний и камнепада, случившихся в ночь, когда он родился. Известно также, что Сигюрдюр был ясновидящим и мог предвидеть приход гостей – причем это предчувствие его никогда не обманывало. От его двух дочерей пошел род квитскеровцев. Я знал одну из них, она была радушной и талантливой женщиной.

Во время упомянутого происшествия или сразу после него хутор Стейнар был заброшен, и Ингимюндюр построил новый на западном склоне и назвал его Сльетталейти. Там время от времени слышались тяжелые и сильные удары, происхождения которых никто не понимал. Некоторые считали, что звуки исходили из крупного валуна, находившегося за порогом бадстовы, а другие – что из маленькой кузницы к востоку от того же камня. Те удары слышали две или три семьи, которые поочередно жили в Сльетталейти, начиная с самого конца XIX века и вплоть до конца 1940-х годов. Звуки иногда слышались на протяжении длительного времени, и нередко это случалось средь бела дня.

19

Выше по склону, под которым стояли хутора к югу от песков Стейнара, поднимались весьма крутые скалы. В первые годы моей жизни, смотря на них со стороны хуторов, я видел всего лишь голые каменные стены. Но когда я начал подбираться к этим скалам, те словно оживали, и меня поразила та неоспоримая истина, что они переполнены удивительной жизнью. Я не понимал, чтó эта жизнь собой представляла, но чувствовал ее присутствие, и от нее исходила такая мощь, что, когда я смотрел в ту сторону, меня покидали силы. Тогда я пытался привести себя в чувство, поворачиваясь к скалам спиной и глядя на океан. Но осознать его с такой высоты мне тоже было не под силу. У меня кружилась голова, когда я сверху смотрел на море: его ширь выглядела ужасающей, а корабли – едва заметными и ничтожными. Тогда я словно оказывался меж двух огней.

Я пытался избавиться от ощущения собственной беспомощности: начинал смотреть в сторону, на юго-запад, где были пески Брейдамёрка. Я глядел поверх песка на островок Ингольфсхёвди, находившийся на западе рядом с районом Эрайви, в двенадцати часах ходьбы от Хали. Глаз радовали блестящие на солнце ручьи, протекавшие через тот пляж, а также сияние лагун к северу от песков – там вдали всегда происходило что-то необычное.

Скалы громоздились друг на друга, образуя гряды правильной формы. Находясь в Хали или Герди, я нередко их пересчитывал. Их было от двадцати одной до двадцати трех, если считать от самой нижней точки до края; некоторые были явно шириной во много саженей. Скалы были самой разной высоты, и я обратил внимание – чем они были выше, тем менее высокими казались, если смотреть на них со стороны. В чем тут дело? Может быть, их строитель устал от этой кладки – гряда за грядой, в которой, похоже, не было никакого смысла? Гребни были разноцветные: темно-серые, светло-серые, розовые, темно-синие, красные и багряные.

Гребни скал сходились, образуя уступы. Некоторые из них были достаточно широкими. Другие же – столь узкими, что по ним нельзя было пройти. На некоторых находились полоски зелени, а кое-где поросшие травой пещерки. Там, скорее всего, было намного интереснее, чем на лугах и склонах, и оттуда мир наверняка выглядел совершенно по-иному. В хорошую погоду я иногда не мог удержаться от желания забраться туда, изучить растущие там травы, подольше посидеть в безветрии под лучами солнца, глядя на хутора, море, а также виды за песками Брейдамёрка. Может быть, я увижу оттуда дым, идущий с кухни в Квискере? Было бы больше похоже на сказку – увидеть этот дымный столб с хутора, находящегося более чем в пяти часах ходьбы. Наверняка в Квискере, который так далеко отсюда, готовят что-то необычайно вкусное.

В скалах было множество неглубоких расщелин, впадин и русел. В сильные ливни из каждой расщелины, впадины и русла лился ручеек, и тогда по всей горе звучала легкая радостная песня – не чета песням, записанным на магнитофонную пленку.

Множество мест в той скалистой местности имело имена, рассказывавшие какую-то историю из природы или духовной жизни людей. Практически все эти названия были весьма простыми и бесхитростными, прямо как люди: Походный Уступ, Уступ Голубики, Зияние, Розовый обрыв, Высокий обрыв, Дягилево Место, Полянка Водопада, Скалистый, Гребень Конси[80], Дырища, Корневое Ущелье и множество других.

В Роутаргиле (Корневом Ущелье) находилась пещера Роутаргильс-Хедлир. Там в прежние времена зимой устраивали лежбище овцы, когда их еще не принято было держать на хуторах. Соответственно, в пещере накапливалось много овечьего помета, который изредка оттуда выгребали, а после этого на пляже Брейдабольсстадюра люди всегда обнаруживали что-то нужное. Это таинственное существо, жившее в пещере, в благодарность приносило на взморье полезные находки. Я никогда не слышал от людей, какого именно рода было это существо: тролль, женщина из скрытого народа, дух страны или, может быть, Бог, желавший, чтобы эти измученные, бродящие в мороз по горам овцы находились в чистоте? Однако слишком часто чистить пещеру не следовало – нужно было дождаться, чтобы помет накопился в достаточном количестве. Иначе таинственный житель пещеры подумал бы, что его обводят вокруг пальца, и воспрепятствовал бы тому, чтобы море выносило на пляж то, чем можно поживиться. В наши времена овцы уже много лет не отлеживались в пещере, и поэтому оттуда нечего было выгребать, а на берег, соответственно, больше не выносило ничего интересного.

На уступах, порогах и краях скал то здесь, то там торчали каменные фигуры, выглядевшие как конусы, шпили или острые выступы. Поначалу я думал, что это были скалы неправильной формы, сформировавшиеся таким образом в момент образования горы. Но став постарше, я начал разглядывать их более обстоятельно. Иногда я сидел с северной стороны ограды и долго-предолго смотрел на них. Лучше всего было делать это под лучами солнца. Тогда я замечал, что тени у этих выступов напоминали живые существа. Было очень странно смотреть на них при ярком солнце. Каждый выступ отбрасывал тень, которая перемещалась по мере движения солнца на запад и оживала. Таким образом я убеждался, что скалы жили беззвучной, бесхитростной жизнью. Они полностью меняли свой облик, переставали быть скалами и превращались вместо этого в огромную картинную галерею. Это было крайне необычное зрелище. Неужели никто до меня этого не видел? Я не осознавал символического значения этих произведений искусства столь хорошо, как люди понимают его в наши дни. Но я четко видел, что они из себя представляли.

Я не понимал, чтó мог символизировать арабский шейх, стоящий на скале. Но я видел, что это был благородный вождь, направлявшийся верхом на восток. Он выглядел точно так же, как скачущий на лошади шейх, которого я видел где-то на картинке.

Выше него на высоком выступе сидела, вытянув ноги, девушка. Было четко видно, что она пристально смотрит на что-то вдали, прихода чего-то ожидает. Девушка не глядела на арабского шейха, и он тоже не уделял ей внимания. Девушка сидела ко мне затылком, наклонив голову, так что ее лица я не видел. Но я видел одну из ее грудей – упругую и большую. Однако она не пробуждала во мне никакого влечения.

Над девушкой стояла высокая старуха в длинной куртке, с большим телом, но маленькой головой – казалось, что ей на плечи нахлобучили шишку. Старуха была немного сутулой, похожей на одну из ведьм, которых я видел в какой-то книге, возможно, в «Белоснежке и семи гномах». Как мне казалось, старуха замышляла что-то недоброе по отношению к девушке. Кроме того, к востоку от шейха чуть ниже него сидел старый толстый кот.

Под котом стоял священник в рясе с воротником в позе, в которой говорят речи. Мне пришла в голову мысль, что священник на самом деле проповедовал скрытому народу в скалах Хамарсклеттар. Может быть, священник говорил им: «Никогда не заманивайте ребятишек в скалы!» (Однажды дети с хуторов Брейдабольсстадюра играли на льду Лагуны перед горой. Это было в сумерки, и одного из мальчиков чуть не заманили в скалы.) За священником сидел светлый человек в светлой тунике. Может быть, это был Иисус Христос, советующий священнику, как следует разговаривать со скрытыми жителями?

Утес Гердис-Таунги был произведением искусства, казавшимся на первый взгляд неприятным. Он был похож на переднюю часть черепа человека, неулыбчивого и мрачного. Этот незнакомец, выступая из скал, возвышался над Герди.

На самой вершине на фоне небесной синевы красиво смотрелся гребень горы. Когда над ним проносились тучи, то казалось, что он быстро бежал. А если ты его долго рассматривал, вся гора будто начинала быстро двигаться. Вот таким непостоянным является и весь наш мир.

Гребень горы повсюду имел неровности, столбы и пики. Пик Гердис-Тиндюр находился выше Гердис-Таунги, а я, научившись находить Полярную звезду, обнаружил, что он немного отклоняется на восток от оси юг – север, если ее проложить из Хали. На передней стороне пика виднелся высокий длинный обрыв – будто собрание картин, выгравированных в камне. Художники называют их барельефами. Однако они ничуть не ниже других рисунков[81]. В Сюдюрсвейте их называли «резными картинами». Я любил сидеть у северной стороны хуторской ограды, погрузившись в глубокие размышления на их счет.

К востоку от Гердис-Тиндюра на большой высоте находилась длинная впадина Сльеттиботн. Там пышно росла трава, а на дне торчали обломки скалы. Я часто видел гуляющих там овец, которые то щипали траву, то лежали и отдыхали. В первом случае можно было видеть по их движениям, насколько они довольны пищей: если овцы много перемещались, то трава была не очень вкусной или даже совсем не вкусной, а если же они долго щипали ее на одном и том же месте, то трава наверняка была вкусной или даже очень вкусной. Вот так по поведению овец можно было выведать информацию о траве в Сльеттиботне. Это было похоже на то, как ученые несколькими десятилетиями позже начали исследование космоса при помощи дистанционно управляемых ракет. Овцы в Сльеттиботне были аналогичны таким ракетам. Может быть, подобные исследования впервые были начаты в Сюдюрсвейте?

Я с удивлением смотрел на овец, находившихся на такой высоте, и задумывался: кто их владельцы? Наверное, эти люди удивляются, когда видят с хуторов свой скот на такой высоте. Кто знает, может, овцы видят меня, стоящего тут, на холмике у хлева? Наверное, они также по утрам наблюдают за дымом с Квискера в безветренную погоду? Наверное, их поражает, насколько широко море. От островов Хродлёйхсэйяр до горизонта намного дальше, чем от берега до островов. О чем сейчас думают эти животные? К тем, кто находятся вдали, всегда приходят замечательные мысли. А приблизишься к ним – ничего примечательного там и нет. Вероятно, овцы думают: «Меня, наверное, забьют этой осенью?» Ничтожества!

Летом в солнечную погоду и жару я очень завидовал этим созданиям. Особенно когда нужно было идти заносить в дом кизяк или убирать сено, если его было много на земле. Тогда я изо всех сил молил Бога превратить меня в овцу, гуляющую по Сльеттиботну. Но я хотел бы успеть вернуться к человеческому облику до того, как настанет время забоя овец. Однако Бог никогда не внимал моим мольбам ни в этом случае, ни в других, и поэтому наш союз был расторгнут еще в начале моей жизни. На самом деле я никогда особо не верил в Него, но притворялся верующим, когда подобострастно просил в молитвах о чем-нибудь. Однако я не имел управы над чувствами, и поэтому мои молитвы были обманом Господа. И, как я думаю, в Сюдюрсвейте люди точно так же пытались Его обмануть. Я это видел по их лицам. У меня было подозрение, что обмануть Бога пытался и мой отец. Он был немного философом. Подозревал я в этом и мать. Ее больше интересовали романы, она лучше умела читать вслух, чем кто-либо другой, чье чтение я когда-нибудь слышал. Но отцу не нравились выдумки, так как сам он был крайне правдив и каждое данное им слово было так же непреложно, как буква, записанная на бумаге. Я полагал, что Бога никогда не обманывали Оддни с Герди и, возможно, также мой дед Стейдн. Дед Бенедихт был веселым и жизнерадостным человеком, и было трудно определить, насколько серьезно он воспринимал Бога. Думаю, что бабушка Гвюдни, страдавшая сильным артритом, относилась к Господу с бóльшим почтением. Я считал, что ни у кого в мире нет настолько интересной жизни, как у овец на вершине горы под солнцем и с изобилием травы.

Мне казалось неправильным, что с Хали не было связано никаких названий местности. От Брейдабольсстадюра были образованы следующие названия: хутор Брейдабольсстадюра, лагуна Брейдабольсстадюра, пляж Брейдабольсстадарфьяра. К Герди относились осыпь Гердис-Скрида, лощина Гердис-Кваммюр, утес Гердис-Таунги, пик Гердис-Тиндюр. А почему не было подобных топонимов, образованных от Хали? Почему никакое место не могло быть названным по нашему хутору? Ведь в Хали такой же крупный участок земли, как и в Герди. И с Хали открывается более широкая панорама. На нашем хуторе есть роскошные парные дома, а в Герди – всего лишь амбар и невзрачный жилой домишко. И дорожка в Хали красивее, чем в Герди. В Хали есть уборная, а в Герди – нет. Так почему же нет мест, именуемых по Хали? Это, должно быть, про́клятое имя. Все хотят произносить его как можно реже. Впрочем, Герди – тоже не самое величественное название. Когда его произносят, я вижу человека, раздавливающего пальцами гриб-дождевик. Почему Эйдню-Кваммюр (Лощина Судьбы), находящаяся выше Хали, не называется Хала-Кваммюр (Лощина Хали) подобно тому, как лощина у Герди называется Гердис-Кваммюр (Лощина Герди)? Здесь какая-то несправедливость. И нет никакой логики.

Из-за того, что Герди присвоил себе горный пик, возвышающийся над хутором, Хали, как мне кажется, вполне заслуживает того, чтобы объявить права на следующий пик к западу и назвать его Хала-Тиндюр (Пик Хали), благо он находится более или менее прямо над нашим хутором. Но вот кому-то понадобилось назвать его Фоссторвю-Тиндюр (Пик Лужайки у Водопада)! А это – самый высокий пик на скалах. Было бы более чем справедливо – и это совершенно изменило бы отношение к этому чертовому хвосту – если бы пик назвали Хала-Тиндюр. Когда смотришь с Хали, то Фоссторвю-Тиндюр кажется немногим выше, чем Гердис-Тиндюр. Но если выйти на пляж, то Фоссторвю-Тиндюр вырастает, а Гердис-Тиндюр остается таким же. Вот Фоссторвю-Тиндюр вознесся в высоту во всей своей торжественной первозданности и благородстве. Этот пик казался мне похожим на моего отца, когда тот уже умылся и расчесал бороду, но еще не выехал в Каульвафелльсстадюр на собрание по установлению налоговых сборов.

Самое удивительное для скал название было у Квеннаскаула-Тиндюра (Пик Женской Хижины). Он находился неподалеку от юго-западной оконечности Фоссторвю-Тиндюра. Этот огромный утес был отделен от основания гребня глубоким ущельем, по которому, вероятно, можно было пройти. Над гребнем возвышались, словно большой палец и мизинец, два столба. А еще они были похожи на стоячие уши исландской собаки, потерявшей верхнюю половину левого уха в любовном приключении.

Как я слышал, никто не знал, залезал ли кто-либо на эти столбы. Это были отвесные скальные стены, на которых нигде нельзя было поставить ногу – по крайней мере, так они выглядели, если смотреть на них с Хали. Это делало их крайне интересными. Я часто смотрел на эти столбы и, бродя в одиночестве, бормотал: «В древние времена люди были намного сильнее и проворнее, чем нынче, и наверняка гораздо более ловко умели лазить по скалам. Возможно, какой-нибудь богач из Сюдюрсвейта и известный скалолаз залез на один из столбов и спрятал там свои деньги в жестяной коробке, чтобы играть ими после смерти. Люди так иногда делали. И деньги все еще находятся там. Богачу наверняка казалось интересным играть с деньгами на таком высоком столбе на горе. И ему там обеспечено полное спокойствие, никакой опасности, что кто-то подберется и заберет деньги. Богач наверняка уже давно перестал возвращаться с того света.

Исследовал ли кто-нибудь столбы на предмет того, возможно ли на них залезть? Мне в это не верилось. Может, следовало изучить их с северной стороны? Я не видел в этом смысла. Нечасто случалось, что кто-либо выходил на край горы за гребнем. Наверное, вполне можно было бы залезть на столбы с другой стороны, несмотря на то что с юга они кажутся неприступными. Так часто и бывает. Люди говорят: „Здесь никто не пройдет“. А потом оказывается, что это вполне возможно, когда кто-то берет и пробует.

– Сегодня слишком плохая погода для выхода в море, – говорят люди.

А потом приходит старшóй лодки, смелый и знающий моряк, и говорит:

– Думаю, нам нужно попытаться выйти в море.

– Но сегодня неподходящая погода. Поднялся ветер с юго-запада, да еще этот чертов прибой, – отвечали ему другие.

Тогда старшой говорит:

– Мы сегодня ничего не потеряем, даже если сходим на пляж и посмотрим на море.

Тогда все пошли на берег, где простояли некоторое время перед волнующимся морем. Потом спустили лодку на воду и исчезли с ней за гребнем пляжа – больше ничего не было видно, только песок. Но когда солнце уже прошло расстояние в четыре своих диаметра, появилась покачивающаяся на волнах лодка, на которой люди гребли в сторону берега. Значит, все оказалось проще простого и по времени заняло лишь четыре диаметра солнца, а рыбаки, вероятно, получили пятнадцатую долю рыбы каждый.

А как было с Конса-Камбюром (Утесом Конси)? Никто не был таким безумцем в Сюдюрсвейте, чтобы на полном серьезе рассматривать возможность забраться на эту скалу – для этого понадобилось бы перепрыгнуть глубокое и довольно широкое ущелье, и все говорили: „Туда невозможно добраться“, да и никто ранее не пытался это совершить. И все так считали, наверное, еще со времени заселения Исландии. Я думаю, что с этим были согласны Хроллауг и его сын Эцур Клиногор. Все овцы, застревавшие на том утесе и начинавшие голодать, долго и мучительно умирали от голода на глазах людей с хуторов Брейдабольсстадюра и всех тех, кто там проезжал по дороге.

Но что делает Конси, никчемный работник в Герди, пользовавшийся, может быть, наименьшим уважением среди всех мужчин в Хали и соседних двух хуторов? Он идет вверх от Герди, направляясь к утесам, прыгает через ущелье на скалу в восточном направлении и спасает находящуюся там овцу, умирающую от голода. Это удалось, несмотря на то что люди многие века в это не верили. Таким прыжком Конрауд обессмертил свое имя, поскольку впоследствии скалу назвали в его честь, и это имя будет с ней до тех пор, покуда стоят скалы и существует этот мир. Такова жизнь людей.

Не то же ли самое может произойти со столбами? Пытался ли кто-либо забраться на них? Я собираюсь это попробовать, когда вырасту. Попытаюсь выйти из ущелья за скалой. Там меня никто не увидит. Найду ли я деньги? Эх, тогда будет весело жить – я смогу купить большую карту Европы, таких же размеров, как у Эйольвюра в Рейниведлире, потом карту Исландии, и третью – карту всего мира, которая будет намного больше и красивее пестрых ярких карт в „Народной энциклопедии“ и на которой будут красиво выгравированы горы. Иметь такую карту перед глазами – одно удовольствие.

Но не может ли быть других кладов, скрытых на столбах? Вероятно, ирландские отшельники были хорошими скалолазами? Может быть, они забрались на один из столбов и оставили там в прочном ящике записи с историей своего плавания в Исландию и проживания под горой Папбилис-Фьядль? Кто его знает… Ирландцы сбросили колокола в ущелье Клюккюгиль, после чего бежали из Сюдюрсвейта, чтобы прибывшие туда язычники их не нашли. Но разве они не могли с тем же успехом спрятать на одном из столбов в водонепроницаемом ящике рукопись с историей, которая не может быть прочитанной, пока исландцы не обратятся в христианство, не научатся читать и писать, а также испытывать уважение к написанным буквам? Наверняка монахи понимали, что место наверху, где не будут ходить люди, ну разве что изредка, когда-нибудь в далеком будущем, прекрасно подходит для тайника. И, разумеется, ирландцы заложили ящик камнями или затолкали его в трещину в скале, чтобы его не сдувало. Я это исследую обстоятельно, если сумею забраться на столбы – мне придется лезть на каждый из них.

И еще один момент. Можно вполне себе представить, что в древности вóроны и орлы вили на столбах гнезда, принося в них какие-нибудь драгоценности, которые могли стащить у первопоселенца Хроллауга, когда тот перебирал свои богатства на холме с северо-восточной стороны хутора. Эти птицы падки на роскошь, коварны и вороваты. Иногда в вороньих гнездах находят такие вещи. Хроллауг был сыном ярла Рёгнвальда из Мёра, великого предводителя и большого друга конунга Харальда – он наверняка привез из Норвегии много драгоценных вещей. Конунг Харальд присылал ему оттуда мечи, рог для пива, а также кольцо, весящее пять эйриров. Но теперь никому не известно, куда делось то кольцо. Его вполне мог украсть ворон и улететь с ним на столб. А орлица могла унести меч и рог на другой столб. Может быть, все это лежит там до сих пор, помимо других драгоценностей с древних времен. Но вряд ли рог – его, скорее всего, сдуло ветром. Я это тоже исследую, если туда заберусь».

Я всегда думал об этом, глядя вверх на столбы, а также когда о них вспоминал, и был убежден, что на одном из них или на обоих точно спрятано что-то примечательное.

20

В скалах периодически попадались участки без травяного покрова – пещерки, углубления, выступы, уступы, пороги и каменистые гребни. Это были настоящие западни, куда забредали овцы и откуда иногда выбирались, а чаще всего – нет. Если в этих ловушках росла хоть какая-то трава, попавших в них овец на некоторое время там оставляли. Если же травы совсем не было, люди, не теряя времени, шли овцам на помощь.

Большинство подобных западней имели свои имена, известные хуторянам, которые также знали, могут ли овцы выбраться из той или иной ловушки самостоятельно, или нет. Во втором случае приходилось спускаться за ними сверху или пониматься туда, причем без страховки. Отдельные западни находились в таких трудных местах, что в них никак нельзя было забраться, и поэтому попавшим туда овцам не оставалось ничего иного, как отдавать Богу душу, хотя в Сюдюрсвейте они вообще редко умирали своей смертью.

Грустное зрелище – ежедневно смотреть на овцу, изнывающую от голода, к которой никто не может прийти на помощь, к тому же она продолжает маячить у тебя перед глазами, когда ты ложишься вечером спать и просыпаешься ночью.

Овца могла растерянно стоять, бродить взад-вперед или просто лежать. С хутора было видно, как она двигалась все реже, медленней и слабей и все чаще и чаще ложилась. Даже если она лежала не шевелясь, было заметно, насколько она обессилела. И рано или поздно – скорее поздно – овца уже лежала неподвижно целый день на земле, вытянув шею, и тогда казалось, что она совсем без сил. На этом ее борьба за жизнь заканчивалась. Но это была длительная борьба, и в такие дни жителям хуторов Брейдабольсстадюра было на душе несладко.

Как-то раз на этих благословенных Богом хуторах случилась целая осень скорби. По правде говоря, это была ужасная осень. Тогда в западню на скале попала заблудившаяся овца – она прошла по очень узкому и совершенно лишенному травы уступу, а когда тот закончился, прыгнула в небольшую ложбинку, где не было ни травинки. Овца, наверное, рассчитывала таким образом спуститься по склону и присоединиться к своим сородичам, постоянно щиплющим вкуснейшую траву – ведь овцы очень любят компанию. Но вместо этого бедняга попала в верную западню. Это, скорее всего, было самое недоступное место на всех скалах, и никто не припоминал, чтобы туда раньше забредали овцы, – поэтому у ложбины не было своего названия. По обеим сторонам ложбину ограничивали отвесные скалы, сверху нависал гладкий камень, где также не за что было зацепиться, внизу был обрыв глубиной не менее тридцати саженей, под которым на самом верху горного склона была морена, а также козырек, с которого овца соскочила в ложбинку, неприступный для любого человека. К ней никто заведомо и не пришел бы на помощь кроме Смерти, но та, когда овцы попадали в западни, совершенно не торопилась.

Что могли предпринять хуторяне? А делать-то было и нечего! Люди судачили, кому принадлежит та овца. Точно этого никто увидеть не мог, даже если приблизиться к ней по склону горы, а потом залезть на край нависавшей скалы. Люди обсуждали, была ли это годовалая овца, двухлетняя или постарше. Этого никто не мог определить. Также говорили о том, был ли это баран или овца, яловая либо имевшая ягненка, который мог от нее отбиться. Но никто так и не внес ясности на сей счет – единственное, в чем уверены были люди, что речь шла не о ягненке.

Хуторяне также говорили о том, чтобы подстрелить овцу и завершить таким образом ее страдания. Это лучше всего было делать с края скалы на западном склоне или снизу у восточного склона. У Гвюдбьёдна, моего дяди по отцу, отличного стрелка, имелось ружье. Гвюдбьёдн был человеком нового времени, родившимся во втором браке деда Стейдна. Люди говорили, что овца взбесится, если в нее попадет пуля, и, возможно, резко дернет с места или перевернется, а может быть, начнет терять сознание и упадет безжизненно вниз на морену или разобьется о скалы при падении. Скорее всего, овцу не ожидает ничего иного, кроме как полет вниз, потому что ложбинка такая маленькая и тесная, что овца там могла разве что поворачиваться, но не совершать другие движения. Однако все эти предложения хуторян упирались в одну вещь: никакое ружье не достанет до той ямки. Таким образом рухнула последняя надежда на избавление животного от страданий.

Овца уже примелькалась своей белизной жителям хуторов Брейдабольсстадюра. Расстояние до нее от Хали по прямой линии в воздухе составляло не более двух с половиной километров.

Каждое утро, проснувшись, я первым делом шел на восточную сторону хутора за стену кухни, чтобы посмотреть, остается ли еще бедное животное в западне. Я думал, что овца могла ночью упасть вниз и теперь лежит, разбившись, на морене небольшим белым пятнышком. Некоторым утешением для меня было то, что таким непритязательным образом я давал овце понять, как много о ней думаю. Она всегда маячила у меня перед глазами в этом небольшом каменном углублении на отвесной скале. Весь день, преисполненный участием к бедному животному, я наблюдал за ним, когда находился на улице. Скорее всего, овца видела меня, когда я на нее смотрел. И, может быть, она думала: «Этот мальчик – хороший. Он хочет мне помочь. Возможно, у него это получится».

Я, разумеется, понимал, что овца сильно изголодалась и наверняка очень страдает. Разговоры о том, чтобы ее убить, прекратились – выстрел из ружья до нее не достанет. А иной помощи ей ожидать и не стоит. Я иногда надоедал взрослым вопросами, нельзя ли как-нибудь помочь бедному животному. Мне всегда отвечали, что в этом случае сделать что-либо невозможно. Каждый день по многу раз я пристально вглядывался в скалы, находившиеся рядом с западней, когда там не было тумана, а если он опускался, то я пытался найти в своем воображении какие-то выемки, куда можно было поставить ногу, чтобы добраться до ложбинки. Я всегда останавливался у уступа, по которому овца туда забралась. Мне все время казалось, что есть возможность пролезть по нему до цели, лучше всего – проползти на четвереньках. А тогда не составило бы труда далее спуститься в ямку, ведь расстояние было вряд ли более двух саженей.

Но взрослые знали лучше меня, что уступ казался проходимым лишь издали, а если же к нему подойти, то станет ясно, что человек идти по нему не сможет. Это вряд ли можно было назвать уступом – на самом деле то место было больше похоже на длинный разрез в отвесной скале. Но даже несмотря на это я был убежден, что он не стал бы препятствием для Конрауда. Я желал, чтобы он, дай Бог, восстал из мертвых и вернулся в Герди в качестве работника – тогда эта овца не умерла бы от голода. Мне казалось, что Конрауд намного превосходил современных скалолазов в Сюдюрсвейте. Ловко лазить по скалам, наверное, прекрасно умел и Эцур Клиногор, сын Хроллауга. Думаю, что люди постепенно теряют навыки скалолазания.

Овца бесцельно стояла или лежала в ложбинке день за днем и ночь за ночью как в хорошую, так и в плохую погоду, и в последнем случае животному наверняка было очень холодно. Ты острее ощущаешь холод, когда голоден. А овце наверняка было очень холодно по ночам, ведь дело уже было в октябре. Иногда она ложилась на один бок, а потом через какое-то время вставала и укладывалась на другой. Порой она долго стояла, повернув голову к западу. Потом поворачивалась на восток, а иногда на юго-запад. В такие моменты я думал, что она смотрит на Хали, выглядывая мальчика, который часто стоит на восточной стороне хутора и смотрит на нее. Начал ли он предпринимать попытки что-то сделать для нее? Что овца подумала бы о помощи этого паренька, знай она, что он призывал подстрелить ее, чтобы она упала вниз на камни, переломав все косточки и превратившись в лепешку? Выстрелить безвинной овце в голову. Какой же я чертов мерзавец! Хотя гибель от пули лучше голодной смерти.

Овца двигалась все реже, медленнее и слабее. Это было хорошо видно с Хали. Она лежала в ложбинке все дольше и дольше и, похоже, перестала смотреть в сторону родного хутора, даже при том, что ее голова и была повернута в том направлении. Но, видимо, животное уже ничем не интересовалось. Овца, судя по всему, пребывала в полусне, едва будучи способной стоять на ногах. Очевидно, она уже не питала никаких надежд и скоро умрет. Умереть, больше не существовать, никогда не лазить по горным склонам, никогда не знать барана в рождественский пост, когда ты – овца…

Вот такой однообразной и изолированной оказалась жизнь этого несчастного животного в ямке на отвесной скале без травы в ненастную осеннюю погоду в Исландии.

– Эта жуть не может так продолжаться, – произносил я иногда про себя, сжимая кулаки. – Я должен прибодриться, избавиться от этих чертовых мрачных мыслей.

И я выпалил все злые и грубые ругательства об овечьей глупости и беспомощности, хотя их никогда не употреблял по отношению именно к этому несчастному застрявшему животному:

– Поделом этим безмозглым тварям! Они лучшего и не заслуживают, эти черти, забираясь в западни без повода и причины! Ведь у них достаточно травы в других местах, где и пейзаж красивый! Пускай дьявол их жалеет, а не я!

Но такие эмоции вскоре сменялись у меня прежним ощущением жалости:

– Ведь это дети, маленькие дети, не ведающие, что творят, и люди должны помогать им, когда у них беда. О, Конрауд, несравнимый гений скалолазания! Как бы я хотел, чтобы ты оказался сейчас в Герди!

В такой отвратительной атмосфере прошло много времени, а именно две недели, а может быть и больше. И вдруг случилось чудо, большое чудо. Как-то октябрьским утром, когда была ясная солнечная погода, в тот момент, когда все знающие морское дело мужчины к югу от песков Стейнасандюр готовились отправиться на промысел тюленя на островах Хродлёйхсэйяр, кто-то зашел к нам на помост в бадстове, где я стоял полуодетый, с новостью о том, что овца свалилась из западни и сейчас стоит, пощипывая траву, к востоку от морены под скалой.

– Что-о-о?? Да не может быть!

– Овца выпала из западни и сейчас жует траву на полянке к востоку от морены, как ни в чем не бывало.

Я в это не поверил, хотя и знал, что все жители Хали всегда говорят только правду. Это наверняка другая овца. Если попавшее в западню животное выпало из ямки, то оно должно было упасть на морену и лежит там сейчас в расплющенном состоянии за камнями, откуда его и не видно. Я выскочил на улицу в чем был и побежал на восток от кухни, откуда начал пристально всматриваться. Сначала я взглянул на ямку. И на самом деле! Она была совершенно пустой. Мне это не понравилось, и я начал ее жалеть, ведь у ямок тоже есть своя жизнь.

Далее я перевел взгляд оттуда наискосок по направлению к полянке к востоку от морены. И что я там вижу? Белая овца щиплет траву, как ни в чем не бывало. Люди в Хали никогда не лгут! И тут не могло быть никакой ошибки – это была та самая овца, несколько недель проторчавшая в ямке в самую ненастную осеннюю исландскую погоду, а сейчас пролетевшая тридцать саженей, упав с отвесной скалы! Я узнал животное по оттенкам цвета, повадкам и телосложению. О да, мне прекрасно знакома эта овца. Я был неимоверно рад, что она продолжает жить, как и другие ее собратья. Я кричал от радости и прыгал по двору. И теперь она повстречается с бараном в рождественский пост!

Но овца после такого невообразимого падения, должно быть, вся переломана, и хотя она, невзирая на боль, щиплет траву, это просто из-за того, что дико проголодалась. В таком случае она не сможет жить, ее зарежут над корытом. Вот такую награду получит эта овца за недели мучений, когда она выказала больше силы воли и выдержки, чем какой-либо человек с бессмертной душой когда-то проявлял в этом мире.

В то же утро хуторяне подошли к овце. Поймать ее оказалось нетрудным делом, и ее всю ощупали. У овцы нигде не было переломов или каких-либо ран. Ее также обнюхали, но не обнаружили какого-либо неприятного запаха – это означало, что внутренние органы серьезно не повреждены. Однако овца была крайне истощена и обессилена и выглядела совершенно жалко. Как бы то ни было, она на удивление быстро вернулась к нормальному физическому состоянию, будто с ней совсем недавно не случалось ничего особенного. Овца присоединилась к своим сородичам, и отныне на душе становилось весело, когда я в хорошую погоду выходил на улицу и отыскивал ее глазами на горном склоне – я смотрел на овцу и радовался за нее. Хозяйкой животного была Оддни с Герди.

Но как такое могло произойти? Это действительно было чудо, естественного объяснения которому ни у кого не было. Кое-кто считал, что овца была крайне легкой и поэтому так безболезненно приземлилась при падении. Но у меня всегда были сомнения в убедительности этой версии.

Ясным представлялось лишь одно – для овцы не было другого пути спасения из западни кроме как упасть вниз, поскольку она уже начала терять контроль над своими движениями от голода и бессилия, а ложбинка, где она лежала, была узкой. Но почему животное не приземлилось прямо под тем местом, как и полагается телам, падающим вниз? Если бы это произошло, то овца упала бы на камни, переломав себе все кости. То, что животное сохранило их целыми, означает, что оно, скорее всего, упало на траву. Но это могло случиться только в том случае, если овца падала немного наискосок. В ту ночь была спокойная погода, поэтому ветер не мог перенести животное в сторону от прямой линии падения. Так как же овца могла свалиться вниз по такой косой траектории? Это было чудо, которое никто не мог соотнести с законами тяготения, изложенными в «Народной энциклопедии».

Мне запомнилось, что Конрауд, этот гений скалолазания, работал в Герди у старика Стейнгримюра, свекра Оддни, и наверняка хорошо ее знал. Гребень, в котором находилась ложбинка, Конрауду точно был знаком, поскольку именно там находится названный в честь него утес, а западня, откуда он спас овцу в свою бытность здесь, располагалась неподалеку от ямки, где застряла овца невестки Стейнгримюра. У меня было на этот счет определенное подозрение, ведь Оддни была человеком, чьи связи простирались за пределы видимого нами мира.

Тот октябрьский день был одним из самых красивых в моей жизни, и его великолепие не поблекло даже вечером, потому что во время заката на пляж вынесло множество тюленей, оглушенных на островах Хродлёйхсэйяр. А потом на небе появился месяц со звездами, и деревянная стенка уборной зазвучала «Лунной сонатой», Лагуна погрузилась в штиль; на западе, отбрасывая свет, возвышался ледник Эрайвайёкюдль, а овцы, наевшись, уснули на горном склоне. А на следующий день нас ожидали тюленьи ласты!

21

Овцы очень любили залезать на скалы со cтороны Сльетталейти или хуторов Брейдабольсстадюра. Овечки чаще всего приходили с севера через горный гребень из долины Стейнадалюр, особенно в разгар лета, словно иммигранты из далекой страны, и, не торопясь, двигались вниз по скалам. При этом овцы чаще всего старались не упрощать людям жизнь и не разбредаться вниз до самых склонов, предпочитая располагаться на скалах – как правило, на самых их вершинах. Животным казалось, что наверху трава лучше, чем в Стейнадалюре, у подножия склонов или у оснований скал, и им, похоже, очень нравилось карабкаться наверх, а потом смотреть вниз с большой высоты. Может быть, у этих существ пробуждались первые ростки талантов гениальных альпинистов или поэтов-романтиков, которые напишут гимны в честь гор и песни о красоте мировых просторов, когда – возможно, спустя сотни тысяч лет, а может быть и миллионы – их души найдут пристанище в человеческих телах? Жернова Господа мелют медленно, но неумолимо.

Мне было не трудно понять природную тягу к скалам у овец. Если бы я был овцой – а об этом я часто мечтал, когда приходило время сенокоса и сбора кизяка – то сам пасся бы на скалах и вверху в Сльеттиботне.

Какое это наслаждение: ходить по скалистым уступам, когда под тобой пропасти, над тобой – красивые отвесные склоны, а перед глазами – разнообразные картины; карабкаться на один уступ за другим, чувствуя всем телом, как ловко ты начинаешь лазить по скалам; вдруг исчезнуть из виду, уйдя в глубокое ущелье, словно ты упал и разбился насмерть, а потом внезапно объявиться на величественном столпе, словно вернувшись с того света, смотреть вокруг себя и видеть все по-новому, лежать под лучами солнца на зеленой поляне, поросшей изумительной благоухающей травой, или в защищенной от ветра пещерке, слушая пение дербника с какого-то невидимого места в скалах; стоять на пике Гердис-Тиндюр, обнаружив, насколько мелкими сверху кажутся хутора, море, простирающееся от островов Хродлёйхсэйяр до горизонта, – широким, а люди, удобряющие пометом луга, – совершенно незначительными; смотреть на панораму пляжа Брейдармёрка с блестящими ручьями, искрящимися лагунами и сверкающей белизной линией прибоя по всей ее длине, а также наблюдать, как при свете утреннего солнца в воздух поднимается дым из кухни в Квискере, и всегда иметь возможность разглядывать то, что море выносит на берег.

Все это, а также многое другое переживают и овцы на скалах. Это – жизнь, которая возвышает, расширяет и очищает душу человека, делает его ноги более проворными. Может случиться, что перенос кизяка заметно укрепит твои руки и спину, если он, конечно, не сведет тебя в могилу. Однако сообразительность и умение лазить по непроходимым скалам, как это делал Конрауд, важнее силы. Ношение кизяка не возвышает душу человека и не расширяет ее, и даже не очищает, не делает человека ловким. То же самое можно сказать об этом чертовом сене. И я вполне могу понять, что трава тем лучше, чем ближе она растет к небу. И там ее находят овцы – они в чем-то мудрее нас, людей.

Я рано понял, какое блаженство овцы испытывают на скалах. Мало кто в Сюдюрсвейте осознавал это так же хорошо, как я. Каждодневным развлечением обитателей хуторов Брейдабольсстадюра было разглядывать скалы и внимательно высматривать, нет ли на них овец и не голодают ли они.

К примеру, можно было увидеть двух овечек неподалеку от полянки Кваннстоуд.

– Вон там разве не овца с ягненком?

– Если это так, то она чертовски раздобрела. Похоже, там взрослые овцы.

– Та, что повосточнее, побольше.

– Ты совершенно прав. Интересно, чьи это овцы?

– Это, я думаю, Чернощелка Грёнволя со Сльетталейти. Она там шастала в прошлом году.

– Сложно сказать. Разве овцы не пришли туда недавно?

– Я их не видел, когда утром вышел из дому.

– Значит, они перебрались через гору сегодня.

– Скорее всего, овцы спустятся в западню Боргюсвелти.

– Они тогда перейдут через тот блеклый гребень?

– Овцы могут уйти вниз через расщелину.

– Тогда они попадут в западню.

– Черт дернул этих дрянных овец лезть в скалы.

– И это мягко говоря. Яхве долго бы не думал, перед тем как приказать их зарезать. Он был тем еще кровопийцей!

Эти люди смотрели вверх не для того, чтобы понять великолепие жизни в горах. Наблюдать за скалами для них было увлекательным спортом, своего рода олимпиадой. Хотя интеллектуальный уровень этого занятия очевидно был существенно ниже, чем другие олимпийские виды.

Еще, бывало, чаще всего в разгар лета, какой-нибудь хуторянин начинал утренние работы с того, что прочесывал глазами скалы и замечал двух овец, попавших в западню, и эта важнейшая новость мгновенно расходилась по хуторам Брейдабольсстадюра. А для нас, детей, это было целое событие. Поначалу не делалось совершенно никаких попыток вызволить животных – люди выжидали, не смогут ли те выбраться оттуда без посторонней помощи. Становилось каждодневным развлечением смотреть на овец, прикидывать размер западни, наблюдать, как животные себя ведут, когда они улеглись и когда щипали траву, если вообще там было что щипать; когда они вставали и бродили, где в западне они были в восемь часов утра, где в девять утра, в полдень, после обеда, в три часа дня, между тремя и шестью часами дня, в шесть часов вечера, между шестью часами вечера и заходом, между заходом и темнотой, были ли это овца с ягненком или только лишь взрослые особи, были ли это яловые овцы или бараны, были ли они годовалые или постарше, кто мог быть их хозяином – да, в первую очередь, кто владелец или владельцы этих овец.

Если это была западня, в которую овцы ранее никогда не забредали и которая поэтому не представляла для людей никакого интереса, то в этот раз ее обстоятельно изучали со всех точек, откуда она была хорошо видна. Хуторяне основательно обдумывали следующее: как овцы туда попали, могут ли они вылезти самостоятельно и если да, то каким образом; вернутся ли они той же дорогой, что и пришли; могут ли взобраться на ту каменную плиту и по ней выбраться оттуда, есть ли за что зацепиться их ногам на том краю скалы, чтобы уйти на восток, могут ли они перебежать по краю ущелья и уйти на запад, существует ли возможность спрыгнуть вниз со скалы и таким образом выбраться из западни – правда, в этом случае существовала опасность, что овцы окажутся внизу в еще худшей ловушке, где вообще нет ни травинки.

Все эти вопросы обстоятельно обсуждали – день за днем, а иногда и неделю за неделей. Здесь действовала группа лучших спортсменов-олимпийцев, и я в ней был лидером, став одним из лучших наблюдателей за скалами к югу от Стейнасандюра. В то время хотелось избежать любых других работ и приходилось лезть из кожи вон, чтобы показать, насколько важно вызволять ни в чем не повинных животных из ловушки.

Люди продолжали ждать и смотреть, не выберутся ли овцы из западни без посторонней помощи – может быть, через несколько недель, если там есть достаточные запасы травы, или через более короткое время, если те запасы малы, или в самое ближайшее время, если их совсем нет. Вот такое влияние это событие оказывало на каждого из нас. А если овцы не покидали ловушку по причине того, что не смогли выбраться, или просто потому, что им это было безразлично из-за их чертова упрямства, то становилось очевидным, что придется идти в западню и их оттуда спасать. Это было кульминацией олимпийских игр и их итогом.

22

Для нас, детей, спасение животных из западни представлялось крайне важным событием, а если к тому же ловушка размещалась в труднодоступном месте, то тогда праздник был двойным. Сперва люди составляли план действий с учетом погоды. Идет ли с мыса Ходн северно-восточный ветер? Нет, думаю, что дует теплый фён с запада. Лучше, чтобы не было тумана и резких порывов ветра. А еще не выгодна сухая погода: если на лугах лежит сено, то придется заниматься им – вместо того чтобы спасать овец. Облачность, безветрие и отсутствие тумана – такова лучшая погода для походов в скалы. Разносить между хуторами призывы присоединиться к скалолазам посылали детей, чем они и занимались со всей прытью. Вот так начиналась олимпиада.

Вскоре в Хали или в низине Гломпа собралось несколько мужчин. Дети столпились вокруг них. Хуторяне были одеты в толстые башмаки из лошадиной или коровьей кожи, штанины заправлены в чулки, в руках они держали крепкие шесты с железными наконечниками, а один из собравшихся повязал себе на плечи длинный канат для спуска вниз, причем именно спуск должен был придать дню яркую праздничную атмосферу. Мужчины представляли сборную, составленную из лучших олимпийцев.

Тут подоспели и собаки, которых, впрочем, никто не звал. Часто пыхтя, со свисающим языком, они благожелательно смотрели на скалолазов, немного подвывая и беспокойно снуя туда-сюда, а на мордах застыла одинаковая улыбка до ушей. Псы говорили: «Как интересно! Все немедленно марш!» Собаки мыслят прямо как дети.

Скалолазы тронулись с места, за ними посеменили собаки. Мы, дети, остались стоять на лугу, наблюдая за всей процессией. Псы либо бежали рядом со скалолазами, либо опережали их, после чего внезапно останавливались и оборачивались, будто спрашивая: «Не могли бы вы шагать чуть побыстрее?» Собаки предвкушали удовольствие, прекрасно понимая, что их ждет – ведь они уже много раз видели людей с канатом на плечах, что всегда предвещало олимпиаду на скалах, а это так интересно! Одна собака от радости потеряла контроль над собой и выбежала с дорожки на бугорок, где тут же подняла заднюю лапу, а затем посеменила обратно. Другие псы поплелись к тому месту и обнюхали его, после чего продолжили путь. Одна из собак внезапно повернулась к скалолазам и по-детски радостно посмотрела на них, после чего заскулила, словно говоря: «Разве вы не хотите тоже понюхать?»

У детей, на холме к востоку от Хали началась своя олимпиада – по игре в акулу и корабли[82]. Весело играть на лугах летом и осенью, когда сено уже убрано – в такое время они выглядят как никогда красиво. И их великолепие ни с чем не сравнится. Я часто ломал голову над тем, чтó мне делать на лугу, чтобы лучше всего прочувствовать его красоту. Мы с детьми периодически делали краткие передышки в олимпийских играх, чтобы посмотреть на скалолазов. Вот они дошли до полянки Гвёндар-Торва и теперь идут наискосок по склону вверх и на восток. После этого мы продолжили играть.

Моя мать пришла на восточный двор и принялась следить за нашей игрой. Потом она крикнула нам:

– Вы смóтрите на них, ребята?

– Они идут на восток от уступов Гапараукир. А сейчас уходят в ущелье Роутаргиль.

Мать осталась смотреть, слегка опираясь на выставленную вперед ногу. Походы на скалы опасны. У загона Гирдинг в такой же позе, как и мать, стояла Гвюдлейв с Герди. Походы на скалы и в Герди считались опасными. Но не видно никого, кто бы наблюдал за скалолазами с хутора Брейдабольсстадюр. Хотя нет, вот пошла Тоурей на север от западной половины спаренного дома и начинает смотреть вверх.

– Я не вижу, чтобы они выходили из Роутаргиля, – сказала мать.

– Они еще в нем, – отвечали мы.

Гвюдлейв закрыла глаза руками.

– Уже прошло много времени, как они туда спустились. Дай-то боже, чтобы с ними ничего не случилось, – добавила мать.

Мы ничего не сказали, но я подумал: возможно, кто-то из мужчин упал со скалы и лежит в ущелье без сознания, а его спутники, склонившись над ним, стараются ему помочь. На этой мысли я перестал играть, другие дети сделали то же самое, и мы все пошли смотреть.

– Смотрите! Они все выходят из ущелья и идут на восток к гряде скал.

– Я не вижу их, – сказала мать. – А, вот теперь увидела. Да-а, высоковато они забрались.

Скалолазы приближались к западне. Мы с ребятами побежали что есть мочи вниз по лугу Гердисстекка-Тун к северу от лужайки Фаграфлёт и Герди так, чтобы Гвюдлейв не могла нас позвать, потом на восток от склонов Тейгарбакки и Хамарсбакки, находившихся практически напротив западни. Там мы и остановились – оттуда скалолазов было видно лучше всего.

Мы все повернулись к горе и стали напряженно всматриваться вверх. Скалолазы стояли на гребне достаточно высоко над западней. Наверняка они готовятся к спуску на веревках. За нами находились плоские скалы – склон к Лагуне. Когда моя мать была подростком, в них жил скрытый народ – и, вероятно, живет до сих пор. Раньше в том месте собирали торф, из-за чего скалы стали более заметными и возросла опасность увидеть скрытых людей. Мы вели себя тихо, хотя дело было средь бела дня, но вежливость никто не отменял.

Один скалолаз начал спускаться вниз по веревке, медленно двигаясь по отвесной стене, и вот он приземлился на уступ в скале. Спускаться дальше было некуда. Не слишком-то с большой высоты он и опустился: не спуск, а детский лепет!

После этого мы услышали, как его позвали сверху со скалы, но слов не могли разобрать – до нас доносился лишь бессвязный выкрик, прозвучавший долгим эхом, отражающимся от всех скал. Это было так романтично. Скалолаз наверняка сказал своим спутникам тянуть веревку вверх. Ему вторила собака – один, два, три, четыре раза пролаяла в ответ. Пес знает, как себя вести. А скалы отвечают ему гораздо более длительным лаем. И это звучало еще более романтично. Овцы отбежали к нижнему краю западни. Примечательно, что кому-то люди и собаки могут показаться более солидными, если смотреть на них, когда они находятся на скалах, а не внизу на земле.

Далее по веревке на уступ спустился еще один скалолаз и приземлился рядом с первым. Мы продолжали смотреть, не отрываясь. Послышался крик и собачий лай, за которыми последовало горное эхо, звучащее необычно из-за отражения от бесчисленных скал. Было полное безветрие, пасмурно, но облака стояли высоко. Лагуна за нами блестела как зеркало тетушки Эйдбьёрг. В такую погоду эхо всегда разносится очень далеко.

К двум скалолазам, сидевшим на выступе скалы, успешно спустился третий. Но на этот раз не раздалось ни крика, ни собачьего лая, ни, соответственно, эха. Причиной тому наверняка было то, что теперь не нужно было тянуть веревку вверх – все скалолазы уже были на месте. Почему они стоят? Они не решаются сойти вниз в западню? Сейчас бы им не помешал Конрауд. Скалолазы продолжают стоять. Но погодите! Вот один из них начинает спускаться по веревке в западню, а другие два уселись на уступ. Люди на гребне скалы тоже присели и наверняка всматриваются в открывшееся перед ними море, благо оттуда оно видно во всю ширь. Это более длинный спуск, чем в предыдущем случае, однако не настолько долгий, чтобы стать романтичным. Скалолаз постепенно спускается вниз, наверняка испытывая ни с чем не сравнимое удовольствие. Но! Овцы теперь зашевелились – они заметили приближающегося человека. Скалолаз приземлился в западне, животные побежали на ее восточный край. Стало понятно, что это овца с ягненком. Скалолаз постоял некоторое время на месте, очевидно, пытаясь освободиться от веревки. После этого он тоже пошел на восток, чтобы перегородить овцам пути отступления у края скалы, но те убежали вверх вдоль по гребню в самую верхнюю часть западни. Скалолаз – за ними. Овцы, добежав до верха, повернули и побежали вниз вдоль края гребня. Скалолаз смог перегородить им путь и схватить одну из них, которую сразу же начал осматривать. После этого он поднял ее на порог у края скалы, высвободив ее таким образом из западни – овца сперва помчалась наутек, однако вскоре остановилась, оглянулась и начала блеять. Мы услышали ее блеяние, однако скалы не стали его повторять. Наверное, они разозлились на овцу, что она дала выпустить себя из ловушки. Скалы желают, чтобы овцы оставались в западне. Для того она и существует. Спасенной оказалась мать ягненка.

Когда скалолаз схватил овцу, ягненок побежал на западную сторону ловушки. Человек поспешил туда, чтобы его схватить, ягненок же попытался запрыгнуть на широкий выступ у края скалы, но покатился назад. Скалолаз приготовился поймать животное, но оно моментально вскочило на ноги и запрыгнуло на выступ, после чего побежало на восток вдоль отвесной скалы – задней стены западни, напротив которой находился человек. Вот это смельчак! Но человек встал препятствием на его пути. Ягненок резко развернулся и побежал обратно к выступу, скалолаз – следом, ягненок прыгнул мимо него на выступ, человек – за ним. «Когда этот чертенок утихомирится?» Но нет, животное резко развернулось на переднем крае выступа и пулей понеслось в восточную часть западни прямо перед носом человека к противоположному краю, скалолаз – за ним следом. Сверху с гребня, где сидели остальные мужчины, раздались громкий лай и плаксивый вой, отдающиеся эхом по всем скалам – это собаки хотели помочь человеку в западне, но не могли к нему спуститься, а потому лаяли и выли. Собаки всегда готовы прийти на помощь человеку, когда тот борется со скотом. Вот сейчас все становится прямо как в какой-нибудь поэме!

Ягненок прыгнул вверх вдоль гребня, а потом на запад вдоль скалистой стены ловушки и далее к выступу, наперерез ему бежал человек. Мы напряженно наблюдали за происходящим:

– Разве он еще не догнал ягненка?

– Может так случиться, что человек вообще не поймает его, и он погибнет в западне.

Животное прыгнуло на выступ, но упало и кувырком покатилось вниз, прямо в руки скалолазу! Тот отнес ягненка на восточную сторону западни и вытолкнул его за порог, где он помчался к своей матери, и они вдвоем как ни в чем ни бывало неторопливо побрели на восток вдоль скал.

Скалолаз пошел на западную сторону западни, где ранее приземлился, и через мгновение его уже тянули на канате наверх; западня опустела. Когда скалолаз на сажень уже поднялся вверх, послышались крики, лай и вслед за ними – эхо. Но что необычно – крик слышится только после того, как скалолаза начинают тащить вверх! Скорее всего, кричал сам поднимающийся, призывая своих спутников начинать тянуть канат, просто мы не услышали его голос, пока скалолаз не трогался с места, – как будто звук отправился с задержкой. Или он шел до нас так долго? Я раньше никогда не замечал такого. Мы, не сводя глаз, смотрели на скалолаза, медленно поднимающегося вверх вдоль скалы, – это было как в поэме. И вот теперь он поднялся до уступа, где его ждали товарищи.

Вскоре люди на гребне скалы начали затаскивать вверх одного из стоящих на уступе, и сразу после этого послышался крик и собачий лай, отражавшиеся эхом в горах. Потом поочередно вытащили наверх второго и третьего скалолазов. Мы следили за этим, затаив дыхание, будто слыша голоса из другого мира. Ведь это одно и то же. Крик слышался всегда после того, как начинали затаскивать одного из скалолазов наверх. Не вызывает сомнений, что звук преодолевает большое расстояние. А я раньше считал, что он слышится сразу в момент произнесения. Было бы интересно знать, с какой скоростью распространяется звук. После этого меня осенило: если человек, которого поднимают на канате вверх, махал бы белым платком одновременно с криком, а у нас были бы часы с секундной стрелкой, то можно было бы засечь, как долго звук идет от скалолаза до нас. Часы с секундной стрелкой были самой роскошной вещью в мире, не считая компаса. Никогда я не наберу столько шерсти на лугу, чтобы купить такие часы. А следом за той догадкой меня постигла еще одна: если бы мы знали, сколько саженей звук преодолевает за секунду, то узнали бы расстояние от того места, где людей затаскивали наверх, до нас, стоявших на склоне Хамарсбакки. А если кто-нибудь помахал бы белым платком на пляжном гребне рядом с Хали, одновременно издав крик, то я, будь у меня часы с секундной стрелкой, знал бы, на сколько саженей он отстоит от нашего хутора. Часы с секундной стрелкой! Но, наверное, в «Народной энциклопедии» написано, с какой скоростью распространяется звук? Разносится ли он с одинаковой скоростью по ветру и против него? Возможно, лучше всего замерять его скорость при штиле? Когда меня осенила эта догадка, у меня в голове как будто развеялись тучи. Остались лишь два вопроса-облачка: с какой скоростью распространяется звук и одинакова ли она при штиле и ветре.

Вот теперь все скалолазы сидят на гребне скалы. Они наверняка расспрашивают того, кто спустился в западню, была ли там овца с ягненком или две взрослые овцы, кому они принадлежат, насколько легко ему удалось их поймать, не отощали ли они в изоляции, не выросли ли у ягненка большие рога, убежали ли они, когда выбрались из западни… Возможно, они еще посмотрят, не прибило ли чего к берегу? Может быть, большое бревно. Или бочку? Пустую? С коньяком? Или отборным вином? Не исключено, что это будет буй. Или что-то, что они не смогут распознать.

Мужчины встали и пошли вереницей на запад от Роутаргиля. Мы задержались на Хамарсбакки, чтобы посмотреть, как они будут перебираться через ущелье. У них это получилось, и они двинулись на запад, в ущелье Гапи. Теперь больше нет ничего интересного, на что можно было бы смотреть, и мы тоже пошли на запад, на склон Тейгабакки. Остаток дня будет скучным. На восточном дворе в Хали кто-то стоит. Это моя мать. Гвюдлейв рядом с загоном смотрит вдаль. Мы подошли к ней.

– У них все получилось на скалах, – сказала Гвюдлейв.

– Ага, – ответили мы.

– Они освободили овец из западни.

– Ага, – сказали мы в ответ.

– Вы видели, были ли это взрослые овцы?

– Это была овца с ягненком, – ответили мы.

– А кто ее хозяин?

– Черт его знает. – Я при этом добавил: – Я думаю, что сам дьявол.

– Не ругайся так, мальчик! Скалолазы сошли вниз к уступам Гапараукир.

– Они уже в самом низу.

– Дааа… Какая сейчас хорошая погода, – произнесла Гвюдлейв, и в голосе ее прозвучала благодарность Провидению.

– Ага, – был наш ответ.

После этого она довела нас до дорожки хутора, дав каждому по половинке лепешки, смазанной маслом, – знатное угощение, ведь лепешки в то время были особым деликатесом. Гвюдлейв всегда была радостна и приветлива, в одном и том же настроении, и частенько угощала детей чем-нибудь вкусным, когда они заходили в Герди. Мы поедали лепешки, стоя на дорожке. А после этого устроили соревнование: кто дальше всех прыгнет от сеновала в Герди.

Вскоре скалолазы уже спустились вниз к ручью Вёд. Мы подбежали к ним у холма Гердисбали.

– Чья это была овца? – спросили мы.

– А, это овца Грёнволя из Сльетталейти, – ответил дядя Тоураринн.

– Вы не видели, что-нибудь прибило к берегу?

– Ни единой спички.

Собаки уже не были столь разговорчивы, как в самом начале путешествия на гору. Напротив, они выглядели пристыженными и с неохотой смотрели на нас. Их обманули, не дав им поучаствовать в олимпиаде!

23

На горных склонах над хуторами Брейдабольс-стадюра в разных местах лежало несколько валунов – самых разных размеров, но не слишком крупных. Когда-то они переехали на нынешнее место со скал, но это было еще до меня и даже до старухи Оддни; наверное, некоторые пролежали там много веков. В точности этого никто не знал.

Я иногда думал, что было бы интересно выяснить, когда каждый из валунов попал на склон, в каком году и в каком дне месяца, какой это был день недели, случилось ли это днем или ночью, через какие ориентиры тогда проходило солнце или созвездие Плеяд, с какой скалы свалились эти камни, был ли в момент, когда они падали, слышен грохот, остались ли от них глубокие борозды на склонах, какая в то время была погода, кто жил в Хали, чем занимался и что ел, всем ли хватало пищи, не говорил ли кто тогда на хуторе слова: «Сейчас с Ходна идет северо-восточный ветер», и многое другое. Но это никто так и не записал, потому что наша сельская община не стала бы заниматься внезапно свалившимся на нее камнем.

По внешнему виду валунов было ясно, что они самого разного возраста. Некоторые выглядели достаточно молодо. Какие-то больше напоминали юношей, какие-то – девушек. В них чувствовалось много движения, они были радостны и свежи.

У других валунов легко угадывался их почтенный возраст. Их цвет был старческим. В них не было никакой энергии, а их движения казались медленными и неуклюжими. На этих валунах местами появлялись струпья, похожие на морщины у пожилых людей; то здесь, то там росли лишайники и мох, показывавшие, что природа перестала уважать их каменность.

Валуны имели самую разную форму, вокруг них красиво разрослась трава. Некоторые из них казались мне женщинами, но большинство выглядело по-мужски. В лощине Гердис-Кваммюр лежал крупный валун, всегда казавшийся мне «ужасно беременным». Я когда-то давно видел беременную женщину, и мне она показалась некрасивой.

Иногда я сравнивал окраску валунов с цветом гребней стоявших над ними скал, пытаясь выяснить, откуда эти камни могли прилететь. Я слышал, что наша гора была крайне старой. «Если я найду такой след, то это будет означать, что валун упал вот с той гряды. Там он прожил миллионы лет, – думал я. – И все это время не мог двигаться, пока, наконец, по прошествии стольких лет ему не удалось освободиться из рабства и сбежать вниз по склону к нам, людям, чтобы дальше жить на свободе».

Я бывал поражен, когда долго смотрел на существо, еще помнившее ирландских монахов или первопоселенца Хроллауга, живших здесь тысячу лет назад, а также солнце, луну и созвездие Плеяд, которые не изменились за миллионы лет. И тогда в моей душе появлялись глубина, простор и полнозвучность. Как в то время выглядела гора Фелльсфьядль, ледник Эрайвайёкюдль и острова Хродлёйхсэйяр? Фелльсфьядль казалась моложе здешних скал. Может быть, солнце тогда было больше и жарче нынешнего? А что было с луной? Мне было бы тоже интересно это знать. И находились ли звезды в Плеядах под теми же углами и на таком же расстоянии друг от друга, как и нынче? Были ли тогда люди, ориентировавшиеся по этому созвездию? Говорил ли кто-нибудь: «Звезда дошла до ориентира трех часов дня. Теперь пора идти доить коров»?

Но как я ни пытался, я никогда не мог точно высмотреть, какой именно гряде принадлежали эти валуны. И поэтому глубина, простор и полнозвучность в моей душе никогда не достигали достаточной чистоты.

Сколько я себя помню, я всегда смотрел на эти камни. Благодаря им склоны выглядели по-домашнему, так же как и хутора благодаря живущим в них людям. Эти валуны стали моими друзьями. Исчезни они – мне было бы невероятно грустно; тогда склоны выглядели бы мертво, как хутор, покинутый жителями. И я бы тогда заплакал.

Я часто стоял на северной стороне ограды в Хали, смотря вверх на эти камни. Валуны были не похожи друг на друга, различаясь даже больше, чем люди между собой. И я хорошо видел, что у валунов имелись мысли – у каждого свои. Тихие, внимательные и вежливые, они стояли, наблюдая за всем происходящим на хуторах, лугах, в Лагуне, на пляжах и на море. А в вечерние сумерки они будто увеличивались в размерах и начинали больше походить на живые существа, становясь еще более загадочными – пока совсем не скрывались в темноте.

Я любил смотреть на валуны при свете заходящего солнца, когда их тени начинали увеличиваться. Эти растущие черные тени словно свисали с камней, медленно двигаясь в сторону от солнца, не желая находиться под лучами света, и становясь таким образом более живыми и опасными. Тени возбуждали в тебе ужас и щекотали нервы, если долго на них смотреть. Они превращались в своего рода нечистых духов – фюльгьи[83], а сами валуны – в существа, за которыми те следовали. Смотреть на них было крайне интересно и даже весело, потому что было еще светло и они не могли достать тебя.

Во всех вещах я видел жизнь и определенные проявления сознания. Странно ли это? Я никогда об этом не задумывался. Я не знал, почему именно так смотрел на все, меня окружавшее, – впрочем, не слишком и ломал голову на сей счет, полагая, что все люди думают так же. Однако я никогда ни от кого не слыхал ни слова об этом, даже наоборот. Я знал, что все несъедобное называли мертвой природой. Камни, железо, жесть, свинец, медь, латунь, цинк, веревки и спички – все это именовалось в Сюдюрсвейте неживой природой, поскольку было несъедобно; все изготовленное из этих материалов также считалось мертвым. Травы и деревья находились примерно посередине между жизнью и безжизненностью – наверное, чуть ближе к первой.

Но с тех пор, как я себя помню, меня всегда преследовала мысль, что у всех вещей есть жизнь и в какой-то мере даже сознание. Мне не было известно, почему я так считал, я нигде не мог об этом прочитать или услышать, что на сей счет прочитали другие. Я обладал врожденным знанием – оно было таким же естественным, как и дыхание.

При свете дня мне это нравилось: жизнь была полна смысла и движения. Но в темноте, когда я был один, мне становилось не по себе. Тогда «мертвые вещи» становились более заметными, более живыми, и было непонятно, на что они способны. Мне казалось, что вещи могут ни с того ни с сего заговорить со мной, и тогда меня охватит ужас – даже если они мне нравились днем, а также ночью, когда рядом со мной был кто-то из домочадцев.

Из всех «мертвых вещей» самыми живыми мне казались камни, поскольку они были наиболее естественны и наверняка имели самую долгую память. Никто их не переделывал и не заставлял быть иными – не такими, какими их сотворила природа. Остальные же «мертвые вещи» были обезображены людьми и отдалились от природы; мне казалось, что они утеряли бóльшую часть своей души и памяти, когда их сделали такими, какие они есть. Что есть жизнь железного гвоздя, свинцового грузила или граблей в сравнении с жизнью камня?

Поэтому я больше любил смотреть на камни и разговаривать с ними, когда приближался к ним. Иногда я прикладывал к камням ухо и слушал, не говорят ли они мне что-нибудь. Мне казалось, что можно услышать голоса камней и уловить их мысли, если ты имеешь хороший слух и понятлив. Но для этого нужна тренировка, и если ты много упражнялся, то сможешь слышать и понимать камни. Правда, я тогда не знал, в чем же должна заключаться эта тренировка.

Одни из камней, лежащих на склоне, казался мне более живым и удивительным, чем все остальные. Я раньше никогда к нему не подходил, поскольку он находился в середине склона в Мосаре (Мхах), как это место называли люди. Я обнаружил его, когда шел от хутора наверх, надеясь обнаружить что-нибудь неожиданное и интересное в горах. Из того дня я точно помню только, что увидел его после полудня и что он был освещен солнцем. Может быть, я тогда был еще очень маленьким. После того как я узнал об удивительных свойствах этого валуна, из всех находившихся там камней я начал более внимательно присматриваться именно к нему. Поросший мхом, он стоял вертикально, выдаваясь из груды камней старого обвала. На глаз валун был высотой в два локтя, и мне он казался созданным красивым. Я всегда недоумевал, почему, когда я смотрел на него, мне на ум приходила моя мать, а глядя на ее лицо, я всегда вспоминал тот камень. Удивительно!

Была у этого валуна одна особенность, делавшая его необычным и не похожим на все другие камни, о чем я сейчас расскажу, – и это невероятная история. Камень был виден только при полуденном солнце, а на закате или в облачную погоду он исчезал. Казалось, что он мне ранее просто привиделся. За этим скрывалась какая-то страшная тайна.

Превращение камня из невидимого существа в видимое и потом опять в невидимое (и это средь бела дня!) отличало его от всех остальных камней на этом склоне, да и на всех других склонах в нашем мире.

Валун стоял на месте обвала в Мосаре, напоминая таинственное бледноватое существо, сам по себе, в полном одиночестве. Ему было не с кем поговорить. Мне его было жалко. Я думал, что этот камень при всей его жизненности страдал из-за своего одиночества.

Я подолгу смотрел на валун со двора, с холмов и с разных точек на лугу. Иногда я удобно усаживался на хуторскую ограду, чтобы было комфортно глядеть на него и погружаться в глубокие размышления, и чем дольше я смотрел и думал, тем более удивительным, загадочным и непонятным он начинал казаться.

Была у того валуна еще одна необычная черта: на вид он так напоминал бегуна, что того и гляди вот-вот побежит вниз по склону, например, к серому камню в Ди (Топях), просто чтобы с кем-то поговорить.

– Не мели чепуху. У камней нет ног. Они не могут ходить и бегать.

– Это мне прекрасно известно. Но камни могут двигаться: когда им хочется попасть в другое место, они переворачиваются, причем крайне быстро. Это напоминает бег. Ангелы тоже не ходят – они летают, как чайки. И рыбы не ходят – они плавают, причем с большой скоростью. Не думай, что двигаются только те, кто ходит ногами!

Однажды я подумал: интересно разузнать, как этот валун становится видимым. И происходит ли это точно в полдень? Для этого следовало сесть на конек бадстовы, чтобы одновременно обозревать камень и успеть правильно определить момент наступления двенадцати часов, причем сделать это в три этапа и очень быстро: увидеть камень, повернуться на юг и рассчитать точное время полудня. Я буду сидеть на северном конце конька – надеюсь, меня там не заметят.

Дело не терпело отлагательств. Но мне пришлось подождать несколько дней, потому что в полдень небо постоянно было затянуто облаками. Я предвкушал нужный момент. Неужели в полдень больше никогда не будет светить солнце?

Наконец наступил день, когда небо было практически безоблачным, и я мог надеяться, что так будет как минимум до обеда. Солнце было на востоке над домом на лугу Стеккатун в Брейдабольс-стадюре. Я непрерывно наблюдал за движением солнца на запад. В какой-то момент показалось, что оно перестало двигаться, – это всегда случалось над тем домом. Я был как на иголках. Мне могут дать какое-нибудь поручение, и если я его не успею выполнить до прохода солнца над полуденным ориентиром, мне, может быть, придется ждать ясной погоды еще много дней. Я совершенно не хотел рисковать и поэтому спрятался в ложбинке Стоура-Лауг. «Тебе не надают поручений, если не будешь мелькать перед глазами людей. Если тебя кто-то позовет, то ты будешь молчать как рыба».

Я спрятался на западной стороне ложбины, расположившись так, чтобы конек бадстовы был поближе к ориентиру, указывающему на юг. Время от времени я осторожно высовывал голову из укрытия, чтобы понять, где сейчас находится солнце. «Черт побери, оно так медленно тащится! Но нет, не буду ругать это божественное светило! Да простит меня Господь! Никогда больше не буду так делать. Солнце уже находится к западу от конюшни Гнедого».

Прошло много времени. Моя голова то и дело показывалась из ложбины. Между этими вылазками я прятался в ней как можно глубже. «Солнце практически не движется, только подошло к востоку от огорода Брейдабольсстадюра».

Прошло еще много времени. Я выглядывал из ложбины с растущим напряжением. «Я сейчас сойду с ума. Я здесь пролежал так долго. Сейчас меня хватятся. Придет отец и скажет: „Почему ты лежишь тут, чертов голодранец? Иди возьми рыбу из кузницы и разложи ее на просушку!“ И тогда полдень будет потерян. Го-ло-дранец! Самое отвратительное слово из тех, что существует, хуже, чем подменыш»[84]. Голова чуть-чуть высунулась из ложбины. Наконец-то солнце пошло на запад, встав над кухней Брейдабольсстадюра.

Я еще подождал несколько минут, пока светило не прошло немного дальше, чтобы время моего сидения на коньке бадстовы было как можно короче: чем короче, тем меньше риск, что кто-то меня увидит.

Но мне также нельзя было пропустить момент, когда камень станет видимым. Возможно, что это случится незадолго до наступления полудня. В этом-то и дело – я это раньше не исследовал. Я полностью высунул голову из ложбины и осмотрелся по сторонам. Никого нет. Теперь пора, по ко́ням – я выскакиваю из ложбины и со всей прыти бегу к дому, тайком забираюсь с северной стороны на заднюю стену бадстовы и тише мыши ползу на конек. Ах, слава Богу! Люди в бадстове ни в коем случае не должны услышать меня на коньке, иначе кто-то выйдет наружу. Если мне поручат какое-нибудь дело, я отвечу: «Сделаю в ближайшее время!». А если мне скажут: «Сделай это немедленно!», то отвечу зло: «Как только, так сразу!». На вопрос: «На что ты уставился?», я скажу в ответ: «Смотрю, не попала ли какая овца в западню». Ведь нет ничего предосудительного в том, чтобы высматривать таких бедолаг; напротив, это продемонстрирует мою заботу о скотине, а обо мне подумают, как о человеке, подающем надежды, и, возможно, даже как о будущем фермере, ровне деду Стейдну.

Я тут же начал смотреть на обвал в Мосаре, где должен был находиться камень. Но там я его не увидел. Я просидел какое-то время, вглядываясь вдаль. А камня как не было, так и нет. «Наверное, это из-за того, что солнце еще стоит недостаточно высоко». Я повернул голову и посмотрел на солнце: «Оно сейчас на западе над восточной половиной спаренного дома в Брейдабольсстадюре. Еще не совсем приблизилось к зениту». Потом я опять повернул голову на север и принялся всматриваться в обвал, стараясь не отводить от него глаз, чтобы не пропустить момент появления камня. «Наверняка будет захватывающее зрелище! Но я пока тот валун не вижу. Что, неужели это может не произойти? А вдруг кто-то из домочадцев выйдет наружу? „Голодранец!“».

«Сейчас, думаю, уже должен наступать полдень». Я повернул голову, бросив взгляд на солнце, а потом на верхний фронтон хутора в Брейда-больсстадюре. «Вот, наверное, началось. Но нет, погоди! Солнце стоит немного к востоку от фронтона». Я резко повернул голову, уставившись на обвал. «Я не могу это пропустить. Все еще не видно валуна. Один вздох, второй вздох, третий вздох… тринадцатый вздох – около минуты. Вот теперь должно начаться». Я мгновенно развернулся, бросив взгляд на солнце, а потом на фасад. «Вот теперь полдень. Но мне нужно рассчитать это точнее. Солнце обманчиво, когда находится так высоко в небе». Я быстро перевожу взгляд на солнце, потом на фронтон, а оттуда опять на солнце, и так много раз. «Мне нужно точно знать, когда наступит полдень. Иначе все это не имеет никакого смысла. Сейчас солнце светит со всей мочи. Ты теперь решило покорчить мне рожи. Ты так не светило в воскресенье, когда мне очень хотелось исследовать середину тени скалистого выступа Фадластакканёв. Ты что, собираешься меня ослепить, дрянь такая? Но нет, нельзя ругать солнце! Боже, прости меня! Я не могу видеть его положение абсолютно точно. Вот сейчас оно находится прямо над фасадом! Нет, к западу! Нет, к востоку! Я того и гляди пропущу, когда валун станет видимым. Если бы у меня были глаза на затылке, как у некоторых людей в древности, то мне не нужно было бы поворачивать эту чертову голову, чтобы точно определить наступление полудня. Я тогда мог бы, не отрываясь, смотреть на обвал передними глазами и одновременно следить за положением солнца глазом на затылке и таким образом установить время полудня и в тот же момент увидеть камень. Но, увы, человек так несовершенен – ему, словно флюгеру, приходится вращать головой туда-сюда и восстанавливать зрение, глядя на фасад бадстовы. Я об этом раньше никогда не думал. Разве люди все еще будут столь же несовершенными, когда море разрушит острова Хродлёйхсэйяр? Ну вот, сейчас действительно полдень. Солнце находится точно над коньком западной части спаренного дома в Брейдабольсстадюре. Сейчас точно полдень».

На этом я мгновенно поворачиваю голову в сторону обвала. Какого черта! Теперь я ничего не вижу, ни оползня, ни валуна – все в черных пятнах. Это наверняка из-за солнца. И вот я все пропустил! И это при том, что я так к этому готовился! Господи Иисусе! Я попеременно то сжимал веки, то широко открывал, не забывая ругать пятна последними словами. «Ну ладно, теперь глаза видят немного лучше. Пятна рассеиваются. Вот склон, оползень. Я уже вижу нормально». Но камень нигде не видно, как бы пристально я ни всматривался в его сторону. «Валун все-таки должен быть там. Он же никуда не мог деться. Просто я ошибался, думая, что камень становится видимым в полдень, но это, наверное, происходит не точно в полдень, не ровно в двенадцать часов. Вот что значит не заботиться о точности, не исследовать, верить в „около того“! Теперь я не буду смотреть на солнце, пока не увижу валун. Только тогда я определю точное положение солнца».

Я сижу как вкопанный, пристально уставившись на обвал и следя за тем, чтобы взгляд не отклонялся ни на миллиметр ни вправо, ни влево, ни вверх, ни вниз, ни по диагонали. Прошло довольно много времени – оно совершенно не торопилось. Все еще ничего не видно. «Судя по всему, речь идет о большой разнице во времени». Гав, гав, гав-гав-гав. «На восточном дворе залаял этот проклятый пес. Да заткнись ты! Не идет ли кто?» Я бросил взгляд на долю мгновения на восток-юго-восток. «О Боже мой! Тоураринн из Герди поднимается на край обрыва к западу от ложбины. И теперь пойдут слухи. Худшего произойти не могло. Хотел бы я, чтобы Господь уничтожил Герди, а Тоураринн умер! Но я все же продолжу смотреть. Слишком много надежд я возложил на этот эксперимент. Я не имею права остановиться. И буду делать вид, что не вижу Тоураринна. Но вот началось! Смотри! Теперь я вижу валун во всей его красоте».

Я поворачиваю голову и точно определяю положение солнца. «Оно сейчас ровно к востоку от конюшни у Сюдюрхуса в Брейдабольсстадюре. Это достаточно большой промежуток. Насколько долгий? Около пятнадцати минут, ну да, примерно так. Чертов промежуток! Если бы у меня были часы с секундной стрелкой, то мне не нужно было бы говорить „примерно“ и не нужно было бы ругаться.

Ну ладно, отныне я знаю, что камень становится видимым, когда солнце стоит к востоку от конюшни в Сюдюрхусе. Мне нужно начинать наблюдения непосредственно перед наступлением этого момента».

Однако валун выглядел весьма необычно. Я ожидал, что он начнет проявляться постепенно, сначала как слабый свет, медленно становящийся все более и более ярким, пока не будет весь окружен сиянием, и что это займет достаточно длительное время.

Но валун объявился по-иному – он засиял моментально, словно его внезапно осветили изнутри. В мгновение ока он объявился на обвале, как светлый дух, явившийся человеку из темноты, пока тот еще не понял, что происходит. Это непостижимо! Вот это я обязан исследовать как…

– На что ты уставился, ярл Бергси? – громко прозвучал голос дяди Тоураринна с восточного двора.

Я был выдернут из своих глубоких размышлений и посмотрел на двор.

– Я уставился? Никакой я не ярл. Ни на что не смотрю. Я следил за овцами на скалах.

Потом я добавил:

– Смотри, те три дрянные овцы спустились на поляну Кваннастод, смотри!

Тоураринн глянул рассеянно на Кваннастод и тут же сказал:

– Я уже видел тех чертовых овечек.

Потом дядя посмотрел на меня и спросил:

– Твой отец дома?

Перед тем как ответить, я задумался: «Это не возымело должного эффекта. Тоураринн видел тех овец – естественно, все же хуторяне всегда смотрят на скалы. Он не забудет мой пристальный взгляд».

После этого я сказал в ответ:

– Думаю, что да, дома. Послушай, Тоураринн! Мне кажется, что на востоке бушует непогода. Не видишь те тучи, которые движутся рядом с Стейнанёвом, они несутся с большой скоростью.

Тоураринн посмотрел на восток, теперь уже пристально, почесал щеку, сплюнул и сказал:

– Ты совершенно прав, парень! Вскоре начнется жуткая буря, хотя я, выходя из дому, не видел на небе ни облачка.

Дядя оставил мысли о встрече с моим отцом и побежал к Герди, где энергично принялся укреплять крышу бадстовы тяжелыми железяками с прибитой к берегу французской шхуны, а также площадками с мачт того же судна, которые он подобрал на случай штормовых дней с такой предусмотрительностью, которая не могла не привлечь внимание хуторян. Я перестал смотреть на валун и переключил все внимание на Тоураринна.

«Ловко я его. Теперь он забудет, что я куда-то смотрел, как минимум до окончания непогоды. Хорошо бы начался ураган, а еще лучше – чтобы в Герди с какого-нибудь дома сорвало крышу. Тогда Тоураринн полностью забыл бы про мое дело на коньке. Он все носится с французскими железками и площадками для мачт на крышу бадстовы. Быстро бегает и проворен в движениях. Вот он укрепил крышу и теперь стоит у загона, пристально смотря на покрывало из облаков, с огромной скоростью все больше и больше заволакивающее ясное апрельское небо. Теперь во мне пробудился поэт. Во все глаза уже уставился Тоураринн. Я – на ни на что не похожий валун, он – на тучи, из которых может ничего и не политься. Дядя еще не помчался на восток к топям Мирар! Но глазеть на тучи – это совсем другое, чем уставиться на валун, пускай даже и удивительный. На тучи смотрят все – это не лишено смысла, ведь много чего в хозяйстве может унести ветром. А на валуны никто не смотрит в оба глаза, кроме меня, и от этого никому никакой пользы. Поэтому я буду смешон. Но никто глазеющий на тучи не станет посмешищем, поскольку это полезно, и называется это не „глазеть“, а „смотреть“. Я, конечно, в чем-то забавен. Но себе я нравлюсь именно таким. Впрочем, мне страшно повезло, что отец не вышел из дома. Он сейчас наверняка читает Пятикнижие и надоедает матери рассказами о преступлениях Яхве. Она никогда не защищает его злодеяний, ну разве что совсем чуть-чуть, когда отец ими сам в какой-то степени недоволен».

Я украдкой спустился с конька бадстовы, уселся на северную сторону ограды и продолжал смотреть на валун, все время думая о нем. «Здесь на меня тем более не обратят внимания, и тут хуже видно, чем занимается человек, ведь он сидит так низко».

Я несколько раз пытался поймать момент, когда валун исчезнет после того, как солнце зайдет за тучи над Мосаром, а также на закате, когда тень от горы проползет по обвалу, где стоял тот камень. Тогда показалось, что он исчез, испарился, как призрак, в тот самый момент, когда тень опустилась на него, хотя все остальные камни на склоне начинали становиться крупнее. Я часто размышлял над этим, но так и не мог ничего понять. Тем не менее я не спускал глаз с валуна, постоянно говоря себе: «Я разгадаю эту загадку, когда вырасту».

К слову говоря, никто, кроме меня, не обращал внимания на таинственные качества того валуна. И, разумеется, никто и понятия не имел, когда камень взял и переехал со скалы к нам. Об этом никогда не писали. В Сюдюрсвейте вообще писали мало.

Я часто пытался высмотреть, из какой гряды скал мог свалиться тот валун, и в такие моменты думал: «Если найду выше от валуна выбоину в какой-нибудь скале, примерно того же размера, что и он, похожей формы, того же цвета, немного отличающуюся от ближних скал, немного более свежую, чем они, тогда я скажу сам себе: валун пришел оттуда». Там он прожил миллионы лет. Только подумайте: жить на одном и том же месте миллионы лет! И я, возможно, смог бы увидеть по новому цвету на выбоине, сколько лет прошло с переезда камня: пятьдесят, сто, сто пятьдесят лет. Если бы это относилось к более давнему времени, то это место уже, наверное, приобрело бы такой же цвет, что и скалы вокруг него, потому что выбоины со временем выцветают и совпадают по окраске с окружающим горным ландшафтом – как рога овец, зарезанных в прошлом году, становятся практически того же цвета, что и рога овец, зарезанных в позапрошлом.

Но есть еще одно соображение! Да, меня не просто так назвали дураком. Почему мне раньше это не приходило на ум: некоторые камни, вероятно, стояли на уступах и краях скал как самостоятельные существа, прежде чем переехать, и тогда от них не осталось никакого углубления в скалах. Я не слишком хороший мыслитель – как же мне это не приходило в голову раньше! Вот я дурак! На сей счет я лучше промолчу.

Возможно, история валуна из обвала была именно таковой. Вполне могло так и произойти. В конечном итоге мне не удалось найти прежнее место камня, хотя я высматривал его буквально сто раз. И камень знает еще больше, чем я думал, потому что валуны, стоящие поодиночке, могут видеть все, что вокруг них происходит. А камни, слагающие гряды, видят только то, что творится перед ними. Но возраст такого валуна может насчитывать миллионы лет – сначала миллионы лет на привязи в гребне скал, потом сотни или тысячи лет самостоятельного существования на уступах или краях гор. Разве нельзя сказать, что так устроена любая жизнь – сначала что-то существует в едином целом, а затем от него отделяется? А потом опять возвращается в единое целое?

Было бы интересно знать, видели ли этот валун ирландские монахи и Хроллауг. Последний наверняка ежедневно окидывал взглядом эти склоны, а ирландцы совершенно точно проходили тут мимо, когда жили под горой Папбилис-Фьядль, до которой отсюда полчаса ходьбы пешком на северо-восток. Могли ли они когда-либо заметить, что тени от облаков или горы делали камень невидимым? И как они это себе объясняли? Случалось ли, что ирландцы когда-нибудь сидели, стояли или даже лежали там, где сейчас находится задняя стена бадстовы Хали, когда солнце было примерно в пятнадцати минутах к западу от полуденного ориентира, и смотрели, как оно освещает их своими лучами? Будет ли когда-нибудь открыт инструмент, который позволит человеку заглянуть в события былых времен? Или события превращаются в ничто сразу, как происходят?

Что случилось, когда старуха Оддни в Герди узнала, кто будет ее мужем, еще до того, как между ними что-то произошло? Это событие существовало. Оддни видела его. Но оно тогда еще не произошло в нашем мире. Не было ли это аналогично тому, как если бы она увидела трех ирландских монахов, сидящих в порослях там, где сейчас находится Хали, и смотрящих на камень в обвале? А если бы она увидела первопоселенца Хроллауга, стоящего на ограде в Брейдабольс-стадюре и ждущего появления камня? Тогда она узнала бы о событиях, которые сейчас в нашем мире уже не существуют.

Но погоди, дурак! Теперь я кое-что понял! Когда Оддни увидела своего будущего жениха, она видела события не из прошлого времени. Это было нечто, что еще не произошло. Из ненаступившего времени. Вот в чем дело! Ну и черт с ним! Однако то событие произошло где-то в другом месте. Иначе она бы его не увидела. Раз событие из ненаступившего времени уже существовало, не может ли та же самая логика действовать в отношении других фактов из ненаступившего времени? Мне это кажется вполне вероятным.

Но если события существуют в ненаступившем времени до того, как происходят в нашем мире, разве мы не можем с тем же успехом утверждать, что события продолжают существовать в старом времени после того, как случились? Не вижу никаких аргументов против этой точки зрения.

Что было той вспышкой, которую прихожане церкви видели на холме Бреннходль? Шла ли она от металлического предмета, находящегося в песке? Вряд ли. Был ли это огонь из домов скрытого народа? Не исключено. Может быть, давно умершие углежоги решили вернуться к своему старому делу? Тоже вполне вероятно. Или же это было событие, сохранившееся в прошлом? Скорее всего, так и есть, хотя и не наверняка. Люди бы это уже выяснили, живи у них в голове дух исследования.

Я бы постиг дополнительную глубину в себе, если бы увидел, как тысячу лет назад первопоселенец Хроллауг и ирландские монахи смотрят на тот же валун, на который я гляжу сейчас, такой вот примечательный камень. И во мне открылась бы еще бóльшая глубина, если бы я видел, как они уставились на валун так же, как я с восхищением глазел на него и на уникальное явление, которое, вероятно, никогда не могло произойти ни на каком другом месте в мире, – на то, как камень появляется и исчезает.

Может быть, я просто говорю чушь? Можем ли мы утверждать, что камень простоял там тысячу лет? Только подумать! Стоять в одном и том же положении тысячу лет! Жизнь камня – это целая вечность!

Хотя, может быть, для камня находиться тысячу лет на горном склоне – то же самое, что для нас простоять там тысячу секунд.

От таких мыслей моя душа всегда становится глубже, шире и звучнее.

Но посмотрите! На северо-востоке начало хлестать как из ведра. Я же хотел, чтобы начался шторм и чтобы с бадстовы в Герди сдуло крышу.

Но, возможно, было бы забавнее, если бы ветер утих, а Тоураринн, побежавший ставить на крышу французские железяки и площадки мачт, оказался бы жертвой розыгрыша, будто сегодня первое апреля.

Примечания

1

Heimir Pálsson. Sögur, ljóð og líf. Íslenskar bókmenntir á tuttugustu öld. Reykjavík: Vaka – Helgafell, 1998. Bls. 43.

2

Pétur Gunnarsson (2002). «Halldór og Þórbergur». Vefsíða Þórbergsseturs. https://www.thorbergur.is/index.php?option=com_content&view=article&id=86:halldor-og-thorbergur-14-3-2002&catid=16&Itemid=120.

3

См. https://odri.msk.ru/?p=6651.

4

Dagný Kristjánsdóttir. Öldin öfgafulla. Bjartur, 2010. Bls. 130.

5

Dagný Kristjánsdóttir. Öldin öfgafulla. Bls. 132.

6

Сисла – устаревшая единица административного деления в Исландии. – Здесь и далее примеч. переводчика.

7

Восточный Скафтафедль – район на юго-востоке Исландии.

8

Гоуа – месяц традиционного исландского календаря, начинающийся в неделю между 18 и 24 февраля. Примерно соответствует месяцу Рыб в астрологическом гороскопе.

9

Бушприт – горизонтальный или наклонный брус, выступающий с носа парусного судна.

10

Бреннивин – крепкий исландский спиртной напиток.

11

Бадстова – комната в старых исландских домах, которая служит одновременно столовой и спальней.

12

Виса в современной исландской традиции обозначает стихо-творные тексты, используемые в народных песнях. Исторически относится к особому типу скальдической поэзии.

13

Папабили (исл. Papabýli) – предполагаемое поселение ирландских монахов-отшельников (исл. papar) на юго-востоке Исландии в период, предшествующий приходу викингов (IX в.).

14

Ирландские монахи, избравшие безлюдную Исландию местом отшельничества, не желали делить землю с новоприбывшими викингами-язычниками, поэтому предпочли покинуть страну. Не имея возможности брать тяжелые колокола в трудное плавание по бурным водам Северной Атлантики, ирландцы старались избавиться от них на месте, чтобы они не достались некрещеным норвежцам.

15

Жил в XVII в.

16

У исландцев и по сей день в бытовых ситуациях принято ориентироваться по сторонам света.

17

Губернатор – наместник датского короля в Исландии (в 1380–1944 гг. Исландия была частью Королевства Дания).

18

Названия старинных исландских поэм.

19

Благодарим исландца Кристьяуна Эйрикссона за помощь в переводе этого стихотворения. Сама поэма «Вирши Лауки» сложена в XVI или XVII в. (насчет ее авторства единого мнения нет) и носит шуточный характер.

20

Рима – жанр ислансдкой устной поэзии: длинный стихотворный повествовательный текст. Старейшие римы известны с XIV в.; с точки зрения стихотворной формы и поэтического языка этот жанр считается «наследником» древней скальдической поэзии. Сюжеты могли черпаться из различных литературных текстов – от рыцарских саг до переводных зарубежных источников. Авторство тех или иных рим обычно известно, но они быстро «уходили в народ», а их пение и слушание на протяжении веков оставалось самым популярным развлечением в исландской сельской местности.

21

Экстракт – напиток на хлебной основе, напоминающий квас.

22

Румпель – специальный рычаг, используемый в рулевом управлении морских судов.

23

Hergánga («Марш») – песня на стихи Бьятни Тораренсена (1786–1841).

24

Утилегуманн – объявленный вне закона в древней Исландии. Таких людей можно было убить без юридических последствий для себя, поэтому они нередко уходили в нежилые районы Центральной Исландии. Впоследствии утилегуманны стали постоянными персонажами исландского фольклора.

25

Имеется в виду наличие потусторонних сил.

26

Имеется в виду вторая англо-бурская война 1899–1902 гг. – война за независимость южноафриканских республик против Британской империи.

27

Скир – традиционный исландский молочный продукт, по вкусу напоминающий мягкий творожок.

28

Конфирмация – обряд в протестантизме, знаменующий начало периода сознательного исповедания веры у 13-14-летних подростков, достигающих церковного совершеннолетия.

29

Народный университет – практикуемая в Германии и скандинавских странах форма дополнительного образования для взрослых.

30

Скрытый народ (исл. huldufólk) – потусторонние существа, популярные в исландском фольклоре.

31

В описываемое время (конец XIX – начало XX в.) Дания проводила работы по картографированию территории Исландии.

32

Метки на ушах овец – специальные символы, выполнявшие ту же функцию, что и клеймо.

33

Песок на исландских пляжах имеет вулканическое происхождение, поэтому, как правило, черного цвета. Пляж – в данном случае автор имеет в виду косу, отделяющую Лагуну от моря.

34

Рождественские гномы – тринадцать мифических существ из исландского фольклора, сыновья троллихи Грилы. По народным поверьям, они приходят с гор на хутора за тринадцать дней до Рождества, по одному каждый день, в строго определенном порядке, и после праздника в том же порядке уходят. В наши дни считается, что они появляются, чтобы дарить подарки, но изначально они приходили в человеческие жилища воровать еду и проказничать.

35

Газета, выходившая в г. Сейдисфьордюр на востоке Исландии в 1891–1917 гг. и восстановленная в 1931 г.

36

Привычным словом для жителей Сюдюрсвейта было «паупи» (исл. pápi), новый вариант – «пабби» (исл. pabbi), сейчас полностью укоренившийся в современном исландском языке.

37

В традиционных исландских домах из-за тесноты спали на одной кровати по двое.

38

Грила – исландский аналог Бабы-яги, троллиха, которая уносит детей в мешке в горы и варит в котле. Грилой обычно пугали непослушных детей.

39

Камешками и овечьими косточками исландские дети играли в отсутствие покупных игрушек до середины ХХ в. Каждая определенная косточка символизировала то или иное животное.

40

Эрлендсдоттир – дочь Эрлендюра; у подавляющего большинства исландцев отсутствуют фамилии, вместо них используются отчества.

41

Аллитерация – тип стихосложения, основанный на повторении начальных согласных слов. Широко использовался в древнеисландском стихосложении, по сей день остается популярным среди исландских поэтов.

42

Эйнар Брайи Сигюрдссон – известный исландский поэт (1921–2005), представитель атомистов – модернистского течения в исландской поэзии середины ХХ в. Стиль атомистов заключался в отказе от традиционной рифмы, вычурных образах, отходе от привычной логики.

43

Хадльгримюр Пьетюрссон (1614–1674) – известный исландский поэт и священник, наиболее прославившийся своими псалмами.

44

Автор имеет в виду свою, детскую систему измерения расстояний, о которой он подробно рассказывает в главе 15.

45

Прибылой палец или шпора – отросток на ступнях, иногда встречающийся у собак. Соответствует большому пальцу человека, однако для собак является атавизмом.

46

В старинной исландской системе измерения 1 сажень = 3 локтя = 188,4 см; 1 локоть = 62,8 см.

47

Старинный исландский способ консервации мясных продуктов.

48

В исландской традиции помимо курительного табака широко распространен жевательный и нюхательный.

49

Бёрдо – приспособление для ручного ткачества, разновидность гребня.

50

Рёгнвальд из Мёра – древненорвежский хёвдинг (вождь), первый ярл Оркнейских островов, умер приблизительно в 894 г. Ярл – один из высших титулов знати в древней Скандинавии, также означавший королевского наместника.

51

Рейкьявик находится на юго-западе Исландии, поселок Дьюпивогюр – на юго-востоке.

52

Ахтерштевень – задняя часть корабля, где крепится судовой руль.

53

Кеннинг – тип метафорического перифраза, широко применявшийся в скальдической поэзии.

54

Солнце Рейна – кеннинг, означающий золото.

55

Конец IX – начало X в. н. э.

56

Хрольв Пешеход, фр. тж. Роллон – первый герцог Нормандии, основатель Нормандской династии.

57

Эйрир – старая единица веса, от 27 до 32 г. Этим же словом обозначается монета достоинством в 1/100 исландской кроны, ныне в связи с инфляцией вышедшая из оборота.

58

Автор тут, вероятно, намекает еще на одну аналогичную историю, известную из саг: о серебряном кладе Эгиля Скаллагримссона («Сага об Эгиле»), который был упрятан хозяином в болоте и так и не найден.

59

Стурлунги – знатный исландский род, прославившийся в XII–XIII вв., в том числе активным участием в междоусобных вой-нах. Его наиболее известный представитель – средневековый автор Снорри Стурлусон (1178–1241). Йон Святой, или Йон Эгмундарсон (1052–1121) – первый исландский епископ в Холаре, одном из двух епископатов в средневековой Исландии. Ярл Гицур, или Гицур Торвальдссон (1208–1268) – средневековый исландский политический лидер, представитель рода Людей из Ястребиной Долины, соперничавших со Стурлунгами. Организовал убийство Снорри Стурлусона. В 1262 г. заключил с королем Норвегии Хаконом IV Старым договор о присоединении Исландии к норвежской короне. Сэмунд Мудрый (1056–1133) – средневековый исландский книжник, священник и писатель. Ари Мудрый (1067–1148) – средневековый исландский книжник и ученый, автор важнейших письменных источников о заселении Исландии норманнами.

60

«Народная энциклопедия», или «Народная книга» (исл. Alþýðubókin) – справочник, сборник полезных советов, вышедший в Исландии в 1874 г.

61

Молох – упоминаемое в Библии древнее ближневосточное божество, которому приносились человеческие жертвы.

62

Пла́вник, сплавной лес – деревья и их части, плавающие в реке или море и затем выброшенные на берег.

63

Торфхильдюр Торстейнсдоттир (1845–1918) – писательница, первый профессиональный литератор Исландии.

64

В средние века католическая церковь Исландии была крупным землевладельцем. После Реформации XVI в. ее земли отошли датскому королю, от имени которого они сдавались арендаторам, однако по традиции могли именоваться «церковными». Права на земельный участок также распространялись и на морские ресурсы прилегающей акватории.

65

Подобные ограждения устанавливались для ограничения передвижений овец.

66

Сигурд, тж. Зигфрид – персонаж скандинавской и древненемецкой мифологии, убийца дракона Фафнира.

67

Косынка, или Скюпла – персонаж сказок юга Исландии, злобная старуха-призрак.

68

Эрайвайёкюдль – южный отрог Ватнайёкюдля, крупнейшего ледника Исландии.

69

Скейдарау – ледниковая река, вытекающая из-под Ватнайёкюдля. Во время извержений находящихся под ним вулканов выходит из берегов, нередко вызывая разрушения.

70

Время сразу после захода солнца в самое темное время года на юге Исландии.

71

Подвижные рыболовные сети, плывущие в воде в вертикальном положении; удерживаются на определенной глубине с помощью поплавков.

72

Имеется в виду вторая англо-бурская война 1899–1902 гг.

73

Скрытые люди, в первую очередь аульвы (эльфы), живут, по исландским поверьям, в крупных валунах.

74

Сислюманн – высший представитель административной, судебной и налоговой власти в сисле (округе).

75

Подобным узлом лошадь привязывали к уздечке другой лошади.

76

Гудмунд Арасон, Гудмунд Добрый (1161–1237) – средневековый католический епископ Исландии (с 1203 г., с резиденцией в Холаре), причисленный к лику святых. Гвёндюр, или Гвендюр, – диалектный уменьшительно-ласкательный вариант имени др. – исл. Гудмунд (совр. исл. Гвюдмюндюр). Соответственно, название родника можно вольно перевести как «Источник Гудмундушки».

77

В местности Тейгар дикие луга обозначаются словом engjar, а культивируемые сенокосные луга около дома, траву с которых дают коровам, – tún.

78

Отсылка к исландскому фольклору: валун был домом «скрытых жителей».

79

Поля Тинга (Тингведлир) – равнина неподалеку от Рейкьявика, где с 930 по 1799 г. заседал исландский парламент (альтинг). Впоследствии использовалась для проведения различных публичных собраний.

80

Конси – уменьшительно-ласкательный вариант мужского имени Конрауд.

81

Игра слов: в исландском слово lágmynd «барельеф» дословно обозначает «низкая картина».

82

Традиционная исландская детская игра, напоминающая горелки.

83

Фюльгья в исландском фольклоре означает душу-призрак, неразлучную с человеком.

84

В исландском фольклоре подменышами считались существа, которых нечистые духи клали на место новорожденных, украденных у родителей.

Content

Тоурбергюр Тоурдарсон
Камни говорят

Предисловие

От переводчика

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

Примечания