Юлия Алейникова

Всевидящее око фараона

Смерть скоро настигнет того, кто осмелится нарушить покой мертвого правителя!

надпись на входе в гробницу Тутанхамона

Артефакт & Детектив

Пролог

1923 г. Долина царей. Египет

Крупные тяжелые хлопья снега липли к оконным стеклам, кружились в диком гипнотическом хороводе в темноте за окном, заметали город, укутывали сугробами, роились вокруг чахлых солнышек газовых фонарей.

Феденька с трудом заставил себя оторваться от рождественской метели за окном. Сейчас уже соберутся гости, уже скоро распахнутся двери гостиной, и они ворвутся туда, предвкушая веселье. Грянет торжественный марш, запах елки окутает их дурманящим ароматом, и они закружатся в хороводе, смеясь, толкаясь, а папенька будет командовать весельем, делая голос густым и басистым. А потом…

— Тедди! Проснись, Тедди! Вставай!

Почему Тедди? Какой еще Тедди? Он не знает никаких Тедди! Чей-то требовательный голос ворвался в безмятежный покой его сна. Он недовольно поморщился. Голос продолжал звать, потом его схватили за плечо. Феденька рассердился, обернулся к обидчику, готовясь ответить, и проснулся.

Сквозь парусину палатки проникало безжалостное палящее солнце. Никакой метели, никаких сугробов за окном. Песок, камни, жара.

— Тедди, где вчерашние заметки. Мы не можем найти блокнот.

Феденька хмуро взглянул на Альфреда Лукаса, встал, встряхнулся, молча достал из стопки бумаг на столе искомую вещь, сунул ее в руки химика и снова завалился на походную кровать.

Мерзавец конопатый, такой сон спугнул! Федя повернулся лицом к полотняной стене палатки и незаметно смахнул со щеки слезу. Таких слабостей он себе обычно не позволял, и если бы не сон… не снег… не желтые шары фонарей за окном… Не то чувство бесконечного, не омраченного ничем счастья, какое бывает только в детстве и особенно в сочельник, он бы ни за что не разнюнился.

Феденька явственно почувствовал, как заныло сердце, потер кулаком грудь и протяжно вздохнул. Давно уже не было снежных хлопьев, запаха елки, заваленной сугробами родной Николаевской улицы, ничего этого уже давно не было, а были пески, пески, а еще нестерпимое пекло.

Федя встал и, сполоснув из фляги лицо, вышел из палатки.

В разгар дня жизнь в археологическом лагере обычно замирала, рабочие дремали в своей части лагеря, но под навесом, как всегда, было оживленно. Альфред что-то усиленно чиркал в своем блокноте, Картер в белой полотняной рубашке, развалясь в походном кресле, писал очередной отчет в египетскую Службу древностей. Они неусыпно следили за происходящим на раскопках. Впрочем, как ни следи, с кривой усмешкой подумал Феденька, а эти шустрые англичане определенно умыкнут самые ценные экспонаты, а затем с немалой выгодой продадут тому же музею Метрополитен. Он эту публику за последний год хорошо изучил.

Хотя… Что он на них взъелся? Люди как люди. Как везде. Да и в археологическом лагере ему нравилось, не так, конечно, как год назад, когда он только прибился к экспедиции, но все же. Это все сон. Раньше ему такие сны снились реже, тоска, конечно, накатывала, чаще под вечер и ненадолго. Некогда ему было тосковать. Феденька предпочитал вести активную жизнь и без дела сидел редко.

— Мистер Липи́н, — на французский манер обратился к нему Картер. — Будьте любезны, сходите посмотрите, как там дела у Хуссейна Ахмеда. Мне важно очистить этот участок до вечера.

Федор, выполнявший в лагере все поручения и не имевший четких обязанностей, прихватил шляпу и направился к раскопкам.

С англичанами он познакомился еще на корабле, не с Картером, конечно, но кое с кем из его знакомых. В детстве Феденька, как все мальчишки, мечтал о морях и приключениях, зачитывался Стивенсоном и Жюлем Верном, но мечтал отвлеченно, по-детски, понимая, что в реальности, скорее, пойдет в правоведы, как хотел папенька. Настоящее море, — Финский залив он считал морем ненастоящим, — он видел лишь однажды. Когда Феденьке было десять, они всей семьей ездили на месяц в Крым, лечить матушку.

Море произвело на него неизгладимое впечатление, так же как и горы. Они тогда с отцом и Оленькой взбирались на Аю-Даг и Крестовую гору. Такого восторга, как там, на вершине, Феденька не испытывал больше ни разу в жизни. А море? Эта ширь без конца, эти переливы лазоревого, зеленого, голубого, сверкание солнца, запах сосен и белые паруса на бескрайней водной глади… Феденька до сих пор счастливо жмурился от тех давних воспоминаний. Не то, что Финский залив с серо-стальным блеском его мелких волн, плещущихся на мелководье. Совсем не то!

Наверно, потому Феденька и сорвался в море, когда жизнь показалась ему совсем уж невыносимой, вот из-за этих детских счастливых воспоминаний. А Ольга? Что Ольга? Ей, наверное, даже легче стало, одной заботой меньше, — уже почти без всякой горечи размышлял Феденька, шагая по песку к гробнице. У нее муж, дети, вечное безденежье, а еще брат великовозрастный неустроенный на шее сидел. Это в России Василий Васильевич Вадбольский был солидный человек, инженер с хорошим жалованием и просторной квартирой на Разъезжей. А во Франции он едва перебивался, работая таксистом. После смерти родителей Феденька каждую минуту чувствовал, как тяготит сестру, все время пытался как-то устроиться, и каждый раз у него не выходило ничего путного. И ругались они от бедности и безнадежности, вот он и сбежал. И слава богу. Сыт, жив, да и живется ему интересно. А вот Ольге надо бы написать, бессовестно это — из-за глупой старой обиды человека мучить.

Долина царей вовсе не была похожа на долину, скорее на ущелье, вьющееся между невысокими холмами и окруженное скалистыми горами. Сперва у Феденьки от вида раскинувшихся до горизонта рыже-желтых скал и ярко-синего неба над головой захватывало дух, но постепенно он стал привыкать, а вот в последнее время этот однообразный пейзаж стал даже действовать ему на нервы. Если бы не удивительные находки, которые сделала экспедиция, не тот фурор, который произвело во всем мире их открытие, он бы точно сбежал, но Феденьке было приятно чувствовать себя причастным к историческому открытию: вдруг и о нем когда-нибудь напишут в газете или мелькнет его фото. Прежде он мало интересовался древней историей. Еще бы, после нудных-то уроков Феоктиста Вениаминовича, преподававшего в их гимназии древние языки, и Гавриила Лукича, преподававшего историю и имевшего неимоверно гнусавый голос, вечный непроходящий насморк и полное отсутствие фантазии, отчего его урок проходил скучнее грамматики! Но жизнь на раскопках, увлеченность подобранных Картером членов экспедиции заразили и Феденьку. Вечерами после работы, равно как и прошлым летом, когда сезон раскопок подошел к концу, он с удовольствием штудировал присланные ему из Каира работы Петри, Масперо, Джона Уилкинсона, слушал рассуждения Картера и лорда Карнарвона, примчавшегося с дочерью из Лондона, едва были обнаружены ступени гробницы, и прожившего с ними в лагере до конца сезона, а также прочих членов экспедиции. Пытался разобраться в особенностях художественных стилей, в датировках и иероглифах.

Гробница Тутанхамона — фараона XVIII династии Древнего Египта потрясла Феденьку. Он впервые прикоснулся к истории. В эту гробницу люди не входили тысячи лет! Эта мысль вселяла трепет, вызывала восторг. Он до сих пор помнил тот день — двадцать шестое ноября прошлого года, — когда они добрались до дверей гробницы. В лагере царило с трудом скрываемое волнение. Рабочих отправили в лагерь, а Картер с лордом Карнарвоном, его дочерью мисс Эвелин и египтологом Кэллендером проделали отверстие в закрывавшей вход плите. Сперва туда засунули железный щуп, но ничего, кроме пустоты, не нашли, затем произвели пробу воздуха на пламя свечи, на предмет скопления опасных газов, а затем Картер немного расширил отверстие, просунул в него свечу и заглянул внутрь. Лорд Карнарвон с дочерью и Кэллендер стояли у него за спиной, в нетерпении переминаясь с ноги на ногу. Сначала Картер ничего не разглядел, потому что поток горячего воздуха из гробницы задувал свечу. Он долго молчал, стоя неподвижно, пока лорд в нетерпении его не окликнул. Золото — в гробнице повсюду сверкало золото! Феденька крутился тут же, как и другие члены экспедиции, хотя лорда их присутствие и нервировало, но спровадить членов экспедиции, как местных рабочих, он не мог. А потому Феденька, заглянув в свою очередь в гробницу, увидел там неясный желтоватый блеск и кучу наваленных как попало вещей. Их были груды, все помещение было забито. Это было невероятно! Они нашли древнюю сокровищницу! Могилу фараона! В тот день Картер сильно нервничал, боялся, как бы не спугнуть удачу, а вдруг он ошибся и печати на стенах гробницы говорят о том, что в ней покоится лишь какой-то вельможа, служивший Тутанхамону? Он так переживал, что они расширили дыру, и туда пролезла леди Эвелин — она была самой миниатюрной из всех. Феденька очень жалел, что вымахал таким здоровенным и не смог протиснуться в гробницу. В общем, на следующий день отстучали телеграмму в Службу древностей, те спешно примчались, в страхе, как бы англичане под шумок не растащили все сокровища, а уж затем после официального открытия гробницы поднялась шумиха в прессе, съехались журналисты, мировые светила египтологии и еще всякие биологи, химики, архитекторы. В общем, в лагере стало не протолкнуться. Среди прибывших был и русский журналист Викентьев, Феденька ему даже интервью давал. И это они только обследовали прихожую гробницы. Сколько там было всякого добра! Фараона собирали в загробный мир основательно. Здесь были ткани, одежда, еда, мебель, колесницы, посуда, доспехи, украшения и еще бог знает что. Всего и не перечислишь, как и не расскажешь, насколько бережно пришлось все это извлекать и изучать. Им даже разрешили использовать под мастерскую и лабораторию усыпальницу Сети I, находящуюся поблизости. Феденька тогда дыхнуть лишний раз боялся.

А саму погребальную камеру открыли лишь в этом году. Феденька впервые такое видел. Фараонов саркофаг был похож на матрешку. Сперва шел большой позолоченный, богато украшенный ковчег метра два с половиной высотой, похожий на склеп, в нем размещались еще три поменьше, один в другом, последний был из камня, а в нем еще три в форме человеческого тела, все позолоченные, все украшены камнями, а самый последний вообще из чистого золота! Феденька поверить не мог, что такое бывает. Гроб из чистого золота! Вот уж упаковали, так упаковали. Куда там современным императорам!

Вот тут-то он и нашел свое сокровище. Они как раз сняли крышку предпоследнего гроба. Все жутко суетились, волновались, Феденька, конечно, тоже. Тем более что последний саркофаг был самым богато украшенным, невероятно красивым, изображавшим самого фараона. И тем не менее Феденька вспомнил, что, когда открывали предыдущие саркофаги, между ними находили различные предметы, вплоть до вееров и зонтиков, а потому он, наклонившись поближе к саркофагу, незаметно засунул туда руку. В суете и тесноте плохо освещенной гробницы никто этого не заметил, и Феденька, стоявший как раз в изголовье саркофага, неспешно пошарил рукой и, наткнувшись на что-то округлое и тяжелое, тихонько, не глядя, сунул находку к себе в карман.

Осмотреть свое сокровище он смог лишь глубокой ночью. Выбравшись из палатки, Феденька отошел подальше от лагеря и, спрятавшись за выступ скалы, достал из кармана находку.

Звезды пустыни светят ярко, а потому, положив сокровище на ладонь, Феденька едва не вскрикнул. Ему померещилось, что на ладони у него лежит живой глаз и смотрит на него мерцающим в свете звезд зрачком. Шок длился несколько секунд, не больше, но внутренняя дрожь не покидала его потом еще сутки.

Итак, на ладони Феденьки лежал глаз. Чуть больше настоящего человеческого, наверное, размером с коровий, выполненный невероятно искусно, очевидно, из полудрагоценных камней, обрамленный в толстую золотую оправу, он был тяжел, с приятными округлыми краями и имел обычную для египетских росписей и скульптур форму. На обратной стороне глаза были вырезаны иероглифы и изображение бога Анубиса и богини Исиды.

Феденька долго изучал свою находку, прикидывая, сколько он сможет за нее выручить и как можно ее продать. По его прикидкам стоить глаз должен не меньше сотни фунтов стерлингов. После открытия гробницы Тутанхамона египтомания охватила весь мир. Охотники за древностями плодились, как коты по весне. Официально он глаз продать, конечно, не сможет, но ведь есть и черный рынок, а о его участии в экспедиции Картера всем известно, так что несколько намеков… Главное не прогадать, но и рисковать не стоит, и надо подумать, где лучше заняться продажей — в Каире или же поехать в Лондон, соображал Феденька, ласково гладя отполированную золотую поверхность глаза.

Весь следующий день его не покидало приподнятое настроение, к счастью, весь лагерь пребывал в таком же отличном настроении, и никто из коллег не заподозрил неладное.

А вот ночью с ним впервые случилась некая странность. Сперва он долго не мог уснуть, а потому выходил несколько раз взглянуть на глаз, но торопливо, украдкой, боясь быть замеченным, затем наконец заснул, глубоко и крепко, как это бывает в молодости, особенно если провел день в трудах.

А вскоре его начал мучить навязчивый сон, он несколько раз просыпался, пил воду, даже выходил из палатки взглянуть на яркие слепящие звезды пустыни, и снова засыпал, и снова видел тот же сон.

На него смотрели огромные, яркие, карие, со вспыхивающими искрами пристальные глаза, смотрели словно из бескрайней черной пустоты, наполняя трепетом и дрожью, потом они начинали стремительно приближаться, и вот уже перед ним огромный, сияющий мрачным светом глаз, он пригибает его к земле, требует чего-то. Каждый раз Феденька начинал метаться на походной кровати, запутывался в одеяле и просыпался весь в поту, один раз даже с кровати упал.

За время раскопок они извлекли из гробницы массу интересных находок, гораздо более красивых и ценных, чем этот глаз. Священные сосуды, магические амулеты, ожерелья, браслеты, серьги, золотые чаши, но ничего из этих находок не произвело на него такого впечатления. Может, у него начинается лихорадка? Или он вчера слишком устал, а потом тот глупый детский испуг, который он испытал при виде глаза?.. «Надо будет как-то ненавязчиво расспросить Картера, пусть расскажет, что это за штуковина», — решил Феденька, ворочаясь в рассветных сумерках на постели.

Утром Феденька проснулся нервный, разбитый и целый день у него все валилось из рук.

Картер с Лукасом, вооружившись лупами, кисточками и пинцетами, полностью погрузились в исследование саркофагов, Алан продолжал работать с находками, чистил, описывал, упаковывал, а Феденька ничем толком заняться не мог, путался у всех под ногами и с трудом дождался ночи.

А ночью повторился тот же сон. Глаза, огромные, требовательные, а потом один глаз. И ведь что удивительно, накануне он специально не доставал свое сокровище из чемодана, пальцем не трогал! Глазом не взглянул, а кошмары мучили, и словно кто-то долбил его голову одной навязчивой мыслью: не вскрывай последнюю гробницу!

А он-то что? Ему какое дело, сердито размышлял Феденька, встав утром с постели. Он и так ее открывать не собирался. Да вроде как и Картер пока не планировал. И вообще, может это магия древняя, вроде проклятья? Говорят же египтяне, что каждую гробницу жрецы запечатывали и древние проклятия накладывали, чтобы воры туда не лазили, а кто все же залез, умирал страшной смертью. Может, этот глаз как раз такой проклятый амулет, вот ему и снится всякая жуть? Продать бы его поскорее.

— Тедди, ты что такой хмурый сегодня? — весело поинтересовался Алан за завтраком, намазывая джемом лепешку. — Может, несварение желудка? Что-то ты бледный какой-то.

— Может, — буркнул Феденька, но позавтракал все же плотно, и даже с аппетитом, свойственным здоровому восемнадцатилетнему организму. — Слушай, Алан, — завел он разговор, когда они шли после завтрака к гробнице, — а что означает изображение Анубиса и Осириса, на, скажем, амулете?

— Да ты и сам не хуже меня знаешь, — пожал плечами Алан, он был молод, но считался талантливым перспективным ученым с большим багажом знаний и весьма въедливым подходом к делу. — Обычные погребальные символы. Анубис — проводник в царство мертвых, Осирис — повелитель.

— Ну а, допустим, если такие символы помещены на изображении глаза или под ним?

— На изображении? Впервые слышу, чтобы иероглифы наносились поверх изображения, — удивился Алан.

— Ну, я нет так выразился, — поспешил исправиться Феденька. — Я имел в виду, на обратной стороне амулета, например.

— А-а. — Они остановились перед входом в гробницу, в колышущемся солнечном мареве глядя на уходящее за выступающие скалы ущелье. — Да все то же самое. Помощь и покровительство в загробном мире. Речь ведь идет о фараоне? В нашем мире он был сыном бога Гора, а по ту сторону жизни, так сказать, сыном Осириса. А что ты вдруг так заинтересовался, разве у нас был такой амулет?

— Да нет, просто видел в какой-то книге, а вчера вспомнил. А не знаешь, когда Картер собирается саркофаг открывать?

— Ну уж точно не в ближайшее время. И так работы гора. Надо сперва с находками разобраться.

Действительно, за погребальной камерой они нашли сокровищницу, и теперь работа кипела в удвоенном темпе, вон сколько ценностей извлекли, пришлось охрану выставить. Столько золота и драгоценностей! У фараона даже кровать — и та была золотая. Еще недавно Феденька горевал, что скоро сезон раскопок заканчивается, потому что летом тут начнется адское пекло, и придется опять ехать в Каир, или Фивы, но в свете последних событий он начал радоваться предстоящему отъезду.

Вечером все собрались в главной палате на ужин, на соседнем грубо сколоченном столе лежали свежеизвлеченные находки, которые еще предстояло как следует изучить и описать, упаковать в специальные ящики, обмотав полотном. Феденька прошелся вдоль стола, с интересом рассматривая украшения, фигурки богов, золотые ладьи, кувшины, вазы, шкатулки. Золото мягко сияло в свете керосиновой лампы. В углу палатки на почетном месте стояло золотое кресло, рядом фигура золотого быка с длинными острыми рогами и неестественно вытянутым туловищем. Он вернулся к столу, еще раз медленно прошел вокруг, беря в руки то одну вещицу, то другую под бдительным ревнивым взглядом лорда Карнарвона, с интересом всматриваясь, не попадется ли ему чего похожего на украденный глаз. Увы, не попалось, а жаль, можно было бы показать Картеру или Карнарвону. Старик был помешан на раскопках, обожал Древний Египет, хотя и не бескорыстно. Он немало вложил в раскопки и теперь был крайне недоволен Службой древностей, претендовавшей на большую часть находок, на которых он и сам был не прочь нажиться.

А может, подкинуть проклятый глаз к другим находкам, и ну его, внезапно посетила Феденьку мысль. А деньги? Их он как иначе заработает? Не-ет. Вспомнив про деньги, Феденька тут же передумал. Сны, какие бы они страшные не были, это только сны. Они закончатся, стоит ему только убраться из этой долины мертвых. А вот деньги… Никакой самый страшный сон не сравнится с ужасом нищеты, уж он это на себе прочувствовал. Пожалуй, он бы мог даже Ольге помочь, сестра все же, великодушно подумал Феденька, и улыбка коснулась его плотно сжатых губ.

— Что ты там нашел, Тедди? — окликнул его из-за стола Лукас, химик-консультант египетского Департамента древностей, а лорд только недовольно крякнул, поджав бледные бескровные губы, — он был необычайно худ и болезненен.

— Ничего, — поспешил их успокоить Феденька. — Просто вспомнил кое-что.

Он не спеша закончил обход стола, потом посидел рядом с Аланом, поболтал с журналистом из «Таймс», поиграл в нарды с французским рисовальщиком и наконец отправился спать.

А ночью он снова видел глаза и слышал приказ не трогать последнюю преграду между жизнью и смертью.

— Да что вы ко мне пристали? — в отчаянии воскликнул во сне Феденька. — Я-то что? Вон к Карнарвону обращайтесь, он здесь главный, или к Картеру! — сгибаясь под неведомой силой, провыл он, вдруг вспомнив недобрый, подозрительный взгляд старого лорда.

Следующие дни на раскопках прошли обыденно: изъятие находок, изучение, фотографии, зарисовки, составление каталога, упаковка, отправка. Находок было столько, что местные власти даже построили железную дорогу от места раскопок до берега Нила для переправки ценностей в Каир пароходом.

Феденька стал больше читать вечерами. Ночью он скопировал с золотого глаза иероглифы и теперь пытался самостоятельно разобрать надпись. Обращаться к членам экспедиции он не рисковал. Страшные глаза продолжали сниться почти каждую ночь, но теперь они скорее наблюдали, изучали его, чем пугали или требовали, и Феденька стал постепенно привыкать, перестал бояться, решив, что это следствие долгого пребывания в пустыне, усталость, а может, он правда слегка простудился, когда выбирался по ночам из палатки. Температура ночами опускалась иногда до нуля, а он выскакивал из палатки едва одетый.

Он все больше задумывался об отъезде, строил планы, несколько раз заводил с представителем Службы древностей, с Аланом и Артуром разговоры о торговцах древностями и ценах на черном рынке. Их рассуждения его ободряли. Торговцев было много, некоторые весьма солидные люди, которых пока еще никто не ловил за руку. Назывались даже фамилии, Феденька их потом записал в блокнот. Картер возился в гробнице, но открывать последний саркофаг не спешил, говоря, что надо сперва закончить начатое, а уж потом переходить на следующую ступень исследований. Феденька про себя тихо радовался. Он хоть и убедил себя, что никакого проклятия гробницы не существует, но в глубине души предпочел бы оказаться подальше от Долины царей, когда саркофаг все же откроют, а желательно к тому времени еще и глаз продать.

В конце февраля ему повезло прихватить в гробнице несколько золотых монет, пять золотых покрытых эмалью скарабеев и небольшой золотой анх, инкрустированный драгоценными камнями. Все это он теперь брал бестрепетно. Вещицы были маленькие, монет в гробнице было завались, одной больше, одной меньше, никто и не заметит, так же как и исчезновение скарабеев. Самую большую ценность представлял анх, крест с петлей на конце, или «ключ жизни», как его иногда называли. Денег много не бывает, цинично рассуждал Феденька, а в жизни всякое может случиться. После кражи глаза мук совести он больше не испытывал, но с нетерпением поглядывал в календарь и придумывал способы побыстрее убраться с раскопок.

Уезжали все вместе в конце марта, добрались до Нила, загрузились на пароход. Картер с Карнарвоном две последние недели перед отъездом неутомимо строили планы на следующий сезон, обсуждали вскрытие саркофага. Думали, как лучше обустроить освещение в погребальной камере, какие инструменты и специалисты могут понадобиться.

Феденька их планами не интересовался, на раскопки он возвращаться не собирался.

На корабле резко ухудшилось самочувствие лорда Карнарвона. Незадолго до отъезда его укусил москит, а потом он еще и порезался во время бритья в месте укуса. Рана плохо заживала, а теперь еще, кажется, и воспаление началось. Вовремя они свернули лагерь, размышлял Феденька, глядя на лежащего в шезлонге лорда. Тот был бледнее обычного, его тонкая, словно высушенная шея едва удерживала свесившуюся набок голову. Да, красавцем он не был. Повезло еще, что дочка не в него пошла.

По прибытии в Каир Феденька поспешил расстаться с бывшими коллегами по раскопкам, даже выпить на прощание отказался и, подхватив свой нехитрый багаж, скрылся в толчее пристани.

Теперь ему предстояло самое важное дело в его жизни, и напортачить он никак не мог.

Глава 1

14 марта 2023 г. Санкт-Петербург

Без пятнадцати час небо разразилось потоком проливного дождя, мгновенно превратившего серую дымку за окном в плотный непроглядный омут.

В промокшей толпе на перекрестке возле станции метро «Черная речка» стоял под зонтом невысокий крепкий мужчина в дорогом черном пальто. Он ощущал необъяснимое раздражение — из-за погоды, из-за далеко припаркованной машины, из-за посторонних людей вокруг. Но думал он вовсе не о них.

Алиса. Вчера она наконец заказала себе свадебное платье. Цена его ожидаемо не порадовала. А ведь он уговаривал ее тихо пожениться, без лишний помпы, и сразу уехать куда-нибудь отдохнуть, хоть на Бали, хоть на Карибы, хоть куда. Но нет! Алисе хотелось шика, хотелось светской хроники, потому и свадьбу она назначила на конец июня, — тепло, белые ночи, загородный клуб и еще миллион фантазий. Валерий Николаевич вздохнул.

Алиса была молода, очень молода. Свежа, красива, имела роскошное тело. Упругое. Загорелое. Валерий Николаевич сглотнул слюну. Конечно, его бывшая Татьяна тоже неплохо выглядела для своих лет, но все же для своих, да и привычки у нее были уже пенсионерские, а он вот ощущал себя еще молодцом, ему стало с ней скучно. Она просто не соответствовала.

На невероятно долгом светофоре наконец загорелся желтый свет. Валерий Николаевич прислушался к собственному организму. Спина слегка ныла, голова едва заметно подкруживалась, но это нормально, скоро все пройдет, и к вечеру он будет уже в форме. Загорелся зеленый. Толпа тронулась с места. В этот момент Валерия Николаевича хлопнули по спине. Неожиданный сильный удар сотряс все тело. Наверное, наркоман какой-то или алкаш на ногах не держится, подумал брезгливо Валерий Николаевич, или детина из тех, что асфальт кладут дальше по улице, прет как буйвол. Валерий Николаевич стал оборачиваться, чтобы высказать свое возмущение, но, к своему полному удивлению, почувствовал, что у него подгибаются колени. Будто наблюдая за собой со стороны, он увидел, как его тело упало на тротуар. Стало трудно дышать. Мимо его лица двигался непрерывный поток башмаков. Прижавшаяся к мокрому холодному асфальту щека стала терять чувствительность. Он понимал, что не должен лежать здесь, и открыл рот, чтобы попросить прохожих помочь ему, но вместо слов наружу хлынула теплая красная струя. Как зачарованный, он наблюдал, как она, смешиваясь с дождевой водой, стекает на асфальт. Боль, пронзившая спину, стала сильнее, он на мгновение прикрыл глаза, уставшие от внезапной ослепительной белизны неба. Дождь неожиданно перестал, но для Валерия Николаевича это уже не имело значения.

Милочка, как всегда, опаздывала на работу. А что вы хотите, хорошенькая женщина может себе это позволить, утешала она себя мысленно, резво перескакивая через лужи. Неубранные коммунальщиками сугробы таяли под весенним солнышком, образуя вдоль тротуаров бездонные омуты, обойти которые не было никакой возможности, ибо конца и края им видно не было.

Сапожки уже промокли, пальто сзади забрызгано, настроение было испорчено, еще и опоздание. Пал Генич опять будет ругаться.

В офис Милана влетела злобная, потная, лохматая, больше похожая на фурию, нежели на секретаршу процветающего остеопата. Шеф, выглянувший из своего кабинета, встретившись с Миланой глазами, тут же молча захлопнул открывшийся было рот.

— Вот и правильно, — буркнула себе под нос Милана, скидывая пальто. Следующие двадцать минут она была занята трансформацией злобной фурии в сказочную фею.

Затем потекли клиенты. В основном от сорока и старше, одиноких, молодых и успешных в их числе, как назло, ни одного не попалось. Клиентов надо было встречать, ублажать, поить при необходимости чаем и кофе, а еще телефонные звонки.

— Добрый день. А вы к кому? — глядя на непрезентабельно одетого средних лет мужчину, настороженно поинтересовалась Милана. Прием у Пал Генича стоил дорого, и такие посетители в их кабинет обычно не приходили. Да и прием на сегодня, кажется, был закончен. В кабинет не так давно зашла последняя пациентка.

— Я к Щелокову Павлу Евгеньевичу, — вытирая ноги о коврик, сообщил мужчина.

— А вы записаны?

— Нет. Я не записан, я из полиции. — Он продемонстрировал документы. — Можно пройти?

— Вам придется подождать. У Павла Евгеньевича сейчас пациентка. Он освободится минут через пятнадцать, — взглянув на часы, сообщила Милана.

Пал Генич был профессионалом высокого класса, успешным, раскрученным, а потому больше двадцати минут на пациента, как правило, не тратил.

— Ладно, подожду, — покладисто согласился полицейский. — А ваш шеф всегда ведет прием по предварительной записи?

— Да.

— В таком случае взгляните, был ли сегодня записан к вам некто Кулебин Валерий Николаевич?

Первым порывом Миланы было честно и открыто заявить: «Да, был». Но тут она вдруг почему-то испугалась. А какое дело до этого полиции? А может, у них будут какие-то неприятности? А вдруг этому Кулебину после приема плохо стало и теперь Пал Генича хотят засудить? А может, Кулебин вообще от инфаркта умер? Все это пронеслось в Миланиной голове мгновенно, и выдала она на вопрос полицейского ответ осторожный и уклончивый.

— Запись пациентов ведет сам Павел Евгеньевич, лучше вам это у него уточнить. А что с этим Кулебиным случилось? — решила попытать счастье Милана. Работа, зарплата, да и сам Павел Евгеньевич ее полностью устраивали, и потерять их ей не хотелось. Тем более из-за какого-то Кулебина, которого они с Павлом Евгеньевичем едва знали.

— Ничего, — пожал плечами полицейский и уткнулся в свой смартфон.

Милана подозрительно нахохлилась. Так они и просидели в полной тишине, пока в приемной не появились Павел Евгеньевич со старой матроной в дорогущем костюме и со старомодными бриллиантовыми кольцами на каждом пальце.

— Спасибо, Павел Евгеньевич, я прямо ожила, — ворковала мадам, принимая из рук Миланы шубу.

— Добрый день, а вы ко мне? — заметив сидящего в приемной полицейского, с удивлением спросил остеопат. — Я думал, запись на сегодня закончена? — обратился он к Милане.

— Да. Но тут особый случай, — отвернувшись от все еще копошившейся в приемной мадам, поспешила ответить Милана, мимикой сигнализируя шефу, что случай и правда особый и лучше бы гражданина принять, и не в приемной.

Павел Евгеньевич Миланиного посыла не понял, но, взглянув на поднявшегося ему навстречу незнакомца, неторопливо одевающуюся пациентку и нервную Милану, выводы сделал правильные.

— Пройдемте в кабинет, — вежливо пригласил он, еще раз с любезной улыбкой кивая обеим дамам.

Кабинет остеопата был обставлен просто, но элегантно. Посредине возвышался массажный стол, обтянутый белой кожей, в углу ширма с кушеткой, у окна рабочий стол и два кресла.

— Садитесь, слушаю вас.

Остеопат выглядел соответственно офису. Подтянутый, холеный, успешный, в дорогих ботинках, со свободными уверенными манерами и пышной, ухоженной шевелюрой.

— Капитан Лушин, следственный отдел.

— Слушаю, — повторил без всякого интереса остеопат.

— Кулебин Валерий Николаевич вам знаком?

— Да, это мой пациент. А что случилось? — не стал отнекиваться от очевидного Павел Евгеньевич.

— Скажите, он был у вас на приеме сегодня?

— Да. А в чем, собственно, дело? — настойчиво расспрашивал остеопат.

— Скажите, в какое время он от вас вышел?

— Сейчас я взгляну на график, — пощелкал клавиатурой ноутбука Павел Евгеньевич. — Вот. Он вышел от меня без пятнадцати час. А что, собственно, произошло?

— Он вышел из вашего офиса один или его кто-то ждал?

— Понятия не имею. У меня плотный график, и вслед за Кулебиным сразу шел другой пациент, я даже не выходил из кабинета, его провожала Милана, секретарша.

— Ясно. Как давно вы знакомы с Кулебиным?

— Что произошло с моим пациентом? — медленно, раздельно проговорил остеопат, явно давая понять, что отвечать на дальнейшие расспросы не намерен, во всяком случае, до получения разъяснений.

— Он был убит вскоре после того, как покинул ваш офис. А если точнее, зарезан прямо на пешеходном переходе возле метро.

— Он что, на метро ко мне приехал? — с искренним недоумением спросил остеопат.

— А что, это невозможно?

— Теоретически возможно, но обычно такие люди на метро не ездят, в крайнем случае на такси. На машине с личным водителем, сами за рулем, но на метро?

— Вы правы, он направлялся на парковку, где оставил свою машину, — счел возможным пояснить капитан.

— Понятно.

— Как давно вы знакомы с Кулебиным?

— Думаю, около двух лет. Могу сказать точнее, — снова потянулся к ноутбуку Павел Евгеньевич.

— Не стоит, — остановил его капитан. — Как часто он бывал у вас за это время?

— Довольно регулярно, раз в месяц, иногда раз в два месяца. В последние полгода раз в месяц.

— Во время приема вы общаетесь с вашими пациентами?

— Безусловно. С кем-то больше, с кем-то меньше, но общение идет, хотя и довольно поверхностное.

— Что вам было известно о Кулебине?

— Он состоятельный человек, чем точно занимается, не скажу, но кажется, что-то с ЖКХ. Недавно развелся ради молодой любовницы, в июне у них намечалась свадьба. От первого брака имеет сына и дочь, оба взрослые, самостоятельные, дочь замужем. Недавно родила ему внука.

— Неплохо. Скажите, он вам ни на что сегодня не жаловался? Может, неприятности на работе, финансовые проблемы, что-то личное, скандалы с бывшей женой, дележ имущества?

— Нет. Только на здоровье. Я так понимаю, жизнь с молодой женой требовала от него много усилий. В его возрасте ночные клубы, фитнес, горные лыжи, каток и прочие увеселения уже тяжеловаты. Он надеялся, что после свадьбы она угомонится и будет больше времени уделять дому.

— Что за бред?! — не сдержался капитан.

— Согласен.

— Значит, ни о каких неприятностях он не говорил?

— Нет. Пребывал в приподнятом настроении и был полон планов на будущее.

— Возможно, он говорил о неприятностях раньше, в прошлые свои визиты?

— Нет. Совершенно точно.

Больше ничего важного из остеопата вытянуть не удалось, и полицейский, попрощавшись, удалился.

— Невероятно, — качала головой хорошенькая молоденькая брюнетка, сидя за столом в приемной. — Невозможно. Нет. Невозможно.

Она повторяла эти слова снова и снова, пока по офису ходили оперативники, эксперты и еще бог знает кто. Хлопала дверь, ведущая из офиса в подъезд, а девушка все бормотала, но при этом не плакала.

— Андрей, поди поговори с секретаршей, сидит бормочет чего-то, может, у нее со страху крыша поехала. Ей бы успокоительного, — подошел к капитану Лушину закончивший беседу с жильцами Вадим Роговцев.

Капитан, обернувшись, взглянул на девицу. Бледная, руки трясутся, и точно, бормочет. Бедняга, надо бы и правда участие проявить. Жаль, Леньки Сомова нет, у него с хорошенькими девицами с полуслова контакт устанавливается. Потому как бабник, усмехнулся краем губ Андрей, направляясь к секретарше.

— Девушка, у вас кофе можно попросить? — произвел он отвлекающий маневр.

— Кофе? — растеряно уставилась на него девица. — Конечно. Вам капучино или эспрессо?

— Капучино, — решил побаловать себя капитан. — И себе сделайте чашечку.

Девушка удивленно на него посмотрела, но послушалась, и через минуту приемная наполнилась чарующим ароматом хорошего кофе.

— Эм! — блаженно промурлыкал Андрей, сделав глоток. — Вас, кстати, как зовут?

— Милана, — подняв на него большие темные глаза, словно на автомате ответила девушка.

— Миланочка, вы чудно готовите кофе.

— Спасибо.

— Вы сегодня во сколько на работу пришли?

— Без пяти девять. Я опоздала. Трамвая долго не было, — зачем-то соврала Милана. Опоздала она вовсе не из-за трамвая.

— А обычно вы во сколько приходите?

— Обычно без двадцати девять. Чтобы раздеться и подготовиться к приему пациентов.

— А Павел Евгеньевич во сколько приходил?

— Тоже без двадцати.

— А кто обычно офис открывал?

— Он. Или я, — поспешила поправиться Милана. — Кто первый придет.

— Но чаще он?

— Да.

— Значит, ваш шеф приходил без двадцати девять. Вы без пяти, а в девять начинался прием?

— Да, — слегка краснея, согласилась девушка.

— И сегодня первый пациент тоже должен был появиться в девять?

— Да.

— Он пришел?

— Да, но я встретила его на улице и сказала, что, — тут она запнулась, — что Павел Евгеньевич заболел и прием отменили. Он был недоволен, что его заранее не предупредили, я сто раз извинилась. Я хотела позвонить следующим пациентам, но у меня не было телефонов. А в офис я войти не могла. Пришлось вас ждать. — Тут она спохватилась. — Я совсем об этом забыла, надо же остальных предупредить! Можно я быстренько им СМС отправлю?

— Давайте. А я пока кофе допью, — великодушно разрешил капитан.

— Итак. Вы подошли к офису без пяти девять. Вы шли со стороны метро?

— Да.

— На подходе к офису вам никто не встретился?

— Нет, кажется. Вроде бы нет. К тому же у нас парадная проходная, там же есть еще во двор выход, — вспомнила Милана.

— Да, мы его осмотрели, — кивнул капитан. — Вы никого не встретили и вошли в подъезд. Как вы вошли?

— У меня есть ключи от офиса и парадной. Я открыла и вошла.

— И сразу увидели покойного?

— Нет. В парадной было темно, лампочка, видимо, перегорела, свет шел только от окна между этажами, и у нашей двери было темновато. Особенно после солнечного света на улице. Я почти ослепла и едва не наступила… — Тут она судорожно вздохнула. — В общем, я заметила его в последний момент. Отдернула ногу, позвала его. Я сперва подумала, что он тоже ослеп после солнца и споткнулся о плитку на полу, в общем, упал. Павел Евгеньевич не ответил, я тогда подумала, он головой ударился, наклонилась к нему, достала мобильник. Включила фонарик и вот тут увидела, что у него пальто на груди распахнулось, а там пятно красное расплывается. Я заорала от страха, потеряла равновесие, едва не упала, потом вскочила на ноги и вылетела из парадной. Я сразу в полицию позвонила, и тут как раз первый пациент подъехал. Не знаю, как я смогла ему что-то объяснить, меня просто трясло от ужаса, — взволнованно рассказывала Милана, и капитан ей верил.

— Как вы думаете, кто мог убить Щелокова?

— Наркоман, наверное, из-за денег, — после секундного раздумья предположила Милана. — У нас тихий подъезд, но в целом бывает, что кто-нибудь забредет.

— Я видел, у вас есть домофон с камерой, и он показывает, что делается перед дверью офиса и в парадной.

— Да, но мы включаем камеры, когда приходим на работу. А так у нас сигнализация и датчики движения. Да и потом, у нас красть нечего, кроме компьютеров.

— А кстати, кто убирает ваш офис? Вы или уборщица?

— Уборщица. Она на пятом этаже в нашем доме живет. Клавдия Семеновна.

— У нее тоже есть ключи?

— Нет. Она приходит в конце рабочего дня и убирает при мне или Павле Евгеньевиче. У нас офис маленький, тут уборки на полчаса.

— А при ком чаще она убирает?

— Обычно при Павле Евгеньевиче. Он остается в офисе заполнить медкарты, сделать какие-то звонки. Но бывает, что он уходит сразу после приема, тогда в офисе остаюсь я.

— А вчера как было?

— Вчера оставался он.

— У вас есть телефон Клавдии Семеновны?

— Да.

— Пригласите ее зайти, только не говорите зачем. Тело уже убрали, — ответил на молчаливый вопрос капитан.

Уборщица была крепкой, маленькой старушкой, кругленькой, с пухлыми щечками и тихим, почти писклявым голоском.

— Здрасте, Миланочка, а что это у вас народу так много, случилось чего? Переезжаете? — в голосе Клавдии Семеновны слышалась неподдельная тревога.

— Да нет. У нас тут… Вот познакомьтесь, это Андрей Сергеевич, — поспешила переложить миссию по сообщению неприятных новостей на него Милана.

Уборщица выслушала известие о смерти остеопата с приличной долей скорби и удивления. Видела она Павла Евгеньевича накануне, ничего особенного не заметила. Убрала приемную, кабинет, санузел и ушла, он вышел следом. Все.

Выслушав версию секретарши и побеседовав с уборщицей, капитан пришел к тому же выводу, что и милая Милана — убийство совершил наркоман. И эта версия подошла бы, если бы не одно «но». Убийство Валерия Николаевича Кулебина, произошедшее двумя днями ранее в двух шагах от офиса остеопата. В совпадения капитан не верил, значит, между убийствами была связь, к тому же обе жертвы были зарезаны. И хотя вскрытие остеопата еще не проводилось, капитан был уверен, что почерк в обоих случаях будет один и тот же.

И вот в чем тут собака порылась? Как говаривал ныне покойный президент СССР.

Глава 2

16 марта 2023 г. Санкт-Петербург

Что объединяло эти два убийства? Способ и оружие были одинаковыми, экспертиза это подтвердила, как и ожидал капитан. Место убийства. Убитые были знакомы. Что еще?

Пожалуй, внешнее сходство, сосредоточенно размышлял Андрей, глядя невидящими глазами в окно. Оба чуть выше среднего роста, плотные, спортивного телосложения. Остеопат помоложе и волосы у него светлее и длиннее, а вот черные полупальто у обоих мужчин были очень похожи. И что из этого следует? В районе появился маньяк, который охотится на хорошо одетых мужчин среднего роста в черных полупальто? Этакая черная вдова с кухонным ножом в рукаве. Веселенькая бы ждала его жизнь, окажись это правдой. Но в реалистичность такой версии капитан не верил.

А значит, ему придется усердно и кропотливо разбираться в жизни обоих покойников, собирая по крошкам фактики, выуживая у необщительных и равнодушных свидетелей крупицы информации. Пыхтя и потея, изощряясь в способах добычи этих самых фактиков и этой самой информации.

«Хорошо было работать в правоохранительных органах годах в пятидесятых-шестидесятых, когда каждый гражданин считал своим долгом помочь родной милиции. А теперь что?» — ворчал про себя Андрей, брезгливо глядя на папку с делом.

С родственниками Кулебина капитан уже пообщался. Несостоявшаяся вдовица, девица молодая, сочная, лет двадцати пяти пребывала в состоянии шока. Еще бы, столько трудов, и все насмарку. Развести состоятельного мужика с семьей — это не фунт изюму. Это только кажется, что нет ничего проще. Мужики — они такие, погулять с молодой да сдобной — это они всегда пожалуйста, а вот уйти от жены, от родного очага, с насиженного места, где все привычное, годами устоявшееся, где жена каждую твою болячку знает, и как ее лечить, и что делать, и нытье твое будет слушать, и про разыгравшуюся простату ей рассказать можно, и про радикулит, и про запор, и про все что хочешь, а вот с молодой женой надо хвост пистолетом держать, тут уж не поноешь, не постонешь, тут соответствовать надо, а то мало ли что, вот и держатся старые ловеласы за жен, а любовницам мозги парят.

А вот Алиса Рачкова сей фортель провернула. Увела Кулебина из семьи, он и квартиру купил новую, и ремонт в ней по Алисиному вкусу сделал, только вот оформлена квартира на самого Кулебина, а свадьба их с Алисой на июнь месяц назначена. Заявление во дворец бракосочетания подано, загородный клуб зарезервирован, платье заказано, организатору свадебных торжеств залог внесен, все предусмотрено, кроме смерти жениха. Подвело Алису Юрьевну тще‑ славие. Очень ей хотелось такую свадьбу отгрохать, чтобы все вздрогнули, а у подружек от зависти волосы повылезли. Вот и поплатилась голубушка. Что ей теперь останется? Машина, пара брюликов и гардероб? И это за все труды и хлопоты? Нет, не было у девушки мотивов убивать Кулебина. Впрочем, как и у бывшей жены. С нею капитан тоже встретился.

Мадам Кулебина была женщиной малоприятной, хоть и дорого одетой и причесанной. А вот выглядела она как… даже не сразу сообразишь. Как будто просидела всю жизнь диспетчером в ЖЭКе. Этакая напористая, малообразованная, вечно готовая к бою бабища. В общем, неприятная. По поводу смерти бывшего мужа испытывала умеренное злорадство, мол, так ему кобелю и надо, но огорчал ее один существенный факт. Очень сильно огорчал. Муж бывший ежемесячно переводил ей на карту весьма солидную сумму, на жизнь. Мадам-то уже много лет не работала. Возраст у нее был предпенсионный, и осталась она после развода без средств к существованию. Тут надо отдать должное господину Кулебину, проявил благородство, не бросил бывшую супругу прозябать в нищете и квартиру с дачей тоже ей оставил. А вот теперь после его смерти у мадам образовались серьезные материальные проблемы.

— И как вы теперь жить собираетесь?

— Дети помогут, — ответила Кулебина, недовольно поджав губы. Очевидно, дети помочь согласились, только вот не в тех объемах, в каких бы хотелось.

В общем, мотивов у нее не имелось. У Кулебиных-младших их тоже не наблюдалось. Оба были устроены в жизни, финансовых проблем не имели. А тут еще и остеопата Щелокова убили, значит, личностные мотивы стоит забыть. А жаль.

Теперь что касается Щелокова. Доктор медицинских наук, дипломы, конференции, доклады и прочее. Солидный врач, обширная частная практика. За прием этот чудо-доктор по десять тысяч с человека брал, и это за двадцать минут работы! Нехило. И что мама его, Андрея, во врачи не отдала?

Сидишь тут на нищенской зарплате с утра до ночи без сна и отдыха, контингент, опять же, совсем не интеллигентный, а люди вон, за двадцать минут десятку зарабатывают и в ус не дуют.

Размеры остеопатских гонораров второй день не давали капитану покоя. Он уж всем знакомым растрезвонил, как в их стране остеопаты хорошо живут. И ведь даже не воруют и взятки не берут. И еще небось налоги платят. Но может и не совсем по-честному, но платят наверняка. Вот устраиваются же люди!

Отвлечься от этой темы капитану было непросто, но все же он смог это сделать нечеловеческим усилием воли.

Итак. Семейство остеопата он тоже навестил, еще вчера. Супруга ухоженная, невысокая, с кудрявыми волосами и объемистой попкой производила впечатление женщины интеллигентной, как выяснилось, они с покойным мужем вместе учились в медицинском институте, на пятом курсе поженились и с тех пор жили тихо-мирно, разводов не планируя. Их старший сын учится в Америке на фармацевта, живет у тещи остеопата, которая с мужем эмигрировала в Штаты еще в девяностых. Платил за учебу сына остеопат. Младший сын учится в Санкт-Петербургском университете. Единственным кормильцем в семье был покойный Щелоков. У семейства имеются две квартиры, в одной они живут, вторую сдают, пока младший сын окончательно не оперится и не начнет самостоятельную жизнь. Еще у Щелоковых имелись дача и три машины. Никакой выгоды от смерти кормильца семейство извлечь не могло. Одни сплошные убытки. Да к тому же еще и убийство Кулебина, так что личный мотив и тут отпадал.

Ни о каких неприятностях мужа Марина Дмитриевна Щелокова не слыхала, да и какие могли быть неприятности у остеопата? Операции он не проводил, соответственно, месть родственников убитого отпадала, диагностикой не занимался, никого не подсиживал, за руководящее кресло ни с кем не боролся. Что еще? Любовница? По мнению жены, таковой не имелось. Или он ее хорошо скрывал. Но с секретаршей у остеопата ничего не было абсолютно точно. Это слишком вульгарно и глупо — гадить там, где работаешь. Кроме неприятностей, такие романы ничего не сулят, Павел Евгеньевич был слишком умен и прекрасно это понимал, с завидным здравомыслием или, скорее, цинизмом заявила мадам Щелокова. Капитан решил ей поверить до поры до времени.

Так что же оставалось, если отбросить личные мотивы? Убиты два взрослых успешных мужика лет пятидесяти, работающих в совершенно различных отраслях, не связанных финансовыми интересами, да вообще ничем не связанных, кроме врачебных приемов раз в месяц. И что из этого вытекает?

— Хрен знает, что из этого вытекает, — зло буркнул капитан, хлопнув рукой по столу.

Действительно вытекало мало чего.

Итак. Кулебин приходил на прием к Щелокову, во время сеанса они разговаривали о ничего не значащих вещах. Со слов остеопата. А если это неправда? А если Кулебин со Щелоковым находились в более близких отношениях? А если тот рассказывал остеопату о своих делах, как, скажем, психоаналитику или, например, парикмахеру? Привык болтать о всякой всячине, как это бывает с малознакомыми людьми, да и сболтнул вдруг что-то важное?

Допустим. Что из этого вытекает? Капитан задумался. Что вытекает? Если бы убили остеопата, можно было бы подумать, что тот шантажировал Кулебина. А убили обоих, так что выходит? Выходит, что Кулебин рассказал кому-то, что проболтался остеопату? И некто третий убрал их обоих от греха подальше? Чушь какая-то. И потом, какие такие тайны могли быть у директора парка снегоуборочных машин?

А вдруг это остеопат разболтал Кулебину чью-то тайну? Тоже не сходится. Остается одна версия. Этих двоих связывает нечто, не лежащее на поверхности. Подпольное казино, наркотическая зависимость, общая любовница, подпольный бойцовский клуб, что-то не вполне законное, порочное. В любом случае придется копать под обоих.

— Андрей, ты чего сидишь медитируешь, по домам пора, или ты на ночевку нацелился? — вывел капитана из задумчивости Вадим Роговцев. — Пошли уже, мыслитель, а то тебя Машка дома вместо ужина с потрохами сжует.

Это была правда. А потому Андрей, засунув папку в сейф, схватил куртку и поспешил следом за Вадимом.

— Миланочка, вы все-таки подумайте, — уговаривал бывшую секретаршу покойного остеопата капитан. — Может, вы случайно какой-то разговор слышали или видели, как он с какой-то девушкой вне офиса общался, может, СМС читал? — с неугасающей надеждой расспрашивал он.

— Да нет же. Ничего такого я не знаю. Да и стал бы он при мне любовницу афишировать, а вдруг я жене накапаю или шантажировать его вздумаю?

— А вы могли бы?

— Нет, конечно!

— Ладно. А как давно вы здесь работаете?

— С весны двадцатого года. А до того я в клинике на ресепшене сидела, Павел Евгеньевич у нас там два раза в неделю принимал. Он мне предложил перейти, я согласилась, — предвосхищая вопрос капитана, пояснила Милана. — В клинике было суетно, народу тьма, а тут еще коронавирус. Даже страшно стало работать.

— Ясно. А до вас кто у него работал?

— По-моему, никого, он сам как-то справлялся.

— И дверь открывал и пациентов принимал?

— Дверь можно открыть из кабинета. Туда выведен монитор камеры и переговорное устройство. Нажал клавишу и открыл.

— Зачем тогда ему вы?

— Не знаю. Может, для солидности, может, так спокойнее, а то и пациенты, и телефонные звонки, и запись на прием, и отмена, и дверь открой. Наверное, стало тяжело справляться, — пожала плечами Милана.

— Ясно. Ну а к вам он не пытался приставать или заигрывать?

— Что? — фыркнула Милана. — Вы еще скажите, глазки строить! Нет, не пытался. С праздниками поздравлял, на день рождения и Восьмое марта цветы, на Новый год и Четырнадцатое февраля конфеты. И то, наверное, жена покупала.

— А жену его вы видели?

— Видела несколько раз. Обычная женщина, не красавица, не уродина, но выглядит хорошо. Одевается дорого. Они часто в Италию ездили, даже просто на распродажу в Милан. Так вещички у нее что надо, брендовые. Однажды даже мне перепало. Привезла в подарок шарф и сумочку.

— Значит, отношения с женой покойного у вас были хорошие?

— Ну да.

— А сына его вы видели?

— Видела пару раз. Парень как парень. Обычный. Он студент, еще учится.

— А друзья-приятели?

— Слушайте, он же здесь работал, а не вечеринки устраивал! Спросите лучше жену. Я его приятелей не знаю. Они ему на личный номер, наверное, звонят, и не в рабочее время. И вообще, извините, но у меня встреча. Меня ждут.

Больше из секретарши выудить ничего не удалось, кроме того, что обычно покойный остеопат устраивал себе обеденный перерыв с часу до двух, иногда этот перерыв бывал короче, иногда длиннее, в зависимости от загруженности. И как правило, во время перерыва он ходил куда-нибудь пообедать. Поблизости от офиса имелось несколько заведений, которые он посещал. Но в день убийства Кулебина они с Миланой работали без перерыва, перекусывали на рабочем месте, выделив на это минут пятнадцать, потому что Павел Евгеньевич должен был вскоре уехать на неделю, надо было поднажать до отъезда.

Марина Щелокова проснулась очень рано от какого-то внутреннего дискомфорта, и, едва открыв глаза, сразу вспомнила. Убили Павла. Никогда в жизни она не думала, что с ними может такое случиться. Муж всегда был очень законопослушным, осторожным, внимательным. Не нарушал правил, тем более законов. Не связывался с сомнительными личностями. Его клиенты были исключительно респектабельные люди. Они жили в хорошем новом доме с закрытой территорией и подъездом. Он старался избегать конфликтов, ссор, всегда владел собой. И вдруг такое.

Как ей теперь жить, что делать? Их жизнь была налажена, устроена. Налажена и устроена Павлом. Он работал, она уже давно занималась только домом и детьми, в последнее время домом. Максим уж четыре года учится в Штатах, приезжает только на каникулы. Они летали к нему несколько раз, но разве это настоящее общение? Остается только скайп. Хорошо хоть ее родители рядом с парнем, Марина не так о нем волнуется. Михаил теперь студент, ему тоже не до матери. Учеба, приятели, девушки. По сути, у нее оставался только Павел.

Марина любила мужа. Павел был самым близким на свете человеком. Человеком, который понимал ее, разделял ее вкусы и интересы, знал ее «от» и «до», принимал. Как без него жить? Тоска на Марину навались как бетонная плита, придавив к кровати.

— Мам, я в универ, у меня сегодня важные лекции. Ты справишься без меня? — заглянул в комнату сын.

— Да, — с трудом разлепила губы Марина. — Иди.

Хлопнула входная дверь. Марина лежала в сумраке комнаты, и тишина навались на нее еще одним непосильным грузом. Как в гробу, подумала она без всяких эмоций.

Вывел ее из состояния глухой тоски телефонный звонок.

— Да?

— Марина, я все знаю. Как ты? — Голос Александра звучал, как всегда, ясно, строго.

— Нормально.

— Я сейчас приеду.

— Не надо. — Муж едва остыл, а любовник уже на пороге, то ли с горечью, то ли с сарказмом подумала Марина.

— Надо. Я приеду как друг. Тебе надо похороны организовывать. Я помогу. Будем ездить вместе.

Точно, похороны. Марина с содроганием подумала о предстоящих хлопотах и согласилась. Прости, Павлик, одна я не справлюсь. Даже родителей нет. А мне так нужен сейчас кто-то близкий.

Александр приехал через полчаса. Приготовил кофе. Подсказал, что взять. Рассказал, куда надо ехать и что делать. Марина лишь пассивно кивала.

Они познакомились случайно, несколько месяцев назад. Это был не первый Маринин роман. Иногда она позволяла себе от скуки небольшие интрижки, что никак не сказывалось на ее отношениях с мужем. У Павла они тоже случались. Марина об этом знала и не переживала, за столько лет супружеской жизни люди иногда так надоедают друг другу, что повеситься можно. У них такого не было. Может, именно потому, что иногда они разбавляли супружескую рутину свежими впечатлениями? Александр был немного моложе ее, симпатичный, подтянутый, состоятельный, неженатый. Работал в каком-то фонде. На серьезные отношения он не претендовал, к мужу не ревновал, в душу к ней не лез, был в меру образован, интересен и хорош в постели. Идеальный любовник.

А может, теперь, после смерти Павла, ей выйти за него замуж, мелькнула у Марины неожиданная мысль. Нет. Он не захочет. Старая баба с двумя взрослыми детьми. А он, небось, еще своих хочет. Спасибо, что сразу не бросил.

День на удивление прошел быстро, с поддержкой Александра все устроилось без особых хлопот. Они даже пообедать успели, и аппетит у Марины никуда не пропал, хотя она и помнила все время о Павлике. Александр ее даже в церковь отвез, чтобы она панихиду заказала, а сам тактично в машине остался, сказал, чтобы она не торопилась. Ей после церкви как-то легче стало. Жаль, что нельзя Александра на похороны позвать, размышляла Марина, поднимаясь в лифте на свой этаж.

Вечером надо было обзвонить всех знакомых, сообщить о похоронах. Но уж это дело она поручила ближайшей своей подружке Лене Душкиной, та полвечера просидела с телефонной книгой в руках, а потом они долго пили чай на кухне.

— Да точно наркоман какой-то из-за денег, — в сотый раз повторяла свою версию убийства Лена.

— У него ничего не украли. Ни деньги, ни часы, ничего, — из какого-то глупого упрямства продолжала спорить Марина. — И полиция тоже так думает.

— Дураки они все, вот и все. Потому что если не наркоман, то кто?

— Не знаю.

— У Павла в жизни врагов не было. Конкурентов тоже, он никого не подсиживал. Рога никому не наставлял.

А вот это как раз вопрос, подумала Марина. Хотя ей казалось, что в последнее время у Павла никого не было.

— Марина, он врач, а не криминальный авторитет, кому нужно его убивать?

— Кстати, полиция говорит, что за два дня до гибели Павла убили его пациента, там же, на Черной речке, сразу после приема, — вспомнила Марина.

— Что, серьезно? Ну, это уже другое дело, — озабоченно нахмурилась Лена. — Так может, Павла из-за этого мужика убили?

— Может. Полиция разбирается, — вяло проговорила Марина. Она уже клевала носом, но Лена этого словно не замечала и продолжала бодро тарахтеть.

— Слушай, а сама-то ты что думаешь, ты ж Павла лучше всех знала? Может, он ввязался в какой-то криминал?

— Лена, у нас не девяностые, какой криминал?

— Ну да. Точно. Ничего не понятно.

Тут Марина была с подругой полностью согласна.

И хотя весь вечер Марину клонило в сон, едва она легла в кровать, дремоту как рукой сняло. А полезли в голову всякие тревожные мысли.

Лена была права, никто не знал Павла лучше, чем она, а полицейский говорил, что это было преднамеренное убийство. То есть Павла убили нарочно. Хотели убить именно его и убили. Боже, как страшно! Но кто, кто это мог сделать? А главное, за что?

Этого Марина никак не могла понять.

Глава 3

1923 г. Каир. Египет

Шумные, многолюдные, пыльные улочки Каира поглотили Феденьку без следа, избавив от бывших товарищей по раскопкам. Он неплохо изучил город за прошлое лето и теперь уверенно шагал к знакомой недорогой гостинице, которая была ему по карману и в которой он гарантированно не встретит знакомых. Гостиница располагалась в стороне от опрятной европеизированной части города. Здесь не было мощеных тротуаров, респектабельных кафе и ресторанов, столики и стулья недорогих кофеен стояли вдоль тесных пыльных улиц, навесы над ними были грязны и потрепаны временем, и публика в основном попадалась местная. Мужчины в длинных белых полотняных рубахах, в чалмах и фесках, чумазые дети, женщины в черных балахонах и платках. Продавцы лепешек с большими подносами на головах и в широких шароварах. Водоносы с огромными глиняными кувшинами за плечами. Вместо магазинов маленькие тесные лавочки, всюду выведенные арабской вязью вывески, резные деревянные балкончики на деревянных столбиках, такие хлипкие и ненадежные, что того и гляди завалятся, облупившиеся стены домов, нагруженные поклажей ослики, неуклюжие деревянные повозки, наполненные товаром. Ароматы кофе, пряностей, свежих лепешек, табака и еще бог знает чего, присущего только этому городу. Все кипело, двигалось, жило.

Феденька, переступив стершийся порог старой гостиницы, вошел в душный сумрак холла. За резной конторкой дремал хозяин, старый Али Хусейн.

— Кто такой, что надо? — увидев посетителя, встрепенулся он, щуря глаза. — А, мистер Липин! — узнал он Феденьку и заулыбался навстречу старому знакомому. — Снова к нам? Надолго? Могу дать тот же самый номер, и цена не изменилась. — Али Хуссейн вытянул из-за стойки свое упитанное тело и, прихватив ключ от номера, поспешил к постояльцу. — Эй, мальчик, отнеси вещи господина в пятый номер! — велел он худосочному мальчишке в шароварах, вынырнувшему из-под лестницы.

Мальчишка схватил Феденькин чемодан и бодро зашлепал босыми пятками по ступеням скрипучей лестницы. Феденька кинул ему несколько монет, тот счастливо оскалил белоснежные зубы и, сунув монеты за щеку, умчался, даже не поклонившись.

Номер был все так же плох, как и раньше. Пыльный, душный, с окнами на улицу, откуда в комнату вливались шум и гам и проникал запах дыма из соседней пекарни. Но Феденьку это не огорчало. Он не собирался надолго здесь задерживаться. Приоткрыв деревянные ставни, он оглядел улицу, не спеша умылся и прилег на жесткий старый матрас, повидавший, очевидно, на своем веку не одну сотню постояльцев.

Итак, сколько ни думал, сколько ни размышлял Феденька над своими дальнейшими планами, ничего лучше, чем продать в Каире монеты и поскорее отправиться в Англию, он не придумал. Продавать здесь остальные свои находки было рискованно, Каир — город маленький, о том, что он был участником экспедиции Картера, легко разнюхать, а наличие у него древних артефактов можно повернуть как угодно. С расхитителями гробниц египетские власти боролись нещадно. Неприятностей Феденька не хотел.

Вопрос состоял в следующем: кому продать монеты — местному торговцу или поискать европейца? Местные торговцы были менее привередливы и вряд ли будут задавать ненужные вопросы, хотя и заплатят меньше. Европейцы надежнее, но могут проявить ненужное любопытство. Впрочем, сперва стоит прицениться к товару. Хотя Феденька и обсудил эту тему весьма всесторонне еще в лагере и с Аланом, и с Артуром, и даже Картера расспросил, но все же стоит посетить несколько ювелирных магазинчиков, лавок, торгующих древностями. А может, и предложить им свой товар? Феденька ужасно волновался.

На следующий день, облачившись в костюм и шляпу, прихватив с собой все свои сокровища, — оставлять их в гостинице уважаемого Али Хусейна было бы величайшей глупостью, — Феденька отправился в центр, решив начать с респектабельных магазинов. Побродив часа полтора, он убедился, что просто так пристроить свои монеты ему не удастся и о солидных торговцах, скорее всего, придется забыть.

Продавцы в этих магазинах были предупредительно любезны, но при этом окидывали Феденьку чуть презрительными оценивающими взглядами, от которых он совершенно терялся.

— Мистер Липин! — услышал Феденька радостный оклик, выходя из очередного магазина.

Он обернулся и увидел перед собой своего радушного хозяина.

— Прогуливаетесь? — мягко, с характерным выговором поинтересовался Али Хусейн.

— Да вот, решил размяться.

— Интересуетесь сувенирами?

— Ну да, думал купить что-нибудь сестре в подарок, — после короткой заминки соврал Феденька.

— Купить? Похвально, похвально. И что же вы ищите?

— Да какую-нибудь старинную безделушку, — с легким раздражением ответил Феденька, расспросы египтянина его тяготили.

— Старинную безделушку? Дорогой мой, но ведь вы только что вернулись с раскопок! — добродушно рассмеялся Али Хусейн, тряся пухлыми щечками. — А может, вы хотели что-нибудь продать? — понизив голос, спросил он с той же мягкой улыбкой. — Тогда вы напрасно ходите по подобного рода магазинам. Вам не дадут настоящей цены, а то еще и донесут властям. Ведь вы же знаете отношение властей к такого рода шалостям? Все находки должны быть учтены Службой древностей. — Говоря это, хитрый египтянин не спускал с Феденьки взгляда цепких маленьких глазок.

Феденька бы с радостью с ним распростился и убежал, но Али Хусейн крепко держал его за локоток.

— А что если нам зайти куда-нибудь, скажем, вон в то кафе и выпить по чашечке кофе с рахат-лукумом? А заодно и побеседовать как добрым старым знакомым?

Деваться было некуда, пришлось идти. К тому же мягкий, тихий голосок египтянина и его темные, почти черные глаза действовали на Феденьку завораживающе, почти гипнотически. Он под действием этих чар чувствовал себя каким-то слабым и размякшим.

— Итак, мой юный друг, — склонившись над столиком, нашептывал Али Хусейн, — позвольте мне помочь вам. У меня есть надежный человек, солидный и состоятельный, который очень интересуется древностями, он мог бы дать вам хорошую цену, ну и мне, несчастному, маленькое скромное вознаграждение за помощь. Что скажете?

— Позвольте, право, я не знаю, с чего вы решили… — начал невнятно возражать Феденька, но был прерван.

— Ах, бросьте, мой дорогой мистер Липин, — махнул рукой египтянин. — Право, в этом нет ничего особенного. Вы были на раскопках, много трудились, жара, пустыня, тяжелый труд, а вокруг истинные сокровища, лежащие буквально под ногами. Ну кто бы не удержался от соблазна? Кто из нас без грешка? Уверен, маленькая награда за тяжелый труд не нанесет большого урона народу Египта и Службе древностей. А мы с вами станем чуточку богаче.

«А что, может, это и выход?» — подумал Феденька. Али Хусейна он знает не первый день, и старик вроде как вполне безобиден, и возможно, лучше воспользоваться его услугами, чем связаться с каким-то незнакомым мошенником?

— Что вам нужно продать, молодой человек? — заметив перемену в Феденьке, перешел к делу египтянин.

— Всего пару монет, — решился наконец молодой человек.

— Вот как. Думаю, мы это устроим, — обрадовался Али Хусейн. — Сегодня же я переговорю со своим знакомым и думаю, что он заинтересуется.

Ударив с Феденькой по рукам, Али Хусейн быстренько распрощался и, несмотря на тучность фигуры, покинул кофейню энергичным решительным шагом.

Чем больше Феденька размышлял о своем разговоре с хозяином гостиницы, тем больше радовался такому повороту событий. По сути, Али Хусейн решил его главную проблему, избавил его от поисков подходящего покупателя. Взял на себя все хлопоты. Конечно, не бесплатно, но что делать. Зато уже завтра, если все удачно сложится, Феденька получит деньги и купит билет на долгожданный пароход.

Настроение у него было прекрасное. Феденька прогулялся по городу, поглазел на витрины, съел пирожное во французской кондитерской, — этого удовольствия он не позволял себе уже очень давно, и направился к себе в гостиницу. Али Хусейн уже поджидал его.

— Все улажено, господин Липин. Завтра в полдень, когда покупатели схлынут, мы пойдем к моему торговцу. Это честный, надежный человек, можете не сомневаться, — отведя Феденьку за конторку, торопливо объяснял хозяин гостиницы. Глазки его довольно посверкивали.

До вечера Феденька не выходил из своего номера, пытаясь занять себя чтением, но постоянно отвлекался, мысли его улетали от жаркого египетского солнца к туманному Альбиону. Он представлял себе плавание, прибытие в Англию, ожидающее его там богатство, безбедную приятную жизнь, хорошую квартиру, пирожные на завтрак, прогулки по парку, возможно, он даже вступит в какой-нибудь клуб. Наконец мечты окончательно захватили его, и он незаметно для себя уснул.

Сны его были поначалу так же приятны и беззаботны, пока в них не вторгся знакомый кошмар.

Ему снова снились глаза, на этот раз гневные, пугающие, они не требовали, не пригибали к земле, они метали громы и молнии и наполняли душу страхом.

С тех пор, когда ему каждую ночь снились кошмары в лагере, прошло уже порядочно времени, и Феденька успокоился. По сути, едва он убедил глаза в том, что саркофаг с фараоном открывать не будут, его оставили в покое. И вот опять эти сны про эти пугающие глаза! С чего? Почему?

Феденька отмахивался от них, прогонял, кричал им во сне, чтобы они уходили, метался на кровати, а потом глаза исчезли и он вдруг увидел себя, лежащего на полу в луже крови. Это зрелище было до ужаса реалистично, Феденька успел даже пуговицы на пиджаке разглядеть. Он мгновенно проснулся, резко сел на кровати и долго сидел, стараясь унять сердцебиение. Его била крупная дрожь, а перед мысленным взором, как наяву, лежало его неподвижное тело с остановившимися, остекленевшими глазами. Он чувствовал тошнотворный запах собственной крови.

Феденька был настолько напуган, что в голове его не рождалось ни единой мысли. Он просто сидел, вцепившись руками в собственные колени, покрываясь ледяной испариной, и никак не мог отогнать этот кошмар. Куда бы он ни переводил взгляд, он видел лишь себя в луже крови.

Феденька не знал, сколько прошло времени, прежде чем он смог пошевелиться. Может, час, может, два. Рассветные сумерки за окном сменились утренним солнцем, улица наполнилась привычным шумом, и только тогда Феденька смог поднять дрожащую руку и утереть со лба пот. Потом он кое-как поднялся с постели и на дрожащих ногах доковылял до кувшина с водой, умылся и, присев в углу на стул, попытался собраться с мыслями.

Для начала надо успокоиться, решил он, пытаясь унять дрожь в руках. Он жив, здоров, сидит у себя в номере, дверь заперта, ключ из скважины он никогда не вынимал. Стало чуточку легче. А как же сон? Феденька вздрогнул, вновь увидев перед собой слегка побледневшую картину. Это не было похоже на обычный сон, да и глаза… Чего они от него хотели? Это была угроза? Нет, Феденька чувствовал их злость, но не угрозу, скорее, предупреждение. Его хотели предупредить! Ему грозит опасность! Его могут убить!

Но кто? Как? Он не гуляет по ночам, не заходит в опасные кварталы, не водит неподходящих знакомств. Не могут же его ограбить и убить посреди оживленной улицы? Монеты. Встреча с торговцем, вспомнил Феденька. Али Хусейн сегодня обещал отвести его к торговцу, а там они его ограбят и убьют! Али Хусейн знает, что одинокого русского в Каире искать никто не будет! У него нет друзей, он никого не навещает и к нему никто не заходит, он не получает писем. Феденька просто исчезнет без следа.

Его снова прошиб холодный пот.

Что же ему теперь делать? Бежать? А как? Проклятый египтянин сутками сидит за своей конторкой, мимо него не прошмыгнешь. Что же делать? А может, бежать налегке, бросив багаж? Сокровища всегда при нем, еще в лагере он сшил из парусины специальный пояс, в который спрятал всю свою добычу, и носил его всегда на себе под рубашкой, а ночью клал под подушку. Но вещи… Феденька был так беден, что в чемодане умещалось все его имущество.

Боже мой! Почему он был так глуп, что убежал от англичан? Почему прервал с ними знакомство? Не сказал, где остановился и прочее? Они могли бы его защитить. А что, если разыскать Алана или Артура и попросить их о помощи? Да, он не знает, где они остановились, но знает, где обычно останавливается в Каире Картер, он может справиться у него. Эта мысль Феденьке понравилась. Он приведет сюда Алана, вместе с ним зайдет в номер, заберет свой багаж, заплатит за проживание Али Хусейну и живой и здоровый покинет гостиницу.

Он так и сделает. К торговцу они должны пойти в полдень, а сейчас он скажет, что ему надо выйти ненадолго, и сбежит. Не будут же его удерживать насильно? Только надо поторопиться.

Феденька быстро оделся, собрал чемодан, проверил документы и деньги и потихоньку, крадучись, вышел из номера. А вдруг повезет и он не столкнется с хозяином? Когда он крался по коридору, заметил распахнутую дверь номера, выходившего окнами во двор. Поддавшись порыву, он заглянул туда и с радостью увидел, что на месте окна в номере располагается дверь, выходящая на длинный балкон, в конце которого виднеется лестница. Феденька глянул вниз, во дворик, и увидел на другом его конце приоткрытую дверь. Дальше он уже не размышлял. Схватив свой чемодан и потрепанный саквояж, он тщательно запер свой номер, в три прыжка преодолел балкон, спустился во двор, бегом преодолел его и, проскочив в открытую дверь, замер в темноте коридора.

Безмозглый идиот! Он попал в жилую часть дома, в кухню Али Хусейна. Впереди, справа, за большим проемом перед длинным столом стояла жена хозяина гостиницы и раскатывала какие-то лепешки. Рядом с ней на лавке, поджав ноги, сидел тощий мальчишка в шароварах, который в день приезда отнес в Феденькин номер чемодан. Мальчишка, видно, почувствовал на себе его взгляд, поднял голову, и их глаза встретились. Феденька от страха вжался в стенку, готовясь услышать крик мальчишки, но тот лишь лениво сполз со скамьи и не спеша вышел из кухни, затем подмигнул Феденьке и поманил его пальцем. Женщина, не обращая на них внимания, продолжала свое занятие. Мальчишка провел Феденьку по длинному темному коридору, потом свернул направо, а затем распахнул незаметную в темноте коридора дверь. Феденьку ослепил солнечный свет, ворвавшийся в коридор. Мальчишка еще раз подмигнул ему и помахал рукой, чтобы он поторопился. Феденька сунул ему завалявшуюся в кармане монету и выскочил на задворки дома.

Он почти бежал по городу, налетая на прохожих, неловко размахивая чемоданом, подгоняемый жгучим желанием убраться подальше от проклятой гостиницы, пока едва не попал под колеса телеги. Он шарахнулся в сторону, сбил с ног какого-то почтенного старца и сам шлепнулся рядом, но тут же вскочил. Вокруг них сразу начала собираться толпа. Феденька, сгорая от стыда и страха, поднял старца с земли, попытался отряхнуть его, суетливо извинялся. Но старец, кажется, не держал на него зла, он только попросил проводить его до лавки.

Феденька, держа в одной руке чемодан и саквояж, другой поддерживая старца, доковылял до навеса и, войдя в прохладную темноту магазинчика, усадил старика на табурет.

— Подай мне, пожалуйста, воды и присядь рядом. Тебе тоже надо отдышаться, — предложил старик.

Феденька с радостью согласился. Он устал, запыхался, после столкновения с телегой у него болела нога. От свалившихся на него невзгод он готов был расплакаться.

Старик не спеша пил воду, Феденька осматривался по сторонам. Лавка была битком набита всякой всячиной. Здесь были медные и бронзовые вазы, джезвы, светильники, кинжалы, резные подносы, кофейные чашечки, маленькие столики с причудливой инкрустацией, горы папирусов, кожаные подушки, кувшины, блюда — чего здесь только не было! И Феденька, глядя на этот разномастный товар, вдруг обернулся к старику, взглянул в его ласковые, глубоко запавшие глаза и спросил:

— Вы не купите у меня несколько монет?

Старик не выразил удивления, только протянул руку.

— Давай посмотрим.

Он долго, внимательно изучал монеты при свете лампы, лаже лупу достал из складок одежды, а затем назвал цену. Феденька даже благодарственную молитву прочел про себя. Получив деньги, он, счастливый и ободренный, двинулся прямиком на пристань покупать билеты на пароход. Старик заплатил ему хорошую цену, не мучил расспросами, даже подарил маленькую коробочку с мазью для ноги.

Пароход в Англию отходил только через неделю, и все это время Феденька прятался в гостинице. Он поселился в самом дешевом номере той же гостиницы, в которой остановились Картер, лорд Карнарвон и большая часть участников экспедиции. Иногда он выбирался в местный бар поболтать со своими бывшими коллегами. Лорд Карнарвон совершенно расхворался, у него началось заражение крови, и он не выходил из своего номера. Незадолго до отъезда Феденька в сопровождении Алана сходил в ближайший магазин готового платья и купил себе два новых костюма, дневной и вечерний, чтобы прилично выглядеть на корабле. Каюту он взял себе во втором классе, хорошую и даже с окном.

Накануне отплытия Феденька на небольшом речном пароходике отправился в Порт-Саид, откуда отходил корабль до Туманного Альбиона с транзитной остановкой в Марселе, там он собирался пересесть на поезд до Парижа. После долгих раздумий Феденька изменил свои планы и решил сперва навестить Ольгу, а потом заняться продажей сокровищ и, возможно, даже сделать это в Париже. Провожал его Алан.

Когда пароходик наконец-то отчалил от пристани, Феденька испытал двоякое чувство. Стоя на палубе речного кораблика и глядя на уходящий назад причал, на раскинувшийся за ним город с рыжими кубиками зданий и пиками минаретов, с колышущимися на ветру макушками пальм в солнечной трепещущей дымке, он вдруг осознал, что эта страница его жизни перевернута. И вместе с каирским причалом навсегда уходит вдаль его юность. Но, с другой стороны, чувство освобождения и ожидание новой чудесной жизни все больше захватывали его. Прощай, бедность, тяжелый труд и неуверенность в завтрашнем дне, здравствуй, достойная жизнь, полная радостей и удовольствий! Феденька повернулся спиной к уходящему в прошлое городу и с улыбкой посмотрел вперед.

Плавание проходило чудесно. Феденька завтракал в ресторане, затем прогуливался по палубе, читал, лежа в шезлонге, флиртовал с хорошенькими барышнями, обедал, а вечером были танцы. Так приятно и уверенно он себя давно уже не чувствовал. У него даже появилась новая манера держать себя, чуть высокомерная, слегка пренебрежительная, которая однажды едва не довела его до беды.

Как-то после завтрака он завел беседу с одной очаровательной француженкой примерно его лет, барышня его всячески поощряла, они много смеялись, и все было чудесно, пока не появился жених этой особы, вздорный, вспыльчивый француз с тонкими усишками и выпученными глазами. Он потребовал, чтобы Феденька оставил его даму в покое, Феденька ответил ему в своей новой высокомерной манере и едва не получил по физиономии, девица с трудом удержала своего кавалера. Тогда тот попытался вызвать Феденьку на дуэль. От таких перспектив молодого человека прошиб холодный пот. Оружием он едва владел. Секретарь Картера как-то год назад от скуки научил его стрелять из пистолета по пустым консервным банкам, но особых успехов в этом деле Феденька не достиг. А вот пучеглазый ревнивец наверняка владел оружием виртуозно.

Умирать страсть как не хотелось. К счастью, девице удалось урезонить своего Отелло, а Феденька, наплевав на самолюбие, принес ему свои искренние извинения. До конца плавания он всячески старался избегать даже случайных встреч с этой парочкой. У него впереди счастливая жизнь, не хватало еще погибнуть ни за что ни про что на пороге этой самой жизни.

До Парижа Феденька добрался благополучно, без происшествий. И вообще на протяжении всего путешествия он ощущал удивительное умиротворение. То ли морская гладь так действовала, то ли беззаботная атмосфера путешествия, но никакие страхи, кошмары и предчувствия его больше не одолевали. Он даже стал подумывать, а не напрасно ли он обидел старого Али Хусейна, заподозрив его в столь ужасном умысле? Может, тот сон был следствием его собственных волнений и неуверенности? В конце концов, тогда он несколько дней провел в тревоге и озабоченности, ему не с кем было посоветоваться, не на кого положиться, вот он и напридумывал всяких ужасов, а потом все дневные страхи вылились в ночной кошмар. Наверное, так и было.

К счастью, поселившись в гостинице, он заплатил за десять дней вперед, так что старый египтянин не останется в накладе, ну а его бегство… Старик, конечно, не получил своих комиссионных, но, будем надеяться, он скоро все забудет и простит.

В Париже прямо с вокзала Феденька отправился к Ольге. Только сейчас он до конца осознал, как соскучился по своим — по сестре, племянникам, по Василию Васильевичу. Все эти два года странствий они были его тылом, его домом, они самые близкие для него люди на всем белом свете! И как он мог столько времени дуться? И за-за чего? Из-за ерунды. Пустяка!

Феденька вылез из такси перед старым многоэтажным облезлым зданием с облупившейся штукатуркой, с темным неприветливым зевом подъезда, и почувствовал, что он дома. Он весело взбежал по лестнице, позвонил в звонок и долго ждал, пританцовывая от нетерпения.

Дверь ему открыла незнакомая полная женщина в темном платье и фартуке.

— Добрый день, мадам Вадбольская дома? — с удивлением оглядывая незнакомку, спросил Феденька.

— Кто?

— Вадбольские.

— Ах, те русские? Они давно съехали.

— Как съехали, куда? — Феденька почувствовал, как земля уходит у него из-под ног.

— Полгода назад. А куда — не знаю. Спросите у хозяйки, — посоветовала женщина и захлопнула дверь.

Глава 4

19 марта 2023 г. Санкт-Петербург

— Аня, поставь чайник, пить хочется, — попросила дочь Лариса Яковлевна.

Вдова Валерия Николаевича Кулебина проживала в центре города в просторной трехкомнатной квартире с хорошим ремонтом, чистым подъездом и консьержем на входе. Жизнью своей она была довольна, до последнего времени, пока ее муж, старый кобель, не сообщил о разводе. Причем сделал все хитро. Отправил ее на два дня к дочери помочь с внуком, а сам в это время свои вещички собрал и вывез, а когда она вернулась, поставил ее перед фактом и хлоп дверью. Она и двух слов ему сказать не успела. Сволочь! Потом, конечно, они выяснили отношения. Слава богу, у этого мерзавца хватило совести алименты ей назначить. А то сам все талдычил: уходи с работы, уходи с работы, а на старости лет без копейки чуть не оставил. Впрочем, еще неизвестно, как теперь повернется. Как жить?

— Аня, вам с Никитой надо непременно не откладывая съездить в отцовскую квартиру, отобрать у этой прошмандовки ключи и сказать, чтобы выметалась оттуда. Это теперь ваша квартира. Слава богу, что этот старый дурень, ваш отец, расписаться с ней не успел.

— Мне так ругаться неохота. Может, послать кого-то?

— Кого? — берясь за сердце, спросила надрывно Лариса Яковлевна.

— Я могу съездить. Я эту шалаву в два счета оттуда выкурю. Манатки собрать не успеет.

— Саша! Ты опять за свои первобытные штучки! — нервно вскинулась Лариса Яковлевна. — Я тебе уже сто раз повторяла, у нас не девяностые, за это в тюрьму можно попасть.

— Не смеши меня. Времена всегда одинаковые, — усмехнулся стоящий на пороге комнаты Александр Яковлевич, брат Ларисы. — И тем более я всего-навсего хочу выкинуть нахалку, незаконно проживающую на чужой площади.

— Спасибо, конечно, но мы сами справимся, — поджав губы, сухо проговорила Лариса Яковлевна. — Аня, вы с Никитой сами способны решить этот вопрос.

— Ладно. Съездим. Только не завтра, — устало проговорила дочь, опускаясь на диван.

— А когда? Когда она квартиру сожжет? — не желала успокаиваться Лариса Яковлевна. — Аня, мне жить не на что, а так мы бы могли квартиру сдать.

— Хорошо, я скажу Никите, и мы съездим, — устало согласилась Анна.

— А кстати, где твой брат, он целый день не звонит?

— Мам, он похоронами занимался, потом его в полицию вызвали, он, наверное, устал как собака. Завтра позвонит.

— Нет, вот скажи, почему это мы должны заниматься похоронами? Пусть эта прошмандовка его хоронит! — с прежним боевым задором продолжила Лариса Яковлевна.

— Между прочим, я могу помочь, все равно без дела сижу, — подсаживаясь к ним, предложил Александр. Он был младше сестры, плотный, коренастый, с нагловатыми глазами и лишенными изящества манерами.

— Потому что он наш отец. А ей он никто, — в сотый раз ответила матери Анна, пропустив замечание дяди мимо ушей.

Александр приехал месяца полтора назад с Кипра, где проживал постоянно, и с тех пор все время навязывался с услугами, не забывая каждый раз попросить под это некую сумму. По мелочи, конечно, но накопительный эффект начинал срабатывать, и вечное попрошайничество родственника стало раздражать.

— Хорош отец. Старый кобель, — зло фыркнула Лариса Яковлевна.

— О! Никита звонит, — обрадовалась телефонному звонку Аня. — Ну куда ты пропал, мать уже с ума сходит! Поговори с ней, — торопливо отчитала она брата и сунула трубку матери.

— Никиточка, ну как там? — голос у Ларисы Яковлевны тут же стал плаксивым. — Вот умница, все организовал. Ты народу много на поминки не зови, нечего деньги тратить. Думаешь, помогут оплатить? И даже за похороны… Ну тогда ладно, делай, как считаешь нужным. Сколько дали? Ну, ты все не трать, нам еще жить на что-то надо. А в полиции что сказали?

Тут она поставила телефон на громкую связь.

— Говорят, убили остеопата, к которому он ходил. Сперва отца, после того как он от остеопата вышел, а через два дня самого остеопата.

— Это что значит? Они что же, друзьями были, что их обоих убили? — не поняла Лариса Яковлевна.

— Откуда я знаю? Это же ты отцу врачей искала, — раздраженно ответил Никита.

— Когда это было?

— Полгода назад еще было. Сколько лет отец к нему ходил?

— Года два, наверное, может, больше.

— Ну вот.

— Что «вот»? Я тоже к нему ходила. Меня же не убили.

— Значит, тут что-то другое.

— Да кому он вообще нужен был, старый козел? Наверняка кошелек хотели украсть или мобильник, а он почувствовал, что в карман лезут, вот его и того, — высказала единственную очевидную версию Лариса Яковлевна.

— Полиция тоже сперва так думала, а теперь вот не уверена, — устало возразил Никита.

— Слушай, а может, его бывший хахаль этой самой бабенки убил, как ее зовут, молодуху нашу? — выдвинул здравую версию Александр, встревая в разговор.

— Алиса. Может, — согласно вздохнул Никита.

«Что связывало Кулебина со Щелоковым?» — в очередной раз ломал голову над ответом капитан Лушин. Выходило, кроме врачебного кабинета, ничего.

А что, если не сегодня-завтра убьют еще одного пациента Щелокова? Нет. Это, пожалуй, чушь. Но если их связывал лишь врачебный кабинет, прочих пациентов изучить все же стоит. Возможно, мотив кроется именно здесь.

Список пациентов он еще раньше раздобыл у секретарши Миланы. По ее мнению, ни с кем из клиентов у покойного не было особо близких или теплых отношений, исключая двух приятелей покойного остеопата, бывших его пациентами, их Милана выделила отдельно, их жен, трех подруг жены Щелокова, одной пожилой супружеской пары, хороших знакомых родителей покойного. Остальные были просто пациентами. Но Андрей их сбрасывать со счетов не собирался, хотя и вынес за скобки трех беременных женщин, они были благополучно замужем и подозрений не вызывали. Хотя… Ладно, беременные пойдут вторым эшелоном, решил Андрей. Далее он исключил пенсионеров, точнее всех женщин, кому за шестьдесят, и мужчин за семьдесят. Детей любого возраста и, наконец, многодетных матерей. Осталось не так много народу. Человек сто всего-то. Лет на пять работы хватит.

Учитывая таксу, которую взимал остеопат со своих пациентов, люди в списке собрались не бедные, с должностями и регалиями, и прежде, чем лезть к ним с вопросами, неплохо было бы собрать о них побольше информации, хотя бы в интернете, хотя бы о мужчинах. Среди женщин оказалось много домохозяек.

Чиновников из Смольного Андрей оставил на потом. Двух депутатов из ЗакСа тоже, а вот муниципальных решил посетить. Бизнесмены, кто еще? Парочка профессоров, врач? Любопытно. Ага, окулист, тогда понятно. Директор гимназии, руководство автосалона, аж вся верхушка, включая главбуха. «У них что, корпоративная скидка?» — усмехнулся Андрей. Журналист, строительная компания, банкиры. В общем, список пополнялся заметками и комментариями. Круг пациентов покойного был обширен и разнообразен. После некоторых размышлений Андрей разбил их на группы. Чиновники и депутаты, бизнесмены, бюджетники. Внутри создал подгруппы по полу и возрасту, а начать решил с приятелей покойного, тех, что были его пациентами.

Итак, Громов Игорь Сергеевич, сотрудник инвестиционного фонда. Моложавый, подтянутый, очечки на фотографии наверняка в золотой оправе. Начнем с него, вот только как лучше — дома или в офисе? Пожалуй, в офисе. Вдруг у них с покойным были мужские секреты, при жене он о них не расскажет. А с женой стоит побеседовать отдельно.

Приняли Андрея неохотно, пришлось долго уговаривать, ссылаться на вдову, в общем, на прием к Громову он прорвался. Дорогой кабинет, просторная приемная, хорошенькая секретарша и очень важный хозяин.

— Проходите, но сразу предупреждаю, у меня мало времени, — поджав недовольно губы, предупредил Громов.

Ничего, потерпишь, решил про себя Андрей, придав лицу не менее строгое выражение.

— Что ж, если нам не хватит времени, чтобы прояснить все обстоятельства дела, я выпишу вам повестку в отделение, — глядя в глаза Громову чуть нагловатым, но полным решимости взглядом, пообещал Андрей.

— Какие обстоятельства, какого дела? — тут же взъерепенился Игорь Сергеевич. — Какое вообще отношение к случившемуся имею я? Или, может, вы лично меня подозреваете? В таком случае вы просто псих! — сдерживаться с такими мелкими сошками, как капитан Лушин, хозяин кабинета очевидно не привык.

— Вот это мы сейчас и выясним, — с ноткой свирепости в голосе пообещал Андрей. Этот напыщенный носорог его слегка подбешивал. Набьют баблом карманы и думают, что нет над ними закона. — Итак, где вы были шестнадцатого марта с восьми до девяти часов утра?

— В машине, ехал на работу, — буркнул недовольно Громов. — У меня рабочий день начинается в девять.

— Есть свидетели, которые могут подтвердить, что вы были в машине и ехали на работу?

— Есть свидетели, которые могут подтвердить, что я прибыл вовремя. И жена в курсе, что выехал из дома как обычно.

— Кто именно может подтвердить ваше прибытие на работу в указанное время?

— Секретарша и охранник на первом этаже. Еще девочка за стойкой на нашем этаже.

— Проверим. А выезд из дома только ваша жена? — с едва уловимым скептицизмом уточнил Андрей.

— А этого недостаточно? — с раздражением поинтересовался Громов.

— Будет видно.

— Что это вообще за чушь? Зачем мне убивать Павла? Он мой друг, врач, нам нечего делить.

— Вот в этом мы и постараемся разобраться. Что вас связывало с покойным? Общее хобби, интересы, что?

— Да просто общение. Какое хобби в наше время? Что вообще за бред? Какие-то интересы? Мы просто общались, встречались семьями, разговаривали, веселились, иногда ездили в боулинг или на природу.

— Значит, боулинг?

— Не обязательно, — сбавляя обороты, проговорил Громов. — Что жены придумают, то и делали. Они у нас за культурную программу отвечали.

— И часто встречались?

— Когда как. Может, раз в месяц, может, два, иногда реже.

— А где и как вы познакомились со Щелоковым?

— В молодости, в одной тусовке, с тех пор дружим уже лет двадцать пять.

— Это срок. Ну а без жен как вы время проводили? — без задней мысли спросил Андрей, и вот тут господин Громов как-то порозовел.

— А без жен мы уже давно не проводим время. Некогда.

Опаньки! А вы, оказывается, шалун, господин инвестор.

— Когда вы виделись с покойным последний раз?

— Наверное, недели три назад, а вот разговаривали дня за три до его смерти.

— Кто кому звонил, о чем беседовали?

— Звонил Павел, спрашивал, как дела, предлагал встретиться.

— И что?

— Договорились еще раз созвониться через недельку, у меня сейчас важный проект в работе, времени нет.

По большому счету, разговор с Громовым ничего не дал, зато Андрей сообразил, что вместо того, чтобы тратить время на опрос знакомых остеопата, надо бы заказать выписку звонков с его мобильного, и кстати, с мобильного Кулебина тоже. Заодно будет видно, насколько тесно они общались, как часто созванивались, а доступ к СМС и Ватсап даст еще больше информации.

Айфоны покойных были в распоряжении капитана, а получить у вдовушек код для входа пользователя оказалось проще простого.

Как и предполагал капитан, у остеопата имелась любовница. Некто Оксана. Девушка симпатичная, с формами, судя по всему, успешная и финансово независимая. Порывшись в интернете, он нашел барышню в соцсетях. Оксана занимала должность креативного директора в крупной дизайнерской компании. Интересная особа и, кажется, не замужем. Переписка с любовницей носила весьма сухой и деловой характер. Короткие «целую» и скромные смайлики с поцелуйчиками — вот, пожалуй, и все интимные подробности, которые можно было оттуда почерпнуть. Очевидно, основной обмен эмоциями осуществлялся при личном общении. Общих фотографий с Оксаной в айфоне остеопата не имелось. Оно и понятно. Никаких намеков на ревность, обиды или предстоящее расставание из переписки выудить не удалось. И вообще, переписка остеопата была сугубо деловой. Никаких личных комментариев, развернутого обмена мнениями, все нейтрально. Даже его переписка со старшим сыном была лишена излишней теплоты и эмоциональности, зато они часто созванивались.

Звонки капитан тоже проверил и среди прочих абонентов вычленил фирму «Ночная магнолия». Любопытно. Он решил набрать номер с телефона остеопата и не прогадал. Мягкий с придыханием голос поприветствовал его по имени.

— Добрый день Павел. Мы рады вас слышать. — Значит, покойный был постоянным клиентом. — Чем мы можем вам угодить?

О как! Угодить. Миленько.

— У моего приятеля день рождения, хотел бы сделать ему сюрприз.

— Какие предпочтения у вашего друга?

— Не знаю, но хотелось чего-то необычного. Небанального.

— Вы планируете встречу у нас или на вашей площадке?

— У вас.

— Хорошо, мы можем предложить двух девушек, азиатку и негритянку. Обе очень хороши, имеются рекомендации.

— Я бы хотел предварительно взглянуть на них.

— Пожалуйста, вы можете подъехать к нам и познакомиться или можно оформить вызов, как пожелаете?

— Я приеду. Скиньте мне адрес по СМС.

Вот так вот и бывает, с виду благопристойный семьянин, а по факту тут тебе и любовница, и девочки по вызову. Тьфу!

Салон «Ночная магнолия» капитан нашел без труда, его уже ждали: две девицы в холле, лениво развалясь на красных кожаных диванах, листали свои смартфоны. Обе были вульгарно одеты, но при этом недешево, одна была темно-шоколадного цвета, другая с ярко выраженными азиатскими чертами.

За стойкой сидела прилично одетая, деловая мадам в строгом костюме с неискренней улыбкой на ярко накрашенных губах.

— Павел, добрый день! — очевидно, в лицо Щелокова в салоне не знали.

— Добрый день, — доставая документы, сухо поздоровался капитан. — Мы можем побеседовать в спокойном месте?

Лицо мадам за стойкой утратило всякий намек на любезность, а стало брезгливо-стервозным.

— Прошу, — входя в маленький, скудно обставленный кабинетик, проговорила хозяйка.

— Капитан Лушин, следственный комитет, а вас как величать?

— Аида.

— Итак, Аида. Меня интересует ваш клиент Павел Щелоков. Как давно он стал вашим клиентом? Как часто пользовался вашими услугами, каких девочек вызывал в последнее время? желательно пообщаться с ними.

— Мы не спрашиваем у клиентов анкетные данные, только имена. Возможно, они выдуманные.

— В данном случае оно было настоящим. Я звонил вам с телефона Щелокова. Так что загляните в базу данных и расскажите мне о нем, — кивнул в сторону ноутбука капитан.

Аида недовольно поджала губы, но просьбу исполнила.

— Павел был нашим клиентом более пяти лет. Обращался редко, последний раз недели две назад. Приглашал двух девушек, в СПА на Лиговском проспекте. Одна из них, Лана, сейчас здесь, могу пригласить. У нас он, судя по всему, не бывал.

— Давайте.

— Хочу сразу предупредить, у нас приличное заведение, не дешевое, бывают очень влиятельные люди, у нас имеются все разрешительные документы, — многозначительно глядя на капитана, проговорила Аида.

— Не сомневаюсь.

В кабинет вошла высокая блондинка, еще довольно свежая, с интересным разрезом умных глаз.

— Вот, Лана, расскажи нам о Павле, — велела девушке Аида.

— О каком? — вальяжно устраиваясь в кресле, уточнила девушка.

— Вот об этом, — показал фото покойного капитан.

— Эм. А что о нем рассказывать? — Девица не проявляла ни страха, ни трепета, ни беспокойства.

— Что помните о вашей последней встрече? Где, когда, с кем?

— Ну, встречались в СПА, со мной еще Анжелка была, а он с приятелем. Высокий такой, крепкий, в очках. Посидели, выпили, потанцевали, попарились, ну а потом, — Лана стрельнула глазами в сторону капитана и с едва заметной издевкой добавила: — Был половой акт, точнее, два.

— Как звали приятеля Павла?

— С ним, вообще-то, Анжелка была, но сейчас постараюсь вспомнить, — нахмурила хорошенький лобик Лана. — Вроде бы Игорь… Да, точно, Игорь.

— Это он? — сунул в нос девушке фотографию Громова капитан.

— Да, точно.

— Было что-то примечательное на той встрече, может, какие-то разговоры, может, Павел, когда выпил, жаловался на что-то, может, рассказывал о проблемах, неприятностях?

— Нет. Абсолютно точно, — покачала головой Лана и после секундного колебания добавила: — Клиенты любят напиться и слюни распустить. У кого чего болит. На работе неприятности, жена стерва, дети сволочи неблагодарные, бабки потерял. Все, что есть на душе, вывалят. Они с нами не церемонятся, потому что как бы в начале вечера из себя джентльменов ни строили, в душе за людей нас не считают. Так что, выпив, вываливают все, что наболело, может даже до секса не дойти.

— А у Павла, значит, проблем не было?

— Нет. Скорее вот у второго, он там что-то Анжелке втирал, но я не слушала.

— А вот этого типа вы не встречали в компании Павла, а может, и без него? — капитан показал девушке фото Кулебина.

— Нет. Но может, его другие знают.

Лана ушла, а Аида пробила по базе телефон Кулебина, он там не значился.

Визит в дом терпимости особого результата не дал. Может, Оксана поможет? Но сперва надо встретиться с Алисой Рачковой, несостоявшейся мадам Кулебиной.

Андрей уже имел удовольствие пообщаться с этой девой, но тогда она была не в состоянии вести продуктивный диалог. Все время срывалась на вопли и слезы, и Андрею было абсолютно ясно, что оплакивает она не столько Кулебина, сколько свои в одночасье рухнувшие планы.

Глава 5

20 марта 2023 г. Санкт-Петербург

Алиса Рачкова встретила капитана при полном параде. Накрашенная, одетая в обтягивающие лосины и короткий топ. Фигурка у нее была отпад. Длинные волосы, рассыпанные по плечам, умело подведенные глазки, пухлый ротик. Немудрено, что покойный Кулебин запал на эту красотку. Но на Андрея подобные штучки особого впечатления не производили. Собственная жена Маша нравилась ему в разы больше. Фигура у нее тоже была ничего себе, только она ее на показ не выставляла, да и лицо у нее было приятнее, естественнее, а главное, не просвечивал кассовый аппарат в глазах. Не оценивала она весь мир, не развешивала ярлыки и ценники. Может, потому и не отхватила себе миллионера, ограничилась рядовым сыскарем?

— Проходите. Сюда, пожалуйста, — жеманно пригласила Андрея в комнату хозяйка.

Квартира была просторной, со свежим модным ремонтом. Андрей устроился в кресле, хозяйка полулежа растянулась на диване, очевидно желая произвести впечатление своей гибкостью и сходством с представителями семейства кошачьих. Но вот Андрей всегда больше любил собак. Да и впечатления расслабленной неги Алисе произвести не удалось, уж больно беспокойными были глаза девицы.

— Алиса Александровна, скажите, вы были знакомы с приятелями Валерия Николаевича?

— Не со всеми. Мы не так давно стали жить вместе. С кем-то он меня познакомил, с кем-то не успел. А потом у них же жены, — едва скрывая раздражение, заметила Алиса.

— И что?

— А то, что эти старые кошелки дружили с его бывшей женой и ко мне относились как к грязи под ногтями и мужей своих настраивали. Но те, что поумнее, их, ясное дело, не слушали. И даже в гости к нам заходили.

Ах, вот оно что! Мадам не приняли в «высшем свете».

— Недавно у одного Валериного приятеля был юбилей, так ему сразу сказали, чтобы он без меня приходил. А то жена именинника, видите ли, не велела.

— И что же Валерий Николаевич?

— Пошел один. Сказал, это очень важные люди, нельзя с ними отношения портить.

— А что же вы?

— А я с подругами в ночной клуб закатилась. Чтобы не расслаблялся. Так мой козел домой уже в одиннадцать прискакал и весь вечер названивал: «Ты где? Ты с кем?»

— Правильно, мужиков воспитывать надо, — решил поддержать несостоявшуюся вдовушку Андрей. — Скажите, а среди приятелей Валерия Николаевича был некто Павел? Павел Евгеньевич Щелоков?

— Не знаю. Я такого не видела, — нахмурила лобик Алиса. — И кажется, даже не слышала. А чем он занимался?

— Он был остеопатом.

— А, это тот, у которого Валера был в день убийства?

— Да. Валерий Николаевич никогда о нем не говорил вне лечения, просто как о приятеле?

— Да нет. Он вообще о нем не говорил. В день смерти сказал, что к остеопату записан, и все. Я даже не знала, как его зовут, мне это и не интересно.

— А Громов Игорь Сергеевич вам не знаком? — на всякий случай спросил Андрей.

— Нет. Первый раз слышу.

— Скажите, у Валерия Николаевича в последнее время не было каких-нибудь неприятностей, может, финансовых или по работе?

— Да нет. Он, конечно, ныл время от времени, что мы слишком много тратим, что надо бы поскромнее, но это болезнь всех мужиков. Но деньги у него были, и про неприятности я не слышала. И вообще, мы после свадьбы на Мальдивы собирались. У нас все было хорошо, пока Валера не умер.

Вот тут глазки несостоявшейся вдовушки наполнились слезами, чистыми, прозрачными и не совсем искренними.

— Мы с ним жили душа в душу! — проникновенно заявила Алиса. — Вот только пожениться не успели. А теперь говорят, что мне придется из этой квартиры съезжать. Хотя Валера ее для меня купил!

— А оформлена она на кого?

— На Валеру.

А Кулебин был не так глуп, усмехнулся про себя Андрей.

— Но покупал-то он ее для меня, и мы жили вместе, и у нас заявление в ЗАГС подано, и свадьба назначена. А теперь устроители даже залоги возвращать не хотят, за зал и прочее, а мне сейчас так деньги нужны! — теперь в голосе Алисы слышались вполне себе настоящие слезы. — А сегодня Валерины сын с дочерью приезжали, ходили тут как у себя дома, везде нос совали и сказали, чтобы я в ближайшие две недели отсюда съезжала. А с какой стати? Ведь это моя квартира, ведь правда?

— Знаете, наймите лучше хорошего адвоката, может быть, вам что-то и перепадет, — сжалился над маленькой хищницей Андрей, — а пока что по закону эта квартира должна отойти детям Кулебина.

— И деньги тоже?

— Все, насколько я понимаю.

Алиса выругалась так жестко и витиевато, что всякое сочувствие из сердца Андрея тут же испарилась.

— Эти суки даже на похороны меня не позвали! — бросила в заключение девица.

— А разве не вы их организуете?

— Откуда у меня такие деньги? И потом мне никто и не предлагал.

Действительно. Надо было пригласительную открытку прислать, интересно, откуда, из полиции или из морга? «В связи с кончиной вашего сожителя предлагаем вам организовать его похороны, с глубоким уважением и сочувствием, морг»? И открыточка такая в меру позитивная — с цветочками, крестом и могилкой.

— Алиса Александровна, а где вы проживали до переезда к Кулебину?

— Квартиру с подругой снимала, на Просвещения.

— А ваши родители?

— У них двушка на Просвещения, а еще с ними мой брат младший живет, там удавиться можно.

— Ну, возможно, у вас друзья есть, помогут вам первое время.

— Нет у меня больше никаких друзей из-за Валерки, — плаксиво заявила Алиса. — Он такой ревнивый был, всех распугал и даже заставил номера их телефонов стереть.

Под друзьями Андрей имел в виду, конечно, нечто другое, но…

— Алиса Александровна, но ведь с кем-то из бывших друзей вы наверняка смогли сохранить отношения? — Андрею вдруг вспомнился плечистый молодой человек, с которым он столкнулся в подъезде девицы.

— Ну, — замялась Алиса, — только мой тренер по фитнесу и Алик Комаров, но он женат, ему не до меня. Еще, конечно, Стас, но он сейчас в Эмиратах, и не знаю, когда вернется, и Вадик Стрелков, но он такой душный…

— А с кем из них вы были наиболее «дружны», может, кто-то из них был влюблен в вас, по-настоящему влюблен?

— Ну, в меня все были влюблены, — самодовольно заявила Алиса. — Но больше всех, наверное, Темка Бурков. Мы с ним еще со школы знакомы. Но он простым айтишником в какой-то фирме работает, никакой перспективы. Я встречаюсь с ним иногда из жалости, когда мне надо ноутбук почистить или еще что-то. Но это так, детская ностальгия.

— А как он относился к вашему предстоящему замужеству?

— Да как идиот! — рассмеялась Алиса. — Прибежал предложение делать. Кольцо купил, дурачок. Я ему говорю: Тема, что это за жизнь с твоими родителями в одной хате, или всю жизнь на себе ипотеку тянуть? А потом еще дети пойдут, памперсы, коляски, ни в отпуск съездить, ни шмотки купить нормальные. А он про какую-то любовь нудит, и что я старику продаюсь. Чокнутый.

— Ну так, между прочим, все живут, и ничего, счастливы, — пожал плечами Андрей.

— Это они вам рассказали?

— Ну да.

— Не верьте. Когда ты копейки считаешь и лишний раз маникюр себе сделать не можешь, а тут еще сапоги порвались и резину зимнюю покупать надо, это не счастье. Мои родители всю жизнь так прожили, в надежде, что вот сейчас еще немного потерпеть и полегче станет, дети вырастут, зарплату прибавят, кризис закончится. Не стало легче. И не станет, — жестко проговорила Алиса. — Фигня это все. Кто-то сразу хорошо живет, а кто-то всю жизнь лямку тянет и бьется как рыба об лед, а лучше не становится. Вон детишки Кулебина родились в шоколаде и живут в шоколаде. С детства летом на море в Турцию, в Эмираты, за шмотками в Милан, на каникулы в языковой лагерь в Англию. А универ закончили, сразу на руководящие должности, на сладкие места. Папочка пристроил.

— А мне казалось, что его дочь не работает, — заметил Андрей.

— Сейчас не работает, потому что родила. А до этого в Смольном сидела. Там и мужика себе подцепила. Так что опять же не бедствует. Еще и меня из квартиры выгнать норовят. Дура! Рожать надо было сразу, вот теперь бы не сидела на бобах! — запоздало сообразила Алиса. — А теперь вот все сначала придется начинать. А вы не можете им сказать, что это моя квартира? И они не имеют права меня выгонять? — жалобно спросила она и многообещающе заглянула в глаза Андрею.

— Нет. Меня никто не послушает. А вам я советую собрать все ценное и выехать добровольно, а то они еще и вещи отберут.

— А могут?

Андрей только пожал плечами.

«Итак, Артем Бурков, ревнивый, влюбленный, недовольный предстоящим замужеством Алисы Рачковой. Мог он убить соперника? Мог, наверное, но вот что ему сделал остеопат?» — размышлял Андрей, неторопливо двигаясь в пробке. А что, если остеопат видел этого Буркова, просто сам не понял, кого он видел, а вот Бурков этот момент просек и решил избавиться от свидетеля?

Мысль показалась капитану интересной. Бурков следил за Кулебиным, ждал возле кабинета остеопата, остеопат, случайно выглянув в окно, мог заметить парня, просто встретился с ним глазами на мгновение и забыл, а вот Бурков, будучи на взводе, собранным и готовым к действию, этого не забыл. В этом что-то есть. И вообще, Кулебин был фигурой более значимой, чем остеопат, и логичнее, что именно он мог кому-то помешать. Должность у него была хлебная, да и жил он не на одну зарплату, это уж определенно. Только купленная им для Рачковой квартира стоила сорок миллионов, не говоря уже о ремонте, мебели, машине и прочих безделушках. Сколько лет ему за такие деньги работать нужно? То-то и оно.

В автопарк Андрей наведался с утра, пока все сотрудники на месте. Середина марта радовала теплом, снег уже растаял, работы у коммунальщиков было немного. Так что Андрей рассчитывал не торопясь побеседовать с руководством.

— Из полиции? Ах да, мне говорили, — устало потер глаза пухленький, обрюзгший мужичок лет пятидесяти в помятом костюме и с дорогими часами на запястье. Заместитель Кулебина, Михаил Петрович Баранов, а теперь, возможно, его преемник. — Проходите, что у вас?

— Михаил Петрович, расскажите мне о неприятностях, которые были у Кулебина незадолго до смерти.

— Неприятности? — округлил маленькие подвижные глазки Баранов. — А какие у него были неприятности, я не в курсе?

— Ну как же, — решил схитрить Андрей, — говорят, у вас в парке руководство собирались менять, какие-то проблемы с договорами, что-то с контрактами.

— Да кого вы слушаете, кто это говорил? — как-то слишком остро среагировал Баранов. — Ничего такого нет и не было. У нас все благополучно.

— Ой ли? — укоризненно покачал головой Андрей. — Михаил Петрович, давайте начистоту. У вас неприятности, об этом известно многим сотрудникам, слухи расползаются. И я так или иначе все равно до истины докопаюсь. Но если вы сэкономите мое время и сугубо конфиденциально, без протокола, расскажите мне, что у вас тут творится, обещаю, я вас не выдам. Все сказанное останется между нами. А может, вам же еще и лучше будет, а?

— Лучше не будет, — угрюмо буркнул заместитель Кулебина. — Все равно сольют. А мне уже за шестьдесят перевалило. И куда я? — с горечью проговорил он, махнув рукой. — А ведь надеялся досидеть на месте тихо-мирно. Не судьба.

— Так что же все-таки происходит?

— Ничего такого. Обычная история. Поменялся губернатор, пришла его команда, стали постепенно вытеснять с должностей тех, кто раньше пришел. Начали сверху. Теперь вот и до нас грешных докатилось. Кулебин еще при прежнем начальстве начинал, тогда у него свои люди наверху были, они его назначили, с ними работали, а теперь мы вроде как лишние стали. Надо место освобождать, да еще эти реформы, черт бы их побрал! Давят со всех сторон, — промокнул лоб несвежим платком Михаил Петрович. — Проверки, ревизии, дерготня. Того и гляди посадят, если по-хорошему не уйдешь.

— А есть за что?

— А у кого нет? — резонно спросил Михаил Петрович. — На бюджете сидим. Пока Кулебин был жив, я еще на что-то надеялся, думал, может, заступится кто, из бывших наших покровителей, он как раз в Москву ехать собирался на днях. А теперь мне надеяться не на что, сожрут. Вот и сижу и думаю, может, не дожидаться развязки, а дать деру, на все наплевав?

Андрей ему поверил. Не врал мужик, смерть Кулебина ему и правда никаких благ не сулила. И про остальное не врал. Но в этом направлении Андрею копать совершенно не хотелось. А потому он на всякий случай поинтересовался:

— А проблем помельче у Кулебина не было? Может, какие-то недоброжелатели, может, должен кому-то был?

— Да какие недоброжелатели? А долги? Так сейчас все кредиты берут, — отмахнулся Михаил Петрович. — А денежки у него, конечно, как из худого крана, текли. Как с Алисой этой связался, так и понеслось. Хотел молодую жену впечатлить. У него язва, с суставами проблемы, холестерин зашкаливал, а все туда же. Я ему, дураку, говорил: береги здоровье, дольше проживешь.

— Не помогло?

— Не помогло. Он, дурак, совсем голову из-за этой вертихвостки потерял. Я ему сто раз говорил, что ей только деньги нужны, а заболеешь или работу потеряешь, и что тогда? К бывшей жене на поклон пойдешь? Так еще неизвестно, примет или подальше пошлет. — Михаил Петрович нравился Андрею своим здравомыслием. — А с деньгами у него какие-то проблемы были. Он же квартиру приобрел, ремонт сделал, машину своей Алисе купил, а еще она свадьбу решила закатить, чтобы все ахнули, платье заказала тысяч за триста. На Новый год они в Эмираты летали, до этого еще куда-то на море. Ну и по мелочи, рестораны, она же сложнее яичницы ничего приготовить не может, фитнес, наряды, побрякушки. В общем, поиздержался. И вот тут, мне кажется, он сглупил. Нам бы сидеть не высовываться, а ему бабки позарез нужны, в общем, Кулебин заключил контракт на ремонт и обслуживание техники с подрядной компанией… — Тут Михаил Петрович замялся. — В общем, я не в курсе подробностей, но что-то там не по плану пошло. Вы уж дальше сами.

— А что за компания?

— Вот их визитка. Но на меня не ссылайтесь. Я здесь вообще не при делах, это он сам.

Ну что ж. Попытаемся зайти с этой стороны, вертя визитку в руках, размышлял Андрей. Впутываться в интриги городской администрации он не торопился. Да и потом, зачем им убивать Кулебина? На дворе не девяностые, посадить неугодного чиновника, как вскользь заметил Михаил Петрович, куда как проще и надежнее. Грешки за покойным водились, и немало.

Попробуем с подрядчиками.

Компания по ремонту уборочной техники располагалась на другом конце города. Тащиться туда ох как не хотелось, но деваться было некуда. Забор, какие-то ангары, все убого, заброшено, мертво. Здесь вообще кто-то есть?

Андрей добросовестно обошел забор, постучался в ворота, калитку и несолоно хлебавши вернулся в машину. Надо было позвонить, запоздало сообразил капитан.

Ответа он ждал долго.

— Да, кто это? Что надо? — наконец нелюбезно ответили ему.

— Добрый день. А я от Кулебина, — решил немного схитрить Андрей.

— От Валеры? — нерешительно переспросил голос. — Так он вроде того…

— Он того. Но дела-то некуда не делись, — продолжал вести свою линию Андрей.

— А что за дела?

Вот ведь, блин!

— Контракт, ремонт техники. Поговорить надо. Лучше сегодня.

— А ты кто? — снова насторожился собеседник.

— Дед Пихто. Встретимся — объясню, — весьма развязно заявил Андрей, поймав интонацию собеседника. — Говорю, дело есть.

— Ладно. Через час подъезжай на Шафировский.

— Уже здесь. Так что давай быстрее, мне тут торчать неинтересно.

Собеседник Андрея заинтересовал. Странноватая у него была манера общаться для серьезного бизнесмена, с которым унитарное предприятие контракты солидные заключает. Прав был Михаил Петрович, здесь стоит покопаться.

Темная потрепанная иномарка припарковалась рядом с Андреем спустя минут сорок, и у Андрея возникло ощущение, что она минут пять назад уже проезжала мимо него на небольшой скорости. Осторожничает, подумал о водителе Андрей, выбираясь из машины и мысленно фотографируя номер иномарки. Надо будет ее по базе пробить.

Мужичок, вылезший из иномарки, был плотным, невысоким, с простоватым лицом, в поношенной куртке, с седой неряшливой шевелюрой и с тревожными мутноватыми глазами. На успешного бизнесмена он не тянул ни по каким критериям.

— Ты от Николаича? — озираясь по сторонам, спросил он, не торопясь протянуть руку.

— Я. А ты чего так дрожишь? — поинтересовался Андрей, продолжая подыгрывать собеседнику.

— А что мне делать? — зло огрызнулся тот. — Я, если что, больше участвовать в этом деле не хочу. Я, если что, на банкротство лучше подам, я уже узнавал.

— А чего это ты сразу банкротство?

— А того. Пока Кулебин был жив, это одно, а теперь я за всех отдуваться не хочу. Вы все выскочите, а я крайним останусь! Нет уж!

— Ты успокойся, тормозни. Пока еще ничего не случилось.

— А Кулебин? — нервно сплюнув в сторону, спросил мужичок.

— Что Кулебин?

— Говорят, что его убили.

— Ну, и ты тут при чем?

— Я ни при чем, а только кто его убил и за что? Я следующим быть не хочу!

— Точно? Тогда вываливай, что у вас там за делишки были. Попробую тебя вытащить, — уже другим тоном проговорил Андрей и достал удостоверение.

При виде корки нервный мужичок позеленел, челюсть его задрожала, и он стал как-то нехорошо заваливаться на бок.

— Ох и нервный народ пошел! — крякнул Андрей и потащил мужика к машине.

— Успокойся, я не по твою душу. Я убийство Кулебина расследую, а не ваши с ним махинации. До них мне, что б ты знал, дела нет. Я за смежников пахать не намерен. Ясно?

— Да, — неуверенно проблеял его визави.

— Ну вот. А теперь ты мне все спокойно расскажешь, а я тебе, может, еще и помогу, — ободряюще пообещал Андрей. — Тебя как зовут?

— Серега. В смысле Сергей Геннадьевич. Токмачев.

— Ну рассказывай, что у вас тут творится и чего ты так боишься?

— Да я не боюсь, это я так, — начал артачиться слегка оклемавшийся Сергей Геннадьевич, но под строгим взглядом Андрея замолчал, собрался с мыслями и приступил к делу.

— Мы с Кулебиным давно знакомы. Раньше соседями по даче были, только они давно уже оттуда съехали. Что им садоводство при таких бабках?

— Ну, ясно, — поддакнул Андрей.

— Но телефон у меня его сохранился, а тут такое дело, кризис, с работой совсем беда, а еще кредит, а еще у дочки ипотека и зять работу потерял, у меня того и гляди машину заберут и бизнес отберут. Куда ни кинь, везде кирдык. Ну я от отчаяния и позвонил Кулебину, денег хотел перезанять. Ему копейки, а у меня вся жизнь в тартарары летит, — жалобным голосом рассказывал Токмачев.

— И что Кулебин, помог?

— Ну как сказать? Он меня к себе на работу пригласил. Расспросил обо всем, спросил, где я работаю, что за бизнес?

— Ну и что за бизнес?

— У меня автосервис был. Ну как автосервис, так, гараж, мы там с шурином на пару работали.

— Ясно. Дальше.

— Дальше он мне и говорит, я тебя, мол, выручу, но и ты мне поможешь. Оформим твой гараж как официальное предприятие, я с тобой контракт заключу на ремонт техники, тебе делать ничего не надо будет, мы с ремонтом и сами справимся, только счет надо открыть, чтобы я тебе бабки переводил, а ты их мне потом обналичишь, ну и тебе за хлопоты долю. Ты с долгами рассчитаешься, а я свои вопросы решу. Только это я сейчас так коряво рассказываю, у Кулебина все красиво выходило, с размахом и вроде как по закону. Вроде как я сразу директором настоящей фирмы становлюсь, и бизнес у меня попрет и заказы. В общем, красиво, да и деваться мне было некуда. А тут такие перспективы. Ну, я и согласился. Он мне сразу юриста дал, который все это оформил. Я только подписи ставил, и все. Потом у меня этот ангар появился, пару тракторов пригнали, деньги на счет пошли, мы их под зарплату, покупку деталей и еще какую-то хрень списывали. Этим бухгалтер занимался. Его тоже Кулебин поставил. Я со всеми долгами расплатился. Только по ночам спать плохо стал. А вот теперь еще и Кулебина убили, сижу теперь и жду, когда за мной придут.

— Ну, это вы зря. Вы скорее прокуратуре интересны, чем убийцам, — протянул Андрей. — Аферу эту, судя по всему, Кулебин сам затеял, без дольщиков, следовательно, мотива для убийства я тут не вижу. Если только ты Кулебина не грохнул, — взглянул внимательно на Токмачева Андрей. — Но это вряд ли. Ничего тебе смерть Кулебина, кроме головной боли, не принесла, да и полет не тот. Хотя проверить все же стоит.

— А что же мне теперь делать? — тоскливо глядя на Андрея, тихо нудил Токмачев.

— Закрой свою лавочку, сиди тихо, может, и пронесет, — бросил ему капитан, выходя из машины. — Вот визитка моя на всякий случай.

Глава 6

1924 г. Париж. Франция

В Париже Феденька устроился прекрасно. Он снял уютную квартирку на бульваре Османа: большая комната, две маленьких спальни и крошечная кухня. Квартирка располагалась в мансарде нового семиэтажного дома, под самой крышей. Лифт в доме частенько ломался, и Феденьке приходилось пешком взбираться к себе на самый верх. Зато в квартире имелся клозет, что было не таким уж частым явлением в недорогих квартирах, и она была оборудована ванной комнатой с газовой колонкой. Собственно, ради них Феденька и поселился на бульваре, сперва-то он хотел обосноваться в Латинском квартале, поближе к Сорбонне и Люксембургскому саду. Но амбре, распространяемое на летних улицах Парижа желто-коричневыми бочками, вывозящими нечистоты, и исходящее из примитивной канализации, устроенной в старых домах квартала, убедило его поискать жилье покомфортнее, хоть и подороже, на правом берегу Сены.

Обустроившись на новом месте, Феденька дал объявление в газету, что разыскивает Ольгу и Василия Вадбольских, и даже пообещал небольшое вознаграждение за сведения о них. Но никто так и не откликнулся. Потом он еще раз повторял это объявление с тем же результатом.

Здесь, в Париже, впервые в своей жизни Феденька вдруг оказался предоставлен самому себе. У него не было обязательств, в том числе и семейных, служебных обязанностей, начальства, наставников, товарищей по экспедиции, друзей, не было никого и имелись средства к существованию. Небольшие, но позволявшие ему вести праздный образ жизни. Это было непривычно. Первые несколько дней он бездумно гулял по городу, разглядывая публику, витрины магазинов, заглядывая в кафе, обедая в ресторанах. Казалось, что Париж был самым живым городом на всем белом свете. По его улицам сновали толпы народа. Трамваи, автобусы, такси, фиакры, роскошные авто, пешеходы — все это бурлило, галдело, куда-то неслось, двигалось, захватывая в стремительный поток. Париж жил в ритме джаза, и Феденька поддался этому ритму.

Он, вскакивая утром с постели, торопился одеться и, вприпрыжку спустившись по лестнице, вылетал на улицу, там, подхваченный потоком, добегал до кафе, завтракал, придумывая, куда отправиться дальше. Скачки, гонки, ярмарки, вернисажи — круговерть города не давала скучать.

Он побывал в новомодных дансингах, где наяривали зажигательные ритмы оркестранты, по большей части негры, одетые в смокинги, а в полутемных залах беснующаяся толпа извивалась в новомодных чарльстонах и фокстротах, хлопала ладонями в такт, подхватывала припевы знакомых мелодий. Мелькали женские ножки, отсвечивала на барной стойке радуга коктейлей, звучала многоголосая речь на разных языках. И витал запах пота, перебиваемый ароматом дорогих духов.

В таких вот дансингах он несколько раз знакомился с девицами. Хорошенькими, раскованными, очень современными, и проводил у них ночь. Когда это случилось впервые, Феденька сутки не выходил из квартиры, пытаясь осмыслить произошедшее, краснея от смущения и содрогаясь от воспоминаний о пережитом наслаждении. Это произошло с ним аккурат в день его девятнадцатилетия.

Он повадился обедать в модных кафе. Например, в «Клозери де Лила» или «Куполе», а в «Двух Магах» он несколько раз встречал группу экзистенциалистов во главе с Жаном-Полем Сартром и Симоной де Бовуар, они набирали популярность в богемных кругах.

Еще Феденька купил радиоприемник, и теперь в его квартирке с раннего утра звучала популярная музыка.

Вечерами он отправлялся в оперетту или в кино, а то на какое-нибудь шоу вроде «Негритянского ревю» Жозефины Бейкер. А сколько в Париже устраивалось выставок, одна интереснее другой! Кубисты, абстракционисты, дадаисты, сюрреалисты и все прочие, называвшие себя «авангардом», стремились заявить о себе.

Феденька, глядя на их творения, частенько не мог решить, как воспринимать увиденное: как искусство или как провокацию. Можно ли их сравнивать с любимыми им с детства Репиным или Айвазовским?

А еще Феденька пристрастился к спорту: автогонки, боксерские поединки, велогонки. Он даже купил себе велосипед, который приходилось после прогулки тащить к себе в мансарду, и этот процесс сильно отравлял удовольствие от катания. И тем не менее он был счастлив, катаясь по парку в новом клетчатом костюме, брюках для гольфа и мягкой шляпе и ловя на себе одобрительные женские взгляды. Он чувствовал себя этаким модным франтом.

Теперь по утрам, сидя в кафе за чашечкой кофе, он внимательно просматривал «Пти паризьен»; кстати, из этой газеты он узнал о смерти лорда Карнарвона, тот умер шестого апреля в номере каирской гостиницы от заражения крови. Почему-то эта новость Феденьку совсем не взволновала, он забыл о несчастном лорде через минуту, как если бы ему сообщили о смерти едва знакомого человека. Любил он почитывать «Эко де Пари» в поисках свежих развлечений — здесь широко освещались новые постановки, шоу, выставки. Феденька был одурманен Парижем. Так весело, насыщенно и интересно он еще никогда не жил. Казалось, его жизнь превратилась в бесконечный праздник. Ему чудилось, что и весь мир вокруг него вовлечен в этот радостный беззаботный карнавал. Он не замечал нищих, спящих под мостами, инвалидов, просящих милостыню на бульварах, толпы рабочих, осаждающих пристани с грузовыми баржами в поисках поденной работы. Он жил словно в коконе из золотистой мерцающей дымки, оградившей его от реального мира.

Так продолжалось месяца три, пока в один прекрасный день он не обнаружил, что средства к существованию у него заканчиваются. Он сидел на кровати, разложив перед собой несколько купюр и рассыпав мелочь. Пора было заняться делами.

Для начала Феденька продал оставшиеся у него монеты, это принесло достаточно средств, чтобы он мог продолжать вести беспечную жизнь еще несколько месяцев. Но на этот раз в Феденьке проснулась врожденная осторожность. Басню о «Стрекозе и муравье» он хорошо помнил еще с гимназии. Пора было браться за ум.

Иногда, гуляя по Латинскому кварталу, Феденька подумывал: а не поступить ли ему в Университет? Скажем, как мечтал папенька, на правоведение, или, может, начать изучать историю? Археологию? Ведь деньги, которые у него сейчас имеются, рано или поздно закончатся, а профессия — вещь надежная, папенька всегда так говорил. И вот сейчас, сидя на кровати, он всерьез задумался о своем будущем и впервые ощутил тоскливое одиночество. Ему не с кем было посоветоваться, поделиться планами, да просто поговорить. У него даже знакомых в Париже не появилось. И об Оленьке до сих пор нет никаких известий. Пожалуй, стоит еще раз съездить по их старому адресу, расспросить соседей. Так он и сделал.

— Вадбольские? Так они же в Америку уехали, — ответила ему сухонькая старая гранд-дама, проживавшая с семейством на втором этаже, в такой же крошечной и неуютной квартире, в какой жили прежде они с сестрой. Ходили слухи, что эта старушка — бывшая фрейлина самой императрицы.

— В Америку?

— Ну да. Я слышала, что Василий Васильевич получил письмо от какого-то родственника из Америки, тот вроде бы хорошо устроился и звал их к себе, даже вроде бы деньги на билеты прислал.

Вот так история… Феденька был потрясен до глубины души. Америка!

— А адрес они свой не оставляли? Может, хоть название города? — сообразил он спросить у бывшей фрейлины.

— Нет. Ничего не оставляли, но, возможно, моя дочь лучше осведомлена, она общалась с госпожой Вадбольской. Вы можете расспросить ее, она будет дома вечером.

Увы, американского адреса Вадбольских никто не знал.

Следующий день Феденька провел дома в размышлениях, даже позавтракал он у себя. Ему предстояло решить несколько вопросов: во‑первых, продажа драгоценностей. Продать в Париже египетские находки было проще, чем в Каире, и безопаснее, надо только как следует прицениться. Найти солидного покупателя, обсудить цену, и возможно, не показывать ему сразу все. Начать стоит с анха. Хотя… возможно, продать обе вещи вместе будет выгоднее? Феденька смотрел на лежащие перед ним сокровища. Он взял в руки «Око», теперь он так его называл, с инстинктивным почтением — глазу это нравилось, Феденька это чувствовал, хотя никому и никогда не признался бы в подобных странностях, еще сочтут сумасшедшим. «Око» уютно устроилось в Феденькиной ладони, такое тяжелое, округлое, мягко сияющее золотым блеском, только вот в само «Око» Феденька смотреть побаивался. Он все время будто ощущал, что за ним наблюдают, изучают его. «Око» словно старалось загипнотизировать его, и Феденька, чувствуя, что больше не может сопротивляться и вот-вот взглянет в карий огромный зрачок, быстро сунул опасный артефакт под подушку, а потом подумал и еще засунул в носок, для надежности.

Больше сомнений у Феденьки не было, от «Ока» нужно избавляться как можно быстрее, а вот насчет анха можно и подумать, оставить на черный день. Спрятав сокровища в тайник, устроенный им под ванной, Феденька оделся и вышел за газетами. Искать покупателя на свои сокровища он собирался через объявления, ему нужен или солидный ювелир, или коллекционер. А может, предложить «Око» музею? Нет, частный коллекционер, пожалуй, заплатит больше. А что, если самому дать объявление, без указания адреса, а например, на почту до востребования, а затем уже назначить встречу, например, в кафе.

Пролистывая газеты, Феденька натолкнулся на статью французского египтолога Жоржа Бенедита, в которой упоминалось о том, что его брат — известный искусствовед и помощник куратора Версальского музея. А не начать ли с него? Уж эти двое, несомненно, оценят его находки по достоинству и, вполне возможно, если не смогут купить их сами, подскажут, к кому обратиться, и уж они-то наверняка следят за раскопками Картера, и Феденьке будет несложно доказать подлинность вещей.

Идея показалась ему прекрасной, и, не откладывая дело в долгий ящик, он написал письмо Леонсу Бенедиту, отрекомендовавшись членом археологической экспедиции Картера — Карнарвона.

Весьма довольный собой, Феденька вечером отправился в «Мулен Руж», дабы вознаградить себя за труды, там он познакомился с веселой разномастной компанией, в ней были англичане, испанцы, один аргентинец, француженки и даже арабский принц. Все вместе отправились на дансинг, потом в бар, потом еще куда-то. Домой Феденька вернулся под утро в прекрасном расположении духа, слегка хмельной и сразу завалился спать.

Это был первый раз по прибытии во Францию, когда его начали мучить кошмары. Знакомые глаза метали громы и молнии, он вновь стоял на коленях в черной привычной пустыне в черном вакууме, сотрясаемом гневом фараона. Теперь у него не было сомнений в том, чьи это глаза преследуют его. Он словно бы начал их понимать, ему стало казаться, что это дух фараона из преисподней терзает его, диктуя свою волю.

Гнев фараона гнул его к земле, требовал, приказывал, грозил. Проснулся Феденька весь в испарине, совершенно разбитый, вся радость прошедшего вечера испарилась без следа. Он был так зол и разочарован, что едва не вышвырнул проклятое «Око» на улицу.

Удержал здравый смысл. Это «Око» было залогом его дальнейшего благополучия.

Феденька был не столько напуган, сколько зол. С какой стати эта ветхая древность, почившая две тысячи лет назад, смеет диктовать ему свои условия? Какое дело этому мальчишке-фараону, да, да, Феденька прекрасно знал, что Тутанхамон был мальчишкой, младше Феденьки, ему и девятнадцати на момент смерти не исполнилось, диктовать ему, живому русскому человеку Федору Липину, свою волю?

Феденька не был атеистом. Он был православным, а это куда как важнее. Он был христианином, а потому не боялся всякой древней нечисти. Уж Господь Бог и Богородица защитят его от этой ерунды, но вот высыпаться ему бы хотелось. Он достал из тайника спрятанное в носок «Око» и потряс его злобно и раздраженно, хотел даже об стену ударить, но вовремя спохватился — за испорченную вещь ему заплатят меньше, а золото — металл нежный, лучше не рисковать.

— Продам! Немедленно продам! — пригрозил он «Оку» и без всякого почтения снова засунул его в пыльную темную щель под ванной.

Видимо, подействовало, кошмары Феденьку больше не мучили.

Ответ от Леонса Бенедита пришел на удивление быстро. Он приглашал Феденьку встретиться у него в Версальском кабинете, чтобы осмотреть артефакты. Феденька был бесконечно счастлив. Бенедит оказался приятным, располагающим человеком, к сожалению, его брат не смог присутствовать на встрече, но и сам Бенедит неплохо разбирался в предмете, он внимательно осмотрел «Око», затем анх, восхитился сохранностью предметов, расспросил Феденьку о раскопках и даже пригласил вместе пообедать, дабы услышать все подробности того, как произошло величайшее в археологии открытие.

Феденьке его внимание польстило, он с удовольствием поделился с Бенедитом своими египетскими впечатлениями, они чудно провели время. На прощание Бенедит пообещал в кратчайшее время обсудить с руководством музея вопрос покупки Феденькиных находок и телеграфировать ему. Цена, названная Бенедитом, показалась Феденьке справедливой и приемлемой, теперь оставалось только ждать. Но прощаясь, Бенедит намекнул Феденьке, что, если музей заупрямится или не найдет средств, он подскажет своему молодому другу, к кому ему следует обратиться, и сведет его с нужными людьми.

Увы, музей счел сумму слишком большой и не смог отыскать необходимые средства для покупки египетских артефактов, зато месье Бенедит, как и обещал, нашел частного коллекционера, заинтересовавшегося Феденькиными сокровищами.

Он назначил ему встречу в одном из ресторанов в районе Монпарнаса, чтобы познакомить заинтересованные стороны. Феденька, насвистывая модную мелодию, собирался на встречу, настроение у него было превосходным, кошмары его последние дни не мучили, вероятно, стойкость и решительность Феденьки убедили фараона оставить его в покое. Повязав свой самый элегантный галстук и еще раз проведя щеткой по волосам, Феденька прихватил шляпу и вышел из дома. На улице его подхватил привычный поток, сперва он думал доехать до места на метро, но потом отказался от этой затеи и взял такси — так дольше, но зато респектабельнее.

Увы, в этот вечер они так и не дождались покупателя. Когда они с месье Бенедитом сидели за столиком в ресторане, беседуя и потягивая вино в ожидании месье Фараля, крупного промышленника и страстного коллекционера, на улице раздались крики, поднялся шум, завизжали тормоза, загудели клаксоны, ресторанная публика бросилась к окнам.

— Что там стряслось? — подозвав официанта, поинтересовался месье Бенедит.

— Кажется, задавило какого-то господина. И вроде бы насмерть, — понизив голос, сообщил официант подходящим к случаю скорбным тоном.

Месье Бенедит взглянул на часы, на Феденьку, и они оба поспешили на улицу.

Увы, их опасения оказались не напрасны, месье Фараль, которого они ожидали, бездыханный лежал на краю тротуара, окруженный толпой зевак, тут же крутилась парочка неизвестно откуда взявшихся репортеров.

Пришло не меньше двух недель, пока Феденька не получил от Бенедита новую телеграмму, ему удалось найти еще одного покупателя, который был готов встретиться с Феденькой. Встречу назначили в музее у господина Бенедита. На этот раз Феденька отнесся к встрече серьезнее, он заранее сходил в храм, поставил свечку, заодно заупокойную заказал за родителей, да и Оленьке с племянниками за здравие молебен заказал.

Глупостями в этот день не занимался, сосредоточился на деле. В музей прибыл вовремя, и даже заранее. На этот раз и месье Бенедит был серьезнее, они сидели в кабинете, обмениваясь короткими, ничего не значащими фразами в ожидании графа Катермер-де-Кенси, наследника старинного рода, коллекционера и мецената. Он несколько задерживался, и Феденька начал понемногу волноваться, то и дело исподтишка взглядывая на роскошные старинные часы, украшавшие кабинет Бенедита.

Напряженную тишину кабинета нарушил телефонный звонок. Месье Бенедит ответил на вызов, потом печально взглянул на своего юного посетителя.

— Увы, месье Липин, мы не дождемся графа. Звонил его секретарь, сегодня утром у графа случился приступ аппендицита, только что его увезли на скорой в больницу. Какой-то злой рок тяготеет над нами, — грустно пошутил месье Бенедит.

Но Феденька в его словах шутки не уловил, скорее наоборот. Ему почудилось зловещее предупреждение.

Злополучный граф на операционном столе скончался — перитонит. Феденька эту новость воспринял с мрачным спокойствием.

А ночью ему снова приснились глаза. На этот раз они были до удивления спокойны, даже насмешливо-презрительны, а мрачная темная пустыня равнодушна.

— Мерзавец! — воскликнул, проснувшись Феденька. Назло покойному мерзавцу он плотно позавтракал, прогулялся по саду Тюильри, съел мороженое, сидя на лавочке и любуясь окутанной дымкой Эйфелевой башней. Заглянул на выставку кубистов, еще раз ужаснувшись смелости замыслов, а точнее наглости, с какой эти господа выдавали свои замысловатые поделки за подлинное искусство, и вернулся домой в приподнятом настроении.

Поднявшись к себе в мансарду, он устроился в кресле у окна и призадумался. А что, собственно, произошло с тех пор, как он украл из гробницы проклятый «Глаз»? Он намеренно произнес именно «глаз».

Да ничего! Вот именно, ничего! Кошмары возбужденного сознания? Сперва испуг от содеянного, все же он ограбил гробницу, и это был самый позорный и бесчестный поступок в его жизни, папенька с маменькой со стыда бы сгорели. А вот Ольга бы, пожалуй, одобрила, в нынешних, конечно, обстоятельствах. Далее случай в Каире. Он страшно нервничал из-за продажи ценностей. Накручивал себя, ему приснился кошмар, он испугался, сбежал, прятался, как последний дурачок, в отеле. А может, старый Али Хусейн ничего и не злоумышлял против него, и все это было плодом его собственных фантазий. А теперь в Париже? Опять разыгрались нервы, да и то, так, слегка. Приснился знакомый сон. И что удивляться? Если он с утра до вечера думал о продаже «Глаза», он ему и приснился. А смерть этих людей, графа и месье Фараля, — простое совпадение. Ведь если бы на «Глазе» лежало проклятие, оно бы поразило не незнакомых людей, Феденька даже имен их не знал заранее, а его самого. Логично? Вполне. Значит, никакой мистики тут нет и проклятия тоже нет. А есть предрассудки, детские суеверия и нелепые совпадения. И вообще, вот он возьмет и прямо сейчас отнесет проклятый «Глаз» в первую же антикварную лавку и продаст!

Последнее было пустой угрозой. Феденька понимал истинную цену «Ока» и не хотел продешевить, а откуда у простого лавочника такие средства? Увы, так просто избавиться от «Ока» не выйдет. Деньги. «Презренный металл!» — вздохнул тяжко Феденька.

И кстати, не пора ли ему уже стать Федором или даже Федором Андреевичем? Все-таки не мальчик уже, двадцатый год пошел. Пора уже взрослеть.

Ласковое домашнее «Феденька» было словно благословением родителей, лежащим на нем с самого детства. Поцелуем матери, одобрением отца, оно, как крыло ангела, берегло его и вселяло уверенность. Но семьи больше нет. Даже Оленька — и та пропала. Так может, пора уже проститься с детством? Он подошел к зеркалу и долго рассматривал свое отражение. Высокий, крепкого сложения, русые прямые волосы, серо-зеленые глаза, чуть вздернутый нос, открытый лоб. Вот нижняя часть лица выглядела несколько слабой и безвольной. Феденька плотно, сурово сжал губы. Так, пожалуй, лучше. Федор Андреевич Липин.

Да. Пора взрослеть.

Глава 7

25 марта 2023 г. Санкт-Петербург

Милана бездумно щелкала клавишами компьютера, листая страницы каталога, но пестрые летние наряды не производили должного впечатления. За дверью кабинета негромко бубнил Станислав Игоревич.

«Вот до чего ушлой оказалась вдова Павла Евгеньевича!» — отметила про себя Милана. После смерти мужа Щелокова попросила ее обзвонить пациентов и отменить прием на ближайшие дни, но не говорить пациентам почему. А дня через три попросила Милану обзвонить пациентов снова и предложить прийти на прием к коллеге Павла Евгеньевича, очень опытному и талантливому остеопату, который его временно заменит. И почти все согласились.

Милане бы такое в голову не пришло. Она бы, как дура, объявила всем, что Павел Евгеньевич умер, и закрыла кабинет. А саму себя уволила.

Милана была уверена, что и Марина поступит так же, ужасно расстраивалась и даже начала подыскивать себе новое место работы. А тут вон как повернулось. Теперь Марина и за аренду офиса плату получала, и от каждого клиента процент. И настояла на том, чтобы Милана продолжила работать в офисе. А Милане дала четкое указание вести строгий учет пациентов и ежедневно скидывать ей отчет. Вот до чего умная тетка, а ей, Милане, учиться и учиться.

Но беспокоило Милану сейчас не это.

Куда-то пропал Саша. Они виделись почти каждый день, созванивались и переписывались по несколько раз на дню, а вот уже трое суток от него ни слуху ни духу. Конечно, он ее предупредил, что едет в командировку, скорее всего, недельки на две, причем куда-то за границу. Но вот почему у него телефон не отвечает и сам он не объявляется, непонятно. По Ватсапу мог бы ответить, хоть два слова написать, Неужели он ее бросил? Козел, сволочь, а она… Она так его любила, даже замуж хотела выйти. Вот куда он пропал?

— Милана, протрите кушетку. Когда у нас следующий пациент? — выглянул из кабинета Станислав Игоревич.

В отличие от Пала Евгеньевича, он был строже и требовательнее. Теперь уборщицу встречала исключительно Милана, опаздывать она больше не решалась, новый шеф пригрозил ей штрафом и вообще был въедливым и противным. Хорошо хоть, не домогался.

Когда в кабинет вошел следующий пациент, Милана смогла опять предаться своим размышлениям. С Сашей они познакомились месяца полтора назад в кафе. Они сидели с подружкой за столиком. Он подсел, завязалась непринужденная беседа. Потом он подвез ее до дома. Так все и пошло. Иногда он встречал ее с работы, иногда они встречались в центре. Он был не женат, но очень занят, иногда он оставался ночевать, но никогда не приглашал к себе, говорил, что у него временно родственники поселились в связи с ремонтом в собственной квартире. Милане такое объяснение не нравилось, но зато Саша был щедрым — рестораны, цветы, несколько раз они ходили в клуб. Если вдуматься, ничего особенного между ними не было, они даже виделись не каждый день. Да, он писал, иногда звонил, а может, это она ему чаще писала и звонила?

Какая же она наивная дура, он же наверняка женат! Покрутил с ней роман, а потом запахло жареным, и он смылся. Ну конечно! Было обидно, горько, и произошло это все очень не вовремя. Ей сейчас так нужна была моральная поддержка! Надо срочно кого-нибудь найти.

Марина Щелокова проснулась поздно. Потянулась в безмятежной истоме. Перевернулась на другой бок, взглянула на плотно задернутые кремовые шторы, сквозь которые пробивался слабый утренний свет. Улыбнулась, прислушалась к царящей в квартире тишине. И потом вспомнила о случившемся с ними несчастье.

Павел. Похороны и поминки прошли хорошо, достойно. Было немного народа, человек пятьдесят. Коллеги, друзья, кое-кто из пациентов. Многие во время поминок тактично вручили вдове конверты, так что похороны Марине обошлись почти бесплатно. На поминках говорили много хороших теплых слов, вспоминали, соболезновали. Просили не стесняться и обращаться, если что.

Жаль, что Максим не смог прилететь из Штатов. Он страшно горевал, рвался домой. Хорошо, что бабушка с дедушкой рядом. Мальчик все же не один. А Марина с Мишей приедут к нему, как только смогут. Как только решится вопрос с визой. «А может, бросить здесь все и переехать туда насовсем?» — размышляла Марина, разглядывая рисунок на шторах. Без Павла им нечего здесь терять. А там родители, Максим. Об этом надо будет основательно подумать.

Она встала, приготовила себе кофе, прошлась по квартире.

Фото Павла в черной рамке. Веселый, улыбается. В начале мая они собирались в отпуск. А в августе в Штаты, к Максиму. И дело даже не в поездках, а в жизни вообще. До сих пор она была женой, матерью, вокруг этого вертелась вся ее жизнь. Но дети выросли. Максим далеко, они редко видятся, она уже не нужна ему так, как раньше. Миша… Вот убежал сегодня в университет, потом у него какие-то дела, девушка, приятели. А закончит университет, женится, и у него начнется своя собственная жизнь, а что будет делать она? Собачку в парке выгуливать?

Павлу она была нужна. Они были неразделимым единым целым, в глубоком духовном смысле. Им было хорошо вместе. У них были общая жизнь, планы, они должны были состариться рядом, им было так хорошо, так спокойно, они могли положиться друг на друга, а теперь? На кого она может положиться теперь? Кто излечит ее тоску? Есть, конечно, Александр. Пока есть.

И словно в ответ на ее мысли раздался телефонный звонок.

— Привет, ты как?

Марина невольно улыбнулась, ей стало тепло на душе от внимания, заботы. Подруги, конечно, тоже звонили, но это было другое.

— Привет. Ничего. Тоскую. — Это прозвучало не как нытье или жалоба, а просто констатацией факта.

— Я сейчас приеду, и мы отправимся за город. — Это тоже было констатацией факта, а не предложением.

И Марине понравилась именно эта решительность. Поедем, и все.

Не надо самой решать, надо только подчиниться. В этом «приеду» и «отправимся» были мужское плечо и мужская уверенность. Марина сладко вздохнула. А может быть все же…

С этими мыслями она отправилась краситься и собираться.

— Марина! Мариша? — Кто-то нежно тормошил ее, похлопывал по щеке. — Маришенька. — Холод лег на лоб, стало приятно.

Марина открыла глаза.

— Что случилось? Что со мной? Я… Саша, что случилось? — Марина, приоткрыв глаза и часто моргая, пыталась вспомнить, что с ней. Почему болит голова, почему она лежит на диване… с холодным компрессом, и почему Саша?

Ах да. Она же ждала его. Они собирались ехать за город. Да, да. Точно. Она пошла собираться. Потом он позвонил в дверь, она открыла, сперва по домофону, потом открыла дверь квартиры, а сама убежала в спальню, надо было натянуть толстовку и взять телефон. Да, точно. Потом хлопнула входная дверь. Она крикнула: «Проходи, я сейчас». А спустя минуту ее ударили по голове!

— Саша, на меня напали! — Она с испугом взглянула на любовника и едва не ляпнула: — «Ты напал!».

— Я так и понял. Приехал, дверь входная приоткрыта, ты не отзываешься. Прошел в квартиру и нашел тебя на полу в спальне, — коротко, сдерживая беспокойство, проговорил он. — Ты знаешь их? Как они попали в квартиру?

— Они? Их было много? — еще больше испугалась Марина.

— Нет. Извини, это как-то само вырвалось. Я никого не видел. Видимо, они ушли раньше. Я немного задержался, был важный звонок, пришлось ответить, приедь я минут на десять раньше, возможно, застал бы кого-нибудь. Как ты себя чувствуешь?

— Не знаю. Голова болит, — попыталась прислушаться к своему организму Марина. — И вроде бы подташнивает.

— Надо вызвать врача, это может быть сотрясение, — заботливо поправляя подушки, проговорил Саша. — Они тебя по затылку ударили, вон той штуковиной. — Он кивнул на небольшой бронзовый бюстик Гиппократа. Его когда-то подарили Павлу на день рождения.

— Судя по всему, его лысой головой тебя и ударили. Хорошо, что не острым углом попали, раны вроде бы нет. Я посмотрел осторожненько.

— Спасибо.

— Ну, так что с врачом? Кому будем звонить?

— Не знаю. А смысл? Справка мне не нужна, лежать я и без врача умею, что принимать в таких случаях, я еще с института помню. Не надо. За компресс спасибо.

— Может, таблетку? Чай, шоколадку? Мороженое? Или цветы? — нежно чмокнув ее в холодный от компресса лоб, спросил Саша и достал откуда-то из-за спины небольшой нежно-розовый букет с лизиантусами и пионами.

— Какой милый. Спасибо! — расплылась в улыбке Марина.

— Так что же все-таки, может, таблетку? Я могу сбегать в аптеку, или, если хочешь, на дом закажем?

— Нет, спасибо. Просто поставь цветы в воду, вон в ту вазочку. Ой, мамочки, они же, наверное, что-то украли! — вдруг сообразила Марина и рывком села на диване, голова тут же начала кружиться, подступила тошнота. Точно сотрясение.

— Извини. Надо было раньше сообразить, — встал с дивана Саша. — Очень за тебя испугался. Давай осмотрим квартиру. Я помогу.

Они обошли всю квартиру.

— Они украли мой кошелек, из шкатулки парочку колец, часы с тумбочки, и вот тут стоял такой маленький слоник со стразиками Сваровски, и настольные часики, отделанные яшмой и стразами, их тоже украли.

— Надо сейчас же заблокировать все карты, где твой айфон? — сразу сориентировался Саша. — И думаю, надо вызвать полицию.

— Точно. Надо сейчас же позвонить и, наверно, лучше сразу звонить тому, кто убийство Павла расследует.

— Конечно. Звони. Только знаешь, мне бы не хотелось, чтобы ты меня упоминала, — помявшись и нежно взяв Марину за руку, проговорил Саша. — Бандитов я, к сожалению, не видел, ничем полиции помочь не смогу. А вот нервы они мне помотают, а у меня сейчас на службе очень напряженная ситуация в связи с обстановкой в стране, тут еще новые программы сверху спустили, в общем, зашиваемся. Мне, наверное, на днях придется в Москву лететь, а потом, возможно, еще кое-куда на недельку отправят.

— В зону боевых действий? — сообразила Марина и побледнела. Она вдруг поняла, что совершенно не хочет, чтобы Саша рисковал собой, он ей нужен, он ее Саша. Ему ничто не должно угрожать!

— Не бойся, это все еще не точно, — поцеловал он ее утешительно в щеку, — но вот заморочки с полицией мне сейчас ни к чему. Я подожду их вместе с тобой, а когда они подъедут к дому, тихо удалюсь.

Марина согласилась. Саша был прав. Помочь он не мог, а впутывать человека в такую историю было не зачем.

— Так. Ну и как объясняете сие происшествие? — закончив осмотр квартиры и усаживаясь рядом с Мариной на диван, спросил капитан Лушин.

— Никак, — пожала плечами Марина. — Почему я вообще должна что-то объяснять? Меня ограбили, вот вы и объясняйтесь. — Молодой нагловатый капитан ее злил. Причем при прошлой их встрече он ей таким противным не показался.

— Интересное кино получается, — задумчиво проговорил капитан. — Вы ждали знакомого, вместо него в дверь позвонил некто, вы, не разобравшись, распахнули дверь настежь и ушли в спальню. Заходи кто хочешь, бери что хочешь, бандит, назовем его так, вошел в квартиру, нашел вас, дал по голове, взял что под руку попало и испарился. Верно?

— Да.

— Вы пришли в себя, осмотрели квартиру и позвонили нам.

— Да.

— А букет откуда?

— Вчера подарили, — нашлась Марина. Капитан оказался очень приметливым.

— Гм. — Андрей встал, подошел к букету и демонстративно его понюхал. — Свеженький. Пионы долго не стоят.

— Я туда аскорбинку кинула, помогает, — сухо проговорила Марина.

— А почему ваш знакомый не приехал?

— На работе что-то случилось.

— Как вы узнали?

— От него, разумеется.

— Он позвонил вам? — не отставал капитан.

— Да.

— Можно взглянуть на ваш мобильник?

— Нет. Тогда вы запомните его номер и будете его дергать, а мне бы этого не хотелось.

— Послушайте, госпожа Щелокова, — сдерживая раздражение, проговорил Андрей. — Вашего мужа убили, к вам в квартиру проникли неизвестные, и вы чудом остались живы. В этой ситуации, вместо того чтобы помочь нам, вы вставляете палки в колеса. Не знаю, как вам, а мне это представляется очень странным.

— На что вы намекаете? — вскинулась Марина. — Что я сама себе по голове дала, а потом деньги у себя украла и вас вызвала? Зачем, с какой целью? Это полный бред!

— Согласен. Но возможно, дела обстоят несколько иначе, возможно, вашего мужа убили по вашей наводке и вот теперь вы стараетесь замести следы, запутать следствие?

— Извините, но уж это полный бред, даже для полиции, — поджав губы и сложив на груди руки, презрительно проговорила Марина.

— Как знать.

Андрей был озадачен. Ограбление вдовы Щелокова? Это событие никак не вписывалось ни в одну из версий. А может, оно и не должно вписываться? Может, это роковая случайность, совпадение? Ну да, конечно. Держи карман шире, оборвал себя раздраженно Андрей. Нет, это не совпадение. Но тогда что? Вошли, тюкнули дамочку по голове, взяли какую-то чепуху, зачем, почему? Хотели припугнуть? Возможно. Что-то искали? Непохоже, квартира в порядке, вещи на местах, хозяйка сама подтвердила. Тогда зачем все это?

Значит, припугнуть. Но если бы послание достигло цели, Щелокова ни за что бы не обратилась в полицию или, если бы обратилась, вывалила бы все как есть, попросила защиты. А тут ни то ни другое. Тогда что?

Во всем этом деле Андрею никак не удавалось нащупать мотив, хоть ты тресни. Никакой связи между убитыми не было, он уж все перепроверил, ни личной, ни деловой. А тут еще это странное ограбление.

— Эх, вари моя головушка, — почесал Андрей макушку. — Соображай, пока еще чего-нибудь не случилось.

И ведь что обидно, только он окончательно пришел к выводу, что главной жертвой этого преступления был Кулебин, как нате вам, ограбление Щелоковой.

Марина заперла двери на все замки. Позвонила Мише. Потом выпила таблетки и легла наконец-то в постель. Голова раскалывалась, но уснуть не получалось. В голове крутились мысли. Как так вышло, что она открыла дверь посторонним, и как они узнали, что она, не глядя, распахнет дверь? Ведь у них видеокамера в переговорном. На записи, кстати, ничего не отразилось: или стерли видео, или кто-то закрыл камеру.

Пожалуй, в словах этого наглого полицейского был какой-то смысл. Для случайного проникновения в квартиру эти бандиты были уж как-то на редкость удачливы и предусмотрительны. А если они заранее «пасли» ее квартиру? Тогда почему они не взяли ничего ценного? Потому что она оказалась дома? Но они это должны были знать наверняка, и все-таки полезли, и взяли какую-то мелочевку, хотя она лежала без сознания и никак им не мешала.

Марина была неглупой женщиной и не могла отмахнуться от этих странностей. Выходит, полицейский прав и это как-то связано с убийством Павла? Но как? Павел был врачом, остеопатом, даже не хирургом, не диагностом, у него была совершенно безобидная специальность, кому он мог помешать? Голова болела все сильнее, и Марина сдалась. Отмахнулась от беспокойных мыслей, силой воли заставила себя расслабиться и уснула.

Отпечатки пальцев, собранные в квартире Щелоковых, не дали никаких особых результатов. Помимо пальчиков самой хозяйки, экспертам достались еще около восьми или десяти образцов, некоторые были не очень четкими. В последние дни Щелоковых навещало множество знакомых, перепроверить их отпечатки было делом хлопотным и долгим, а с картотекой полиции ни одного совпадения не обнаружилось.

— И что будешь делать? — участливо спросил коллегу Вадим Роговцев.

— Дальше копать. Что мне остается? — ворчливо ответил Андрей.

Вопрос куда? Снова заниматься Кулебиным или все же переключиться на Щелокова? Надо бы поискать свидетелей этого сомнительного ограбления. Дело было среди бела дня, кто-то должен был видеть посторонних.

— Я тут в рамках шефской помощи пролистал дело, — глядя куда-то в потолок, заметил Вадим.

— О как, ты у нас теперь в шефы записался?

— Представь, и зацепила меня одна мелочь.

— Мелочь? Какая?

— Девичья фамилия мадам Кулебиной.

— И?

— Фролкина, — небрежно бросил Вадим.

— Слушай, кончай кота за хвост тянуть, я что, каждое слово из тебя выдавливать должен? — раздраженно поторопил приятеля Андрей.

— Ладно уж, — согласился Вадим, принимая нормальную позу за столом. — В общем, я тут в архиве был, надо было кое-какие материалы проверить. В общем, Фролкина твоя. Думаю, почему мне фамилия знакома? Домохозяйка, у нас на нее ничего нет, в чем же дело? И вспомнил. Был в середине девяностых такой резвый тип по кличке Саша Острый, в Тамбовской группировке состоял. И фамилия у него была Фролкин!

— И чего?

— А того, что в девяностые он выжил, его не убили, не посадили, он заделался бизнесменом, а потом свалил куда-то. И что еще удивительнее, отчество у этого Фролкина было Яковлевич. Это я уже специально проверил. Сечешь? Фролкин Александр Яковлевич. Фролкина Лариса Яковлевна.

— Думаешь, он ее брат? — нахмурился Андрей.

— Я ничего не думаю. Я тебе излагаю известные мне факты. А думать — это уж тебе.

— Саша Острый? А почему «острый»?

— Ножичком любил орудовать. Можешь запросить в архиве дело, поинтересоваться, — предложил Вадим.

— Ладно. Спасибо. Попытаюсь. Только вот как мне разорваться? — опять помрачнел Андрей, тоскливо водя взглядом по кабинету. — Михалыч, ты чем сегодня занят? — уткнулся он взглядом во второго своего коллегу.

— Делом Крошина. Свидетелей ищу, — не очень внятно, с набитым ртом ответил Серега Гусев. — А что?

— Помоги, зашиваюсь. У меня тут по Щелокову — Кулебину новые события. Неизвестные вломились к вдовушке среди бела дня, очень нужны свидетели, а? Крошин твой никуда не убежит, а тут двойное убийство, едва не ставшее тройным.

Сергей Гусев был самым старшим в отделе, самым неамбициозным и очень опытным сотрудником, который уже не первый год сидел в майорах без дальнейших перспектив по причине некоторой пофигистичности натуры, регулярных запоев и расхлябанности. Но начальство его терпело, покрывало, жалело по причине необъяснимой человеческой симпатии. Коллеги его любили за отзывчивость и компанейский настрой.

Гусев затолкал в рот остатки пирожка, бережно собрал крошки капусты с рубашки, слизнул их все до последней, сделал несколько глотков чая и, промокнув уста рукавом, обратил свой взор на Андрея.

— Где это?

— Да тут, недалеко, на Черной речке. Уютненький такой жилой комплекс, дело было днем, около двенадцати, не час пик, а?

— Ладно. Давай адрес и подробности. Так и быть, с Крошиным все равно тухляк, — после недолгих раздумий согласился Сергей. — Но с тебя пиво.

— Это уж как водится. Но знаешь, костюмчик почисти, там дом приличный, народ манерный, не поймут, — скептически взглянув на мятый, усыпанный крошками от пирога пиджак коллеги, посоветовал Андрей.

— Ничего, не баре, потерпят, а моему костюмчику уже никакая чистка не поможет. А Ирка взяла отгулы и на дачу с матерью укатила, дом к лету готовить.

— Не рановато?

— А пес их знает. Я туда ни ногой, — натягивая куртку, отмахнулся Серега. — Пиво пить не дают, в огороде работать заставляют. Ну их.

Серега ушел, а Андрей остался проверять выдвинутую Вадимом версию.

Информацию по Саше Острому найти удалось без труда. И родство с Кулебиной подтвердилось, вот только по имевшимся у полиции сведениям Фролкин давно уже покинул родину, сменил гражданство и носа на родную землю не кажет. А может, вернулся? Лет-то прошло немало, дружки его кто на кладбище, кто сбежал, кто от дел давно отошел, да и правоохранители про него давно уже забыли. Не навестить ли гражданку Кулебину?

А что? Других идей все равно нет, а тут такие родственники… И мотив вполне очевиден. Месть. Кулебин бросил жену без средств к существованию ради молодой красотки, а Фролкин, может быть, сестру обожает, не снес такой обиды и пырнул предателя ножичком. А Щелоков?

А Щелоков, как и предполагалось вначале, стал невольным свидетелем.

Надо ехать.

Как-то все легко вдруг сложилось. Вот только как в версию Фролкина могло бы вписаться нападение на Щелокову? Никак.

Если только оно не было случайностью, но это уж вряд ли.

Больше всего в этой истории Андрея беспокоило отсутствие ясного мотива. Даже в версии с Фролкиным не мотив, а Санта-Барбара, и то если он в Россию приезжал, что вообще не факт. Нет его, мотива. По ошибке их, что ли, грохнули?

Андрей раздраженно посигналил подрезавшему его «Лексусу».

— Стоп! А ведь точно! — Он резко затормозил, и тут же со всех сторон полетели пронзительные сигналы. — Ладно, ладно! Заткнитесь, — буркнул он, трогаясь с места и включая левый поворотник. Он приткнулся у обочины и, вцепившись в руль, постарался не потерять мысль.

Кулебин в черном пальто, темных брюках и ботинках, под большим черным зонтом вышел из подъезда, в котором располагается кабинет Щелокова, аккурат перед обеденным перерывом остеопата и пошел в сторону метро. Шел сильный дождь, Кулебин и Щелоков примерно одного роста и комплекции. Лица и головы в целом под зонтом было не видно. Кулебина убили по ошибке! Затем ошибка вскрылась, и убийца добрался до своей истинной жертвы, до Щелокова! Логично? Логично. Вполне логично. Но вот зачем залезли в квартиру вдовы? Что убийце понадобилось от вдовушки?

Так, не все сразу. Если главной мишенью был Щелоков, то каким был мотив? Месть? Допустим, что еще?

Андрей снова углубился в размышления. Врач, семьянин, в меру состоятельный, бабник. Что еще им известно о Щелокове? Вроде бы не так мало, но ничего полезного для следствия. Ладно. Вернемся к вдовушке. После смерти мужа Марина Дмитриевна вела себя спокойно, в рамках обстоятельств. Определенно ничего не боялась, запуганной не выглядела, смерть мужа объясняла случайностью. Ей не угрожали, ее не беспокоили, и тут вдруг это проникновение в квартиру, нападение… Действительно похоже на банальный грабеж. И если бы она жила в обычной многоэтажке, этажей так в пятнадцать, с разномастной публикой, можно было бы поверить, что какой-то наркоман или просто неблагонадежный гражданин, проходя мимо распахнутой настежь соседской двери, заглянул наудачу и поживился чем бог послал, мимоходом тюкнув подвернувшуюся под руку хозяйку по голове. Возможно такое? Да. Но Щелокова жила в новом приличном доме с охраняемой территорией, публика там селилась состоятельная, о стоимости квартир в доме Андрей уже навел справки.

По всему выходило, что вторжение в квартиру было не случайным. Но тогда какой в нем был смысл? Украли, что на виду лежало. Щелокова не особо напугана, во всяком случае, никаких скрытых мотивов в случившемся она не заподозрила. Искали что-то определенное в квартире? Не похоже. Шкафы не перевернуты, вещи в порядке.

Неплохо бы побеседовать с воздыхателем вдовушки, которого она так тщательно скрывает. Он обещал приехать и не приехал, а вместо него вломились посторонние люди. С другой стороны, откуда он мог знать, что Щелокова так бездумно распахнет дверь неизвестно кому, не убедившись, что за дверью стоит знакомый человек? Судя по рассказу вдовы, такое легкомыслие ей не свойственно. Это было случайностью.

За что же все-таки убили Щелокова, что он такого натворил, если даже ошибочное убийство Кулебина не остановило преступника, не заставило отказаться от задуманного?

Ответа не было.

Глава 8

28 марта 2023 г. Санкт-Петербург

— Саша, это я. Не помешала?

— Привет, Мариш, конечно, нет.

— От меня полиция только что уехала, — с едва уловимой неуверенностью проговорила Марина.

— Удалось им что-нибудь обнаружить, напали на след?

— Нет. Но знаешь, этот капитан, ну тот, что расследует убийство Павла, он догадался, что ты был у меня.

— Правда, и как же? — В голосе Александра не было страха или тревоги, скорее любопытство.

— Букет. Он был очень свежим.

— Да, прокололся, надо было с собой забрать, — усмехнулся Саша.

— В общем, они очень хотят с тобой побеседовать. Я им, конечно, не сказала, кто ты, и номер телефона не дала, но думаю, они так просто не отстанут.

Ведя этот, в общем-то, безобидный разговор, Марина прислушивалась к каждому слову, к каждой интонации любовника. Она вдруг начала его бояться. Но Саша был абсолютно спокоен.

— Да, я и сам уже понял, что сглупил. Надо было не валять дурака, а остаться с тобой и ответить на все вопросы, — вздохнув, проговорил он. — Знаешь, дай-ка ты мне телефон этого капитана, я сам ему позвоню. Так будет проще и быстрее.

Марина улыбнулась и выдохнула с облегчением.

Любовник Щелоковой оказался крепким, высоким мужчиной, явно моложе ее, с открытым лицом, уверенным взглядом серых глаз и большими сильными руками. Мужик, оценил его Андрей. Настоящий мужик. В беде не бросит, лишнего не спросит. За таким как за каменной стеной. И тем не менее Александр Дмитриевич Столяров никогда не был женат. Минимальную информацию по Столярову Андрей успел собрать, пока тот ехал к нему в отделение. Кстати, он сам позвонил Андрею, извинился за свое дурацкое необдуманное бегство и предложил приехать и ответить на все вопросы. Похвальная сознательность.

Так вот, карьера Столярова была проста и понятна. Школа, университет, служба в армии, служба по контракту, затем работа в крупном благотворительном фонде, оказывающем поддержку военнослужащим. Все просто и ясно. Ни судимостей, ни скандальных историй, никакой дополнительной информации. Имеет квартиру, машину, детей нет, жены нет. Все.

Андрей еще раз взглянул на сидящего перед ним мужчину.

— Итак, Александр Дмитриевич, объясните, почему вы так поспешно сбежали с места преступления? — сложив перед собой руки, сухо поинтересовался капитан.

— Не моего преступления, хочу напомнить, — чуть заметно усмехнулся Столяров. — Извините. Мальчишество. Я уже объяснял по телефону. Во-первых, сперва мне показалось, что вторжение к Марине было обычным хулиганством, случайностью.

— Потом вы, значит, передумали?

— Да. Во-вторых, думаю, что не открою Америки, сообщив, что обыватели стараются всячески избегать близких контактов с вашими коллегами, независимо от того, преступали они закон или нет. Надеюсь, вы это понимаете?

Андрей нехотя кивнул.

— Не хотелось попусту тратить время, получать неприятные впечатления. Но, поразмыслив на досуге, я пришел к выводу, что поступил глупо и безответственно. Что вы все равно меня разыщите, что история с Мариной, возможно, не так уж и очевидна, в общем, будем считать, что меня замучила совесть, и вот я здесь, — развел он руками.

— Хорошо, пока будем считать. Расскажите мне все, что вы знаете по этому делу.

С одной стороны, Столяров ему был симпатичен, с другой — слишком уж он был умный. А Андрей недолюбливал шибко умных, сообразительных любил, а слишком умным не доверял.

— Я позвонил Марине с утра, она хандрила, что и понятно, и тогда я предложил ей прокатиться за город. Пообедать вместе, развеяться. Она согласилась. Я сказал, чтобы она собиралась, я скоро приеду. Но вышло так, что мне пришлось ненадолго задержаться, был важный разговор.

— Вы говорили, во сколько точно приедете?

— Нет, просто сказал, что сейчас приеду, имея в виду, что прямо сейчас выезжаю.

— Ясно. Дальше?

— Я закончил разговор, оделся и поехал. По пути купил цветы. В парадную я вошел сам. Какой-то молодой человек выходил, а я как раз вошел. Поднялся на этаж, подошел к Марининой двери, она была закрыта, я позвонил. Звонок прозвучал как-то необычно громко, мне так показалось. Как будто вторая дверь была не закрыта. Я подождал, никто не ответил. Я позвонил еще раз. Тишина. Собрался снова позвонить, но решил сперва проверить дверь, нажал на ручку, и дверь открылась. Я осторожно вошел, не зная, чего ожидать. Прислушался. В квартире было тихо. Я позвал Марину, она не ответила. Тогда я обошел квартиру и нашел ее на полу в спальне без сознания, рядом валялся небольшой бронзовый бюст. Я поднял Марину с пола, перенес на диван, сделал холодный компресс на лоб, помог прийти в себя, предложил вызвать скорую. Потом мы осмотрели квартиру, затем Марина позвонила вам. Я пробыл с ней до вашего приезда, потом ушел.

— Как же мы с вами не пересеклись?

— Я поднялся на следующий этаж, подождал, пока вы войдете в квартиру, и спокойно ушел, — пожал плечами Столяров.

Действительно, чего проще.

— Когда вы шли к Щелоковой, вы никого не встретили по дороге, во дворе или в парадной?

— Нет. Кроме молодого человека, никого. Но он выглядел прилично. Я его специально не рассматривал, видел его секунд десять, не больше, но кажется, он был при галстуке, — сделал неопределенный жест возле ворота Столяров. — Мне так показалось. Знаете, общее впечатление офисного служащего, хотя никаких определенных деталей я не запомнил.

— Понятно. Больше никого?

— Нет.

— Скажите, как давно вы знакомы со Щелоковой?

— Около двух месяцев.

— Вы знали, что она замужем? — скептически посматривая на Столярова, поинтересовался Андрей.

— Я узнал об этом не сразу. Мы познакомились случайно, мне показалось, что Марина свободна. О существовании мужа я узнал значительно позже.

— И вас не смутило это обстоятельство?

— Честно? Смутило. Точнее, удивило. Марина рассказала, что у них с мужем прекрасные отношения, она его любит, у них двое детей, и после такого сообщения мне стало непонятно собственное место в ее жизни, — пожал плечами Столяров. — Понимаете, я не моралист, я свободный человек, у меня нет обязательств, но я с уважением отношусь к браку.

— И почему же вы в таком случае не расстались?

— Я собирался с ней расстаться. Но сперва она уехала в поездку, потом убили ее мужа. Я посчитал время неподходящим. Марина была подавлена, не хотелось ее дополнительно ранить, наоборот, я посчитал необходимым поддержать ее.

— А дальше?

— Что дальше?

— Теперь вы собираетесь жениться на ней?

— Нет, — решительно проговорил Столяров. — Как я уже говорил, я уважаю институт брака. Я никогда не был женат, но не исключаю такой возможности, только вот женюсь я на женщине, которая станет для меня единственной и для которой я тоже стану единственным. Мне нужен крепкий тыл. Маринины взгляды на жизнь уже вряд ли изменятся, а я не хочу, сидя на работе, размышлять о том, с кем сейчас проводит время моя жена.

Взгляды Столярова Андрею были близки и понятны. Придраться было не к чему.

— Скажите, Щелокова обсуждала когда-нибудь с вами дела мужа, может, говорила, что у него были неприятности, может, делилась своими версиями по поводу убийства?

— Мы никогда не обсуждали дела ее мужа. И вообще никогда о нем не говорили. После убийства я, наоборот, старался отвлечь ее от случившегося. Но мне кажется, она считает, что его убил какой-то наркоман, в общем, его убили с целью ограбления. Эта версия была высказана вскоре после убийства, и больше мы к этой теме не возвращались.

Толку от Столярова не было никакого. Но рассказ проверить надо.

Интересно, нарыл что-нибудь Серега?

Сергей Гусев тем временем как раз беседовал с очередной соседкой Щелоковых.

— Мадам, — проникновенно говорил он, глядя в подведенные глазки стареющей красотки своими мутноватыми, усталыми глазами, — поймите, дело нешуточное, речь идет о вашей безопасности. Вы интересная, импозантная женщина, часто остаетесь дома одна, мало ли что может случиться. Я ни в коем случае не хочу вызвать панику, но нам очень нужна помощь, любая. И даже если вы уверены, что ничего не видели и не знаете, это вполне может оказаться не так. Позвольте мне задать вам несколько вопросов, я не отниму у вас много времени, но возможно, это поможет нам предотвратить новые преступления.

В уговоры Сергей вкладывал всю свою душу и ни на секунду не прерывал визуальный контакт. Склонить жильцов дома к сотрудничеству было ой как не просто. Они даже двери открывать не желали.

— Ну хорошо. Но только несколько, — превозмогая себя, согласилась мадам.

— Мерси, — благодарно кивнул Серега, переступая порог.

Квартира была просторной, модно отделанной, но Серегу далеко не пустили, усадили в прихожей на банкетку. Жлобы, с обидой подумал он, но спорить не стал.

— Ну, что за вопросы? — сухо поинтересовалась мадам. Щедро рассыпаемые Серегой комплименты ожидаемого эффекта на хозяйку квартиры не произвели.

— Скажите, вашу соседку из тридцать шестой квартиры часто навещают мужчины?

— Мужчины? — искренне удивилась мадам. — Да она же, кажется, замужем.

— А разве это помеха? — резонно поинтересовался Серега.

— Нет, наверное. А я-то всегда считала их образцовым семейством, — присаживаясь напротив Сергея, проговорила мадам. — Знаете, всегда такие милые, Павлик, Мариночка, сын у них такой воспитанный мальчик, а она, оказывается, гуляла?

Серегу не смущало в данной ситуации то, что он бросает тень на имя вдовы: во‑первых, он не врал, а во‑вторых, при сборе информации все средства хороши. Лишь бы накопать что-то стоящее.

— Значит, посторонних мужчин в вашем подъезде вы не замечали?

— Ну почему же, замечала. Курьеров или, допустим, тех, что в гости шли к кому-то. Но вот что именно в тридцать шестую, не замечала.

— А вчера вы посторонних видели в подъезде?

— Вчера? Дайте подумать. Пожалуй, нет. Я утром ездила в фитнес-зал, потом вернулась и была дома. В подъезде я встретила только соседку из сорок первой квартиры, и все. На обратном пути вообще никого не видела. В глазок я без дела не заглядываю, у окна не сижу, а вот в тридцать второй квартире живет пожилая женщина, она частенько в окно смотрит. Как к дому ни подойду, поднимаю глаза, она всегда в окне.

— Спасибо. Вы очень помогли следствию! — с восторгом проговорил Сергей.

Бабка-наблюдатель! Что может быть лучше! Прям подарок судьбы, не иначе.

Дверь навстречу Сереге распахнули не глядя, без вопросов и заминок. На пороге стояла молоденькая девушка с о-о-о-балденной фигурой в шортах и топике и радостно улыбалась. Увидев Серегу, она сперва замерла от неожиданности, потом помрачнела, а затем так же решительно и молча, как открыла дверь, попыталась ее захлопнуть. Не тут-то было. Серега успел вставить ногу в щель. Все-таки женщины легкомысленные создания, в ожидании кавалера они теряют остатки рассудка и становятся легкой добычей для мошенников. Бери голыми руками.

— Вы что делаете?! Убирайтесь сейчас же! — завопила окончательно пришедшая в себя девица.

— Полиция, — коротко сообщил Сергей и сунул в щель удостоверение.

Дверь приоткрылась, и Сергей без дальнейших рассуждений шмыгнул в квартиру.

— Да вы что вообще? — хлопала возмущенно глазами барышня.

— Мы ищем свидетелей по делу ограбления вашей соседки. Мне сообщили, что ваша бабушка постоянно сидит у окна, я должен с ней побеседовать.

— Ну раз должны… — усмехнулась девица. — Только она совершенно глухая. Телевизор ей смотреть неинтересно, вот она в окно и таращится. Пошли. Так уж и быть, помогу вам. Только разуйтесь.

Они прошли в просторную кухню. У окна сидела аккуратненькая маленькая старушка и, подперев щеку рукой, смотрела в окно. На звук их шагов она даже не пошевелилась.

Девушка подошла к ней, тронула за плечо. Старушка обернулась, ласково взглянула на девушку.

— Чай пить пора?

— Нет. Тут из полиции приехали, — показывая на Серегу, прокричала внучка громко и четко.

— Здрасте! — прокричал Серега.

Дальнейший диалог шел туго. Бабулька по какой-то причине слышала только внучку, поэтому вскоре Сергей перестал надрываться, а задавал свои вопросы девице, та переводила на крик. Но толку из этого вышло немного. Накануне во дворе шла уборка территории, два дворника с внешностью выходцев из среднеазиатских республик с метлами гоняли по двору пыль, за ними со смартфонами следовали три тетки-домоуправши и вели непрерывную видеосъемку процесса. Они то и дело отвлекали несчастных дворников указаниями и советами. Бабулька следила за ними неотрывно, ругаясь в душе на чем свет стоит, костеря времена демагогии и разгильдяйства, в которые в полном соответствии с пословицей один ходил с сошкой и семеро с ложкой, и гневно советовала тунеядкам взять в руки по метле, а не дурака валять. Она так эмоционально включилась в процесс, что ни на что другое внимания не обращала.

Не везет. Внучка тоже ничего не видела, поскольку накануне провела весь день в университете. Когда Серега, осознав бесполезность дальнейших расспросов, обувал в прихожей свои пыльные поношенные ботинки, в дверь позвонили.

Девица, ее звали Виктория, на этот раз сперва бросила косой взгляд на полицейского, а затем посмотрела на экран видеонаблюдения и только потом распахнула дверь. На пороге с упаковкой пива в руках стоял здоровый румяный детина, при взгляде на которого у Сереги возникла ассоциация со свежим говяжьим стейком, завернутым в бумагу. Девица счастливо взвизгнула и бросилась ему на шею. Серега поспешил ретироваться.

Дальнейший обход квартир ничего не дал. Дома днем почти никого не было. А те, кто был, Столярова опознать не смогли, молодого человека не вспомнили, да и жильцов соседних квартир почти не знали. Придется дождаться вечера. Еще оставались дворники и домоуправши, работавшие во дворе в день происшествия, но вряд ли они видели хоть что-то, хотя… видеосъемка…

Сотрудников жилкомсервиса Серега искал долго. Оббегал три квартала по кругу раз пять — ни души. Сергей скрипел песком на зубах, шагая по дворам, а ветер гонял вокруг него клубы пыли. Пескосоляная смесь, чтоб ее! — отплевываясь, поругивался он про себя. Полгода сыплют, полгода убирают, чтоб их, проходимцев! Обнаружить дружный коллектив ему удалось на базе. Тетки беззаботно гоняли чаи в кабинете.

— Капитан Гусев, следственный комитет, — рявкнул Сергей раздраженно, врываясь в помещение.

В принципе, он был человеком добродушным, раздражали его по жизни всего несколько вещей: теплое пиво, пескосоляная смесь и бывшая теща Татьяна Семеновна.

Тетки от его окрика едва булками не подавились.

— А в чем, собственно, дело? — проблеяла наконец та, что сидела ближе к окну — упитанная, в модных ботиках, с собранными в нелепую прическу крашеными волосами.

— Вы вчера руководили уборкой в ЖК «Светлая жизнь»?

— Мы, а в чем дело?

— Все вышли, одна осталась, — все еще раздраженно рявкнул Серега. — Ждать в коридоре, пока не вызову. И дворников вызовите, что вчера работали.

Тетки потопали на выход, недовольно поглядывая на капитана и с сожалением — на оставленные булки.

— Итак, — проговорил Сергей, подсаживаясь к столу и по-свойски наливая себе чаю, — в горле першило, очень хотелось пить. И есть. — Вчера вы вели съемку уборки, я хочу увидеть все три видео. А также вспомните, вы видели, кто входил и выходил из третьего подъезда во время вашей, так сказать, работы?

При словах «так сказать, работы» тетка надулась, нахохлилась, но комментировать Серегино заявление никак не стала.

— То, что я снимала, можете посмотреть, я еще не стерла, а вот кто в подъезд входил, не знаю. Я на подъезды не смотрела. Вообще. — Она достала смартфон, нашла нужное видео и сунула мобильник в руки Сереги.

Увы. Нужная часть дома на видео вообще не попала.

— Зовите следующую, — распорядился Сергей, беря с тарелки булку. — Не обеднеете?

— Кушайте на здоровье, — лишенным радушия голосом разрешила домоуправша.

Здоровья от таких посылов прибавится вряд ли, но кушать хочется, подумал Сергей и откусил большой кусок булки, обсыпав свитер сахарной пудрой.

Просмотрев все три ролика, побеседовав с дворником, он не узнал ничего утешительного. Первая парадная на видеокамеры не попала, за ней никто не наблюдал. Зато внимательно изучив слитые ему ролики, он заметил как минимум три машины, выехавшие со двора в указанный промежуток времени, все они парковались возле дома, неподалеку от подъезда Щелоковых. Осталось разыскать автовладельцев. И кстати, на одном из видео промелькнула машина Столярова, к сожалению, он на ней отъезжал от парадной.

Ладненько, не все потеряно, утешил себя Серега. После чая с булкой он заметно повеселел.

Глава 9

1924 г. Париж. Франция

Федор остепенился. Он стал реже посещать дансинги, чаще театры, больше читал, взял привычку посещать музеи. Иногда он обедал в обществе месье Бенедита, старик, кажется, взял над ним шефство.

Месье Бенедит был весьма образован, начитан и прекрасно разбирался в искусстве, в том числе и современном. Он помог Федору понять философию современного искусства, разобраться в течениях, познакомил с произведениями талантливых писателей: Ремарка, Фицджеральда, Голсуорси, Кафки. Последний Федору очень не понравился. После прочтения нескольких его вещиц Федор стал бояться, как бы видения «Ока» не стали предвестниками шизофрении.

Однажды в маленькой лавочке недалеко от их с Оленькой бывшего дома ему попался сборник стихов нового русского поэта Сергея Есенина. Он прочел его несколько раз и потом долго хандрил. Много читал Бунина. Из состояния тоски и ностальгии его вывела телеграмма Бенедита с приглашением на ужин. Он смог найти еще одного покупателя.

Покупатель явился. Это был крупный американский финансист, коллекционер, чуть грубоватый, несколько беспардонный, но при этом прямой и решительный. Ужин был недолгим, американец спешил, договорились встретиться на следующий день у него в отеле, — на встрече будет эксперт, и в случае положительного заключения они смогут оговорить условия сделки.

Федор попросил месье Бенедита сопровождать его на завтрашнюю встречу, один он иметь дело с американцем побаивался.

Все шло хорошо, кошмары Федора больше не мучили, но вот скверные предчувствия не отпускали. В итоге, выходя из дома, он прихватил с собой лишь анх, а «Око» трусливо спрятал в тайник. Делая это, он почувствовал, как с его плеч свалилась огромная тяжесть.

Американцу он объяснил, что хочет решить сперва вопрос с «Ключом жизни», тот не удивился и раздражения не выказал. Эксперт, внимательно изучив артефакт, вынес положительное заключение, долго довольно цокал языком, изучая редкую вещицу, и восхищался сохранностью. Американец торговался, но сильно не жадничал, и спустя час Федор стал обладателем весьма крупной суммы. Относительно «Ока» встречу договорились перенести на несколько дней.

Но встреча не состоялась. На следующий день после заключения сделки американец получил плохие новости из дома и был вынужден срочно уехать. Федор не удивился.

А может, не стоит продавать «Око» прямо сейчас? Антиквариат всегда в цене, а уж такие древности тем более, а вот франк становится все менее надежен, об этом постоянно трубят газеты, цены растут, бумажные деньги не становятся надежнее. Быть может, разумнее оставить все как есть, не испытывать судьбу? Феденька так измучился размышлениями, что не выдержал и поделился своими тревогами с Бенедитом. Вывалил ему все как на духу. И про кражу, и про кошмары, и про прочие странности. Бенедит на удивление не поднял его на смех, не осудил за кражу, лишь заметил, что подобные происшествия на раскопках не редкость, слишком велик соблазн. А что касается кошмаров и прочего, он не высказал никаких конкретных суждений, но на следующий день прислал Федору газетную статью из «Дейли Мейл» за авторством некоего Артура Вейгалла. Вейгалл был не просто журналистом, он был знатоком египетской истории, мифологии, искусства, много лет прожил в этой стране, на протяжении десяти лет занимал высокий пост заместителя Верховного советника древностей Египта.

Так вот, в своей большой развернутой статье он разбирал феномен проклятия египетских гробниц, припомнив ряд событий, последовавших после наиболее крупных археологических находок в Египте. В том числе он писал об очень странных событиях, сопровождавших раскопки гробницы Тутанхамона. Вейгалл опубликовал описание похожих случаев, — в частности, произошедшего с археологами Александром Сетоном и Дугласом Мюрреем, а также часто приводимые в прессе городские легенды об ученых, якобы столкнувшихся с необъяснимыми явлениями после того, как они привезли в Англию мумии, и в довершение собственный мистический «опыт» с мумией кошки. Он подтвердил и сообщение Брэстеда о кобре, дав ему подробный комментарий, исходя из мифологии.

Дело в том, что Картер держал в клетке птицу, и однажды кобра пробралась в дом и съела ее. Кобра является священным животным фараонов и истребляет их врагов. Это событие Вейгалл рассматривал как грозное предупреждение археологам. Также он сообщил, что за шесть недель до смерти Карнарвона он наблюдал графа в веселом расположении духа, смеющегося и шутящего, — это было, когда археологи впервые вошли в гробницу фараона. Присутствовавший в качестве зрителя Вейгалл сказал находившемуся там же репортеру Генри Волламу Мортону: «Если он спустится туда в таком настроении, я даю ему не более шести недель жизни». Другим доводом в пользу проклятия, описанным Вейгаллом, стал сбой в электросети Каира, из-за которого во всем городе в день смерти лорда якобы отключилось электричество, что было подтверждено британским комиссаром в Египте фельдмаршалом Алленби. Причины сбоя так и не были установлены. А в Англии в поместье лорда Карнарвона в день его смерти выла любимая собака лорда, которая издохла вечером того же дня.

Федор, прочтя эту часть статьи, после долгих размышлений смог припомнить этого самого Вейгалла, он действительно приезжал к ним в лагерь на открытие гробницы. Феденька промокнул вспотевший лоб.

Но это было бы еще полбеды. В конце концов, Федор и раньше знал о смерти лорда. И даже знал, что всему виной был укус москита, а затем заражение крови, впрочем, само по себе это еще ничего не объясняло. Но вот по сведениям, приводимым автором статьи, шестнадцатого мая этого года от скоротечной пневмонии на фоне лихорадки, подхваченной в Египте, умер пятидесятилетний американский финансист Джордж Гоулд, также побывавший в гробнице, Феденька припомнил и его.

А совсем недавно, буквально несколько дней назад, двадцать шестого сентября, после стоматологической операции от заражения крови умер единокровный брат Карнарвона, путешественник и дипломат полковник Обри Герберт. Феденька содрогнулся.

Добил же его тот факт, что десятого июля сего года погиб присутствовавший на открытии гробницы член египетской королевской семьи принц Али Камель Фахми Бей, он был застрелен своей женой Маргерит Алибер. Этот принц приезжал на открытие гробницы, уж его-то визит Феденька помнил совершенно отчетливо.

Феденька уронил на пол газету. Его сотрясала крупная дрожь. Как правило, он не пил, предпочитая иметь трезвую голову, даже когда веселился, максимум несколько бокалов шампанского, но вот сейчас он почувствовал острую необходимость выпить. К счастью, у него дома имелась бутылка коньяка, купленная им в подарок Василию Вадбольскому сразу после прибытия из Египта, еще в Марселе.

Феденька дрожащими руками откупорил бутылку, налил себе полстакана и, сделав большой глоток, едва не задохнулся от крепости напитка.

Ужас! Ужас! Так значит, все правда? Это не вымысел, не плод его воображения? Он чудом до сих пор жив?

Феденька вернулся к окну и заметил выпавшее из конверта письмо Бенедита.

«Дорогой Тео, не хочу вас пугать этой статьей, поскольку и сам не верю в подобные мистические истории, но все же. Из вашего рассказа следует вывод, что этот предмет, так называемое “Око”, найденный в саркофаге фараона, определенно имел некое защитное назначение. Жаль, что нам неизвестен смысл иероглифической надписи на обратной стороне глаза. Возможно, она помогла бы нам прояснить назначение этого предмета. И все же, как бы я ни относился к теории, изложенной в статье месье Вейгалла, я думаю, вам стоит как можно скорее избавиться от этого предмета любым способом. Если же вы не готовы к столь крайним мерам, оставьте саму затею с его продажей, ибо, судя по всему, неведомые силы, если допустить их существование, вполне довольны нынешним владельцем “Око”, то есть вами, и начинают проявлять себя либо в случае грозящей вам опасности, либо при вашей попытке продать сей артефакт. В любом случае окончательное решения вы должны принять сами. С наилучшими пожеланиями, м-е Л. Бенедит».

Федор несколько раз перечитал это короткое послание.

Весь ужас состоял в том, что перечисленные в статье Вейгалла лица были ему знакомы. Это добавляло статье пугающей достоверности. Карнарвона он знал достаточно близко, с Джорджем Гоулдом был знаком, египетского принца видел на раскопках. Боже мой, боже мой! Что делать?

Избавиться! Избавиться, как и советует Бенедит. Наплевав на деньги, выкинуть без всякого сожаления в Сену, и концы в воду! — криво, невесело усмехнулся своей шутке Феденька. У него сейчас достаточно средств. Он поступит в университет, получит профессию и будет жить достойной трудовой жизнью, как мечтал отец. Хватит уже этого бездумного веселья, прожигания жизни. Учиться, работать, созидать! Вот как он будет теперь жить! А проклятое «Око» в Сену! На дно!

Феденька чувствовал себя, словно в горячке. Суетливо оделся, долго не мог достать из тайника «Око», дрожали руки, потом забыл шляпу, не запер дверь, несколько раз возвращался, при этом боялся всего: упасть с лестницы и свернуть шею, поэтому крепко держался за перила, в лифте ехать тоже побоялся. Очень осторожно переходил улицу, к счастью, пока он читал статью, обдумывал письмо, собирался, день закончился, и на улицы Парижа опустилась глубокая осенняя ночь. Феденька без приключений добрался до набережной де Тюильри, здесь в ночной час было тихо, вода плескалась под мостами, билась о гранит набережной. Феденька в волнении подошел к самой воде.

Он был так занят своими переживаниями, что даже не заметил, как в тени деревьев зашевелились тени и двое нищих оборванцев, кои десятками ночевали под парижскими мостами, неспешно, вразвалочку направились к одинокому путнику, забредшему в этот поздний час в их владения.

Феденька и сам потом не помнил, что заставило его обернуться в последний момент, перед тем как нищие набросились на него. Он не слышал никаких звуков. Никаких шорохов. Был полностью поглощен собой. Но он успел. Успел уклониться от первого удара, оттолкнуть нападавшего, врезать второму под дых, отскочить от воды, занять оборонительную позицию. Феденька был молод, высок и силен, он умел драться, в детстве он не был слюнтяем, но нападавших было двое, это были взрослые мужчины, скорее всего, бывшие солдаты, хотя и худые, заморенные, но уверенные в себе, да и злости им было не занимать.

Неизвестно, чем бы закончилось это столкновение, но, на счастье Феденьки, на набережную выехало открытое авто, осветив светом фар сцепившихся в клубок мужчин, Феденька как раз получил увесистый удар по зубам и повалился на булыжники набережной, сверху напрыгнули нищие. Авто резко затормозило, и из него выскочили молодые люди, трое мужчин и одна девушка, и бросились к дерущимся.

Нищие мгновенно ретировались, оценив численный перевес нападающих, а Феденька сквозь розовую пелену заметил склонившуюся над ним девушку и потерял сознание.

Очнулся он на чем-то мягком, сквозь сомкнутые веки проникал неяркий приятный свет. Феденька что-то пробормотал и приоткрыл глаза. Перед ним был ангел. Светлые пушистые кудри, тонкие черты, лучистые голубые глаза и сияющий ореол вокруг головы.

— Вот вы и очнулись, — прозвучал мелодичный невесомый голос.

Феденька моргнул раз, другой и понял, что над ним склонилась девушка, ангельски прекрасная, но вполне земная, а ореол вокруг ее головы создал свет, играющий в украшающей ее головку диадеме.

— Благодарю. — Феденька облизал губы и обвел глазами комнату.

Высокие потолки, богатая лепнина, мягкий свет ламп, хрустальная люстра под потолком не горит, и хорошо, так спокойнее.

— Где я? — наконец сообразил спросить он.

— У нас дома. Там на набережной вы потеряли сознание, и мы привезли вас к себе. А вы молодец, — уже другим тоном добавила девушка. — Сражались как лев. Жаль, что вам так досталось. Как вас зовут?

— Феден… Федор Липин.

— Вы русский?

— Да.

— Наверное, бывший офицер?

— Нет, что вы, — улыбнулся смущенно Феденька, едва не ляпнув, что он обычный гимназист.

— Вы так загорели, я думала, что вы недавно вернулись из Алжира.

— Нет. Из Египта, я был на раскопках. В экспедиции Картера — Карнарвона.

— В самом деле? Это потрясающе! — Глаза девушки заинтересованно сверкнули, а Феденька поздравил себя с редкой находчивостью. — А меня зовут Моник Де Ламбер-Д’Ансе.

— О, вижу, наш раненый пришел в себя? — Двери в конце комнаты распахнулись, и в комнату вошел невысокий, изящно сложенный молодой мужчина лет тридцати.

— Познакомься, Этьен, это Тео Л’ипин, он русский. Представь себе, он только что вернулся из Египта, он участвовал в раскопках гробницы Тутанхамона!

— Потрясающе! Рад знакомству. Надеюсь, вы расскажете нам все подробности, когда отдохнете. Меня зовут Этьен, я брат этой юной сумасбродки. Кстати, именно ей вы обязаны вашим спасением, мы промчались бы мимо.

— Благодарю вас, мадмуазель, — глядя на девушку влюбленными глазами, пробормотал Феденька.

— Пустяки, — легко отмахнулась она. — Как вы себя чувствуете?

— Признаться, мы пытались пригласить врача, но старина Жорж, как обычно, пропадает за карточным столом, мы так и не смогли его отыскать, — весело, энергично объяснил хозяин, усаживаясь в кресло напротив Феденьки.

— Не стоит беспокоиться, я, право, в порядке. — Феденька попытался сесть, но голова его закружилась, и он тут же рухнул обратно на подушки.

— Э нет, лучше вам полежать. Моник, я думаю надо распорядиться, чтобы нашего гостя положили в свободной спальне, попроси Мишеля.

— Нет, нет. Что вы! Это неудобно.

— Все удобно, вы придете в себя, а завтра утром расскажете нам, что с вами произошло. А заодно поделитесь вашими египетскими впечатлениями.

Дворецкий, довольно крупный мужчина, помог Феденьке подняться на второй этаж и уложил его в постель. Последнее, что видел Феденька, засыпая, было нежное улыбающееся лицо ангела.

Феденька потянулся, повернулся на бок и пощекотал губами нежное розовое ушко. Моник сморщила нос. Федор повернулся, накрыл ее собой и принялся покрывать ее шею, лицо, плечи легкими, обжигающими поцелуями. Она рассмеялась, запустила пальцы в его волосы, выгнулась под ним.

С момента их первой встречи прошло больше полугода. Феденька теперь жил здесь, с Моник, в их с братом большом особняке, окруженном садом, и жизнь его была похожа на праздник, и главной радостью в его жизни была Моник.

Федор не знал, почему она его выбрала, за что? Да, он был высок, хорошо сложен, не урод, ну а еще что? Когда они впервые остались наедине, Феденька от волнения едва с собой справился, но Моник… Не спеша, тактично, шаг за шагом она превратила его в искушенного любовника, обучив тонкостям страсти. Она научила его понимать женское тело, ее тело, теперь он знал каждый ее вздох, трепет ресниц, движение руки, он чувствовал себя виртуозным исполнителем, способным извлечь дивную мелодию, слившись воедино с прекрасным инструментом, трепещущим в его руках.

За окном шумел весенний ливень, бились о стекла голые ветки деревьев, но в комнате, согретой теплом камина, освещенной мягким светом ламп, укрытых пестрыми шелковыми шалями, уставленной букетами живых цветов, царили безмятежный покой и вечное лето.

Даже стены комнаты были расписаны цветущими лианами, перевитыми гирляндами экзотических цветов, и порхающими колибри.

Вечный праздник. И жизнь его теперь была вечным праздником. Опера, оперетта, вечеринки, приемы, дансинги, шикарные рестораны, скачки, автогонки. Моник научила его водить авто, и теперь он с азартом гонял наперегонки в Этьеном по загородным дорогам. А еще вернисажи, казино, пикники и любые чудачества, которые с неиссякаемой фантазией придумывала Моник. Для нее жизнь была игрой, полной забав, она была жадной до новых впечатлений, любопытной, бесстрашной, невероятной, самой удивительной на свете.

Моник научила его одеваться. Обожала наряжать, делала дорогие подарки и запрещала ему самому тратиться, не принимая от него ничего, кроме цветов. Вначале Федор побаивался, что Этьен возненавидит его за связь с сестрой, но тот воспринял их роман с полнейшим равнодушием, к великому облегчению Федора. Его приняли в веселую беззаботную компанию молодых бесшабашных прожигателей жизни, богатых и знающих толк в наслаждениях.

Сперва Федор чувствовал себя в их компании неуверенно, они частенько заводили разговоры о современном искусстве, литературе, называли незнакомые ему имена, проводили анализ произведений, высказывали искушенное мнение тонких ценителей, Федор же, не успевший окончить в Петрограде гимназию, чувствовал себя среди них полнейшим профаном и дремучим неучем. Единственное, чем он был интересен, — это своим участием в археологической экспедиции Картера, да еще теми сведениями, которых нахватался, читая в лагере сочинения по египтологии. Но невозможно же все время говорить о Египте. Спасибо месье Бенедикту, который значительно расширил кругозор своего русского друга. Но все же вначале Федор большей частью помалкивал, пока не нахватался от них бойких словечек и независимых суждений. А по ночам он глотал литературные новинки, с коими еще не успел познакомиться, чтобы увереннее чувствовать себя и не прослыть дремучей деревенщиной.

Моник и Этьен были вхожи в самые разные круги парижского общества, и благодаря им он познакомился с Хемингуэем, Гертрудой Стайн, с Матиссом и Пикассо, чье творчество по-прежнему было ему непонятно. Какие-то странные фигуры, нарисованные, казалось, начинающим неумехой, каким-нибудь сельским самоучкой, тяжеловесные тела, неповоротливость в движениях. Или, скажем, картины, состоящие словно из разноцветных лоскутков, это называлось кубизмом, и все этим восхищались. Например, «Три музыканта в масках». Нет, были, конечно, у Пикассо работы более удобоваримые, например несколько набросков «Мать и ребенок» или «Семья на берегу моря».

Мыслей своих вслух Федор, конечно, не высказывал, боялся показаться несовременным, но в душе принять такое искусство не мог. Впрочем, ради Моник он готов был восхищаться чем угодно, воспевать что угодно.

Утром распогодилось, и вся компания после полудня отправилась в Булонский лес, затем пообедали в модном ресторане, побывали на выставке живых картин, вечером собралась многочисленная компания, Моник затеяла спиритический сеанс. Она отыскала где-то очередного гения, владеющего тайнами мира мертвых, и теперь они собирались повеселиться. Народу прибывало с каждой минутой. Федор замешкался, принимая ванну, потом долго не мог выбрать галстук. Моник уже спустилась к гостям.

Федор заглянул в гостиную, там орал граммофон, клубился густой сигаретный дым, звучал смех, рекой лилось шампанское, кто-то танцевал. Он с трудом протиснулся сквозь набившуюся толпу в курительную, там Этьен с компанией играли в бильярд. Федор обошел вокруг стола, перекинулся несколькими ничего не значащими фразами со знакомыми, перешел в музыкальный салон. Здесь какой-то бородатый господин в бархатном пиджаке исполнял что-то неудобоваримое и, очевидно, гениальное. Моник нигде не было. Скучая и не зная, чем себя занять, он прошел в оранжерею. Где-то в глубине слышались приглушенные голоса и звук поцелуев, он хотел было развернуться, но, услышав несколько громких возгласов, замер. Это была Моник!

Он быстро, неслышно ступая, обошел несколько пальм, раздвинул широкие листья фикуса и замер, чувствуя, как от гнева темнеет в глазах и сжимаются кулаки. Они стояли, прислонившись к бронзовой скульптуре обнаженной купальщицы, она и этот испанский художник, Хулио Гонсалес, он прибился к ним в мастерской Пикассо. Моник понравились его работы, и она притащила его в дом. А теперь этот мерзавец целует ее обнаженную грудь, а она лишь смеется, и оба они что-то нашептывают по-испански!

— Негодяй! — Федор сам не заметил, как воскликнул это вслух и добавил еще несколько крепких словечек по-русски, и сам себе удивился. Подобного он себе никогда не позволял.

Парочка заметила его. Федор развернулся на каблуках и вылетел из оранжереи. Идиот, трус! Он должен был схватить этого испанца за шиворот и вышвырнуть вон! Нет, вызвать на дуэль, немедленно! А еще лучше просто набить ему морду, ведь этот усатый мерзавец отменно стреляет, Федор сам видел на днях.

Предательница! Размазывая кулаком по лицу слезы, Феденька бежал наверх, подальше от любопытных взглядов. Мерзавка, потаскуха! Он сыпал грязными ругательствами, но перед глазами у него стояло ангельски нежное лицо с лучистыми неземного голубого цвета глазами, с пухлыми детскими беззащитными губами, такими сладкими, нежными, и сердце его наполнялось щемящей болью. Как она могла?

Он метался по комнате, ожидая, что она вот-вот войдет, бросится перед ним на колени, будет молить о прощении или просто возьмет его за руки, прижмется к нему, полная раскаяния… Но время шло, она не появлялась. Федор, измученный ревностью, ожиданием, обидой уснул в кресле. Моник появилась под утро. Усталая, с бледным лицом, она молча прошла в ванную, пустила воду, скинула платье.

Федор поднялся ей навстречу.

— Извини, я смертельно устала, — бросила она, подходя к каминной полке и снимая браслеты. — Я не хочу сцен. Между нами все кончено. Прости. — Она провела прохладной ладонью по его щеке. — Ты милый мальчик, у тебя все будет хорошо. А теперь ступай к себе.

Первый раз он почувствовал себя сопливым мальчишкой рядом с ней, и первый раз он заметил ее истинный возраст. Моник прихватила шелковый пеньюар и скрылась в ванной.

Федор не знал, что сказать. Устроить сцену, наорать? Зачем? Какой смысл? Ударить ее? Нет, он не сможет. Он бессмысленно побродил по комнате и пошел к себе.

Федор редко ночевал здесь, почти никогда. Его душила обида. Это равнодушие, холодное «все кончено», это было сказано так, словно он ей больше не нужен, словно он — надоевшая игрушка, словно… А ведь он и был ее игрушкой! Им забавлялись с самого начала, его наряжали, ему делали подарки, она даже научила его любить ее так, как нравилось ей.

Боже, какой стыд! Но он любит ее! Любит! Он даже хотел сделать ей предложение, присматривал кольцо. Он должен вернуть ее, он выгонит завтра же этого усатого испанца и завоюет ее сердце!

Утром, когда он сошел вниз, Этьен и несколько заночевавших в доме гостей собирались на ярмарку куда-то в пригород, ждали Моник. Федор поздоровался, попытался вести себя как ни в чем не бывало, но что-то шло не так. Его словно бы не замечали. Он был словно пустое место, ненужная деталь, помеха.

Он никому тут не нужен и не интересен, он человек не их круга! Эти мысли вихрем пронеслись в его голове. Его терпели из-за Моник, а теперь он не нужен ей, никому не нужен! Его просто выбросили, дали отставку!

Федор опрометью вылетел из гостиной. Бежать, бежать отсюда немедленно! Он вытащил саквояж, распахнул дверцы шкафа, принялся бросать на кровать костюмы и вдруг остановился. Это были не его костюмы, все это купила ему Моник. И это, и это, и галстучная булавка, и часы, и шляпы, и все, включая белье. Федор снял часы, запонки, отстегнул булавку, все это аккуратно положил на каминную доску. Это еще может пригодиться испанцу, криво усмехнулся он. И налегке вышел из дома.

Как он был глуп! Почти целый год он исполнял роль комнатной собачки, забавлял, прыгал через обруч, ему на шею повязывали бантик. Показывали знакомым, этакая египетская редкость. Идиот!

Он, пошатываясь, брел по улице, не замечая толпы. Едва не попал под автобус.

Какое счастье, что все это время он продолжал оплачивать свою прежнюю квартиру. Несколько раз порывался ее освободить, но что-то его останавливало.

Он пришел домой, в свою тесную, неуютную убогую обитель, взглянул на покрытую пылью мебель, на запылившееся окно и, не снимая пальто, уселся в кресло. Федор просидел так до утра, почти неподвижно. Ему не хотелось шевелиться, его не мучил голод, его сердце было разбито. Он был предан, унижен, оскорблен.

И все же молодой организм взял свое. Просидев сутки в кресле, он поднялся и побрел на кухню, без всякой надежды найти что-то съестное. Нашел бутылку коньяка, ту самую, что открыл в день встречи с Моник. Снова стало саднить сердце, он сделал большой глоток. Потом еще один. Теперь он научился пить, и не только. Иногда, когда Моник хотелось добавить в их отношения остроты, она принимала кокаин и давала ему. Федор с омерзением сплюнул.

— Будь ты проклята, дрянь! — в сердцах воскликнул Федор. — Будь ты проклята! И ты, и твой братец! Вся ваша подлая порода! Богатые, испорченные ублюдки!

Он пил и проклинал, пока не уснул тяжелым, глубоким сном.

Проснулся Федор поздно, совершенно разбитый, принял ванну, привел себя в порядок, оделся. Хотелось есть, надо было дойти до лавки, купить какие-то продукты. Теперь ему самому придется о себе заботиться. И так оно и лучше. Он один на всем белом свете, его никто не любит, он никому не нужен, ему не на кого положиться, и так тому и быть. С этого дня он сам по себе. Он будет думать о завтрашнем дне. У него есть небольшой капитал, он будет разумно строить свою жизнь и не позволит больше чувствам разбить его сердце.

Федор дошел до ближайшего кафе, заказал себе сытный завтрак, кофе и в ожидании бесцельно разглядывал посетителей. За соседним столом сидел пожилой господин и, прикрывшись газетой, курил вонючую сигару. Что-то на газетной странице привлекло внимание Федора, он всмотрелся в заголовок.

— Простите, месье, вы не позволите взглянуть на вашу газету, всего минуту? — подойдя к посетителю, вежливо попросил Федор. Тот нехотя согласился.

Заинтересовавший Федора заголовок гласил: «Трагическая гибель наследников огромного состояния». Далее следовало: «Сегодня около полуночи в автомобильной катастрофе погибли Моник и Этьен Де Лабмер-Д’Ансе, потомки знатного рода, наследники огромного состояния. Этьен Де Ламбер был известен в обществе…» И так далее. Тут же была помещена фотография — перевернутый автомобиль и толпа зевак.

Нехорошая улыбка тронула его губы. Федор вспомнил их с Моник последнюю встречу, вспомнил ее в объятиях испанца и недостойное, мрачное удовлетворение выжгло горечь и обиду, душившие его последние сутки. Феденька вернул газету, сел на место и почувствовал, как на его лбу выступила испарина.

Ему вдруг припомнились вчерашние проклятия. Он вдруг впервые за последние полгода вспомнил, почему оказался на набережной де Тюильри в тот памятный вечер и что хранится в тайнике под ванной.

Оно убило их. Он так захотел, и они мертвы!

Глава 10

29 марта 2023 г. Санкт-Петербург

— Да что же это такое? — глядя в окно на сверкающие на солнце пушистые сугробы, вопрошала Алиса. — Да когда же это все закончится? На календаре конец марта, а за окном середина февраля! И валит этот снег и валит, и конца этой зиме нет!

А она уже резину поменяла на летнюю, ведь на прошлой неделе плюс шесть было. Как теперь ездить? И денег совсем нет. Скоро есть будет не на что. И из дома гонят.

У Алисы от жалости к себе сдавило горло, на глазах выступили слезы. Вчера снова приезжал Валерин сын, на это раз, к счастью, один, без сестрицы.

Им даже побеседовать удалось вполне мирно. Она его кофе угостила, поплакалась на жизнь, и ей даже показалось, что они бы смогли договориться, если бы не старая мегера, Валерина бывшая жена. Алиса сразу поняла, что это она сына науськивает.

А может, попробовать его соблазнить? Он человек состоятельный, при должности, развести его с женой, конечно, не получится, но хоть какая-то материальная поддержка на первое время, и заодно можно было бы из квартиры не выезжать? Алиса вздохнула.

Пожалуй, ничего из этого не выйдет. Мамаша ему не позволит, да и жена у него молодая, симпатичная, такого надолго не удержишь.

Алиса отошла от окна и задумчиво уселась на диван, перебирая в голове приятелей Валерия. Тех, что бывали у них дома, а следовательно, были настроены к ней доброжелательно. Эх, жаль, она была такой недальновидной и даже не пыталась им понравиться. Скорее, они ее раздражали. Скучные, занудные старые пердуны. На стол им накрывай, разговоры их тупые поддерживай, на шуточки улыбайся. А шутки их могли бы сойти за юмор лет двести назад. Дура она была, ой, какая дура! А ведь сейчас такой вот папик мог бы ей очень даже пригодиться.

Алиса сходила в спальню и взяла с комода Валерину записную книжку.

Архаров. Кто такой? Нет, не помню. Баранов? Гм. Волгин, Воронин… а вот этот вроде бы был у них. Александр Иванович. Точно! Лысый такой, приземистый. Он еще все время на ее зад таращился!

Кем же он у нас трудится? Районная администрация? Годится. Надо звонить!

— Александр Иванович, добрый день, — сладким как мед и таким же тягучим голоском пропела в трубку Алиса. — Это вас беспокоит Алиса Кулебина, вдова Валерия Николаевича.

В трубке установилась долгая пауза. Соображает, что за вдова такая, с некоторой обидой поняла Алиса.

— Ах, Алисочка! — наконец ожила трубка. Вспомнил, старый индюк, с облегчением выдохнула девушка. — Примите мои соболезнования.

К Алисиному несказанному счастью, Воронин согласился заехать к ней вечерком для конфиденциального разговора. Правда, пришлось потрудиться. Он долго отнекивался, ссылался на занятость, предлагал изложить все по телефону. Но изложение по телефону в Алисины планы не входило. Только личная встреча. Надо бы что-то на ужин сообразить и бутылку вина купить. Хороший коньяк и водка у нее еще остались, не мешало бы накормить этого старого борова, потом напоить, а потом… Нет, нет. Ложиться с ним в постель она не собиралась. Постель надо заслужить. Но вот поманить, запутать, посулить — это да.

Алиса тоскливо взглянула в окно, надо ехать за продуктами, главное, чтобы этот ужин окупился.

Она вышла из парадной, не глядя по сторонам, свернула налево к машине. Ну вот, так занесло, что чистить придется. Алиса открыла машину, потянулась за щеткой и почувствовала резкий, грубый рывок назад.

— Ну что, сучка, думала, спряталась, и все про тебя забыли? — над ней нависало перекошенное злобой лицо.

Испуганная Алиса попыталась оглядеть двор.

— Не дергайся и улыбайся, как будто со старым приятелем беседуешь. Даже с другом. И даже, возможно, с любимым. — В хриплом голосе послышалась неприятная, скабрезная насмешка.

— Вы кто такой, вам что надо?

— Тебе велели с квартиры валить?

— Что?

— То, — грубо рявкнул незнакомец, прижав ее к машине. — Тебе Кулебины велели квартиру освободить? Почему ты еще не вымелась?

— Вы кто такой? Вам что надо? Я в полицию позвоню! — взвизгнула девица и попыталась оттолкнуть наглеца, совершенно безуспешно. — У меня капитан полиции знакомый. Он мне сказал, что если вы будете мне угрожать, чтобы я сразу ему звонила, он на вас быстро управу найдет!

Первый шок от неожиданности прошел, и Алиса почувствовала себя увереннее.

— А вы как на территорию попали? Вас кто впустил? Кто вы вообще такой?

— Рот захлопни, пока я тебе не помог! Валера твой отчалил на тот свет, ты теперь нарываешься? — прошипел в ухо незнакомец. — По-хорошему последний раз говорю, два дня на выезд, потом пеняй на себя.

Он больно пнул Алису в живот и, тихонько насвистывая, направился к воротам. Алиса быстренько шмыгнула в машину и щелкнула замком. Ее немного потряхивало от пережитого стресса. «Сволочи, гады, крысы!» — ругалась она, глотая слезы. А такими интеллигентными, такими воспитанными прикидывались, она даже подумывала, не закрутить ли ей с Кулебиным-младшим, а они вот как? «Угрожать?! Думают, за нее заступиться некому?» — шмыгала носом Алиса. А ведь она и правда может позвонить тому полицейскому! Ей угрожали, и кстати, припомнила девушка, этот тип сказал что-то про смерть Валеры. Что-то вроде того, что они его успокоили и с ней разберутся! Да-да-да! Точно! Алиса завела машину, включила климат-контроль — ноги стали мерзнуть, — и набрала номер полицейского.

— Добрый день. — Как же его зовут? А ладно. — Это вас беспокоит Алиса Рачкова, жена Валеры Кулебина. На меня только что напали возле дома. Потребовали немедленно освободить квартиру и пригрозили расправиться, как с Валерой!

— Что? — Андрей подскочил от неожиданности. — Кто? Когда? Где вы сейчас?

— Сижу возле дома в машине, — плаксиво пояснила Рачкова.

— Сидите там, я еду, буду минут через двадцать! — Он резко вырулил с обочины и беспардонно вклинился в поток машин, вызвав справедливое возмущение окружающих.

Напали на Рачкову? Угрожали? Ничего себе. Да что ж это за дело такое, сплошная свистопляска, ничего не разберешь, а он-то уж было подумал, что нащупал верный ход.

Рачкова сидела в своей машине на парковке возле дома, вцепившись в руль. Когда Андрей постучал пальцем в стекло, чтобы привлечь ее внимание, она вздрогнула так, что машина ходуном заходила.

— Наконец-то. Что же вы так долго? Я же из машины боялась выйти, — попеняла ему Рачкова, вылезая наружу.

— Пробки, барышня. Ладно. Давайте поднимемся к вам и вы мне все расскажете. Значит, он подкараулил вас возле машины?

— Да.

— И сказал, что успокоит вас, как и Валерия?

— Ну, я слов точных от страха не запомнила, но смысл был такой. Не уберешься, закопаем, как Валеру. Или успокоим, или еще как-то похоже, — морщила нос Рачкова, стараясь вспомнить. — Вы кофе горячий не хотите? Или, может, чего покрепче? Я бы вот выпила, это был такой ужас, когда он на меня набросился!

— Верю. Мне кофе, а вы можете выпить, — кивнул Андрей. — Как он выглядел, вы хоть запомнили?

— Еще бы. Он же практически мне в лицо своей мордой тыкал. Прижал к машине, ни дернуться, ни вырваться, и угрожал, и еще велел, чтобы я счастливое лицо сделала. Как будто с другом разговариваю, — жаловалась Алиса, прихлебывая мартини из стакана.

— А вы что?

— Сказала, чтобы отвалил, что у меня есть знакомый в полиции и что ему мало не покажется.

— Смелая девушка, — одобрил Андрей. — И что же он, сбежал?

— Нет. Кажется, он не особо поверил, ушел, когда все высказал. А ведь это его Кулебины послали. Сволочи! Сами же разрешили до конца месяца дожить. Никита этот таким культурным прикидывался, вежливым, а сам…

— Да. Странно. А может, не он, а бывшая жена вашего Валерия этого типа наняла, чтобы пожестче с вами?

— Откуда мне знать? Может, — пожала плечами Алиса. Она уже немного успокоилась и теперь сидела в кресле, расслабленно покачивая ногой, забыв даже об обещанном кофе.

— Есть идея, — внезапно оживился Андрей. — Я пришлю вам фото, а вы посмотрите, как следует, похож или нет, — набирая номер телефона, предложил он. — Вадим? Ты сейчас в кабинете? Слушай, у меня там папка с делом Фролкина, сфоткай его рожу и скинь мне на телефон. Нет. Потом расскажу. Не знаю пока. Давай. Сейчас пришлют.

— Ну вот, — спустя несколько минут протянул он Алисе свой смартфон. — Похож?

— Не знаю. Этот был старше, с бородой и одет прилично. А это вообще какая-то бандитская морда, — протянула с сомнением девушка.

— Фото просто старое. Но хоть немного похож?

— Немного, может, и похож. Я не знаю.

Все же стоит смотаться к Кулебиной. Кто бы ни наехал на девушку, послали его именно они. Неожиданный ход, и, судя по всему, инициатором была вдова. Дети вроде вели себя корректно по отношению к любовнице, на конфликт не нарывались. Вопрос, имеет ли все это отношение к убийству самого Кулебина или нападавший ляпнул это так, для острастки?

Вдова Кулебина оказалась дома. Визиту Андрея не обрадовалась, но и особенного недовольства не выразила.

— Ну что, нашли уже убийцу? — поинтересовалась она безразличным тоном, усаживаясь на диван.

— Пока нет, — ответил Андрей и сразу перешел к делу. — Я хотел узнать, когда вы в последний раз видели вашего брата Александра?

— А он вам зачем? — вскинулась вдова, едва не подпрыгнув на диване.

— Хотел задать ему несколько вопросов, — осторожно ответил Андрей.

— Он не имеет к этому никакого отношения, он уже давно живет за границей и приехал просто в гости. С Валерием они вообще не виделись.

— А давно он приехал? — стараясь не выдать волнения, спросил Андрей.

— Чуть больше месяца.

— Давненько он у вас гостит.

— А почему бы и нет? Он давно не был на родине, соскучился, и меня заодно поддержал. Если бы не смерть Валерия, он бы, может, и раньше уехал, — раздраженно дернув плечом, сообщила Лариса Яковлевна.

— Ну а сейчас он где?

— Ушел ненадолго, прогуляться. И вообще.

— А можно точнее?

— А что, собственно, случилось, зачем он вам так срочно понадобился? Вы его в чем-то подозреваете? Он порядочный человек, бизнесмен.

— Ваш брат меня интересует исключительно как свидетель. — Во всяком случае, пока, добавил про себя Андрей.

— Он ушел часов в одиннадцать, может, чуть позже, — нехотя пояснила Лариса Яковлевна.

— Скажите, а у вас нет фото с похорон вашего мужа?

— Зачем они вам? — искреннее удивилась вдова.

— Есть одна мысль, надо проверить. И желательно список всех присутствовавших. Фото можно показать мне сейчас, а список я могу забрать завтра.

Вдова купилась, и через несколько минут в смартфоне Андрея имелось фото Александра Фролкина. У него появилась аккуратная модная бородка. Облачен Фролкин был в костюм, при галстуке, в дорогое пальто, и на бандита с большой дороги он теперь похож не был, но и интеллигентной его физиономию назвать было трудно. Натуру не спрячешь, как ни маскируйся.

— Алиса, я сейчас пришлю вам фото человека, взгляните, это он на вас сегодня напал?

— Точно! Он! Вы его уже поймали? — взволнованно верещала в трубку Алиса. — Слава богу, я теперь хотя бы из дома могу спокойно выйти, а то у меня в холодильнике пусто. А это ведь он Валеру убил?

— Пока не знаю, — успел вставить два слова Андрей.

— Не важно, но ведь теперь мне не надо завтра же съезжать, да? Они же мне сами сказали до конца месяца. А вы уже узнали, кто его послал? Это Лариска или Никита? Может, я еще сумею с ним договориться?

— Извините, мне некогда, — прервал ее стрекот Андрей и повесил трубку. — Разбирайтесь сами со своими квартирами, на мне два трупа висят. И кто убил их, непонятно.

— Никита Валерьевич? Вас беспокоит капитан Лушин, следственный отдел. Не переживайте, это ненадолго. Да. — Обсуждать с Ларисой Яковлевной визит любимого брата на родину Андрей смысла больше не видел, все-таки родственные чувства и так далее, а вот у ее детей взгляд на предмет мог быть совсем другим.

— Скажите, вы в курсе, что брат вашей матери в девяностых был членом бандитской группировки?

— Не понимаю, какое это имеет отношение ко мне. К тому же он уже долгие годы ведет законопослушный образ жизни, и вообще мы с ним мало общаемся. — В голосе Кулебина-младшего слышалось напряжение. Ну разумеется, карьера.

— К вам его прежние занятия, разумеется, отношения не имеют. Но меня интересует, зачем он приехал на родину после столь долгого перерыва? У него какие-то дела в России?

— Я ничего не знаю о его делах. Мне было сказано, что он приехал в гости, — чуть спокойнее ответил Никита Валерьевич. — Признаться откровенно, мы с ним практически не общаемся. Он остановился у матери, но я там не часто бываю, работа, знаете ли.

— А как долго он планирует задержаться?

— Не знаю. Мне кажется, он собирался уехать на прошлой неделе, но из-за смерти отца задержался. А вообще, — после некоторой паузы с сомнением проговорил Кулебин-младший, — мне кажется, у него какие-то финансовые трудности.

— Почему вы так решили?

— Он пытался занять у меня довольно крупную сумму. Сперва предлагал вложиться с ним в какое-то предприятие, но меня подобные проекты не интересуют, а потом попросил взаймы.

— И вы дали?

— Дал. Но значительно меньше, чем он просил, — решительно проговорил Кулебин.

— А сколько он просил, если не секрет?

— Сто тысяч долларов.

— Фью! — присвистнул Андрей. — Немало.

— Да уж. И насколько я знаю, у своей сестры он тоже пытался занять. Но и она не дала. Своих таких денег у нее нет, а у мужа просить она не собиралась.

— Понятно. Скажите, а о разводе ваших родителей Фролкин знал еще до приезда в Россию?

— Точно не скажу, возможно, и нет. Матери было неприятно об этом рассказывать. Знаете, не та новость, которой хочется делиться. Так что возможно, что и нет.

— А вашу мать с братом связывают близкие отношения?

— Не знаю. Они не часто видятся. Так, перезваниваются время от времени. Но отношения нормальные.

Итак, у Фролкина финансовые проблемы. Он приезжает в Россию, не зная о разводе сестры, — предположим, что не зная. Возможно, он рассчитывал поправить свои дела с помощью Кулебина. Тот занимал серьезную должность, имел определенный капитал и вполне мог бы выручить родственника. А тут такой облом.

Допустим, он все же решил встретиться с Кулебиным по старой памяти и попросить взаймы. Тот, понятно, отказал, у него самого забот выше крыши. Племянники тоже отказали, у сестры денег нет. И что тогда решает Фролкин? Убить Кулебина в расчете на наследство племянников? Сестре его уже ничего не светило получить, Кулебин с ней развелся. Или он, видя страдания любимой сестры, решил отомстить изменнику?

О Сане Остром ходила молва как о человеке вспыльчивом и безжалостном. Жаль, его тогда не посадили. Свидетели либо сгинули, либо разбежались, да и сам он вовремя скрылся. А так-то по нему давно тюрьма плачет, какой бы примерный образ жизни он сейчас ни вел.

Опять-таки угрожал Рачковой, требовал освободить квартиру. Может, надеялся, что уговорит сестру продать квартиру и одолжить ему денег? Возможно. Хотя оформление квартиры и продажа — дело небыстрое. Но деньги ему нужны.

Ладно. Фролкина мы проверим, взглянув на часы, решил Андрей. И лучше бы это сделать не откладывая. Но вот у него, как назло, назначена встреча с любовницей Щелокова, она улетала в командировку на три дня и вернулась только вчера вечером. Ничего судьбоносного узнать от барышни Андрей не рассчитывал, но уж коль встреча назначена, стоит, пожалуй, смотаться.

Глава 11

30 марта 2023 г. Санкт-Петербург

Фирма, в которой работала Оксана Соловьева, занимала целый этаж в современном офисном центре недалеко от Лиговского проспекта. Возле лифта располагались ресепшен, парочка фикусов, диваны. На стенах постеры с абстрактной мазней, напоминающей северное сияние, в рамках.

— Добрый день, я к Соловьевой.

— Присядьте, пожалуйста, я сейчас сообщу о вас, — предложила девица за стойкой. — Она пока занята, подождите минут десять.

— Ладно. У вас тут курилка имеется? — оглядевшись по сторонам, спросил Андрей.

— Да, направо в конце коридора.

Вытяжка в закутке с двумя диванами и урной работала отменно, Андрею едва скальп не сдуло. Две девицы дымили у окошка и не обратили на вошедшего никакого внимания.

— Да точно тебе говорю. У меня глаз наметан. К тому же она по утрам вся зеленая. И в туалет раз по десять бегает, — громким шепотом рассказывала худенькая девица с яркими рыжими волосами.

— А так не скажешь, — с сомнением протянула ее подружка. — Живота вообще не видно.

— Так срок еще маленький.

— А от кого, как думаешь? От Зоринова? Или, может, от Вашкевича?

— Нашла дурака. Он с половиной фирмы уже переспал, и ни одна не залетела. Он стреляный воробей, — фыркнула рыжая. — Ему неприятности ни к чему. Нет, у нее на стороне кто-то был, да, видно, бросил. Я сама один раз слышала, как она со своим хахалем ругалась. Он, видимо, хотел, чтобы она аборт сделала, а она ни в какую. Да и то, тридцать пять лет, последний шанс, можно сказать. Ни мужа, ни семьи, так хоть ребенка родит.

— Вот до чего мужики сволочи, как на саночках кататься, тут как тут, а как отвечать, так нет их ни одного.

— Да уж. Она, конечно, тоже не девочка семнадцатилетняя, сама все понимала. Но, видно, надеялась, что он жену бросит и к ней уйдет. Я один раз слышала, как она рыдала, сперва упрашивала его, потом угрожать стала. Что, мол, раз так, он еще пожалеет, и что если не ей, так и никому, а он, судя по всему, трубку бросил.

— Андрей Сергеевич, вас ждут, — заглянула в курилку девушка с ресепшена, и Андрей, торопливо затушив сигарету, поспешил за ней.

Он прошел через небольшую приемную и оказался в светлом кабинете — французское окно, стены, выкрашенные в светлые оттенки желтого, фиолетового и бирюзового, нестандартная мебель, состоящая из кубиков и плоскостей — все давало понять, что здесь работают люди творческие.

— Проходите, садитесь.

Оксана Даниловна Соловьева была хорошенькой брюнеткой, среднего роста, с формами, которые выгодно подчеркивало светлое платье, большими выразительными глазами, аккуратным носиком и сочным, ярко накрашенным ртом с оттопыренной нижней губой. Красавицей ее назвать было сложно, но она была очень эффектной женщиной.

— Слушаю вас, — откидываясь в кресле, проговорила Оксана Даниловна бархатным сопрано.

— Скажите, как вы узнали о смерти Павла Щелокова?

— От его секретарши. Мы должны были встретиться, но предварительно созвониться. Он не звонил, не отвечал на мои звонки, я стала волноваться. Позвонила его секретарше, и она сказала, что Павла убили.

— Это было в день его смерти?

— Нет, на следующий.

— Она уточнила, кто звонит?

— Да. Я представилась. Она не знала о нашем романе, считала меня просто хорошей знакомой шефа.

— Скажите, Щелоков незадолго до гибели не выглядел испуганным, взволнованным, может, жаловался на неприятности?

— Нет. Ничего такого не было. Все, как всегда. Он говорил, что они с женой планируют отпуск, что летом хотят полететь к сыну в Штаты. В общем, строил планы далеко вперед.

— А как давно вы были знакомы со Щелоковым?

— Около полугода.

— И как вы познакомились?

— Он у нас в фирме дизайн проект заказывал, так и познакомились.

— Вы знали, что он женат?

— Разумеется. В его возрасте девяносто девять процентов мужчин женаты.

— И вас это не смутило?

— Нет. Должна же я как-то устраивать личную жизнь. Он был симпатичным, образованным, состоятельным, к тому же легким, интересным человеком. Для необременительного романа идеальный кандидат. А замуж я не собиралась.

— Значит, такие отношения устраивали вас обоих?

— Ну разумеется. Иначе бы мы расстались.

— А вы не собирались расставаться?

— Пока нет. Но думаю, что к осени наши отношения естественным путем сошли бы на нет. Его отпуск, потом мой…

— И вы бы не сожалели?

— Лучшее лекарство от старой любви — новая любовь, — усмехнулась Оксана Даниловна. — У меня нет недостатка в поклонниках.

Отчего-то Андрей ей не поверил, какая-то горечь в глазах помешала. Спросить у хозяйки кабинета ему было больше нечего, и он откланялся.

В приемной за секретарским столом сидела рыженькая девица, что давеча болтала с подругой в курилке, и щелкала клавишами компьютера.

Андрей развернулся и снова заглянул в кабинет.

— Простите, совершенно вылетело из головы, — проговорил он, плотно закрывая за собой дверь. — Как отнесся к вашей беременности Щелоков, это входило в его планы?

— Что? — Удар пришелся в центр мишени. Лицо Оксаны Даниловны вытянулось, глаза округлились. — Какая беременность, о чем вы?

— Ваша. Насколько я понимаю, Щелоков этому известию не обрадовался. — Андрей снова уселся напротив хозяйки кабинета.

— С чего вы взяли? Я ничего не понимаю.

— Послушайте, Оксана Даниловна, какой смысл отпираться от легко проверяемых фактов? Установить факт вашей беременности — дело пустяковое. К чему нам тратить на это время?

— Допустим, я действительно беременна, — спустя долгие две минуты, поджав губы и снова надев на лицо ледяную маску деловой женщины, проговорила Соловьева. — Какое отношение это имеет к убийству Павла?

— А оно имеет? — с прищуром взглянул на нее Андрей.

— Нет.

— И тем не менее вы рассчитывали, что он уйдет от жены, вы поженитесь и будете вместе растить ребенка. А он, подлец, отказался.

— Ничего подобного. Я хотела родить для себя. Мне уже тридцать, самый подходящий возраст. Карьера уже построена, замуж я не собираюсь. Павел был подходящим кандидатом на роль отца. Но на его помощь или материальную поддержку я не рассчитывала. Хотя о беременности своей сообщила.

— Вы лукавите, Оксана Даниловна, — спокойно проговорил Андрей. — По моим сведениям, вы рассчитывали на брак со Щелоковым или как минимум на его участие в воспитании ребенка. Он категорически отказался.

— Откуда у вас такие сведения? — фыркнула девушка и тут же, не совладав с собой, бросила взгляд в сторону приемной.

— Так что же было, когда вы сообщили ему о беременности, Оксана Даниловна? — проигнорировал ее вопрос Андрей.

— Ничего. Мы поссорились. Потом его убили, — сухо сообщила Соловьева.

— Когда вы видели Щелокова последний раз?

— За неделю до его смерти, а по телефону разговаривала за день до его смерти. Точнее, пыталась поговорить, он попросил его больше не беспокоить, — с горечью произнесла Оксана Даниловна.

— И все?

— Да. А на что вы рассчитывали? Что я за ним с пистолетом по городу бегала?

Действительно. Хотя… нож — вполне себе доступное оружие. Соловьева, движимая жаждой мести и ненавистью, ждала, когда Щелоков в обед покинет офис, ослепленная страхом и злобой, перепутала его с Кулебиным, подкралась на перекрестке в толпе к нему вплотную и ударила ножом.

Спустя день выяснилось, что Щелоков жив и здоров, и она предприняла новую, на сей раз успешную попытку убийства. Возможно? Теоретически да, но в этом случае либо она должна была окончательно двинуться, либо она хладнокровная, расчетливая убийца. К тому же умеющая управляться с холодным оружием. Оба удара были нанесены с одинаковой точностью и ловкостью. Удар был, что называется, поставлен. Откуда бы такие навыки у беременной работницы офиса? И зачем она полезла в квартиру к Щелоковой? Месть, хотела напугать, обокрасть? По идее, любое объяснение сгодится, размышлял Андрей, маневрируя в потоке машин.

Итак. Что мы имеем? Фролкин. Имеется мотив, сомнительный, но все же, имеется возможность и навыки. Идеальный кандидат. Соловьева — имеется мотив, возможность, с навыками сложнее. И далее любовник Щелоковой, его тоже со счетов списывать рано. У него есть навыки, бывший военный, возможность, но пока неясно с мотивом, особенно что касается ограбления Щелоковой. А может, все это дело рук Марины Щелоковой? Разлюбила мужа, разводиться не хотела, чтобы имущество не делить, вот и решила избавиться от него радикальным способом, чтобы выйти замуж за любовника. Она врач по образованию, когда-то даже практиковала, причем работала именно в хирургии. Ножом пользоваться умеет. Точнее, скальпелем. Кулебина убила по ошибке, а нападение на себя любимую просто имитировала! Кстати говоря, врач ее после нападения так и не осматривал! Ее нашел Столяров. Привел в чувство, она разыграла сотрясение, он предлагал вызвать врача. Она отказалась, потом осмотрела в его присутствии квартиру, пропажу мелких вещей могла организовать заранее, спрятала их в морозилку, к примеру, и делу конец, кто туда полезет? А потом вызвала полицию. Бедная жертва нападения. Ее и так никто не подозревал, а теперь она и вовсе пострадавшая. А что, круто. К тому же женщина она хладнокровная, можно даже сказать, циничная.

Блин, а ведь и правда, логично все получается! Вот только как она могла родного мужа с чужим мужиком перепутать? От волнения могла. Она все же не серийный убийца, переволновалась, дождь, и вообще.

Есть над чем работать. Четыре подозреваемых лучше, чем ни одного. Вот только в случае с каждым из них есть нестыковки.

Фролкин и вторжение в квартиру Щелоковой, если только не списать его на совпадение. У Соловьевой — владение оружием. У Столярова мотив. У Щелоковой убийство Кулебина.

Из всех подозреваемых самым слабым звеном Андрею представлялась Оксана Соловьева. Женщина, творческая личность, кабинетный работник, к тому же беременная. Но чтобы сбросить ее со счетов, надо было покопаться в ее биографии. И не просто школа, университет, места работы, а увлечения, хобби и прочее в том же роде. Где получить подобную информацию, вот в чем вопрос.

Может, побеседовать с говорливой секретаршей? Та, кажется, прекрасно осведомлена о личной жизни Соловьевой. Эх, зря он уехал из бизнес-центра!

А может, так даже и лучше. Андрей достал телефон и набрал номер.

— Добрый день, соедините меня с секретарем госпожи Соловьевой, напомните, кстати, как ее зовут? — попросил он оператора.

— Даша. Сейчас соединю.

— Слушаю, — раздался в трубке звонкий, беззаботный голосок.

— Добрый день, меня зовут Андрей Лушин, я сотрудник следственного отдела. Мы с вами виделись сегодня в курилке, и потом я выходил от Оксаны Даниловны, — напомнил о себе Андрей.

— А, да, помню. Вас с Оксаной Даниловной соединить?

— Нет, спасибо. Мне бы хотелось с вами побеседовать. Скажите, в вашем здании есть кафе или что-то в этом роде?

— Разумеется, на первом и последнем этаже, а что?

— Мы можем с вами встретиться на первом этаже в кафе минут через пятнадцать?

— Можем, а зачем? — Девица оказалась любопытной и осторожной.

— Есть секретное дело, расскажу при встрече, — тоном заговорщика ответил Андрей.

Девица рассмеялась и обещала быть.

— Итак, что вам от меня нужно, мистер Бонд? — насмешливо спросила рыжеволосая Даша, усаживаясь за столик вместе с Андреем. — Кстати, мне капучино и шоколадный эклер, — бойко заказала девушка, пришлось исполнять.

— Даша, что вы знаете об увлечениях вашей начальницы? — делая глоток кофе, поинтересовался Андрей.

— А что? Вы подозреваете ее в связи с иноагентами?

— Нет, конечно. Это важно для уголовного дела, которое я расследую.

— Ее подозреваете? — в очередной раз задала вопрос любопытная девица, и Андрей почувствовал, что закипает.

— Даша, я позвал вас сюда, чтобы вы ответили на мои вопросы, а не наоборот. Так что я задаю вопросы. Вы отвечаете. Мы договорились?

— Валяйте, — кисло согласилась Даша.

— Итак, увлечения вашей начальницы?

— Не знаю. Как у всех. Магазины, мужики, фитнес.

— Ну а что-то необычное: карате, айкидо, прыжки с парашютом? Может, езда на собачьих упряжках? — пытался направить в нужное русло мысли девушки Андрей.

— Да вы что?! Она собак не любит, у нее дома кошка живет, красивая такая, бенгальская, кажется. Тощая, с маленькой головой и противным характером.

Что из вышеописанного относилось к понятию «красивая», осталось для Андрея загадкой.

— Значит, кошка. Хорошо, что еще?

— Не знаю. Она вообще-то в Петербург приехала уже взрослой, она даже училась не у нас, а в Краснодаре.

— Как интересно.

— Да это в ее деле есть. Она сюда приехала, устроилась на работу и поступила в магистратуру. Кажется, в Текстильный, это уж вы в отделе кадров уточните.

— Ладно. Что-нибудь еще?

— Не знаю. Слушайте! А что мы тут гадаем? Давайте на ее страницу в ВК зайдем, может, там что-то интересное есть? — оживилась Даша, доставая смартфон.

Точно! Соцсети! Что-то он, видно, заработался, раз сам до такой элементарной вещи не додумался.

— Ну вот, смотрите, — протянула ему смартфон Даша, возвращаясь к недоеденному пирожному.

Место рождения город Темрюк. Это где-то… где-то под Анапой, кажется. Ладно, что тут еще про родину? Андрей копался долго, минут пятнадцать, прежде чем докопался до того самого, ради чего встретился с Дашей. Оксана была из казачьей семьи. Отец ее — лихой казак — виртуозно орудовал шашкой. Даже двумя. Мать тоже не отставала. На странице господина Соловьева имелось видео с его юбилея, где они под одобрительный свист и аплодисменты на пару с женой крутят-вертят шашками или, может, саблями, но оружием нешуточным, потому что по окончании номера он своими шашками рассек пополам толстый кол на ограде.

— Дашенька, я себе ссылочку на вот эти странички скину с вашего телефона, — нежно улыбнулся девушке Андрей. — Спасибо вам за потраченное время и за идею.

Не знаю, как насчет ножа, но при таких родителях шашкой Соловьева наверняка пользоваться умеет, а это уже кое-что. Она и верхом на коне держится уверенно. Андрей сам видел ролик на ее странице, кажется, она вообще ни одной недели не пропускает, чтобы в конюшню не заглянуть. В общем, девушка боевая. Такая вполне могла бы голову изменнику снести. Могла бы, но вот ножом в спину — расчетливо, хладнокровно? А почему бы и нет? Надо работать.

Ладно. Ставим напротив Соловьевой жирный плюсик.

Теперь Щелокова. Тут важен мотив. Месть отпадает. Разводиться муж с ней сам вроде как не собирался, или, может, все-таки собрался? И в этом случае ей грозил раздел имущества и потеря источника дохода. А что, интересный поворот! В конце концов, Щелоков мог ведь и передумать, или жена вдруг узнала о беременности любовницы мужа и, испугавшись, пошла на опережение? Тут надо еще посоображать. А вот что в материальном плане выиграла Щелокова после смерти мужа? Потеря ежемесячного немалого дохода очевидна, а ведь надо оплачивать обучение сыновей, когда они еще встанут на ноги? Лет через пять? Зато она сохраняет квартиру, машину, дачу, все ей. Кабинет, очевидно, тоже. Он, кажется, в собственности. Надо бы уточнить. Его можно было бы продать или сдать в аренду. Пожалуй, стоит позвонить секретарше Щелокова, может, она в курсе происходящего, чтобы вдову по пустякам не беспокоить.

— Милана, добрый день. Это вас беспокоит Лушин из следственного отдела.

— Здрасте, ой, извините, я вам перезвоню, у меня тут люди, — торопливо бросила бывшая секретарша Щелокова и отключилась.

Трудится девушка. Ладно, подождем.

Милана перезвонила минут через десять.

— Извините, надо было клиентов встретить. Слушаю вас.

— Вы уже на новое место устроились? — доброжелательно поинтересовался Андрей.

— Да нет, на прежнем сижу.

— Как? Вы сказали, что пациентов встречали?

— Ну да. Марина сдала кабинет и передала базу клиентов приятелю Павла, он ей и за аренду платит, и за клиентов процент отстегивает. А меня тут оставили в качестве доверенного лица, — доложила Милана недовольным тоном. — Следить, чтобы Дубов ее не обманывал, я должна вести журнал, сколько к нам в день клиентов приходит.

— Дубов — это преемник Павла Щелокова?

— Ну да.

— Милана, ну так это же здорово, не надо новое место искать, — порадовался за нее Андрей.

— Ну да. Только эта зануда, мой новый начальник, такой душный оказался! Все ему не так, все ему мало, — громким шепотом жаловалась девушка. — Опаздывать нельзя — штраф, клиенту ответить не успела — штраф, юбка короткая — выговор, еще и белый халат носить заставил.

— Сочувствую. И как давно кабинет возобновил работу?

— Да как только Павла похоронили, так и возобновил. Марина велела обзвонить всех отложенных клиентов, и пошло-поехало.

— А вы не в курсе, какой именно процент от приема получает Марина Щелокова?

— Ну кто же мне скажет? — усмехнулась Милана.

— Действительно. Ну а цены у вас не изменились?

— Нет. Все по-прежнему. Ой, извините, мне тут по рабочему звонят. — И она бросила трубку.

Любопытно. Как быстро, однако, вдова поправила свое материальное положение. Кто бы мог подумать.

Глава 12

1928 г. Париж. Франция

Весна одна тысяча девятьсот двадцать восьмого года впорхнула в Париж незаметно, крадучись, окутав город нежными сумерками, зеленой дымкой молодой листвы, особыми запахами и внезапно набухшими бутонами тюльпанов в садах.

Федор отложил толстенный том, с наслаждением потянулся, крякнул с удовольствием и вдруг почувствовал неодолимое желание забросить занятия и, накинув пальто, вырваться на волю. Пройтись по набережной Сены, заглянуть в Люксембургский сад.

Теперь Федор жил на бульваре Сен-Мишель, в крошечной квартирке под самой крышей. За три года жизни без Моник он сильно изменился, отказался от беззаботного веселья, вел жизнь затворника, не завел себе друзей и приятелей, учился, много читал, возобновил знакомство с месье Бенедитом, — пожалуй, он был единственным человеком, с кем Федор поддерживал отношения. Даже среди товарищей Федора по университету не нашлось ни одного человека, сумевшего сблизиться с ним.

Его душа словно умерла или уснула крепким сном, не оставив своему хозяину никаких эмоций и чувств. Зато у Федора появилась глубокая и, возможно, не совсем здоровая связь с «Оком».

После гибели Моник и Этьена в автокатастрофе Федор пришел домой и, достав глаз, долго его изучал, пытался проникнуть в его тайну и при этом не испытывал ни страха, ни отвращения, наоборот — глубокую недостойную благодарность. Иногда «Око» снилось ему, но это были не страшные сны, скорее это было знакомство, они словно изучали друг друга. Федор будто принял на себя миссию хранителя и служителя «Ока», а оно словно накрыло его своим крылом, обещая защиту и покровительство. Все это произошло на уровне чувств и не имело под собой никаких фактов и материальных проявлений, но Федор был абсолютно уверен в действительности их договора.

Он никому о нем не рассказывал и не чувствовал такой потребности. Ему было хорошо с «Оком» и спокойно. За прошедшие три года произошло несколько мелких случаев, которые могли бы косвенно подтвердить влияние «Ока» на жизнь Федора, но он воспринял их скорее как естественное явление, нежели как что-то мистическое. Все так и должно было быть.

Деньги, которые Федор выручил от продажи анха и золотых монет, постепенно таяли. Цены во Франции росли непомерно, и несмотря на экономию и скромный образ жизни, который вел Федор последние годы, средств его должно было хватить до окончания университета, может, еще на несколько месяцев, а затем вопрос поиска работы встанет ребром. Эти мысли все больше волновали его. Экономическая ситуация во Франции оставляла желать лучшего, даже люди с опытом работы порой подолгу не могли устроиться на службу, что же говорить о нем? Правда, месье Бенедит обещал ему поспособствовать с устройством на кафедру или преподавателем в частный пансион, и все же Федор не переставал с тревогой думать о будущем.

Но в этот весенний вечер что-то переменилось в нем, проснулась какая-то часть его души, дремавшая эти годы, — что-то легкое, свежее, даже радостное заставило его выйти из дома. Он шагал по бульвару, с интересом разглядывая встречных прохожих, любуясь переливами весеннего неба над головой, рассматривая с любопытством витрины магазинов, вдыхая запах кофе и круассанов, витающий возле многочисленных кафе. Он гулял весь вечер, просто бездумно бродил по улицам, радуясь жизни. Ему вдруг захотелось достать свой старый велосипед и прокатиться вдоль Сены, послушать музыку, может, даже потанцевать. Федор улыбнулся этим неожиданным желаниям и зашел в русский ресторан, подвернувшийся по дороге.

Как же тут было хорошо! Русская речь, русские лица, русская еда, русская музыка. Ресторанчик был не самый дорогой, публика здесь собиралась пестрая, от бывших унтер-офицеров с женами до старушек-губернаторш, великосветских особ и профессоров права, ныне занимающихся торговлей или работающих таксистами, также здесь были репортеры русских газет и музыканты. Кто-то наигрывал на пианино, кто-то пел, зал подпевал. Федор просидел в ресторане до закрытия и вернулся домой в состоянии светлой грусти, впервые ощутив подобие ностальгии.

Наутро он отправился в университет на открытую лекцию, посвященную развитию современного искусства, и вот там произошло событие, резко изменившее всю его жизни, порушившее давно вынашиваемые разумные планы.

Он сидел на лекции, к слову сказать, довольно скучной и банальной. Разрекламированный лектор оказался человеком занудным, лишенным какой-либо харизмы, косноязычным и предвзятым. Слушать его было невыносимо скучно, и Федор уже подумывал, как бы улизнуть, не привлекая излишнего внимания, когда заметил справа от себя девушку.

Милое лицо с правильными чертами, коротко стриженные по последней моде светло-русые волосы, чуть курносый носик, в общем, ничего выдающегося во внешности барышни не было, но Федор буквально не мог от нее глаз оторвать.

Он оставил свои планы покинуть лекцию и теперь внимательно следил за незнакомкой. Девушка тоже определенно скучала, ерзала на месте, и в какой-то момент, когда она повернула голову в его сторону, их глаза встретились.

Федору показалось, что его наотмашь ударили кулаком и что у него даже искры из глаз посыпались, таков был эффект от этого взгляда. Глаза девушки были огромными, серо-зелеными и такими сияющими, словно на Федора два прожектора направили. Он был ослеплен, оглушен, сражен наповал. Все, что Федор читал когда-либо о любви с первого взгляда и считал исключительно литературным вымыслом, приукрашенным, многократно преувеличенным, обрушилось на него с такой внезапной силой, что он едва не упал со скамьи. Девушка больше на него не смотрела, и слава богу, это дало возможность Федору собраться с мыслями. По окончании лекции он последовал за незнакомкой до самого дома.

Потом еще долго ходил вдоль улицы, глядя на окна в надежде, что незнакомка подойдет к окну и он узнает, в какой квартире она проживает. Увы. Изучение карточек с фамилиями жильцов тоже не дало никакого результата. Соваться к консьержу Федор не рискнул. Оставалось уповать на еще одну случайную встречу.

Остаток дня прошел как в тумане, перед глазами Федора все время стоял милый образ. Придя домой, он уселся в кресло, достал «Око» и мечтательно уставился в окно, поглаживая золотую полированную поверхность, наслаждаясь знакомой тяжестью и необъяснимой мягкостью металла. Эта привычка выработалась у Федора довольно давно. В минуты размышлений, волнений или затруднений он брал «Око» в руки и принимался его гладить, как Аладдин волшебную лампу. И ведь что удивительно, все его затруднения разрешались словно сами по себе.

Федор больше не боялся «Ока», теперь он с ним дружил, делился сокровенным и испытывал удивительное успокоение, держа его в руках. Теперь он с ним ни за что бы не расстался.

На следующий день Федор с самого утра отправился к заветному дому, он около двух часов прогуливался вдоль улицы, поглядывая на подъезд незнакомки, но та так и не появилась. Устав от прогулки, он отправился обедать в давешний русский ресторан, и, уже уходя оттуда, столкнулся в дверях с той самой девушкой.

Увы, она была не одна. Ее сопровождал скромно одетый пожилой господин с седыми висками, очевидно, отец.

Феденька вернулся в зал, заказал себе чаю с расстегаем и принялся наблюдать за парой, любуясь незнакомкой. По мнению Федора, девушку отличали невероятная грация, мягкость, и в то же время ей были свойственны и озорство, и живость, при этом в ней ощущались ум, прекрасное воспитание, безупречные манеры — одним словом, она воплощала в себе высокий женский идеал, о существовании которого на грешной земле Федор и мечтать не мог.

Он просидел над нетронутой едой около часа, пока предмет его восхищения не поднялся из-за стола и они с отцом не покинули ресторан.

— Простите, пожалуйста, — задержался на выходе из ресторана Федор, вложив в руку официанта свернутую бумажку, — подскажите, как зовут того господина в серой шляпе, что вышел отсюда минуту назад с девушкой? Мне показалось знакомым его лицо.

— Это господин Кручинин с дочерью. Они у нас часто бывают, — любезно пояснил официант, с пониманием улыбнувшись Федору. — Николай Иванович и Анна Николаевна.

Анна! Анюта, Аннушка. Ее имя звучало как музыка. Анна.

Федор вышел на улицу, в его голове звучал легкий волнующий мотив. Анна! Анна. Анна. Он слышал это имя в чириканье воробьев, в скрипе рессор, в криках разносчиков газет, в голосах уличных цветочниц. Анна. На углу улицы Кюжа он купил у цветочницы букет фиалок. Федор бездумно шагал по весеннему Парижу, не узнавая знакомых улиц. Все словно расцветилось, приобрело новую форму, выпуклость, окрасилось солнечными красками. Так вот что такое настоящая любовь! Не дурман плотской похоти, как с Моник, а полет души, песня, полная радости и света!

В этот день Федор даже не брался за книги, он поздно вернулся домой с прогулки, долго бесцельно бродил по квартире, то и дело подходя к крошечному букету фиалок и вдыхая их особенный аромат. И мечтал.

Хорошо бы снять милую уютную квартирку со всеми удобствами и видом на сад. Анна развесила бы в ней кружевные занавески, расставила вазочки, навела уют. Он бы работал у себя в кабинете, а она, иногда заглядывая к нему, целовала в щеку прохладными нежными губами. А вечерами они бы сидели за круглым столом под желтым абажуром и пили чай и смеялись. А может, Анна музицирует? Тогда надо купить рояль, обязательно! Ах, почему только он не пошел в инженеры? Им так хорошо платят. А что может предложить он? Эту убогую квартирку? Крошечное жалование учителя? Так еще надо получить место. А свататься к невесте, будучи нищим, разве это порядочно? Ему надо закончить университет как можно успешнее. Да! Как можно успешнее, чтобы претендовать на хорошую должность.

Ах, как все в жизни подло и несправедливо. Одни рождаются с золотой ложкой во рту, как Моник и Этьен, и впустую прожигают свою бессмысленную жизнь, а другим, добрым порядочным людям, всю жизнь приходится бороться за свой кусок хлеба. Федор горько вздохнул и положил на стол «Око», которое все это время бездумно по привычке держал в руках. «Надо работать!» — твердо сказал он себе и взялся за книгу.

Сны Федору снились в эту ночь самые радужные, полные надежд и ожидания счастья.

Действительность следующего дня его отрезвила. Во-первых, квартирная хозяйка подняла цену, долго зудя о том, как все дорожает день ото дня, а ей, вдове, тоже надо жить. Прощелыга бессовестная, уж Федору-то хорошо известно, как она бедствует! Недавно купила своему зятю новое авто. Мерзавка.

Во-вторых, бакалейщик поднял цены на все товары. Скоро муку на воде разводить придется. Про мясника и говорить нечего. Капиталы Федора таяли день ото дня. А тут еще месье Леру отказался от уроков латыни, которые Федор давал его сыну, прыщавому юнцу с деревянной головой. Это, конечно, были гроши, но копейка, как известно, рубль бережет, так что в сложившихся обстоятельствах потеря этих грошей была весьма некстати. «Может, дать объявление в газету по поводу уроков, вдруг повезет?» — размышлял Федор, шагая в сторону университета, хотя сейчас такая жесткая конкуренция, не то что студенты, преподаватели университета не прочь подзаработать уроками. Что делать?

Ах, как бездумно он провел свой первый год в Париже, сколько впустую потрачено было времени и денег! Каким дуралеем он был! Федор шагал по бульвару, погруженный в свои мысли, не замечая окружающего, когда со всех сторон послышались крики, женский визг, скрип рессор, клаксоны, поднялась суматоха. Федор оглянулся и замер от ужаса.

В десятке метров от него какая-то напуганная лошадь, скинув возницу, неслась напролом поперек движения прямо на открытый автомобиль, застрявший среди прочих машин и экипажей. Сидевшие в салоне пассажиры вовремя разбежались, водитель злополучного авто тоже успел выскочить, но на заднем пассажирском сидении осталась девушка, почти ребенок. Насмерть перепуганная, с округлившимися глазами, онемевшая от страха. До столкновения с несущейся лошадью и неуправляемым экипажем оставались мгновения.

Что дернуло Федора сорваться с места, он и сам потом понять не мог. Героем он не был, никогда им быть не стремился. Но тут он, отбросив портфель с книгами, оттолкнув зевак, кинулся к девушке, резким мощным рывком распахнул заклинившую дверцу и, схватив девицу в охапку, перекинул ее через себя. В следующую секунду раздался грохот столкновения, его ударило в бок, послышался треск, ржание, снова удар, он упал на мостовую, почувствовал резкую боль в плече и едва не потерял сознание.

Лошадь, попав в ловушку из машин и экипажей, все еще билась и ржала, но к ней уже подоспел кучер. Вокруг Федора собралась толпа. Перепуганная девушка поднялась на ноги и, пошатываясь, подошла к своему спасителю. Она опустилась рядом с ним на колени и, вся дрожа, пробормотала:

— Благодарю вас месье. Вы целы?

Откуда-то появились журналисты, фотограф с треногой. Федор попытался сесть, плечо пронзила острая боль. Подъехала карета скорой помощи. Журналисты, окружившие Федора и спасенную девушку, не давали медикам протолкнуться к пострадавшим. В конце концов с помощью полисмена, кое-как растолкав назойливых репортеров, пострадавших загрузили в машину, кто-то сунул Федору в руки его портфель, кто-то подобрал шляпу.

В больнице после бестолковой суеты и долгих расспросов появился врач, вправил вывихнутую руку, наложил повязку, и Федора отправили домой.

И зачем только он полез? Почему ему не стоялось спокойно на тротуаре? — вопрошал себя раздраженно Федор, трясясь в автобусе. Что ему теперь делать? Пострадавшая рука была правой, это вызывало массу неудобств, простые вещи вроде одевания, умывания и даже приема пищи превращались в серьезную проблему. А впереди еще экзамены, и денег нет.

Федор хмуро смотрел в окно, когда судьба нанесла ему последний в этот день сокрушительный удар, очевидно решив окончательно его добить. Не доезжая нескольких остановок о дома, он увидел сидящую за столиком кафе Анну в компании высокого молодого человека, добротно одетого, приятной располагающей наружности. В этот миг Федор пожалел, что легко отделался в недавнем происшествии, лучше бы он расшиб голову или сломал что-нибудь, чтобы лежать сейчас спокойно в больнице и ничего не видеть.

Вечер Федор провел отвратительно. Плечо ныло, раскалывалась голова, на сердце лежала тяжесть. Никаких счастливых мелодий, никаких радужных фантазий. Жизнь жестока и несправедлива. Нет в ней счастья простому человеку. С этими горестными мыслями Федор уснул.

Утро выдалось невеселое, пасмурное, за окном моросил мелкий противный дождь. В университет Федор решил не ходить. Кое-как оделся, сварил себе кофе и послал консьержа за круассанами. А, плевать уже на расходы! — махнул он рукой, если что, переедет куда подешевле, в какой-нибудь тесный клоповник с ведром вместо клозета, в конце концов, так живет большая часть его соучеников.

Федор в отвратительном настроении жевал круассаны, когда в дверь постучали.

Молодой человек с удивлением пошел открывать. Гостей у него не бывало, квартирная хозяйка уже заходила к нему вчера, кого же это принесло на сей раз?

На пороге стоял незнакомый господин. Статный, широкоплечий, дорого одетый, с одутловатым, гладко выбритым лицом и властным взглядом холодных серых глаз.

— Месье Липин?

— Да, чем обязан? — с некоторым любопытством спросил Федор.

— Бертран Дюваль, вот моя визитная карточка, — протянул он Федору сделанный из дорогой шелковой бумаги прямоугольник с четкими, как сам господин, буквами.

«Господин Бертран Анри Дюваль. Кавалер ордена Почетного Легиона. Шоколадная фабрика “Дюваль”».

Король шоколада? Федор с удивлением взглянул на посетителя: интересно, что его принесло и как он вообще сюда попал?

Господин Дюваль тем временем внимательно изучал Федора. Задержал взгляд на подвязанной руке и поинтересовался:

— Я могу войти?

— Разумеется. Прошу.

— Вчера днем вы спасли мою дочь, вытащив ее из авто, когда этот обормот шофер бросил бедную девочку на произвол судьбы. Я вам благодарен.

— Так это была ваша дочь? Право, я был рад помочь мадмуазель. Просто не мог поступить иначе. — Галантно и не совсем искренне ответил Федор.

— И тем не менее я у вас в долгу, а это мне несвойственно. И сколь бескорыстен ни был ваш поступок, я тем не менее считаю себя вам обязанным. Ваше лечение будет оплачено, в машине дожидается мой личный врач, он вас осмотрит, — категоричным тоном продолжил месье Дюваль. — Я навел о вас справки и выяснил, что в скором времени вы заканчиваете университет. Сейчас непросто устроиться, особенно молодому человеку без связей, я помогу вам найти хорошее место. Моя протекция многое значит.

— Благодарю вас, месье, но, право, не стоит…

— Далее, — продолжал свою речь месье Дюваль, не обратив внимания на слова собеседника. — Моему младшему сыну нужен учитель по истории и латинскому языку. Уверен, вы отлично справитесь. Оплата вас устроит. На визитке указан адрес, вы сможете приступить к занятиям, как только будете здоровы. Доктор Нуаре сообщит мне об этом. А это ваше вознаграждение за храбрость. — Он достал из внутреннего кармана пальто пухлый конверт и положил его на стол.

— Благодарю вас, но это лишнее, — гордо воскликнул Федор, решительно возмутившись.

— Вижу, я в вас не ошибся, — с удовлетворением кивнул месье Дюваль. — Поэтому прошу вас принять в знак уважения. Вы благородный молодой человек, в вас есть стержень, вы прекрасно воспитаны, и потому вам нелегко живется. Примите от меня это в знак благодарности, вы сделаете мне одолжение, — чуть мягче проговорил он, и Федор согласился. В конце концов, он жизнью рисковал, а с этого господина не убудет. А гордость — это привилегия богачей, ему же надо чем-то за квартиру платить.

Выздоровление Федора шло своим чередом, на занятия он все-таки ходил и в русский ресторанчик на обеды захаживал. Имея в кармане премию от господина Дюваля, он мог позволить себе эту роскошь.

Анну в ресторане он повстречал буквально на следующий день после судьбоносной аварии. Она обедала с отцом и, кажется, узнала его, потому что сперва долго рассматривала, а потом показала отцу, а тот уже достал газету, на одной из первых страниц которой была заметка о его «подвиге»: «Русский эмигрант спасает наследницу миллионного состояния из-под копыт взбесившейся лошади» и его фотография крупным планом, а чуть ниже общее фото места происшествия. Ну и изображение шоколадной наследницы.

Признаться откровенно, Федору очень польстило, что его узнали. Все-таки в газетной статье он представал героем, да и рука на перевязи добавляла ему импозантности. Пожалуй, у него все же есть шанс, решил Федор, к тому же неизвестно, кем приходится Анне тот высокий холеный тип, с котором он видел ее в кафе. Оставалось только придумать, как познакомиться с девушкой.

Но Федор волновался зря, судьба сама подкинула ему подходящий случай. Когда Анна с отцом закончили обедать, Федор последовал за ними без всякой определенной цели, просто чтобы продлить удовольствие видеть ее. Вскоре девушка простилась с отцом, тот, очевидно, отправился на службу, а она направилась в сторону Сорбонны. Федор припомнил, что сегодня должна состояться очередная открытая лекция какого-то американского профессора, посвященная американской литературе. Молодой человек изначально туда не собирался, в его планах были усердные занятия и подготовка к предстоящим экзаменам, но теперь он передумал и направился вслед за Анной.

Пробираясь вдоль рядов к свободному месту, она споткнулась и уронила сумочку, а следовавший за ней Федор проявил завидную расторопность и поднял ее. Когда девушка принимала из его рук сумочку, их глаза встретились, и она, улыбнувшись, сказала ему по-русски: «А я вас узнала!» Так и познакомились. Легко и просто. А после лекции Федор пошел ее провожать, по пути они прогулялись по Люксембургскому саду, потом зашли выпить кофе, и через несколько часов ему стало казаться, что они знакомы вечность. Лишь один вопрос остался неясным: кем Анне приходился давешний молодой человек?

Глава 13

3 апреля 2023 г. Санкт-Петербург

Наконец-то снег окончательно растаял, а весна прекратила дурить и взялась за дело. Солнце слепило. Ошалелые воробьи с восхода солнца и до самой темноты оглашали улицу счастливым громкоголосым щебетом, почки набухали, ветер носил пыль и песок по дворам и проспектам, с Невы тянуло свежестью, небо стало высоким и пронзительно голубым. Весна!

— Ох, до чего же на работу неохота! — потянулся Андрей, стоя у окошка и глядя на залитый солнцем двор.

— Ну так не ходи. Возьми отгул. Заодно на дачу смотаемся, отвезем кое-что, — тут же ухватилась за блеснувшую возможность жена.

— А тебе что, на работу не надо?

— И я отпрошусь. Съездим, развеемся, можно с собой термос взять, я свиных отбивных нажарю. Эм? — В ее глазах горел луч надежды.

— Нет, — c сожалением погасил его Андрей. — Не сегодня. Вот дело Щелокова — Кулебина раскрою — и съездим.

— К тому времени другое дело появится, — отмахнулась жена.

И она была права. Но сегодня Андрею категорически не хотелось отвлекаться от дел, у него только-только начало что-то складываться. Нельзя терять волну.

Итак. Соловьева, Фролкин, Щелокова, с ними более-менее все ясно. Остался Столяров. Был ли у него мотив?

Андрей уже сидел у себя в кабинете и бездумно щелкал клавишами ноутбука.

Если послушать Столярова, то глубоких чувств к Щелоковой он не испытывал, жениться не собирался и отношения хотел закончить. А если он наврал?

Допустим, он хотел жениться на Щелоковой, вопреки здравому смыслу, все-таки она старая для него, да и погулять любит, но все же, что ему мешало? Несогласие Щелоковой? Щелокова цеплялась за состоятельного мужа? Столяров ревновал и решил принять кардинальные меры? Чушь. Он не пылкий Ромео, да и она не Джульетта. К тому же старше его. Да и не похож ни один из них на страстно влюбленного человека. Что тогда?

Деньги Щелокова? Может быть. Надо навести более подробные справки о финансовом положении Столярова. А может, между Щелоковым и Столяровым были старые счеты, о которых даже жена не знала, и это убийство все же было местью? «Что-то меня в дебри понесло», — одернул сам себя Андрей. Месть отметаем, любовь тоже. Остаются деньги.

Итак, что у нас имеется на гражданина Столярова? Информацию он запросил заранее. Квартира двухкомнатная на Петроградской стороне, в сравнительно новом доме. Машина БМВ, почти новая, кредит за машину почти выплачен, осталась пара месяцев, и он будет закрыт, просрочек по платежам нет. Жены нет, детей нет. Работа есть, зарплата есть. Может, он игрок? А может, дело не в нем, может, у него имеется сестра, которая была влюблена в Щелокова, например, забеременела, а тот ее бросил, как Соловьеву, и Столяров решил отомстить?

Ну-ка, что у нас с родственниками? Мать — пенсионерка, живет в собственной двухкомнатной квартире в Невском районе. Отец умер два года назад. У стариков имелась дача, машина. Есть сестра, младшая, замужем, двое детей, преподаватель английского языка, муж — банковский служащий, трехкомнатная квартира, не ипотека, есть машина. В целом, картина благополучная. Не подкопаешься. Но со счетов сбрасывать не будем, да и алиби надежного у Столярова нет.

И все же из всех четверых только у Фролкина было криминальное прошлое, остальные трое — законопослушные граждане с чистой биографией. Так что начнем с него.

К Кулебиным Андрей приехал только к обеду, предварительно позвонив и предупредив о своем визите. Особенно настаивая на присутствии при разговоре господина Фролкина. Лариса Яковлевна при упоминании о брате начала нервничать, но на встречу все же согласилась.

— Проходите, — не слишком любезно пригласила она Андрея в комнату. — Слушаю вас.

— А где ваш брат? По телефону я предупреждал, что хотел бы с ним пообщаться.

— Его пока нет, — усаживаясь на диван, сообщила Лариса Яковлевна.

— Хорошо, начнем без него. Скажите, вы в курсе, что у вашего брата были финансовые затруднения?

— Затруднения? Не заметила. Он успешный бизнесмен, у него свой дом на Кипре, фирма, — нервно дернув плечом, сообщила Лариса Яковлевна.

— То есть денег у вас в долг он не просил?

— Боже! Какие у меня могут быть деньги? Я не работаю уже лет пятнадцать, того, что мне Валера давал, едва на жизнь хватало, — с обидой в голосе сообщила вдова. — Спасибо детям, не бросили, то сын поможет, то дочь, а так хоть по миру иди.

— Понятно. А вы не в курсе, ваш брат не пробовал обращаться к Валерию Николаевичу? Возможно, просил в долг или хотел, чтобы тот повысил вам содержание? Или пытался уговорить его вернуться в семью?

— В семью? Да кому он тут нужен, кобель! Я ему лучшие годы своей жизни отдала, у меня знаете, сколько поклонников было? — с неизбывной обидой в голосе чуть истерично воскликнула Лариса Яковлевна. — А я его выбрала, двоих детей ему родила. Вырастила. Воспитала. А он? Сколько я для него сделала! Болел — лечила, то компрессы, то отвары. То пиявки, то банки, то массажи, то припарки, то притирки, нытье его слушала, обедами вкусными кормила, стригла, за костюмами следила, всегда ходил опрятный, модный, дома чистота, уют, ни изменила ни разу за всю жизнь, ни скандалов не было, ни ругани, и что? Когда состарилась, выбросил, как старую тряпку. Кому я теперь нужна? А надеялась старость с ним встретить, думала, будет на кого опереться, — жаловалась она со слезами в голосе. — Хорошо хоть дети выросли заботливые. Не бросают.

— Остается вам только позавидовать, — тактично заметил Андрей. — И все-таки о вашем брате. Чем он занимается в России?

— Ну чем занимается человек, когда приезжает к родственникам в гости? — пожала плечами Лариса Яковлевна.

— Вот именно. Чем? — не стал ей помогать Андрей.

— Общался с родственниками, ходил в гости.

— А кроме вас и ваших детей у него еще родственники имеются?

— Нет. Отец умер год назад, а мама еще раньше.

— Чем же он в таком случае занимался здесь полтора месяца? Навестил вас, племянников, а дальше? Эрмитаж и Русский музей его, я думаю, уж простите, мало интересуют, так же как и Мариинка. С вашими детьми, насколько я знаю, он не очень близок. Что его удерживает так долго в Петербурге?

— Саша вырос в Петербурге. Здесь прошла большая часть его жизни. У него есть друзья, одноклассники, знакомые. Он ходит в гости, просто гуляет по городу, и вообще, я не понимаю смысла ваших вопросов, — все больше раздражалась Лариса Яковлевна. — Навестить родственников — это теперь преступление? Я знаю, что в молодости он был связан с очень опасными людьми, ему даже хотели предъявить обвинение в каких-то ужасных преступлениях, но это все было неправда. Просто он был очень молод и связался не с той компанией. Дак тогда времена были такие ужасные, многие молодые люди совершенно потерялись в жизни. Но Саша был не такой, как те бандиты. Он родителям всегда помогал, даже нам с Валерой по первости, когда у Валеры с работой было плохо, а у меня декрет был. И вообще, Саша задержался в связи со смертью Валерия. Сперва на похороны, а теперь чтобы меня поддержать.

— Да уж, ваш брат и правда был примерным гражданином. И друзья у него были ответственные, половина из них сидит, вторая на кладбище, причем свои же их туда и отправили, — не сдержался Андрей. — Ну да ладно, сейчас мы не об этом. А вы не знаете, с кем именно из друзей встречался ваш брат?

— Я не в курсе, это его друзья, не мои.

— А как часто он с ними встречался? Может, у него были какие-то деловые интересы?

— Ну да, — припомнила Лариса Яковлевна. — Он действительно разговаривал о каких-то делах, кажется, у него в фирме были какие-то неприятности с русскими партнерами. Я слышала, как он пару раз ругался по телефону. Они подвели его, не выполнили какие-то обязательства. Я точно не в курсе, у меня свои заботы, — словно оправдываясь, пояснила она, — но мне кажется, они вовремя не переводили деньги или заказ не выполнили, он пытался с ними встретиться, но там что-то не ладилось.

— Гм. А где сейчас ваш брат?

— Я точно не знаю. Он ушел с утра. Обещал скоро вернуться, и вот до сих пор нет. — Лариса Яковлевна беспокойно посмотрела на часы.

Но тут раздался звонок в дверь, и она с облегчением выдохнула.

— А вот и он. Сашенька, — поспешила в прихожую Кулебина, — а у нас тут гость из полиции, тот сотрудник, что расследует убийство Валеры. Он с тобой поговорить хочет.

Голос Ларисы Яковлевны звучал обыденно, но Андрей предположил, что слова эти сопровождались богатой мимикой.

— Здрасте.

Саня Острый, он же Александр Яковлевич Фролкин, за годы эмиграции постарел, раздался в талии, грубоватые резкие черты лица его расплылись, смягчились, а вот глаза были настороженными, жесткими и смотрели на Андрея то ли с вызовом, то ли с угрозой.

— Здравствуйте. Капитан Лушин, следственный комитет. Присаживайтесь, господин Фролкин, — предложил Андрей.

Тот было хотел отпустить в ответ какую-то грубость, но передумал и просто молча уселся рядом с сестрой на диван.

Фролкин был кряжистым, крупным мужчиной, и классический костюм, в который он был одет, тут же натянулся на его плечах и спине, когда он согнулся, сложив сцепленные в замок руки на коленях.

— Ну и что от меня надо? — Манеры Фролкина за годы жизни на чужбине изящества не обрели.

— Во-первых, я хочу, чтобы вы ответили, на каком основании угрожали Алисе Рачковой и требовали от нее немедленно освободить квартиру?

— Настучала, сучка? — Последнее слово Фролкин пробубнил себе под нос, но присутствующие его все же расслышали.

— Саша, ты ездил к этой особе, но зачем? Никита же ясно сказал, что сам разберется, — всплеснула руками Лариса Яковлевна, хотя глазки ее довольно блеснули.

— Хотел помочь. А то Никита у нас парень мягкий, не хватало, чтобы эта шалава начала его за нос водить, — хмыкнул Фролкин. — А сестре деньги нужны, она же не миллионерша, ей жить не на что.

Лариса Яковлевна благодарно взглянула на брата, можно сказать, прослезилась от умиления.

— А что же вы ей не одолжите, вы же успешный бизнесмен, могли бы помочь сестре, даже безвозмездно, — глядя в глаза Фролкину, предложил Андрей.

— Ой, ну что вы, это лишнее, у меня пока есть деньги, да и дети… Что вы, — кинулась на защиту брата Кулебина.

— Вот видите, ваша помощь не требуется. А вы так подставились. Ведь Рачкова может и заявление написать в полицию…

— Это была шутка. Неудачная. Я могу извиниться, — нелюбезно улыбнулся Андрею Фролкин.

— Скверная шутка. Так что вас привело в Россию, господин Фролкин, ностальгию мы сразу исключаем?

— Соскучился, хотел с сестрой повидаться.

— А с кем из прежних знакомых вы виделись? Сестра говорит, что вы встречались с прежними приятелями, что у вас неприятности с бизнесом.

Фролкин коротко, но выразительно взглянул на сестру, та заерзала.

— Неприятностей нет, это Лариса перепутала, обычные рабочие вопросы, а до того, с кем я встречался, вам-то что? Это мое личное дело. С Рачковой виноват, извиняюсь, а остальное вас не касается, — отрезал Фролкин и был прав, предъявить ему было нечего.

— Что вы делали в день убийства Кулебина с утра и до часа дня?

— Встал, позавтракал, послонялся по квартире и пошел прогуляться.

— Во сколько именно вы пошли прогуляться?

— Не знаю, может, в двенадцать, а может, в час, я время специально не засекал.

— И когда вернулись?

— Не помню. Может, в четыре, может, в пять. Я же не знал, что мне алиби понадобится.

— Лариса Яковлевна, а вы не помните, во сколько точно ваш брат ушел из дома?

— Нет, не помню, но около часа, — твердо ответила Кулебина.

Заставить их говорить правду у Андрея способа не было, нужны были посторонние свидетели, а где их взять, да еще спустя столько времени? Тупик. А рыльце у Фролкина в пушку, это Андрей нутром чувствовал, только как к нему подобраться?

Мыслей, как назло, не было ни одной. Может, заняться пока кем-то другим, а Фролкин себя так или иначе проявит? Эх, и почему только на ножах, которыми убили Кулебина и Щелокова, отпечатков не было?

Может, посмотреть в архиве заключения судмедэкспертов по старым делам, по которым Фролкин проходил, сравнить почерк? Хоть какая-то зацепка.

И надо бы проверить, кто из старых приятелей Фролкина жив-здоров и в Петербурге обретается. По словам сестры, у него были какие-то нелады с партнерами, а что у Фролкина за партнеры могут быть, и без экспертов ясно. Неясно пока, какое к этому всему отношение имел Кулебин?

А может, бывший родственник задолжал Фролкину, а отдавать отказался? Расходы у него непомерно возросли с началом новой семейной жизни, это все признают. А Фролкина тоже прижало с деньжатами, все-таки кризис финансовый идет, и в Европе тоже, он приехал спросить должок, Кулебин заартачился, ну и того?

Денег он таким образом, конечно, не вернет, зато должника наказал, как в девяностые привык, ну и за сестру расквитался. А что, в этой версии что-то было. Щелоков, соответственно, был ненужным свидетелем. Осталось Фролкина прижать, только вот зацепиться не за что. Может, его старое дело полистать, там какая-нибудь зацепка обнаружится? Может, у них были в прошлом какие-то деловые связи с покойным шурином? Какое-нибудь общее предприятие, фирмочка, хоть что-нибудь.

Андрей сидел в душном кабинете с открытым окном и ругал на чем свет стоит коммунальные службы, которые кочегарили батареи на полную мощность, как в самые страшные морозы не кочегарили. Больше всего на свете хотелось выбраться из кабинета на свежий воздух, но именно сегодня приходилось сидеть сиднем и копаться в бумажках. Хоть бы результат от этого был, вздыхал Андрей, утирая пот рукавом рубашки.

Никаких упоминаний Кулебина в деле не было, хоть сверху вниз читай, хоть снизу вверх, хоть справа налево, хоть наоборот. Но что-то в деле Андрея зацепило. Вот только что? Он так был зациклен на Кулебине, что вовремя не сообразил, не понял. Что же это было? Андрей еще раз пробежал глазами страницы дела, допросы, подшитые документы и наконец нашел. Вот оно!

Столяров! Александр Дмитриевич. Год рождения… Нет, это не совпадение и не однофамилец. Что же это? Что ж вы тут толком ничего не пишите, какую роль в группировке играл Столяров? Эх, блин, кто ж это дело вел, навешать бы ему по шее! Не дело, а недоразумение. Интересно, этот горе-следователь Лопатин еще трудится или уже на пенсии кайфует?

Лопатин еще трудился, и хотя звание у него было теперь повыше, кабинет попросторнее, но встретиться с Андреем он согласился.

— Ну, было дело, я тогда только универ окончил, вот на меня и валили все что ни попадя. Тухляк всякий. Но по этой группировке я не один работал. На меня скинули дело Фролкина, но по нему ничего толком соорудить не удалось, он тогда выкрутился, — откинувшись на спинку кожаного рабочего кресла и вольготно разложив по плечам обрюзгшие с годами щеки, делился Лопатин. А Андрей, глядя на него, отчего-то думал, что дело Фролкина развалилось неспроста, уж как-то больно неловко оно было составлено, словно шито белыми нитками, словно купюры между листами дела просвечивали. Видно, помог кто-то Фролкину выпутаться. А ведь если вчитаться, то на нем не менее трех трупов, и доказать его причастность вполне можно было, вполне.

Но Андрей явился в высокий кабинет не для того, чтобы читать морали или разбираться в старых прегрешениях недобросовестного коллеги. Его интересовал Столяров.

— Столяров? — вертя в руках копию страницы дела, соображал Лопатин. — Столяров… — Гм. Ах да, вспомнил. Короче, он был то ли одноклассником Фролкина, то ли другом детства, тот его вроде как хотел задействовать, но, видно, не успел, мы их тогда взяли, а по делу он сперва как свидетель проходил, а потом выяснилось, что он толком ничего еще и не знал.

— Друг детства, говорите? Очень интересно.

Вот она, связь Кулебина и Щелокова! Друзья детства. Чем это может помочь в раскрытии дела, Андрей пока не понимал, но такая связь — уже кое-что. Надо бы вызвать к себе любезного и законопослушного господина Столярова и побеседовать с ним для начала. Вот что.

Столяров заехал к Андрею после работы. Как всегда вежливый, опрятный, с доброжелательным выражением лица. Прямо чиновник новой формации: сытый, холеный, вежливый и абсолютно бесполезный. Ну, насчет пользы это мы еще, конечно, посмотрим.

— Александр Дмитриевич, скажите, вам знаком некто Фролкин Александр Яковлевич?

— Фролкин? Сашка? Вы моего бывшего однокашника имеете в виду? — с удивлением уточнил Столяров. — Знаком, конечно. Только мы уже лет сто с ним не виделись.

— А точнее?

— Когда точно виделись? — Столяров определенно не понимал, что именно интересует Андрея и какое отношение Фролкин имеет к происходящему, или очень хорошо играл, что тоже не исключается.

— Ну, если точнее, году этак в девяносто восьмом, мы тогда только школу окончили, я еще в армию не успел уйти.

— И что вас свело?

— Да ничего особенно. А впрочем, — внимательно взглянув на Андрея, проговорил задумчиво Столяров, — я в школе активно занимался спортом, а именно боксом, был даже чемпионом города один раз. А Фролкин тоже занимался, правда, пятиборьем и вроде еще чем-то, и на этой почве связался с одной компанией, с бандитами, проще говоря. Рэкетом они там промышляли, может, еще чем посерьезнее, я разобраться не успел. Но жил Сашка хорошо, машину себе купил «девятку», куртку кожаную, цепь золотую на шею и вообще во дворе у нас считался крутым. Он старше меня был года на три, мы в одном подъезде жили, в одной школе учились. Ну и вот подошел он ко мне как-то во дворе и говорит, ты, мол, Сашка, парень здоровый, спортивный, нам такие нужны, не хочешь бабла поднять полегкому, ну или что-то в этом роде. Я дурак молодой был, да и время, сами понимаете, в общем, он меня познакомил с какими-то людьми. С бригадиром, наверное, я не знаю. Порекомендовал, взял с собой на какую-то гулянку с водкой и девочками, вроде как все круто было, но противно, мне еще тогда не очень это все понравилось, но я хорохорился, как же, крутыми все стать хотят. Потом он меня на какие-то разборки взял, мы там с кем-то дрались, а может, и просто били кого-то, наверное, деньги выбивали. Было как-то мерзко, но я уговаривал себя, что так надо. А потом у них неприятности случились, у бандитов этих, на мое счастье. Фролкина посадили, меня пару раз на допросы вызывали, но вроде обошлось, повезло дураку, а тут еще повестка в армию пришла. Мать меня туда с радостью отправила, боялась, как бы я в тюрьму не загремел. Ну, а Фролкина тогда отпустили, и вскоре он куда-то уехал, говорят, за границу, на Кипр вроде. Вот и все.

— Больше вы его не видели?

— Нет.

— А фамилия Кулебин вам о чем-то говорит?

— Нет, вы уже спрашивали меня при нашей прошлой встрече.

— Да, но теперь выяснилось, что Кулебин был зятем вашего приятеля Фролкина, его родная сестра была замужем за Валерием Кулебиным.

— Простите, но она была старше Фролкина, и я с ней никогда не общался и подробностями ее личной жизни не интересовался. Хотя в лицо, конечно, знал. У нас был большой подъезд, девять этажей по семь квартир на этаже, я не всех соседей знал.

— Понятно. Значит, в этот приезд Фролкина в Россию вы с ним не встречались?

— А он приезжал? Нет.

— Скажите, у Фролкина были близкие приятели, которые тогда, в конце девяностых, не сели?

— Я плохо знал его компанию, как я уже говорил, он был старше меня, в юности это важно. У нас были разные компании, — пожал плечами Столяров. — Насколько я помню, был у него друг еще со школы, потом они вроде разошлись, когда Фролкин к бандитам подался. Сергей тогда в институт поступил, но до этого они всю жизнь дружили, сколько я помню.

— Как полное имя этого Сергея?

— Борисов Сергей, он в соседнем доме жил, в девятнадцатом. Квартиру, уж извините, не помню.

Не густо.

С Сергеем Геннадьевичем Борисовым Андрей встретился в его офисе. Небольшая фирма, занимающаяся загородным домостроением, располагалась на выезде из города, в маленьком симпатичном домике на территории выставочного комплекса. Судя по рекламе, именно такие домики и предлагала своим клиентам фирма в нескольких вариациях, от совсем крошечных до настоящих особняков.

— Это вы из полиции? Проходите. — Борисов сам вышел навстречу гостю. — Присаживайтесь, слушаю вас.

— Я по поводу Фролкина.

— Да, вы говорили. Но, признаться, не понимаю, почему вы обращаетесь ко мне. Мы давно уже не приятели, даже не помню, когда с ним виделись последний раз.

— А разве в этот свой приезд он с вами не встречался?

— Он был в России? Нет. Как вы правильно заметили в телефонном разговоре, мы были друзьями детства, но с тех пор много воды утекло. Дружба наша стала разваливаться, когда я в институт пошел, а он в бандиты.

— И что же, совсем с тех пор не общались?

— Общались, конечно, но прежней дружбы уже не было, слишком уж разные у нас были интересы. Потом его посадили, потом он из страны сбежал.

— Сбежал?

— Ну да. То ли от следствия, то ли от дружков своих, во всяком случае, так у нас во дворе говорили, — пожал крупными покатыми плечами Борисов, он вообще был крупным, тяжеловесным, с седыми густыми усами, делавшими его похожим на моржа. Очень добродушного моржа. — Потом он, конечно, вернулся. Звонил, мы с ним даже встречались, но это было уже не то. У него своя жизнь, у меня своя. Хотя он меня даже в гости к себе на Кипр приглашал с семьей, и мы даже один раз ездили.

— Ясно. Ну а скажите, может, вы в курсе по старой дружбе, у Фролкина с мужем его сестры какие были отношения, может, у них бизнес был общий?

— Понятия не имею, знаю только, что Сашка через Кулебина деньги сыну переводил с Кипра или еще как-то передавал.

— Сыну? У него что, сын в России есть?

— Ну да, взрослый уже.

— Поподробнее, пожалуйста.

— Сын Артем. Сашка с Ленкой еще в школе встречались и после школы продолжили. Когда его посадили, она беременная была, хоть женаты они и не были. Но она считалась его официальной подружкой. Потом Сашка сбежал, а она сына родила. Мать Сашкина ему написала, тот стал деньгами помогать, хотел их с сыном к себе забрать, только у него сразу не получилось. Да и Ленка, мне кажется, не очень хотела к нему ехать, после того что о нем стало известно.

— А что о нем стало известно?

— Ну, — замялся Борисов, — что он несколько человек убил. Мать его целый год стеснялась во двор выходить.

— Ясно, и что дальше эта Ленка?

— Я, пока с родителями жил, часто ее видел, она рассказывала, что Сашка ей деньги на ребенка присылает, через Кулебина передает. Потом, я знаю, когда он сам приезжал, он с сыном виделся. Лена к тому времени уже замуж вышла, а Сашка, насколько я знаю, так и не женился. Артему сейчас уже лет двадцать, университет окончил. Мама говорила, что она Лену видела месяц назад или около того, та хвасталась. И говорила, что учебу сыну именно Кулебин оплачивал.

— А ваша мама их тоже хорошо знает?

— Ну конечно, мы все в одной компании с детства, и родители наши знакомы были. И до сих пор в старом доме живут.

— Понятно. Ну а больше вы о делах Фролкина, его знакомых, партнерах по бизнесу ничего не знаете?

— Нет.

— А знаком вам Александр Столяров? Кажется, он тоже был вашим соседом по двору?

— Столяров? Александр? — нахмурился задумчиво Борисов. — А, высокий такой, белобрысый, он помладше нас с Сашкой был. Помню. Только мы с ним почти не общались.

— А может, они с Фролкиным общались?

— Нет, насколько я знаю, — покачал головой Борисов. — Но вообще, когда Сашка в бандиты подался, он почти всех спортивных ребят с нашего двора пытался под себя собрать, может, хотел свою банду организовать? Не знаю. Но думаю, мог и к Столярову подкатывать, тот был парень спортивный, но вроде у них не срослось, я потом Столярова во дворе видел, парень как парень. А вообще не знаю.

Ну и что полученная информация дала ему с точки зрения раскрытия дела? Да ничего. У Фролкина есть сын, с которым он почти не общается. Кулебин платил за его учебу, потому что Фролкин переводил через него деньги. Хотя… лет десять назад это было, пожалуй, понятно, но сейчас он мог сам напрямую переводить эти деньги или сыну, или его матери без всяких проблем. К чему такие сложности, зачем задействовать Кулебина? Если только у них не было в России общего бизнеса и не проще было платить с его российских доходов, нежели переводить из-за границы. В этом логика была. Может, встретиться все же с этой Леной? Андрей взглянул на часы, вздохнул и вырулил на трассу.

А еще, пожалуй, стоит поинтересоваться у Марины Щелоковой, не была ли она случайно знакома с Оксаной Соловьевой, чем судьба не шутит? Может, Соловьева обращалась к ней по поводу своей беременности? Или… или… в общем, стоит спросить.

— Да что же ты делаешь! Козел! — разразился злой руганью Андрей, когда его внаглую подрезал новенький «Мерседес», выскочив из подмышки и едва не спровоцировав аварию. — Поймать бы тебя, гада, и морду набить! — сигналя вслед наглецу, грозился Андрей. — Расплодилось вас, дармоедов, на дорогих тачках, совсем оборзели! Ездят как хотят.

Глава 14

5 апреля 2023 г. Санкт-Петербург

— Оксану Соловьеву? Ну конечно знаю, а при чем тут она? — с удивлением поинтересовалась Марина Щелокова. Она была немного бледновата и не так оживленна, как обычно.

— А как вы с ней познакомились?

— Мы делали ремонт в прошлом году, нужен был дизайнер, подруга посоветовала Соловьеву. Так и познакомились.

— Это она разрабатывала дизайн вашей квартиры, вот этой? — с удивлением оглядываясь по сторонам, уточнил Андрей.

— Ну да, а что вас смущает? По-моему, неплохо получилось. — Щелокова тоже огляделась.

— Неплохо. Даже очень хорошо, — искренне согласился Андрей. — А вы знали, что Соловьева была любовницей вашего мужа? Насколько я понимаю, последней.

— Нет. Он такую информацию обычно не обнародовал. Но… охотно верю, она была вполне в его вкусе.

— Редкая женщина стала бы говорить об этом с таким спокойствием, — заметил Андрей.

— Я уже рассказывала вам о наших отношениях с мужем, не вижу смысла повторяться, — холодно ответила Щелокова.

— Вы правы. А о беременности Соловьевой вы тоже не знали?

— Нет.

— Возможно, после смерти Павла Евгеньевича она пыталась связаться с вами?

— Нет. Ничего подобного не было. Значит, она была беременна от Павла? — приподняв задумчиво брови, уточнила Щелокова.

— Она и сейчас беременна.

— Ну что ж, желаю ей счастья. Она женщина умная, самостоятельная, справится.

Прозвучали эти слова довольно жестко.

— Скажите, как, по-вашему, мог отреагировать на такое известие ваш муж?

— Вы имеете в виду беременность любовницы? — Щелокова возвела глаза к потолку и после недолгой паузы ответила: — Думаю, предложил бы аборт. Разводиться, во всяком случае, из-за Оксаны он бы не стал. В его поведении и отношении к нам с детьми за последние полгода я не заметила никаких изменений. В крайнем случае предложил бы некую материальную помощь, скорей всего, весьма умеренную. Но думаю, уговорил бы на аборт.

Похоже, Щелокова хорошо знала своего мужа.

— А как бы вы отреагировали, если бы Оксана Соловьева явилась к вам с известием о своей беременности? Еще до убийства вашего мужа.

— Никак. Предложила бы ей разбираться с ним, — пожала плечами Щелокова. — На развод уж точно подавать бы не стала. И вообще, терпеть не могу все эти бабские свары.

Миленько. Прям вот миленько. Люди новой формации, отношения иного порядка, лишенные мелочной суеты и дрязг, с непонятным самому себе раздражением думал Андрей, спускаясь по лестнице. Семейство Щелоковых вызывало у него устойчивую антипатию. Он даже не мог решить, кто его раздражает больше, Кулебины или Щелоковы. И те и другие бесили по-своему, каждый в своем ключе.

Итак, что мы имеем? Фролкин знает Столярова, Столяров знает Щелокову, Щелокова знает Соловьеву, осталось проверить, знает ли Соловьева Фролкина, во будет номер, если да! — усмехнулся про себя Андрей.

А если правда знает, что это опять-таки дает ему? Круговое убийство, в котором не найти мотива. Потому что, например, Соловьева грохнула незнакомого ей Кулебина, а Фролкин пришил, например, Щелокова? Что-то его сегодня несет, одернул сам себя Андрей. Но мысль выяснить факт знакомства Соловьевой с Фролкиным и Столяровым ему понравилась. А пожалуй, и Щелоковой с Фролкиным, почему бы и нет?

Увы, Щелокова Фролкина не знала.

— Оксана Соловьева? Оксана Даниловна? Да, я знаком с ней, — легко признался Столяров.

— Как давно вы с ней знакомы и что за отношения вас связывают? — постарался не показать своего возбуждения Андрей. Эх, надо было не по телефону звонить, а лично встретиться, сокрушался он, не видя лица Столярова.

— Познакомились года два назад, отношения были сугубо личные, но несколько месяцев назад мы расстались. У нее появился другой мужчина.

О как! — едва не присвистнул Андрей.

— А вы знаете, кто это был?

— Нет. Не интересовался, — сухо ответил Столяров. — Не имею обыкновения навязывать свое общество женщинам, тем более выяснять отношения или бить морды соперникам.

— Выходит, вы ее не любили? — сделал очевидный вывод Андрей, он бы за свою жену и морды бил, и соперников искал, и вообще… Потому что любит.

— У нас с Оксаной были хорошие отношения. Она мне нравилась, но, очевидно, не до такой степени, — холодно согласился Столяров. — К тому же я не ревнив, поскольку не страдаю комплексом неполноценности. — Последнее, как показалось Андрею, было выпадом в его адрес. — Оксана сказала, что встретила другого мужчину, и предложила расстаться, я согласился. А теперь объясните, какое отношение имеет полиция к нашему с ней знакомству? — Вопрос прозвучал требовательно, и поскольку Столяров не артачился, а честно и прямо ответил на вопрос о Соловьевой, Андрей решил поступить так же.

— Она была любовницей покойного Щелокова и теперь от него беременна.

Андрею показалось, что на том конце связи Столяров тихонько присвистнул.

Да. Народу в городе тьма, а живем как в деревне.

После продолжительной паузы Столяров ожил.

— Ваш ответ похож на шутку, хотя и понимаю, что это не так. И что же, вы теперь подозреваете меня в убийстве Щелокова на почве ревности? — Голос Столярова звучал подчеркнуто спокойно.

— Пока я просто выясняю подробности дела, — в тон ему ответил Андрей.

— Хорошо. Вот вам еще деталь. Я не так давно виделся с Оксаной, и она рассказала мне, что беременна от человека, который ее бросил, фамилии она не называла. Можете уточнить у нее. После расставания мы поддерживаем дружеские отношения. Я никогда не интересовался именем ее нового поклонника, не закатывал сцен ревности и, будьте уверены, не следил за ней. А учитывая, что я состою в близких отношениях с Мариной, начинаю чувствовать себя полным дураком и кретином. Вы удовлетворены?

— Благодарю за информацию, я обязательно ее проверю, — стараясь скрыть насмешку в голосе, проговорил Андрей. Положение Столярова было бы действительно комичным, если бы не убийство Щелокова.

И вот опять все крутится вокруг него. Хотя Фролкин-то к Щелокову по-прежнему отношения не имеет, если только…

— Оксана Данииловна, капитан Лушин, — не откладывая дело в долгий ящик, позвонил Соловьевой Андрей. — Вы знакомы с Александром Яковлевичем Фролкиным?

— С Фролкиным? Первый раз слышу.

— А Столяров Александр Дмитриевич вам знаком?

— Да, — коротко, резковато ответила Соловьева. — Это мой бывший любовник, теперь просто друг.

— Он знал о ваши отношениях со Щелоковым?

— Он знал о моих отношениях с другим мужчиной, но я их, как вы понимаете, не знакомила.

— Благодарю вас.

— Это все? — не скрывая облегчения, уточнила Соловьева.

— Да, всего доброго.

Значит, Фролкин — это ниточка только к Кулебину, а вот единственным связующим звеном между двумя убийствами остается Столяров. Проблема в том, что он не был лично знаком ни с Кулебиным, ни со Щелоковым, да и мотивов для убийства хотя бы одного из них у него нет. Но у кого-то же они есть?

Надо копать. Истина наверняка где-то рядом, и зацепки наверняка у него перед глазами, вот только не видит он их пока.

Первым делом после разговора с капитаном Марина позвонила знакомому нотариусу и уточнила, может ли любовница мужа претендовать на часть наследства в случае рождения ребенка. Информация ее не обрадовала.

«Надо было кремировать Павла!» — с раздражением думала она, шагая по квартире. Генетическая экспертиза — вещь опасная, если, конечно, эта особа надумает ее делать. Пока Соловьева молчит.

Марина была не тем человеком, кто прячет голову в песок в преддверии неприятностей, она не намерена сидеть и ждать, чем дело кончится, надо было выяснить намерения Соловьевой. Вот только как?

Марина достала мобильник.

— Ленусик, привет, дорогая. Как жизнь? Держусь, а что мне остается. Не хочешь пообедать?

— Оксана? Ужас какой! — сидя напротив Марины в ресторане, охала ее институтская подружка Лена, крупная, крепко сложенная, с круглыми, чуть выпученными глазами и смешными кудряшками на голове. В молодости Марина ее очень жалела, думала, что Лене с ее внешностью замуж не вый-ти, но на удивление волновалась она зря. Лена замуж выскочила довольно рано и очень удачно. Да и муж у нее был умница и красавец, к тому же сделал хорошую карьеру. Чем его взяла недалекая, здоровенная Лена, для окружающих осталось загадкой.

— И что ты теперь будешь делать?

— Ничего. Павел умер. Ее беременность меня не касается, — пожала равнодушно плечами Марина, — если только она не решит подать на наследство.

— А она может?

— Теоретически да. Если ребенок родится до оглашения завещания, если она сможет доказать, что это ребенок Павла…

— А как она это сделает? — отправляя в рот один кусочек пирожного за другим и часто моргая выпученными глазками, взволнованно спросила Лена.

— Вопрос. Может у нее есть какие-то доказательства. Переписка с Павлом или видеозапись, где он признается, что ребенок его, в конце концов, генетическая экспертиза.

— Какая экспертиза, ведь Павел умер?

— Эксгумация по решению суда, — сухо пояснила Марина.

— Да ну. Бред. Кто же на такое пойдет? — У Лены пропал аппетит, ее аж передернуло.

— Не знаю. Может, кто-то и пойдет. Лен, ты же Оксану давно знаешь?

— Ну так, относительно, — уклончиво ответила подруга.

— Можешь встретиться с ней? Скажи, что вы обсуждаете с мужем строительство дома или ремонт дачи, придумай, что хотела бы обсудить с ней дизайн и стоимость материалов. Или скажи, что хочешь познакомить ее с выгодным клиентом. Назначь встречу в кафе, а потом клиент позвонит и скажет, что прийти не сможет, и вы просто поболтаете, а ты выяснишь, какие у нее планы. Я обед оплачу. Подпои ее как-нибудь, все за мой счет.

Лена смотрела на Марину взглядом, полным скептицизма. Ни легкомысленного простодушия, ни наивной женской солидарности, ни добродушного энтузиазма Марина в нем не увидела. Она давно подозревала, что Лена не так проста, как кажется, просто до сих пор их общение было безоблачным и ни разу между ними не вставало даже мало-мальских проблем.

— Мариш, я не настолько близко знакома с Оксаной, чтобы задавать ей такие вопросы. — Лена перешла к делу без лишних экивоков. — Ты моя подруга. Я хочу тебе помочь, но боюсь, что подобного рода «мероприятия» не по моей части. Попробуй решить этот вопрос сама.

Марина ожидала чего-то подобного, разве что выраженного не в столь категоричной форме. Придется давить на психику, точнее, на совесть. У людей их с Павлом поколения она еще иногда встречалась.

— Лена, ты моя самая близкая подруга. Я доверяю тебе как никому другому, только тебе я смогла рассказать эту историю. После смерти Павла я сама не своя, мне не на кого опереться, а тут еще такая история. Мне очень нужна помощь. А ты… ты самый умный, тонкий, решительный и надежный человек из всех, кого я знаю. — Марина вкладывала в каждое слово всю душу, она смотрела в глаза подруги почти не мигая, словно надеясь загипнотизировать ее. Так искренне и проникновенно она еще никогда и ни с кем не разговаривала.

Лена выглядела все так же кисло и недовольно.

— Лен, помоги. Тебе это ничего не стоит. Соловьева ничего не заподозрит, — не отставала Марина, считая молчание подруги хорошим знаком. — Ну а не выйдет толку, так не выйдет. Никаких претензий. А?

— А что ты будешь делать, если она затеет экспертизу? — глядя себе в тарелку, спросила Лена.

— Буду думать, — ушла от ответа Марина.

— Хорошо, я попробую поговорить. С тебя прием для нас с Олежкой в подарок у Дубова и обед за твой счет, — нахально глядя Марине в глаза, заявила «лучшая» подруга.

Услуга оказалась не из дешевых, но Марина согласилась.

Домой Марина пришла поникшей, словно выжатой. На нее вдруг навалилась непонятная усталость. Она чувствовала себя столетней развалиной, ей казалось, что все хорошее, что могло быть в ее жизни, уже случилось, а теперь ее ждут только проблемы и неприятности, разбираться с которыми ей придется в одиночку. Стоя в лифте, она поняла, что по щекам катятся слезы, она даже не заметила, когда начала реветь. Нет, так нельзя, она должна собраться. Это все нервы, усталость, чепуха. Пройдет месяц, год, в ее жизни все наладится. Она будет счастлива. Так или иначе, но будет. А сейчас ей надо отдохнуть, развеяться. Ей нужны тепло и защита. Как жаль, что сыновья еще так малы, молоды, на них не опереться. Им самим нужна опора, им нужна она.

И Марина достала телефон. Они уже несколько дней не виделись с Сашей. Он звонил, говорил ласковые слова, но встретиться им не удавалось, у него был завал работы. Марина не возражала, но вот сегодня он был ей нужен.

— Мне очень плохо, приезжай, — почти жалобно проговорила она в ответ на приветствие. Это было так непохоже на нее, так щемяще трогательно, что Саша сразу согласился.

— Миша, я хочу, чтобы ты сегодня остался у бабушки, им с дедом нужна твоя поддержка. Останься, пожалуйста, у них, — позвонив сыну, попросила Марина.

Вот так. Этот вечер будет только ее.

— Саша, скажи мне честно, что у тебя за дела в Петербурге? — К этому разговору Лариса Яковлевна готовилась заранее. Она хорошо знала своего брата, его прошлое, его характер, и хотя изо всех сил выгораживала его перед посторонними и даже перед своими детьми, в душе понимала, что он из себя представляет. А потому беседа предварялась тушеным мясом с черносливом, запеченной картошкой и водочкой.

— Помянем Валеру, хоть и кобель был, а все же муж, — подняла она тост.

А к главному перешла только под торт «Наполеон», который Саша с детства любил.

— Что за вопрос? Я в гости приехал, или ты от мента этого заразилась дурью? Я что, к тебе в гости приехать не могу?

— Можешь, но так долго ты никогда не оставался. И ты какой-то озабоченный все время, звонишь кому-то, хмурый, может, тебе и правда деньги нужны?

— Лариса, отвали, ясно? Тебя это не касается! — раздраженно ответил брат. — Мне не деньги нужны. Мне мои бабки нужны, и я их получу. А с кем и как я базарю, вообще не твоего ума дело, поняла? Курица. — Последнее он буркнул себе под нос, выходя из кухни.

Лариса осталась на кухне бороться со скверными предчувствиями. Только бы он никуда не вляпался! Господи, ну почему этого дурака жизнь не учит? Ей вспомнилось, как мать с отцом продавали дачу, чтобы откупиться от следователя, когда Сашке грозил чуть ли не пожизненный срок. Дачу, которую они строили столько лет своими руками, отказывая себе во всем. Доставали материалы, таскали на своем горбу, как сажали сад и огород, как радовались, что будет где на пенсии отдохнуть, внуков можно будет на природу вывезти. А потом выстраданный, выстроенный своими руками дом продавали, чтобы спасти этого дебила, чтоб не посадили, чтоб окончательно не пропал.

А как матери с отцом стыдно было из дома выходить, когда его арестовали и стали общих знакомых на допросы таскать и выплыло наружу, чем он там со своими дружками промышлял. У отца едва инфаркт не случился, вовремя в больницу положили, мать лет на пять постарела.

Когда Сашка уехал за границу, они все выдохнули. Жив, не в тюрьме, и ладно. И вот нате вам, опять он что-то затевает, а еще полицейский этот как на грех! А может, и не на грех, может, Сашка уедет поскорее? Главный вопрос брату Лариса Яковлевна так и не решилась задать, но не спала из-за него уже третью ночь подряд.

Да нет, не может такого быть, уговаривала она себя, загружая посудомойку. Не мог он Валеру убить. За что бы? За нее? Очень Сашке до нее дела много! А что, если за деньги? Ведь крутили они что-то с Валеркой, давно, правда. Но были у них дела, Сашка тогда Валере деньги на какой-то бизнес давал, потом они между собой шушукались, когда встречались, а ей не рассказывали. Из-за денег, пожалуй, мог.

Ох, ехал бы он уже на свой Кипр, от греха подальше! Оставил их в покое. Не хватало, чтобы у детей из-за этого обормота неприятности были.

Лариса Яковлевна вышла из кухни и тихонько на цыпочках подошла к комнате брата, тот опять ругался с кем-то по телефону. Она напрягла слух, но расслышать ничего толком не смогла, но, кажется, брат кого-то обзывал и, возможно, даже угрожал, голос его звучал зло и раздраженно. Но если бы он с Валерой поругался из-за денег и убил того, то с кем бы он теперь ругался? Да в том-то и дело! Что он убил Валеру потому, что тот все деньги на свою пигалицу потратил, и свои, и Сашкины! Никита ведь на днях говорил, что у отца на счетах денег почти не осталось. Его приятель по просьбе нотариуса проверил. Валера кинул Сашку на деньги, тот его убил.

Ларису Яковлевну передернуло, с него станется, с идиота. А теперь братец ищет деньги у своих дружков бывших, может, ему кто-то раньше задолжал, вот он и трясет должников! — с ужасом сообразила она. Нет, нет! — тут же одернула она себя, Сашка тут не при чем. Нет.

Он уже много лет как с этим завязал, он порядочный бизнесмен, он состоятельный, он… Что еще сказать в пользу брата, Лариса Яковлевна не придумала. Да и если положить руку на сердце, она вообще мало что знала о его жизни и о нем самом. Что у него за бизнес на Кипре? Она понятия не имела. Как он живет, чем занимается? С кем общается? Тоже. А сказать по совести, и знать не хотела.

Пора ему домой, определенно пора. Присутствие брата ее ощутимо тяготило, особенно с тех пор, как их посетил тот оперуполномоченный.

Глава 15

1929 г. Париж. Франция

— Анечка, милая, ну как ты не понимаешь? Все, о чем мы мечтали, все, к чему мы так стремились, вот оно, только руку протяни! И вдруг все бросить? Это немыслимо, это дико! — Федор нервно шагал из угла в угол, не имея сил остановиться.

— Феденька, я все понимаю, я больше всего на свете этого хочу, но я не могу бросить отца, просто не могу! У него больше никого нет, только я! — прижав к сердцу кулачки и глядя на мужа несчастными глазами, говорила с надрывом Анечка.

— Но у меня тоже никого нет, кроме тебя! Никого!

— Я знаю, милый мой, я знаю, я на все готова ради тебя, честное слово, но я не могу бросить отца!

— Да это же абсурд какой-то! Его никто не собирался бросать, жили тихо-мирно, виделись чуть ли не каждый день, и вот нате вам, этот отъезд! Ни с кем не посоветовавшись, ни о ком не подумав! — Возмущению Федора не было предела. — Анечка, ты хоть понимаешь, как важна для нас с тобой эта экспедиция? Я поеду туда как представитель Дюваля! Я буду личным помощником руководителя экспедиции! Для меня это гарантированное имя в научных кругах, это статьи, это докторская степень, это место на кафедре, это приличное жалование, это наше с тобой будущее! Это слава, в конце концов! Это деньги! Это лекции, это статьи! Да Дюваль только из-за моих рассказов рискнул ввязаться в это предприятие, я должен представлять его интересы, выступать гарантом! А Египет, а Каир, а гробница Тутанхамона? Ты же мечтала там побывать, ты грезила этой поездкой, и теперь все забыть? Да от этой поездки зависит все наше будущее, положение в обществе, будущее наших детей! Я могу сколотить там неплохое состояние! Мы можем!

— Феденька, любимый мой, я все понимаю, — в сотый раз повторяла Анна, глядя на мужа несчастными глазами. — Но папа! Он твердо решил ехать, его там будут издавать, ему дадут квартиру, работу, сам Луначарский обещал! Граф Алексей Николаевич пишет.

— Какой еще Луначарский? При чем тут Луначарский? Плевать я хотел на графа, мало ли что он пишет! Твоего отца и так издают, у него есть квартира. Хорошая квартира! Зачем ему куда-то ехать, да еще и к большевикам? Ты разве не читала, что пишут сейчас о России? Что там творится? Это же чистейшее безумие! Ну зачем, зачем ему понадобилось туда ехать, да еще и сейчас?

— Феденька, милый, ты же знаешь, как он тоскует по Родине! Но это и наша с тобой родина. Разве ты не хочешь вновь вернуться в Петербург? На свою родную Николаевскую улицу, домой? Ты же сам мне рассказывал, как был счастлив, как скучаешь по дому.

— Анечка, да как же ты не понимаешь?! Я был счастлив дома! Дома! С мамой, папой, с Оленькой! Я был счастлив в той жизни, но ее уже нет! И никогда не будет! А теперь я счастлив здесь, с тобой! Неужели это непонятно? Я категорически отказываюсь куда-либо ехать и тебя не пущу! Это безумие чистой воды!

— Феденька, милый, что же мне делать? Я не могу бросить папу, просто не могу! — Анечка залилась горючими слезами, прижав по-детски к лицу ладошки, ее плечики вздрагивали, сердце Федора разрывалось от жалости и любви.

Он не выносил женских слез, слез любимой жены особенно.

Он опустился перед ней на колени, стал целовать ее мокрые от слез руки, бормоча в раскаянии:

— Прости, прости меня, родная, любимая моя. Прости меня. Мы сделаем так, как ты захочешь. Мы поедем, поедем в Россию с твоим отцом, я все сделаю для тебя! Только не плачь.

От этих слов лицо Анечки светлело, она улыбалась, потом они долго сидели, обнявшись, крепко прижавшись друг к другу, наслаждаясь собственным счастьем.

Потом Федор шел к себе в кабинет работать. Но мысли о нелепом отъезде не покидали его. Он никак не мог понять, почему, следуя прихоти тестя, должен ломать их с Анечкой начавшую налаживаться жизнь.

Он с огромным уважением относился к Николаю Ивановичу, ценил его ум, образованность, талант, считал его выдающимся литератором современности, но нельзя же так! Следуя своему порыву, капризу, чудачеству ломать жизнь близких людей. Это немыслимо, недопустимо — играть на преданности и глубочайшей любви дочери, вынуждать его, по сути, чужого человека, молодого, полного надежд и перспектив, отказаться от этих надежд и перспектив, от будущего! Он уже дважды терял все, первый раз, когда они с родителями бежали из России, когда умерли родители, и второй раз, когда он вернулся из Египта, совершенно один, с несколькими золотыми монетами в кармане. Сейчас его жизнь устоялась, наладилась, в ней появились небольшой достаток, стабильность, он счастливо женат, в его работе наметился прорыв, да еще какой, и вдруг все бросить! Зачем, почему? Немыслимо.

А как же Египет, а раскопки? Он даже написал Алану, хотел узнать, где тот сейчас, договориться о встрече в Каире, пригласить на работу. Он так мечтал снова увидеть желтый раскаленный песок, извилистое ущелье Долины царей, белые палатки под солнцем!

Федор вскакивал с места и снова принимался метаться по комнате. Он уже пытался разговаривать с тестем, урезонить его, но тот лишь твердил с маниакальным упорством, что едет на Родину и никто его не остановит, а они с Аней могут делать, что им заблагорассудится. Удобная позиция! Старый упрямый эгоист! Федор чувствовал, как в нем закипает бессильная ненависть к тестю.

Когда кипение Федора достигало предела, он выходил из кабинета, и разговор с женой начинался с начала.

— Что, что я там буду делать? Сидеть на шее у твоего отца? Кому я там нужен, зачем я там?

— Феденька, тебе дадут работу на кафедре в Петербургском университете. Папа говорил, им сейчас очень нужны специалисты, образованные люди…

— Им нужны инженеры! Электрики, мостостроители, а не специалист по египетской археологии!

— Но Феденька, что же нам делать, я не могу бросить папу!

Эти бесконечные разговоры со слезами и примирениями, с изматыванием нервной системы длились уже около месяца. А они женаты чуть меньше года! Что ж это за несчастье такое?!

Последние недели перед отъездом Федор не выходил из своего кабинета, предоставив Анне все хлопоты, все сборы. Он был угрюм, раздражен и равнодушен ко всему. Объяснение с Дювалем далось Федору нелегко. Тот обвинил его в легкомыслии и безответственности и, по сути, отказал от дома. Да и кто бы поступил иначе?

За неделю до отъезда он получил письмо от Алана, тот сообщал, что рад будет встрече, что пытался отыскать его, что вскоре после отъезда Федора на его имя пришло письмо из Америки, это письмо Алан сохранил в надежде на встречу и теперь пересылает Тедди.

Это было письмо от Ольги. Уже в Америке ей на глаза попалась газетная статья, посвященная раскопкам гробницы Тутанхамона, она узнала на фотографии Федора и написала ему в Египет, на имя Картера. Увы, Федор уехал за несколько недель до того, как оно пришло. А из-за истории с «Оком» не оставил никому своего адреса. Какое досадное недоразумение!

Вадбольские прекрасно устроились в Америке. Василий Васильевич получил место инженера с хорошим окладом. У них свой дом в Питсбурге. Дети ходят в школу. Ольга звала его к себе. Предлагала выслать билет, обещала помочь ему с устройством. К письму прилагалась фотография. Федор с любовью и грустью вглядывался в родные лица сестры, племянников и зятя. Как жаль, что так поздно, вздохнул он. Получи он письмо на год раньше, вся его жизнь могла бы сложиться по-другому.

Он написал сестре подробное длинное письмо в надежде, что они все еще в Питсбурге, что не переехали на новое место. Рассказал, что женат, что вынужден вернуться в Россию, и просил писать на адрес знакомых в Париже, те обязательно перешлют ему письмо, как только у него появится новый адрес. Письмо сестры всколыхнуло в нем давно забытые воспоминания и чувства. Как бы ему хотелось увидеться с ней, поговорить, обнять, но теперь… Доведется ли им когда-нибудь увидеть друг друга? Бог весть.

Все эти месяцы перед отъездом Федор почти не выпускал из рук «Око», втайне надеясь на его помощь, на волшебство, на вмешательство высших сил, которые остановят это безумие, спасут его от грядущих перемен. Увы. Ничего не происходило. Ему даже стало казаться, что «Око» каким-то необъяснимым, невероятным образом заинтересовалось этой поездкой. Что ему любопытно. Это было до того нелепо и дико, что Федор приписал эти впечатления собственному утомленному сознанию.

Анечка очень похудела, осунулась, глаза ее всегда были на мокром месте, но она не жаловалась, чувствуя себя виноватой перед мужем, хлопотала, суетилась, устраивала дела. Весел и бодр был только Николай Иванович. Он иногда по несколько раз на дню забегал к дочери и зятю, лучась энергией и радостным предвкушением, не замечая царящей в доме атмосферы. Анечка силилась улыбаться, кивала, соглашалась со всем, а потом плакала потихоньку на кухне. Ей казалось, что так счастлива, как они были с Федей счастливы в этот год в Париже, она уже никогда не будет.

Пришел день отъезда. Их провожали на вокзале многочисленные знакомые, их целовали, обнимали, благословляли, желали удачи, просили писать. А потом поезд тронулся, стал набирать ход, отрывая их от прежней привычной жизни, обрывая все связи и унося в неизвестность.

Въезжали в Россию в полупустом вагоне. Кроме них в нем ехали члены советской торговой делегации, трое иностранных специалистов, приглашенных на работу в Советскую Россию, человек семь таких же, как они, эмигрантов, возвращающихся на Родину. Николай Иванович всю дорогу суетился, перезнакомился с попутчиками, особенно его интересовала советская делегация. Он назойливо расспрашивал их о подробностях жизни в России, то и дело прибегал в купе пересказать Анне и Федору услышанное. Супруги из купе выходили редко, знакомиться ни с кем не желали, Анна все время жалась к мужу, Федор угрюмо молчал. Но тестя это обстоятельство нисколько не смущало. На границе он рвался на перрон, упасть на колени и поцеловать землю отчизны. Анечка его еле отговорила.

В Россию они въезжали в середине мая, все цвело, благоухало, бело-розовая дымка цветущих садов, сочная зелень травы вызывали в душе Николая Ивановича небывалый, безудержный восторг. Немного смутили его лишь обезглавленные макушки церквей, но комментировать данное явление он не стал, а только отметил большое количество возделанных полей, а на подъезде к Москве даже работающий в поле трактор.

Выйдя на перрон, Николай Иванович предпринял еще одну попытку упасть на колени и поцеловать землю отчизны, Федор и Анна его снова с трудом удержали, ухватив за руки. Встречал их лично граф Толстой на своем авто, он отвез их в гостиницу, довольно приличную. Туда же, кстати, доставили и их попутчиков.

Время, проведенное в Москве, слилось потом в памяти Федора в какую-то мешанину бумажной суеты, хождений по кабинетам, постных неинтеллигентных лиц советских чиновников, ожидания, толп народа на улице. Все чужое, непривычное.

В итоге их отправили в Ленинград. Тестя определили сотрудником литературного журнала, обещали квартиру и хорошее жалование. Только на подъезде к городу Федор несколько оживился. Припав к вагонному окну, он силился разглядеть в рассветной дымке очертания родного города. Выйдя из Московского вокзала на Знаменскую площадь, долго стоял, вдыхая «дым отечества», щурясь на сияющие в утренней дымке купола Знаменской церкви и ища в душе отголоски радости и умиления. Но вид знакомой с детства площади вызвал лишь горечь в его душе и даже отчасти необъяснимый испуг. Он уже простился со своим детством, смирился со своими потерями, пережил боль утраты, и вот сейчас, стоя на родной с детства мостовой дорогого сердцу города, он испытал лишь саднящую боль в сердце, словно по затянувшейся ране полоснули ножом.

По злой иронии их поселили именно на Николаевской улице, к счастью, в стороне от родного дома, ближе к Невскому проспекту — советы переименовали его в проспект Двадцать Пятого Октября.

Никакой квартиры им не дали. Выделили комнату в пятикомнатной квартире, в которой еще помимо них проживало пять семей, с общей кухней, туалетом и ванной. Выделенная им комната была большая, метров сорок, очевидно бывшая гостиная, в ней сохранился прекрасный паркет и изразцовая печь, но жить втроем в одной комнате было просто немыслимо, пришлось ставить перегородки. Это оказалось тоже крайне непросто. Пришлось раздобыть доски, найти мастера. В итоге выделили две маленькие спальни, в каждой по окну, и подобие гостиной — столовой без окон. Занимался всем, разумеется, Федор.

— Прелестно! Великолепно! Здесь можно жить! — радовался тесть. — Это все временно! Надо просто немного потерпеть, и все устроится! А вы видели, как красив Невский?

— Проспект Двадцать Пятого Октября. — Федор с трудом сдерживался.

— Я сегодня гулял вдоль Невы! Какой простор, какой воздух, а сколько молодежи!

— Не пойму только, отчего они так любят маршировать в одних трусах, — едко отвечал Федор.

— Это же спортсмены! Как говорили древние, «Mens sana in corpore sano» — «В здоровом теле — здоровый дух»! — Николая Ивановича невозможно было сбить с курса.

— Помнится, Ювенал имел в виду нечто другое, — снова не удержался Федор, но тесть его не услышал.

Анечку жизнь в коммунальной квартире пугала. Общий туалет с вечной очередью и грязью, ванная с тазами, в которую страшно ступить, не то что в ней мыться. Она боялась соседок на кухне, здоровенных необразованных баб, нагловатых, с громкими голосами и сильными локтями. Те за глаза прозвали ее французской буржуйкой и всячески норовили задеть и уколоть, а может, и напакостить по мелочи. Однажды, вернувшись домой, Федор услышал на кухне шум, поспешил туда и увидел, как две здоровенные неряшливые бабы, одна из них с папиросой, зажеванной в углу рта, наступали на его жену, обзывая последними словами и требуя вернуть украденный керосин! Украденный!

Федор, не помня себя, ворвался на кухню с горящими от ярости глазами. Бабищи, увидев его, мгновенно все поняли и отскочили в другой угол кухни.

— Не сметь! — задыхаясь, шипел Федор, наступая на них. — Не сметь оскорблять мою жену! — Страшными были не слова, а его лицо, казалось, он сейчас схватит лежащий на столе нож и бросится с ним на зарвавшихся теток. Да ему и самому так казалось. — Никогда! Не сметь!

— Феденька! Милый, не надо! Прошу тебя! — повисла у него на руке перепуганная Анна. — Уйдем отсюда!

— Не сметь! Никогда! В порошок сотру! — Высокий, широкий в плечах, с красным от ярости лицом и горящими глазами он был страшен.

Супруги думали, что после такого происшествия соседи заявят на них в милицию, и даже немного побаивались. Но, к удивлению, этот поступок Федора был воспринят соседями сугубо позитивно. С ними стали здороваться, мужики обращались к Федору уважительно, по имени-отчеству. Женщины кланялись при встрече, улыбались, желали здравствовать. Да и Анечку перестали обижать. Вот пойми его, народ этот, пока кулаком в морду не ткнешь, никакого уважения, удивлялся Федор.

Его таки приняли на работу в университете. Жалование, правда, было маленькое, едва хватало свести концы с концами, да и до работы было добираться далеко и неудобно. Приходилось трястись на автобусе через весь Невский на Стрелку Васильевского острова, а потом обратно. Следовало бы переехать поближе к службе, но не было денег снять даже комнату.

Мужчины целыми днями пропадали на службе, Николай Иванович вообще не замечал ничего вокруг, а Анна целыми днями хлопотала по хозяйству. Ездила на рынок, таща на себе домой тяжеленные сумки, готовила, убирала, стирала, таская баки с кипяченым бельем. Полоскала, подсинивала, отжимала и никогда не жаловалась. Отец ее трудов не замечал. Работая дома, он лишь иногда отрывался от своих дел попросить подать чаю. Основными темами его статей были пороки белой эмиграции, ее разложение и тихое угасание на чужбине и строительство новой прекрасной России, самой передовой и справедливой страны на всем земном шаре. Писал он увлеченно, искренне, статьи его охотно печатались. Федор был по-прежнему угрюм и замкнут, он почти не замечал жены, единственное, что его занимало, — как приспособиться к новой жизни.

А жизнь была совершенно незнакомой, непривычной, и встроиться в нее Федору было непросто. Началось все с лекций. Заведующий кафедры попросил Федора представить ему заранее текст лекций, а прочитав их, высказал ряд существенных замечаний, посоветовав ознакомиться с его недавно изданной монографией. Федор ознакомился и был немало поражен. Практически в каждом абзаце, в каждой строке можно было встретить упоминание о нелегкой жизни трудового народа. О бессовестном угнетении простых людей, о рабском труде строителей пирамид, о тиранах и угнетателях в лице фараонов и жрецов и так далее и тому подобное.

Наполнить собственный текст таким количеством пропагандистских лозунгов и утверждений ему удалось не сразу. Еще труднее было усвоить их в разговорной речи. И к тому же Федор то и дело сбивался в обращении к коллегам и, что хуже, к студентам с непривычного «товарищ» на усвоенное с детства «господин».

Однажды за невинный вопрос, заданный им в автобусе: «Простите, сударыня, вы будете сейчас сходить?», его едва не побили, но зато с криками: «Буржуй недобитый! Дворянский выродок!» буквально выкинули из автобуса. Было ужасно стыдно и обидно.

Еще было странно видеть повсюду красные транспаранты, отсутствие привычных в Париже вывесок над лавками и магазинами. Нет, они, конечно, были, но очень мало и какие-то скудные. О содержании прилавков говорить и вовсе не приходилось. Практически не было нарядной публики, даже на Невском и даже вечером возле ресторанов. Его жена в своих скромных по парижским меркам туалетах смотрелась на фоне советских гражданок королевой. Федор сам неоднократно наблюдал, как женщины оборачивались и смотрели ей вслед, с завистью и восторгом разглядывая ее туфельки, пальто или шляпку. На улицах, за исключением Невского проспекта, было довольно малолюдно, часто встречались повозки с лошадьми, хорошие экипажи были редкостью, было мало авто. Зато не было утомительных шумных парижских пробок на дорогах. Очень не хватало метро, в Париже с его помощью можно было быстро добраться почти в любой конец города. И вообще, передовой дух, царивший в обществе, свежие идеи и громогласные планы молодой России пока еще сильно расходились с бытовой и промышленной отсталостью. В жизни простого обывателя все было убого и неустроенно.

В молодой Стране Советов невозможно было купить ничего. В доставшейся их семье комнате из меблировки имелись лишь две скрипучие кровати — ни перин, ни подушек, ни одеял. Все это удалось купить на барахолке, но для этого Федору пришлось продать свой портсигар, преподнесенный ему в день рождения месье Дювалем. Было безумно жаль с ним расставаться. Это была изящная вещь, чистое серебро, к тому же он был дорог Федору как память. На остатки средств Анечка купила там же набор кастрюль и сервиз, скромный, но приличный. Приборы они, к счастью, привезли с собой.

Жизнь их проходила в каких-то походных условиях, с одной лишь разницей: конца этому походу видно не было.

Федора ужасно злила необходимость стоять в очереди в сортир по утрам, умываться в грязной, запущенной ванной с голой слепой лампочкой под потолком. Делить свой быт с чужими, неприятными людьми. Просыпаясь по утрам в своем закутке, он, глядя в потолок, ежедневно вопрошал: «За что?», и не находил ответа. Почему он оказался здесь, что он тут делает? Он не разделял идей коммунизма, его не мучила тоска по Родине, что он здесь делает? Потом переводил взгляд на спящую рядом жену, на ее несчастное даже во сне лицо, и сердце его пронзала щемящая жалость. Он нежно целовал ее в лоб и тихонько вылезал из постели, чтобы не разбудить. А затем шел умываться.

Но больше всего его раздражал тесть. Временами Федору казалось, что Николай Иванович тронулся рассудком, так неестественно восторжен и бодр он был всегда, такие дикие идеи и суждения высказывал, словно не замечая лежащих на поверхности очевидностей. Федор буквально не мог находиться с ним в одной комнате. Он перестал обедать за одним с тестем столом, уходя к себе в закуток, ссылаясь то на головную боль, то на усталость, то на работу. Анечка не спорила, накрывала ему обед на маленьком рабочем столике у окна.

Но хуже всех приходилось Анечке. У мужчин была отдушина, их работа, дела, они каждый день уходили из дома, общались с людьми, у них были свои интересы, а она? Она была невероятно, абсолютно одинока. У нее не имелось подруг, даже просто знакомых, с которыми можно хотя бы поговорить, хотя бы о погоде. Ей не с кем было поделиться своими переживаниями, страхами, болью. Отец ничего не замечал вокруг себя, жил в собственном придуманном мире. Муж иногда проявлял к ней интерес и внимание, но почти всегда был в скверном расположении духа, и Анечка винила в этом исключительно себя. Он не хотел ехать в Россию и сделал это только из любви к ней. Отец обещал им прекрасные условия, а что получили они, отказавшись от всего в Париже, отказавшись от устроенной благополучной жизни, от карьерных перспектив Федора? Она готова была терпеть, но муж… Анечка чувствовала свою бесконечную вину перед ним.

Умерла Анечка восемнадцатого марта, так же тихо, как и жила.

Началось все с обычной простуды. Идя на рынок, Анечка промочила ноги, к вечеру ее стало подзнабливать, а ночью начался жар. Волей судьбы Федор сумел разыскать в Ленинграде знакомого доктора, того самого, что лечил его в детстве от кори и пользовал всю их семью, — Ивана Карловича Эйснера. Старик с семьей проживал в своей старой квартире в Ковенском переулке, и, стоя у Анечкиной постели, Иван Карлович только вздыхал и пожимал плечами.

— Организм очень слаб, совершенно обессилен. Она не хочет бороться. Невозможно помочь пациенту, если он сам себе не помогает. Ей нужны витамины, силы, нужно купить хотя бы меда.

Федор занял денег на работе, купил на рынке мед, малину, клюкву, он кормил Анечку с ложечки, как маленькую, не спал возле нее ночами, делал компрессы, он готов был на все. Но Анечка умерла. Умерла тихо, под утро, словно уснула, когда Федор задремал на стуле возле ее кровати.

Когда он понял, что случилось, он завыл от тоски и отчаяния, как дикий зверь. Судьба отняла у него самое дорогое, единственное, что у него оставалось, любимую жену, самого близкого, родного человека на свете. Говорят, что мужчины не плачут. Федор плакал, плакал долго, до изнеможения, держась за холодную неживую тонкую ладошку. Потом он достал из ящика стола «Око» — он давно уже убрал его в стол и не вспоминал о нем несколько месяцев и вдруг вспомнил. Он тряс его, вопрошая, как это могло случиться, почему, почему его не предупредили, почему не спасли, не помешали. Это было похоже на сумасшествие. Потом он швырнул артефакт в угол. «Око» ударилось об пол, об стену, но на нем не появилось даже царапины, оно все так же матово сияло, было все так же безупречно холодно и мертво. Федор поднял его и со злостью зашвырнул в ящик стола.

Анечку похоронили. Федор и прежде был замкнут и нелюдим, а теперь стал еще угрюмее и мрачнее прежнего. Изнутри его сжигали ненависть и жажда мщения. Если раньше он не выносил тестя, то теперь, после смерти Анны, он прямо, без обиняков, обвинил Николая Ивановича в убийстве дочери. Федор убил бы и его самого, но это был бы слишком легкий исход. Нет, он будет мучить его, изводить, пока тот, наконец, не поймет и не признает весь ужас содеянного, не встанет перед Федором на колени, каясь и моля его о прощении за сломанную жизнь, за гибель собственной дочери.

После разразившегося в день похорон скандала он прекратил всяческое общение с тестем. Повесил в их убогой гостиной на стене портрет Анны и стал ждать.

Федор долгое время жил совершенно один и мог о себе позаботиться. Он мог постирать свои вещи, умел торговаться с лавочниками, достать дрова, приготовить еду. А вот Николай Иванович ничего такого не умел. Еще до революции у него имелись жена и прислуга. После отъезда во Францию о нем заботилась жена, затем, когда супруга умерла, — дочь, Анечка. Да и жизнь в Париже была не так трудна, как в советском Ленинграде. Квартиру могла убрать консьержка, белье было легко сдать в прачечную, а пообедать можно было в кафе или ресторане. Суровый советский быт рядового гражданина не предусматривал такого роскошества.

Первые дни Николай Иванович, забывшись, иногда восклицал из кабинета: «Кто-нибудь, подайте, пожалуйста, чаю», но на последнем слове осекался. Долго вздыхал, всхлипывал, потом или затихал, или шел на кухню, долго, неумело возился с керосинкой, потом искал посуду, сахар. Когда общие запасы закончились, а жить они стали порознь, бывало, что тесть забывал купить себе продуктов, у него не было даже хлеба и чая, и тогда он выпрашивал в долг у соседей. Еще хуже обстояло дело со стиркой, пока он не договорился с одной соседкой, чтобы та за умеренную плату стирала для него. И все же уже спустя три месяца самостоятельной жизни Николай Иванович сильно сдал. Он утратил свою энергичную жизнерадостность, по большей части был вял, растерян, его статьи потеряли бодрый революционный настрой, его стали реже печатать. А сам он словно обветшал. Его одежда выглядела неопрятно, не было крахмальных воротничков, костюмы были плохо вычищены. Брюки не отпарены. Он выглядел жалким и неустроенным. Он часто стонал по ночам и даже плакал. Федор слушал эти излияния со злорадным удовлетворением.

Сам Федор жил, словно в ледяном панцире. Никуда не ходил, ничем не интересовался. Не читал газет и книг, не бывал в театрах и кино. Он бездумно и бездушно выполнял свои служебные обязанности. Читал лекции, писал статьи и доклады. Он не любил студентов. Они платили ему тем же, хотя и уважали его за знание предмета. С коллегами он был холоден и отстранен, у него не появилось ни друзей, ни приятелей. Он в совершенстве овладел революционной риторикой, и теперь его лекции и монографии пестрели шаблонными фразами о месте трудящихся в истории и классовой борьбе.

По субботам в любую погоду Федор ездил на кладбище, только тут, стоя на могиле любимой жены, он оттаивал, вспоминал, вел с Анечкой долгие беседы. А по воскресеньям ходил в Знаменскую церковь, заказывал заупокойный молебен, стоял службу.

Заведующий кафедрой однажды пригласил его в кабинет и сообщил о поступившем на него анонимном доносе. И попросил больше не ходить в храм, потому как по нынешним временам можно и должности лишиться. На что Федор сухо и холодно ответил, что у него умерла жена, а она это ему завещала, и он не может не исполнить ее последнюю волю. Завкафедрой тяжело вздохнул, но хода делу не дал и собрание сотрудников по этому поводу созывать не решился.

Незаметно для себя Федор снова обрел привычку разговаривать с «Оком». Он доставал его из ящика стола, держал в руках, беседовал, поверяя все тайные желания, мысли, даже мечты. Мечтал в основном о том, как лучше извести Николая Ивановича, какую кару избрать для него.

Связь Федора с «Оком» чудесным образом вернулась и стала крепнуть, появилось даже чувство, что «Око» ревновало его к Анне, было недовольно его браком, а теперь их отношения восстановились. Пожалуй, дело было даже не в Анне, а в прервавшейся связи с «Оком». Звучало это невероятно, даже дико, но Федор так чувствовал, а еще чувствовал, что «Око» словно напитывается им, его болью, отчаянием и становится от этого сильнее. Возможно, оттого что оно так долго лежало в ящике стола забытое, отвергнутое Федором, оно не могло помочь ему, не могло предотвратить… Кто знает… Но зато теперь…

Это случилось ночью. Федора разбудили громкие шаги в коридоре, грубый стук в дверь и властный окрик.

— Кручинин, открывайте!

Федор слышал, как за перегородкой заворочался тесть, вздыхая и охая, поплелся открывать. Федор тоже встал, чуть приоткрыл свою дверь. В комнату вошли четверо.

— Кручинин Николай Иванович? Собирайтесь.

— Куда? Зачем? Почему среди ночи? — подслеповато щурясь, силясь понять, что происходит, бормотал тесть.

— Вот постановление о вашем аресте. Собирайтесь. Живо. — Голос был грубый, страшный.

Николай Иванович затрясся, дрожащей рукой он нервно хватался за свою бородку, пытался что-то сообразить.

— Но как же так? За что?

— Там объяснят, одевайтесь, живее. А вы кто? — заметив выглядывающего в щелку Федора, резко спросил главный.

— Я сосед, — испуганно ответил Федор. Он уже все понял и теперь жалел, что встал с кровати, дурак.

— Зайдите к себе. Дверь закройте.

Федор мгновенно выполнил приказ.

Тестя увели, он все еще пытался узнать за что, причитал, звал дочь.

— Вот и все, — проговорил вслух Федор, когда все звуки в квартире смолкли. — Вот и все. — Заслужил ли старик такой страшный конец? Да.

Глава 16

8 апреля 2023 г. Санкт-Петербург

Они лежали в кровати, молча, бездумно глядя в потолок. Точнее, каждый из них думал о своем. Марина о том, как лучше лететь летом в Штаты: через Турцию или, может, Эмираты? А Александр о том, что таких встреч больше допускать нельзя. Сегодня он останется у нее, но в дальнейшем подобных длительных свиданий лучше избегать, и вообще, пора бы уже решить вопрос и прекратить эту связь. Он не любит Марину, не собирается строить с ней общее будущее, будет правильнее не вселять в нее эфемерных надежд. Так тяжелее будет расставаться.

Сегодняшний вечер прошел почти идеально. Тихий романтический ужин — Саша не понял, сама Марина готовила или заказала из ресторана, но еда была вкусной. Свечи, вино, музыка, потом, конечно, секс. Неторопливый, сладостный, Марина, когда хотела, могла быть весьма искусной любовницей. Сегодня она хотела, и это Сашу насторожило. Он искоса взглянул на нее. В полумраке комнаты возраст лежащей рядом с ним женщины был почти незаметен. Тонкий нос с горбинкой, большие глаза в обрамлении длинных ресниц, тонкие изогнутые губы, пушистые кудри на подушке. Марина была интересной женщиной, не красивой, но интересной. Она умела себя подать, подчеркнуть достоинства, элегантно одевалась, была умной, образованной, в меру независимой, надежной, в рамках, ею установленных, здравомыслящей, не капризной, но нескучной, и все-таки он ее не любил. Почему? Ведь это могло бы все упростить. Еще как.

Александр представил себя живущим в этой квартире, с этой женщиной… Вот он утром встает, целует ее в щеку, завтракает и уезжает на работу, а вечером они встречаются за ужином. Обычные разговоры, шутки, ее сын сидит за столом с ними… Нет, что-то не складывается. И сын здесь ни при чем. Значит, все-таки разрыв и тянуть нельзя.

Марина поймала на себе взгляд любовника, и ее мысли перетекли в другое русло. Как с Сашей спокойно. Тепло, надежно. Это, конечно, не Павел, с ним никогда не будет того внутреннего единения, которое было у нее с покойным мужем. Общего прошлого, воспоминаний, общей юности и молодости, но будет покой, защищенность, надежная опора. Оказалось, что ей она нужна. И Саша был очень надежен, она ощущала эту его надежность как толстую крепостную стену, она была незыблема, она была физически ощутима. Саша был ее спасением от одиночества, а оно придет неминуемо, как только Миша окончательно оперится и встанет на ноги. Ей надо попытаться удержать Сашу, убедить его, что с ней ему так хорошо, как не будет ни с одной женщиной.

Когда-то в начале их отношений она спросила, почему он до сих пор не женат, он ответил, что не встретил «ту единственную». Надо доказать ему, что она и есть «та самая». Или хотя бы что может ею стать. Если он примет на себя обязательства, он потом не сможет ее бросить, это Марина уже твердо поняла. Таким он был человеком.

Марина ласково, шутливо потерлась носом о его плечо, прижалась к нему и счастливо уснула, легко и беззаботно, чувствуя его нежный поцелуй на губах.

Оксана позвонила около пяти, и Марине потребовалась целая минута, чтобы справиться с эмоциями, но зато, когда она ответила на вызов, голос ее звучал спокойно и безмятежно.

— Марина Дмитриевна, нам надо встретиться. — Прежде Оксана обращалась к Марине на «вы», но по имени. Что ж, в нынешних обстоятельствах доля официоза, пожалуй, будет только уместна. — Если хотите, я могу заехать к вам после работы.

Марина окинула взглядом свою квартиру и мягко, но уверенно отклонила предложение.

— Мне будет удобнее встретиться в центре или на Петроградской стороне, это мне по пути, я сейчас у родителей Павла. — Легкий намек на крепкие тылы весьма уместен в данной ситуации.

— Хорошо. Назовите место и время.

«Ленка — идиотка, кошелка пустоголовая!» — закончив разговор, швырнула смартфон на диван Марина. Себя бы, небось, так не подставила! Попросили же о сущей ерунде!

Марине нравилась Оксана, еще совсем недавно, до известия о беременности. Нравилась, потому что была умной, независимой, здравомыслящей, решительной, современной женщиной, теперь же именно эти качества больше всего раздражали и вселяли опасения. Что она выкинет, на что готова пойти? Делиться наследством Марина не собиралась. Пусть не рассчитывает.

На встречу Марина пришла первой, заняла столик в углу зала, заказала кофе. Соловьева появилась на пять минут позже. Скинула пальто. Свежая, румяная, строго одетая, без признаков беременности. Молодая. «Ах, какая же она молодая!» — подавила завистливый вздох Марина. Но думала она при этом не о Павле, а об Александре.

— Садитесь. Кофе? — по-хозяйски предложила Марина.

— Нет. Лучше свежевыжатый сок, кофе мне сейчас вреден, — глядя в глаза визави, скромно ответила Оксана.

Стерва.

Принесли сок.

— Итак, о чем вы хотели поговорить?

— О том, о чем вы хотели поговорить со мной, — сдержанно произнесла Оксана. — Вам стоило сразу позвонить мне, а не обращаться за помощью к Елене Борисовне. Нам с вами посредники не нужны.

Марина проглотила пилюлю молча, решив потянуть паузу. Оксана заговорила первой.

— Наш с Павлом ребенок. Он остался без отца. — Теперь паузу взяла она, потянувшись к стакану сока.

— Сочувствую вам и вашему ребенку, но при чем тут мы с Павлом?

— Марина, давайте не будем играть в эти игры и терять время попусту. Вы знаете, кто отец моего ребенка, я это знаю. У меня есть доказательства — наша с Павлом переписка, можно провести генетический тест.

— Не думаю. Павла уже нет в живых.

— Марина, если дело дойдет до судебных разбирательств, я потребую эксгумации, — глядя в глаза Марине, твердым холодным голосом проговорила Оксана. — Да, разбирательства будут долгими, да, вы не сможете получить наследство во время разбирательства. Если мы не договоримся по-хорошему, хлопот хватит нам обеим, но процесс выиграю я.

— И чего же вы хотите? Подчеркиваю, я не верю в то, что это ребенок Павла, но все же, что вам от меня надо?

— Умно, но у меня нет включенного диктофона, — усмехнулась Оксана. — Мне надо не так много. Буквально пустяк.

— Вы меня заинтриговали, — усмехнулась в свою очередь Марина. — И что же это?

— «Глаз». Я хочу, чтобы у моего ребенка осталась какая-то память об отце, что-то значимое, материальное. Согласитесь, я прошу немного?

Это прозвучало так неожиданно, что Марина едва не поперхнулась кофе. «Глаз»?!

Она ослышалась? Павел всегда так трепетно относился к этому предмету, так дорожил им, имел почти маниакальную зависимость от него, чем по началу их совместной жизни страшно раздражал Марину, но постепенно она привыкла и перестала вообще обращать внимание на эту странность мужа. Но привязанность Павла к этой вещи была действительно болезненной. Он не любил говорить о нем, никогда не обсуждал эту вещь с детьми и даже с ней. Всегда обрывал разговоры на эту тему. Все, что знала Марина, — «Глаз» достался ему от деда. И все.

И вдруг эта случайная женщина, одна из десятков недолгих увлечений Павла, заговаривает о «Глазе»? Невероятно!

— Откуда ты знаешь о «Глазе»? — Неосознанно перешла на фамильярное «ты» Марина.

— От Павла, конечно, откуда же еще? — пожала плечами Оксана. — Так ты согласна?

Конечно, от Павла. Вопрос был глупым, ответ ожидаемым.

Но вот предложение принять Марина была не готова. Когда они поженились и Марина впервые узнала о сокровище мужа, «Глаз» вызвал ее живой интерес, а реакция Павла на ее расспросы только его подогрела. Марина не была глупа, видя нежелание мужа обсуждать его «сокровище», она дождалась, когда Павла не будет дома, и пригласила в гости дядю Сему.

Семен Маркович был скорее не дядей, а двоюродным дедушкой, к тому же ювелиром. Марина показала ему «Глаз» и попросила оценить. Дядя Сема не смог.

— Этой вещице, детка, цены нет. Это, знаешь ли, не ювелирное изделие, это очень старинная вещь, очень. Я не знаю, сколько ей лет, это даже не антиквариат, это настоящая древность. А какая работа! — цокал он языком. — Берегите его и никому не показывайте. Ай, какая вещь! — охал дядя Сема, посверкивая вставленной в глаз лупой. — Только неприятная какая-то. Что-то в ней такое есть. Убери ее подальше.

С тех пор Марина расспросы о «Глазе» прекратила. И детям о нем говорить не велела. Это была их семейная тайна. И вдруг «я хочу “глаз”». А луну с неба ты не хочешь?

— Боюсь, ничего не выйдет. Это семейная реликвия, передается от отца к старшему сыну, — справившись с эмоциями, проговорила Марина.

— Твоим сыновьям достанется все остальное, может, все же обдумаешь мое предложение? Я не тороплю, — произнесла, поднимаясь, Оксана.

Они обе были подчеркнуто спокойны и вежливы, со стороны могло показаться, что за столиком сидели две близкие подруги, и только взгляды, которыми они обменялись на прощание, говорили об обратном.

— Пронырливая дрянь, — прошептала вслед Оксане Марина.

— Старая стерва, — с усмешкой прошептала, выходя из кафе, Оксана.

В целом она была довольна. Маски сброшены, первый ход сделан. Прямой диалог был в ее интересах, и она была рада, что Марина подослала к ней свою подружку. Вопрос решился сам собой, пока она размышляла, как ей лучше поступить, а точнее, приступить к делу. Что ж, дадим Марине подумать. Оксана была уверена, что Марина согласится. С ее точки зрения, предложение было беспроигрышным.

— Неужели ты ей рассказал? — Марина сидела в кабинете покойного мужа, положив подбородок на сплетенные руки, и глядела на фото мужа. Эта фотография Павла всегда ей нравилась. Спокойное лицо, чуть насмешливые глаза, он смотрел вполоборота, словно обернулся на ее зов.

— Зачем ты ей рассказал и что мне теперь делать? — спрашивала Марина. — А эта беременность?

Павел не был наивным мальчишкой, он был взрослым ответственным человеком, и сколько бы связей на стороне у него ни было, это никогда и никак не задевало их семью. Беременность?! А может, Павел вообще здесь ни при чем? Это не его ребенок?

В конце концов, о беременности Соловьевой Марине рассказал полицейский. Где он почерпнул сию информацию, вообще неизвестно. А Соловьева так и вовсе их не беспокоила, пока Марина сама не подослала к ней Лену! Вот идиотка! А эта хитрая лиса тут же ухватилась за возможность. Да, но вот как сюда вписывается «Глаз»? О нем Соловьева могла узнать только от Павла. Но как?

Марина выпрямилась в кресле. Она была страшно зла на мужа. Очень зла. Она давно так не злилась. Этот «Глаз» был наследством ее детей, ему не было цены. А значит, он стоил дороже всех их машин, квартиры, дачи. Дядя Сема совершенно определенно это объяснил. И что теперь?

Если допустить, что Соловьева подаст в суд на раздел наследства, что ей может светить? Половина всего достанется Марине, остальное наследство будет поделено поровну между нею, мальчиками и ребенком Соловьевой? Пятьдесят процентов разделить на четыре. И что выходит? Двенадцать с половиной процентов? Смех, да и только. Так их еще и отсудить надо. Пусть подавится. Настроение Марины поднялось. А вот «Глаз»…

Марина бездумно погладила макушку и поежилась. Ей вдруг вспомнилось, как недавно неизвестные проникли в ее квартиру, ударили по голове, не взяли ничего ценного… боже мой, она же не проверила тогда тайник! Ей в голову не пришло, она забыла!

Оксана назначила встречу в ресторане, Александру это понравилось. Он не любил женских слез, не знал, как вести себя в случае женской истерики, общественные места к истерикам не располагали. Александр никогда не был женат, никогда не имел долгих, похожих на брак отношений. Единственными ему близкими женщинами были мать и сестра. Мать прожила вполне счастливую спокойную жизнь, была выдержанной, уравновешенной и скандалов никогда не закатывала. Сестра была младше Саши на восемь лет, по большей части он вообще не замечал ее существования, сначала это был маленький ревущий комочек, потом везде сующая нос надоеда, затем замкнутый подросток, а потом Саша стал взрослым и начал жить собственной независимой жизнью. Сейчас у них с сестрой хорошие отношения, но близкими их не назовешь. Так что опыта по части женских слез у Александра не было, а от Оксаны в ее положении он мог ожидать чего угодно.

— Привет. — Оксана пришла почти вовремя.

Цветущая, элегантная, стройная, без признаков беременности, она наклонилась к Александру, одарив его легким поцелуем и ароматом духов.

— Привет. Ну как ты?

— Неплохо. Ты уже заказал?

— Нет, жду тебя. — За видимой непринужденностью беседы чувствовалось скрытое напряжение.

В принципе, в их встрече не было ничего особенного, они иногда созванивались, пару раз встречались после расставания, но в сегодняшнем приглашении Оксаны ощущался скрытый подтекст.

Александр не любил интриги, сложные подходы, а потому Оксанино поведение его слегка напрягало. Ей нужна помощь? Почему не скажет просто, он ей никогда не отказывал? Ей нужно что-то особенное? Что?

— Представляешь, я вчера виделась с Мариной Щелоковой, — начала разговор Оксана, когда официант, приняв заказ, отошел от их столика. — Она подослала ко мне свою подружку, чтобы та выяснила мои планы по поводу дележа наследства. Я решила сделать ответный ход и позвонила ей напрямую.

— Тебе нужно ее наследство?

— Почему бы и нет, раз она сама завела эту тему? — пожала плечами Оксана. — До этого я сомневалась.

— Меня это не касается, но судебные дрязги — дело долгое, недешевое и очень неприятное, — коротко высказался Александр, ему не хотелось, чтобы его втягивали в эти разборки. Он твердо решил расстаться с Мариной и менять свое решение не собирался. И тем более он не желал принимать участие в дрязгах с дележкой наследства Щелокова. Нет уж, милые дамы, на него не рассчитывайте.

— Я не собираюсь делить с ней квартиры, машины и прочее барахло. И вообще хочу договориться полюбовно, не доводя дело до суда.

— Что ж, это разумно. Если только Марина согласится, — без особого энтузиазма проговорил Александр.

— Согласится. Я сделала ей весьма выгодное предложение. — Оксана сделала умышленную паузу, отпила неторопливо глоток сока и закончила: — Я попросила у нее «Глаз».

— Что? — Эффект был достигнут. Александр едва не уронил вилку от неожиданности. Оксана подавила самодовольную улыбку. — Почему? В смысле, зачем он тебе?

— Саша, женись на мне.

— Нет.

— Нет? — А вот теперь пришла очередь испытать удивление ей. Такого ответа Оксана не ожидала. Такого короткого, быстрого, категоричного «нет». Она допускала отказ, мягкий, витиеватый, оставляющий место для уговоров и торга, была готова к нему, но быстрое, короткое «нет», неужели она ему так неприятна?

— Почему? Тебя смущает чужой ребенок? — стараясь сдержать обиду, спросила Оксана.

— Разумеется, ребенок тут ни при чем.

— А что тогда? Нам было хорошо вдвоем, мы понимаем друг друга, мы никогда не ссорились, у нас был классный секс, мне так казалось. Почему нет?

— Да, нам было хорошо, но мы слишком легко расстались, — проговорил Александр, откинувшись на спинку кресла.

— Ты хочешь сказать, что равнодушен ко мне?

— Мы равнодушны друг к другу. Думаю, это плохая основа для семейной жизни.

— Но мы же были влюблены какое-то время. Я была в тебя влюблена, — не сдавалась Оксана.

— Да, но потом ты полюбила другого мужчину, вероятно, сильнее, чем меня. — Александр тряхнул головой. — Оксана, ты сильная независимая женщина, к чему этот разговор? Зачем я тебе нужен? Ты так боишься не справиться? Боишься остаться одна с ребенком?

— Нет.

— Тогда что?

Оксана замолчала, обдумывая ответ.

— Я думаю, что справлюсь… наверное. Другие справляются. — Александр молчал. — Я боюсь не этого. Я боюсь одиночества, — с трудом проговорила Оксана, словно признаваясь в чем-то стыдном. — Мне просто хочется семью, тыл, опору. Мне хочется, чтобы меня любили, обо мне заботились. Я хочу быть счастливой. Хочу простого женского счастья. Глупо? Жалко? — с вызовом спросила она, готовая защищаться.

— Нет. Вполне понятно и естественно, — положив руку на ее ладонь, произнес Александр. — Но ты сама сказала, что хочешь быть любимой, а я не смогу тебе этого дать. Так сложилось. Мы с тобой друзья, но большего я дать тебе не могу. Я готов тебе помочь, но жениться на тебе я не могу.

Они помолчали.

— Оксана, зачем тебе понадобился «Глаз»? — взглянув на понурившуюся подругу, прервал молчание Александр.

— Просто. На память, — пожала она плечами.

— Ты хотела купить меня? — Вопрос прозвучал насмешливо, но глаза Александра смотрели холодно.

— Нет. Нет, конечно, — покачала головой Оксана и с едва заметной улыбкой добавила: — Надеялась, он поможет тебе принять правильное решение.

Александр негромко рассмеялся, Оксана улыбнулась шире.

— Марина «Глаз» не отдаст, — уже серьезно проговорил он. — И, зная ее, дам совет: если ты хочешь что-то получить, попроси лучше денег. Умеренную сумму, и сразу заложи на торг.

Женщины, женщины, размышлял Александр, пробираясь по пробкам домой. Вокруг него создался какой-то нездоровый ажиотаж, просто хоть в подполье уходи. С Оксаной он вопрос разрулил, но впереди маячит подобный разговор с Мариной.

Его вечно спрашивают, почему он до сих пор не женат. Мать одолевает, сестра интересуется, знакомые. Почему? Он уже привык отговариваться, что не встретил пока свою половинку, но ему уже за сорок, а половинки все не видать. Может, дело в нем?

Например, Оксана, хорошая девчонка, умная, образованная, хозяйственная, в принципе, он мог бы на ней жениться, но не хочется, и потом Щелоков… У Александра было много женщин, все они были хорошенькими, умными, воспитанными, успешными, замечательными, но каждый раз что-то не складывалось. Он расставался с ними без скандалов и ненависти, даже умудряясь сохранить дружеские отношения. Да, дружеские отношения у него складывались хорошо, вот только семью создать не получалось, вздохнул он, вспоминая свою жизнь.

И вообще, как-то все у него не задалось, еще начиная с Леночки Куницыной, его первой настоящей любви. Они жили в одном дворе, учились в одном классе, а встречаться начали, когда школу закончили. Он был по уши влюблен, готов был ради Леночки на все: в огонь, в воду, в драку. На руках ее носил, с ума сходил. Александр до сих пор еще помнил то пьянящее чувство растворенности в другом человеке, восторга, горячей, до краев наполняющей радости. А потом вдруг что-то сломалось. Лена перестала отвечать на звонки, стала избегать его. Он страдал, мучился, похудел, не находил себе места, пока не узнал, что у нее появился другой. Парень из ее института. Вот тогда-то он и ушел с горя в армию. А потом остался служить по контракту, чтобы домой не возвращаться, не видеть ее, чтобы не болело сердце. Потом он узнал, что Лена вышла замуж за того парня, у них родился ребенок. Потом муж ее бросил и ушел к другой. Потом Саша приехал в отпуск, Лена его подкараулила во дворе, они разговорились, встретились несколько раз, потом она стала просить его вернуться, говорила, что ошиблась, что любит только его. А он смотрел на эту чужую женщину и ничего не испытывал. Все прошло. Потом у него долгое время никого не было, потом появилась Аня. Умная, тонкая, красивая, у нее был сынишка от первого брака, Вадимка. Славный парень. Они с Сашей подружились, Саша даже стал примериваться на роль отца. А потом объявился бывший муж, повинился, попросил прощения, и Аня сказала, что обязана сохранить семью ради сына.

Саша сомневался, что Вадимке так уж хочется, чтобы мама простила папу, ему казалось, что мальчик выбирает его. Но возражать не стал. Ушел в сторону. А через полтора года Аня объявилась. В слезах, полная раскаяния. Муж снова их бросил, она любит только его, Сашу, и хочет быть с ним. И снова он не смог переступить через себя. Он не мстил, он жалел ее, Вадимку, но вот вернуть то, что ушло, не мог. Потом были Вика, Катя, Вера… у Александра было много женщин, но если вдуматься, то в какой-то момент они все предпочли ему кого-то другого.

И ведь это правда. Отчего-то никто из женщин, которых он любил или выбирал, не мог оценить его с первого раза. Он все списывал на их ветреность и непостоянство, но, может, дело в нем. Он никогда их не спрашивал, почему они выбирали другого, был сдержан, тактичен, а может, стоило? Спрашивать Лену или Аню уже поздно, а вот Оксану… Рука сама потянулась к телефону.

— Да? — Голос Оксаны прозвучал настороженно, в нем Александру померещилась невысказанная надежда.

— Оксана, можно задать тебе один личный вопрос?

— Конечно.

— Почему тогда ты выбрала Щелокова? Никаких обид, просто хочу знать, — поспешил пояснить Саша.

— Не знаю. Так получилось. Ты тогда уехал.

— А по правде, ведь дело было не в моем отъезде?

Повисла пауза. Саша действительно уезжал в командировку на две недели, может, чуть больше, а когда вернулся, Оксана сказал, что у нее появился другой.

— Я не знаю. Правда. Так вышло, — проговорила наконец Оксана. — Павел стал ухаживать, и я вдруг почувствовала с ним какое-то тепло, уют, знаешь, словно долго жила в гостинице, а потом вернулась домой. А еще всплеск страсти, эмоций. Извини, я не хотела тебя обидеть.

— Тебе со мной было холодно?

— Мне всегда казалось, что ты какой-то отстраненный. Вроде бы я все о тебе знала, ты ничего не скрывал, был честен, ласков, добр, но было чувство, что половина тебя всегда находится в тени, под замком. И именно там хранится все самое важное, личное. Хорошее, что ли. Не знаю, как сказать. Но мне не хватало внутренней близости, душевности, что ли, — все подробнее объясняла Оксана. — Я никак не могла перешагнуть полосу отчуждения.

— Спасибо. Это было важно. — Саша повесил трубку.

Полоса отчуждения. Да, пожалуй. После истории с Леной, а потом с Аней он старался держать свои чувства под контролем, чтобы защититься от боли. Получилось. Теперь ему никогда не бывало больно. Он легко сходился с женщинами и так же легко расставался. Он просто заледенел. Ему никто по большому счету не нужен, ему хорошо одному. Он никого не любит, ни в ком не нуждается, и никто не любит его. Его просто хотят использовать — Оксана, Марина, может, кто-то еще.

Александру стало тоскливо и одиноко. То, что казалось ему временной неустроенностью, похоже, превратилось в пожизненное состояние. Волк-одиночка, пришло ему на ум. И он даже трижды сплюнул через левое плечо от таких перспектив. Нет! Нет! Он так не хочет, нет! Он обязательно найдет человека, которому будет нужен. Нужен именно он и никто другой.

Глава 17

10 апреля 2023 г. Санкт-Петербург

— Ну, Андрюха, с тебя обещанное пиво, и давай без детских шалостей, нефильтрованное, — плюхаясь на рабочее место, потребовал Серега Гусев.

— Сперва отчитайся. Есть за что тебя премировать? — не поддался на требование коллеги Андрей, кто его знает, что там Серега нарыл и где он пропадал последние пару дней, может, на даче огород матери копал.

— В общем, вот тебе списочек, краткие заметки, но все сводится к следующему. Ни одна живая душа ни в доме, ни возле него хулиганов, что к твоей вдове вломились, не видела. Хотя народ в это время во дворе дома появлялся. Кто-то отъезжал, кто-то подъезжал, кто-то в окно глядел. Но никто посторонних не видел! — поднял многозначительно палец вверх Серега.

— Ну, и за это пиво? За ноль без палочки?

Серега хитро улыбнулся, состроив умильную рожицу.

— Придется раскошелиться Андрюха, ой, придется. Ты дядю Сережу послал за себя поработать? Вот дядя Сережа и поработал. Узнаешь гражданина? — Серега сунул Андрею под нос свой смартфон, неказистый, с потрескавшимся экраном.

Андрей всмотрелся в нечеткий черно-белый снимок, потом приблизил, увеличил, помолчал и наконец поднял на Серегу взгляд.

— Это что? Откуда?

— Оттуда. С камеры видеонаблюдения во дворе Щелоковых, которую установил один садовод-любитель, чтобы мелкие хулиганы взлелеянный им газон не портили и фигурки не тырили.

— Откуда ты узнал?

— Я, голубь мой, не первый год на службе, — усмехнулся Серега. — Я в дело-то заглянул, прежде чем «на дело» идти. Полюбопытствовал, так сказать. И вот он результат.

— Серега, — глядя на коллегу влюбленными глазами, проговорил переполненный чувств Андрей, борясь с желанием расцеловать неказистого, но такого добросовестного Серегу Гусева, — я тебе два пива куплю! Нет! Три! Три литра нефильтрованного и воблу в придачу.

— Балуешь! — засмущался Серега, краснея от удовольствия. — Но вместо воблы лучше соленых кальмаров.

— Договорились. А теперь рассказывай.

На представленных Серегой снимках красовался не кто иной, как господин Фролкин.

— Что он там делал?

— Точно не скажу. Информацию накопал только сегодня. Но заходил он в соседний подъезд. К кому именно, пока установить не удалось, но по чердаку при желании можно перебраться в соседний подъезд.

— А в какое время сделан снимок?

— Да вот время-то как раз самое подходящее, — показал в угол снимка Сергей.

— А как выходил, камера зафиксировала?

— Нет. Потом вот тут машина припарковалась, и обзора уже не было.

— Ясно. Впрочем, и этого пока достаточно. Ну, Серега, молоток! Сразу видно, что ты на этом деле собаку съел.

— Я собак не ем, у них мясо жесткое, — откидываясь на спинку стула, проворчал Серега.

— А это смотря как ее приготовить, — усмехнулся Андрей. — Ладно, я к Фролкину.

Увы, Фролкина дома не оказалось.

— Саша еще вечером уехал. У него какая-то встреча была назначена со старым приятелем, он так сказал. Сказал, будет поздно, и вот даже ночевать не пришел, — с ноткой раздражения объясняла Лариса Яковлевна.

Андрей сердито скрипнул зубами и велел Кулебиной отзвониться, как только объявится братец.

— Андрюха, ты сегодняшние сводки по городу видел? — спросил коллегу Роговцев.

— Нет, — отрываясь от компа, вяло ответил Андрей.

— Взгляни. — И Вадим, подойдя к товарищу, ткнул пальцем в нужную строку. — «Фролкин Александр Яковлевич». Убит твой Фролкин, — сообщил очевидное Вадим.

Андрей витиевато, с чувством выругался. Ну вот что за…! Невезуха. Пришлось одеваться и катиться на другой конец города, чтобы выяснять подробности случившегося.

— Вот, смотрите. Рабочие нашли на обочине дороги. Они на трассе ямочный ремонт делали, увидели, человек лежит в кювете. Проверили, вроде мертвый, вызвали нас. Заключения экспертизы еще нет, — рассказывал Андрею толстый, одышливый капитан Семенов. — Вот место, фотки, описание. А он у вас по делу проходит? — с надеждой глядя на Андрея, поинтересовался он, поправляя тугой воротничок. — Может, заберете дело?

— Может, — не стал вредничать Андрей. Забирать все равно придется, наверное, вчитываясь в материалы дела, неторопливо соображал Андрей.

— Ну что, как съездил? — встретил его вопросом Вадим, он, счастливчик, никуда сегодня не ездил, сидел в кабинете. Опрашивал свидетелей и в ус не дул.

— Нормально. Еще к экспертам заскочил, — плюхаясь на место, поделился Андрей. — Фролкина застрелили, неизвестно где, в спину с близкого расстояния, потом выкинули на обочину дороги. Это пока все, подробности обещали завтра.

— И что, выходит, убийца убит, дело Кулебина и Щелокова можно закрывать, а открывать дело об убийстве Фролкина? — подмигнул Вадим. — Поздравляю.

— Не пори чепухи. Все только хуже стало.

— Да ладно тебе нагнетать. Проверил его отпечатки, был он в квартире Щелоковых?

— Не успел еще, — отмахнулся Андрей. — И вообще, дай мне с мыслями собраться.

Подумать Андрею было о чем. Что происходит? Какая связь между Фролкиным и Щелоковыми? Зачем он забирался в их квартиру? С целью запугать? Искал там что-то важное? То, из-за чего убил остеопата? А при чем тогда в этой ситуации Кулебин?

Фролкин сказал сестре, что поехал встречаться со старым приятелем, мог, конечно, и соврать, а может, и нет.

В любом случае, начнем с очевидного, что там с отпечатками?

Отпечатков Фролкина в квартире Щелоковой не оказалось. Факт ничего не доказывающий. Осмотр чердака в доме Щелоковой тоже никаких фактов к делу не добавил, кроме информации, что по чердаку при желании можно было легко попасть из одного подъезда в другой.

— Марина Дмитриевна, я вас убедительно прошу, рассмотрите как следует этого человека, может, вы его мельком где-то видели?

— Уверяю вас, что нет, — в сотый раз устало повторила Марина, отодвигая от себя пачку фотографий. — Не видела, не слышала, не была знакома. И муж о нем никогда не говорил.

Со Щелоковой Андрей бился уже больше часа, без всякого результата. Ни о каком Фролкине Александре Яковлевиче она не слышала и самого его не видела. И знать не знала. И что прикажете делать?

Визит Фролкина в дом Щелоковых был уголовно ненаказуем, доказательств его пребывания в квартире остеопата не имелось. Вдова знакомство с ним отрицает. Мотивов убийства нет. Доказательств нет. Он опять на низком старте. Да что ж это за дело такое?!

— Серега, будь другом, доведи начатое до конца, выясни, к кому приходил Фролкин! — чуть не с мольбой в голосе попросил Андрей. — Меня уже трясет от этого дела. А ты в этом доме уже свой человек, тебя там каждая собака знает, а?

— Которых я не ем.

— Которых ты не ешь, — уныло согласился Андрей.

— Дорого обойдется, — хмыкнул Серега, дожевывая бутерброд со шпротами.

— Согласен. За ценой не постоим.

Чем больше размышлял Андрей над полученной от Сереги информацией, тем больше приходил к выводу: Фролкин ни при чем. Незнакомец, проникнувший в квартиру Щелоковой, сперва позвонил в домофон, Фролкин этого явно не делал, он вошел в соседний подъезд. Глупо было бы по чердаку перебираться в подъезд Щелоковой, затем спускаться вниз на лифте, выходить на улицу, звонить в домофон. Чушь. Или в домофон звонил его сообщник или сообщница? На видеозаписи подъезд Щелоковой фактически не просматривался, могло быть и такое. Но в любом случае как-то оно все не клеилось.

Единственным логичным и понятным объяснением случившегося была версия со Столяровым. Но тут не было мотива. Ну так и у Фролкина его не было. Андрей тяжело вздохнул и пнул ногой мусорную корзину.

Полиция ушла. Марина закрыла двери на все замки. Как же они ей надоели! Эти пустые разговоры, бесконечные допросы. А толку все равно нет. Да и не будет его, это же абсолютно ясно. Павла убил какой-то наркоман, или пьяница, или мигрант. А полиция только мотает ей нервы. Оставили бы уже в покое. Мало ей неприятностей.

Последние пару дней Марина была буквально взвинчена. Эта нахалка Оксана со своим ребенком… Надо же было Павлу оставить ей такой подарочек! Не мог сам при жизни разобраться. В конце концов, аборт в нашей стране сделать не проблема. Ну а если ты решила рожать, так и рожай себе на здоровье, зачем в этот вопрос впутывать посторонних людей? Наследство ей подавай!

Нет уж, голубушка, за наследством тебе придется побегать, зло размышляла Марина, готовя себе кофе.

И ведь главное, что она возжелала? «Глаз»! Мерзавка! Она что, считает Марину за полную и окончательную дуру? Или она сама не понимает, что просит? А ведь, пожалуй, так оно и есть, сообразила Марина. Вообще неизвестно, как и что именно она знает о «Глазе», может, считает его антикварной золотой безделушкой, в меру ценной и дорогой?

Скорее всего, так и есть. И наверняка она его не видела ни разу в жизни. Марина не могла себе представить, чтобы Павел кому-то постороннему показал «Глаз», его и дети-то видели раза два за всю жизнь и только после совершеннолетия. Это было своего рода посвящение во взрослую жизнь. В «великую тайну» семьи Щелоковых. В день восемнадцатилетия Павел пригласил Максима, а спустя пару лет и Мишу к себе в кабинет, крепко закрыл дверь и в обстановке особой торжественности показал семейную реликвию, сопроводив показ кратким рассказом. Марина при этом не присутствовала — было немного обидно, но она пережила. Павел, наивный человек, очевидно, полагал, что она по-прежнему не в курсе невероятной ценности его сокровища и того, что оно принадлежит исключительно мужчинам рода Щелоковых. Ну или что-то в этом духе. Марина усмехнулась. Но именно по причине трепетного отношения Павла к тайне «Глаза» она была невероятно шокирована тем, что какой-то Оксане известно о сокровище. Мало того, она его требует! Немыслимо! Но по этой же причине Марина была уверена: «Глаз» Оксана не видела, не могла видеть.

А что, если подсунуть ей подделку? Даже не совсем подделку, а так, что-то отдаленно напоминающее оригинал? Идея Марине понравилась, она даже рассмеялась. И главное, эта дуреха так никогда и не узнает правду. И волки сыты, и овцы целы.

Марина прошла в кабинет мужа. Сейф был встроен в капитальную стену и замаскирован бюро, выполненным в стиле ампир. Очень изящная современная вещица. Они с Павлом любили антиквариат, но брезговали держать его дома. Отчего-то думалось не о духе времени, кропотливой работе изготовивших эти вещи мастеров и великолепных покоях, где прежде они стояли, а о плесени, грязных чужих руках, микробах столетней давности, клопах и прочих атрибутах старья. Поэтому они предпочитали современные подделки, но качественные и дорогие.

Марина легко отодвинула бюро от стены и открыла сейф. Бережно достала шкатулку, в которой хранился «Глаз», затем прошла в спальню и вынула из тайника в прикроватной тумбочке Павла ключ от шкатулки. Да, все было непросто. Достала из шкатулки бархатный мешочек, и «Глаз» приятной тяжестью выскользнул ей на ладонь. Дневной тусклый серый свет лился в окно сквозь тюлевые занавески. Марина погладила золотую поверхность, заглянула в зрачок, погладила радужную оболочку «Глаза» и замерла. Что-то было не так. Какая-то безотчетная тревога, близкая к панике, к животному страху, сжала ее сердце. Марина торопливо перешла в кабинет, включила лампу. Что-то было не то. Она внимательно, подавляя в себе нарастающую панику, осматривала драгоценность. Павел, сволочь, вечно тискался с «Глазом» по углам, прятался, скрывал, она же его толком видела сто лет назад, когда показывала дяде Семе! Но он определенно выглядел иначе! Дядя Сема показал ей, как мастерски из незнакомого камня выполнена радужка «Глаза», показывал прожилки на зрачке, называл камень, из которого он мог быть выполнен, да и белок «Глаза», он был как живой, а тут? Словно кто-то выполнил рисунок по эмали, да еще и не очень умело!

Это подделка! Подделка! Марина схватила лежавший на столе нож для разрезания бумаги, острый, с серебряной рукояткой. Его подарили Павлу на день рождения Вашкевичи. Недрогнувшей рукой со всей силы она прочертила глубокую борозду на обратной стороне глаза, потом бросила нож, сбегала в кладовку и вернулась с небольшой дрелью. Вставив в дрель алмазное сверло, с болезненным блеском в глазах Марина нацелилась на «Глаз». Господи! Так она и знала! Под тонким золотым напылением проглянул серый металл. Подделка!

У Марины дрожали руки. Ее саму трясло. Что делать? Когда это случилось? Кто мог? Звонить в полицию? Это сам Павел? Миша? Оксана? Когда это случилось? Мысли носились в ее голове как стая вспугнутых ворон, сосредоточиться не удавалось. Даже известие об убийстве Павла ее так не шокировало. Минут через пять неимоверным усилием воли Марина заставила себя успокоиться. Она набрала номер сына и велела немедленно ехать домой. Тот, услышав мамин голос, страшно перепугался, но Марина ничего объяснять не стала. Была мысль позвонить свекрови, но Марина от нее отказалась. Родной отец Павла давно умер, а по их дурацкой традиции «Глаз» был достоянием мужской половины семьи. Да и чем бы ей помогла свекровь? О сейфе ей ничего не известно, ее мужу тем более. Украсть «Глаз» они точно не могли. Кто еще? Да никто не мог его украсть. Как бы это сделали, если о нем никто не знал? Неужели у Павла были неприятности, да еще такие, что он, идиот, продал «Глаз»? А может, он пытался откупиться? Что же он такое натворил? Убил кого-то, обрюхатил дочку бандита, депутата, мента? Или что? Господи, мало ей было бед!

А если все же кража? После смерти Павла в их доме перебывала куча народу, и, возможно, кто-то из них когда-то видел сейф, но ведь все это приличные люди, а не воры-домушники, не медвежатники, не взломщики, а самое главное, никто из них не знал о «Глазе». А тут не просто кража ценной вещи, тут все гораздо хуже. Изощреннее. Расчет был на то, что подделка оттянет момент обнаружения кражи и установить, когда, как и кто украл «Глаз», будет попросту невозможно! Посторонний такое провернуть не мог. Значит, все же Павел? Но зачем ему подделка, обмануть самого себя? Детей? Или он придумал фокус, перепрятав «Глаз», потому что проболтался о нем Соловьевой, а на место настоящего положил подделку, боялся, что «Глаз» попытаются украсть? Где тогда настоящий? Голова раскалывалась от идей и версий.

Марина взглянула на подделку. Что же она делает? Она облапала «Глаз» руками и стерла все возможные отпечатки. Марина отдернула руки. Полицейским позвонить все же стоит. А куда деваться? Не частного же сыщика нанимать? Шерлоки Холмсы уже давно вымерли, а современные умеют только компромат на неверных супругов собирать. Остается полиция. Марина протянула руку к телефону и замерла.

А стоит ли выносить сор из избы? Эти горе-специалисты не могут раскрыть убийство человека по горячим следам, а тут… кража, неизвестно когда совершенная, если она вообще была… Или все же… Марина нерешительно вертела в руках телефон, когда в квартиру влетел перепуганный, растрепанный сын.

— Что стряслось? — Его голос дрожал, глаза были огромными и испуганными. Бедный, он, наверное, гнал от самого университета! Он же мог в аварию попасть!

Какая она дуреха, не надо было так ребенка пугать, это все стресс.

— Все хорошо Миша. Прости, что подняла панику, — подойдя к сыну и крепко обняв его, извинилась Марина. Миша был выше ее, шире в плечах, и ей было забавно иногда думать, что вот этот высокий, статный красавец когда-то был рожден ею. Вылез из нее маленьким беспомощным комочком. А теперь… Она с гордостью взглянула на сына, но тут же себя одернула. — Прости. Это шок. Я решила проверить сейф, и вот… Только не трогай!

Миша подошел к столу и взглянул на раскуроченный «Глаз».

— Мама, кто это сделал?

— Вообще-то я. Это подделка. — Марина, аккуратно обернув руку платком, перевернула «Глаз». Замечаешь что-нибудь?

Миша наклонился над столом и внимательно осмотрел зрачок, радужку, белок «глаза».

— Это же какая-то чепуха! Как это возможно? Кто? Может, сам папа? — в растерянности ворошил волосы на макушке сын.

— Не знаю, — вздохнула Марина. — Ты же знаешь его отношение к этой вещи, что могло прийти ему в голову?

— Да уж. Ты уже вызвала полицию?

— Нет пока. Вот думаю, есть ли в этом смысл?

— Ну конечно! Ведь нас обокрали!

— Вот это как раз и неясно. К тому же отца убили, и до сих пор убийца не найден, не уверена, что они будут вора искать, — в раздумье проговорила Марина. — Когда ты в последний раз видел «Глаз»?

— Два года назад в свой день рождения. Но папа его вроде доставал на Новый год. Я случайно заглянул в кабинет, он прикрыл собой стол, приказал мне выйти, но я заметил на столе шкатулку.

— Ясно. В Новый год все было в порядке. Три с половиной месяца прошло, почти четыре. Может, именно в Новый год он его и подменил? — задумчиво проговорила Марина.

— Я думаю, его украли после папиной смерти, — твердо произнес Миша. — Зачем ему самому подменять «Глаз»? Его точно украли, и именно после папиной смерти. Будь он жив, он бы что-то заметил или почувствовал. И потом, пока папа был жив, у нас почти никто и не бывал, только пару раз бабушка с дедушкой, потом Громовы и твоя подруга, но ведь они в кабинет не заходили. И воры к нам не залезали, у нас бы сигнализация сработала. А после папиной смерти здесь проходной двор был, — с оттенком обиды и раздражения проговорил Миша.

— Точно! — потерла виски Марина.

Какая она дура! К ним же вломились воры! Ее ударили по голове, пропала сущая ерунда, а «Глаз» она тогда не проверила! В кабинете не было никаких следов взлома.

Она наконец-то взялась за телефон.

— И вы только сейчас заметили подмену?

— Разумеется. Неужели вы думали, я специально выжидала три месяца, чтобы заявить в полицию о пропаже? — огрызнулась Марина, в первую очередь она злилась на себя, во‑вторую — на полицейского. Сидит и специально строит из себя идиота.

— Кого вы подозреваете?

— Тех, кто вломился ко мне в квартиру, в первую очередь.

— А во‑вторую?

— Не знаю. Всех подряд, — вздохнула вдова.

— Ладно. Кто знал о вашем сокровище?

— Я, муж и дети. Свекровь. Отец мужа давно умер, лет двадцать назад, а его отчим о существовании «Глаза» совершенно точно не знал. Эта тайна передавалась от отца к сыну и свято хранилась. Еще знал дядя Сема, но он умер. Ах да! Оксана Соловьева. Она недавно встречалась со мной, намекала на долю в наследстве, а потом сказала, что отступится от доли в обмен на «Глаз».

— Когда это было?

— Позавчера.

— И она хотела получить «Глаз»?

— Да.

— А вы говорите, что он очень ценный?

— Очень. Очень старинный и ценный, хотя никто его специально не оценивал, продавать мы его не собирались.

— Но примерная его стоимость?

— Я не знаю, — покачала головой Марина. — Но определенно дороже всего нашего имущества вместе взятого.

— Фью! — Присвистнул Андрей, в деле наметился сдвиг. Появился предположительный мотив. Драгоценный «Глаз». Почему нет? Вот только остеопата убили не дома при попытке ограбления, а в подъезде его офиса. Нестыковочка.

— Ну что? — обратился Андрей к экспертам.

— Есть отпечатки, будем работать. На сейфе тоже, но, возможно, это отпечатки хозяйки. С остальным надо разбираться, — уклончиво ответил эксперт Михалков, защелкивая чемоданчик. Он не любил трепаться при посторонних.

— Составьте список всех, кто бывал у вас после смерти мужа. Кто бы ни подменил «Глаз», он должен был его как минимум сперва увидеть, потом заказать копию, после подменить. Так что искать надо среди знакомых.

— Я не представляю, кому могло быть известно о «Глазе», муж очень ревностно относился к нему и никогда никому о нем не рассказывал, тем более не показывал!

— А ваши дети?

— Они не идиоты. Но если вы хотите… Миша? — строго окликнула Марина. — Ты кому-нибудь рассказывал о «Глазе»?

— Конечно нет. Ты же знаешь, — обиженно проговорил сын. — Это все равно, как если бы я стал орать на всю улицу, что у меня дома по такому-то адресу наличные доллары в мешках лежат и дома нас днем не бывает.

Сравнение было красочным. Сыновей Щелоковых Андрей со счетов пока скинул.

— А Соловьева, как она узнала о вашем «Глазе», если, как вы говорите, муж ваш ревностно берег сокровище и никому, никогда и так далее?

— Сама удивляюсь. Это так на него не похоже, — покачала головой Марина. — Может быть, выпил? Был очень усталым, потом они выпили… Не знаю. Павел никогда не напивался, тем более до такого самозабвения, чтобы болтать лишнее. — Она развела руками.

Что ж, возможно, связь Щелокова с Соловьевой не была такой уж легкомысленной, во всяком случае, на каком-то этапе. Может, он всерьез в нее влюбился, раз раскрыл семейную тайну?

— Скажите, а вы не рассказывали своему… другу Столярову про «Глаз»?

— Нет, конечно!

Со Щелоковой он простился. Мать покойного остеопата стоило опросить, на всякий случай, все же пожилая дама. Могла проболтаться кому-то на старости лет. И разумеется, Соловьева. Эта, конечно, не дура, вряд ли просто проболталась, но, когда на кону такой куш, а Щелоков бросил ее беременную, могла подбить какого-нибудь дружка на кражу сокровища. Вот только зачем она проболталась Марине Щелоковой о том, что знает о существовании «Глаза»? Надеялась решить вопрос миром? Но, по словам Щелоковой, «Глаз» стоил дороже всего, чем они владеют. Глупо рассчитывать его получить. Или Соловьева не знала, насколько ценен это «Глаз»? Тогда она просто проболталась?

Или все же Щелокова ошибается, и об их сокровище знали еще какие-то люди?

Одно хорошо: фальшивый «Глаз» делали на заказ, а это ниточка. Мастера можно отыскать, вряд ли в городе много ювелиров, способных сделать такую вещицу.

А еще Фролкин. Точнее, Кулебин, он тут при чем?

А что, если так: Кулебин узнал о сокровище Щелоковых, остеопат убил его, Фролкин об этом узнал и устранил убийцу родственника, а потом самого Фролкина застрелил бывший приятель. Вуаля, одним махом семерых побивахом. Точнее, троих. Он — герой: раскрыл тройное убийство, а потому ему полагается тройная премия, позволил себе помечтать Андрей. Потом тяжко вздохнул и позвонил Сереге.

— Вовремя. Как раз тебе звонить собирался, — чавкая в телефон, соврал Серега. Никуда он звонить не собирался, наверняка мирно хомячит в какой-то забегаловке, подумал Андрей, но придираться к коллеге не стал. — В общем, так. Судя по всему, приходил Фролкин к некоему Гаврилову Олегу Сергеевичу по кличке Упырь, ныне солидному бизнесмену, в недавнем прошлом помощнику муниципального депутата, а в далекой юности члену бандитской группировки, той же, в которой состоял Фролкин. Я прокатился в жилой комплекс, вас там, кстати, видел краем глаза, — отметил Серега, — но лезть не стал. Побеседовал с Гавриловым, тот, конечно, никакого Фролкина не помнит, в глаза не видел, кто там на видеокамере запечатлен, не знает, но глазенки бегают! Думаю, поднажать бы на него, и можно дело закрывать. Сейчас не девяностые, от мокрухи не отмажется. Да и размяк он за время сытой мирной жизни, пальнул, видно, сгоряча в бывшего приятеля, а теперь вот поджилки трясутся. Как бы деру не дал в ближнее зарубежье, в Финляндию, например, или Эстонию.

— Знаешь, позвони ребятам, которые Фролкиным занимаются, — подумав, попросил Андрей, — мне он пока без надобности. У меня тут новые обстоятельства.

— Но пиво с тебя, — напомнил Сергей, прежде чем отключиться.

Глава 18

1939 г. Ленинград

— Федя, подержи Оленьку, она срыгнуть должна. Я Андрюшке чулочки натяну, — передавая мужу ребенка, распоряжалась Вера.

Федор с нежностью взял на руки дочь, теплый, пахнущий молоком и счастьем комочек. Нет, не комочек, человек! Уже со своим характером, упрямая, требовательная. Федор счастливо усмехнулся и с упоением поцеловал светлую, покрытую младенческим пушком макушку.

Вера, сидя на диване и мурлыкая что-то веселое себе под нос, одевала вертящегося на коленях Андрюшку. Андрюша был жутким непоседой и озорником.

— Это он в тебя пошел, — частенько говорил жене Федор, с улыбкой наблюдая за сыном. — Такая же егоза, еще намучаемся.

Это случилось исподволь, незаметно, когда Вера появилась на кафедре. Молоденькая аспирантка, приехала из Самары, отличница, спортсменка, комсомолка. У них с Федором не было ничего общего. Но все же Вера сразу приковала к себе его внимание своей энергией, жизнерадостностью, молодым задором. Тогда он впервые выглянул из своей ледяной скорлупы.

Что удивительно, Федор всегда считал свою первую жену идеалом женственности, своим идеалом, но у Веры с Аней не было ничего общего. Аня была плоть от плоти дитя Серебряного века. Хрупкая, кроткая, нежная, романтичная, хорошо воспитанная барышня из интеллигентной петербургской семьи. Вера была другая. Решительная, волевая, сильная, из простой рабочей семьи, с крепкими нравственными устоями, с внутренним стержнем. Вера была рождена другой эпохой, это было не призрачное воспоминание о прошлом, а яростное устремление в будущее. Да и внешне они сильно отличались. Вера была высокой, спортивной, с короткими светлыми волосами, ярким румянцем, но она не выглядела крупной или грузной, нет, она была легкой и гибкой. И веяло от нее счастьем. Федор сам не заметил, как влюбился.

Под влиянием Веры он стал общительнее, веселее, ему стало интересно жить. Он вдруг заметил, что его студенты — это не серая скучная масса, а умные, пытливые люди, осознанные строители светлого завтра. Он подружился с коллегами, они стали ему интересны, он словно стряхнул с себя пыль веков, вспомнил, что еще молод, полон сил и вся жизнь его еще впереди. Таким и полюбила его Вера.

Они вместе ходили на диспуты, участвовали в спартакиадах, демонстрациях, митингах. Вера показала ему совсем незнакомую сторону жизни, ходили в театры на современные постановки и на классику, в музеи, тут ее проводником был Федор, ездили за город, гуляли в парках, бегали зимой на лыжах, а через год знакомства поженились. Без всякой помпы расписались в ЗАГСе и отметили дома, вдвоем.

Они жили весело, интересно, у них были общие увлечения, похожие вкусы, им вместе всегда было хорошо, и посидеть, обнявшись, в тишине на диване, глядя, как за окном валит хлопьями снег, и лежать летом на пляже в Сестрорецком курорте, слушая шелест волн на мелководье, и ходить в долгие походы по лесу, кататься летом на лодке, на велосипедах. А еще Вера каждое утро начинала с зарядки и приучила к этому Федора. Вечерами они часто читали вслух, иногда спорили о прочитанном, спорили, но никогда не ссорились. Они все любили делать вместе, даже ходить на рынок и заниматься уборкой. Даже посуду мыть в четыре руки за разговорами было весело и быстро.

И с соседями Вера удивительным образом подружилась. После стольких лет проживания бок о бок Федор вдруг понял, что рядом с ним живут хорошие добрые люди, может, и не особо образованные, но добрые. Занимаясь хозяйством, Вера почти всегда напевала, но не какие-нибудь старинные романсы, а бодрые марши, и все у нее в руках спорилось.

«Нам песня строить и жить помогает…» — то и дело неслось с кухни, и соседи никогда не жаловались на Веру и даже частенько подпевали, а сосед Илья Игнатьевич, живший за стенкой, слесарь с завода, называл Веру не иначе, как «наша певунья».

А через год после свадьбы у них родился Андрюша. Крепкий, здоровенький, румяный, весь в маму. Федор был счастлив. А тут им еще и квартиру дали на Васильевском острове, на Второй линии, возле Румянцевского сада, в маленьком флигеле с клумбой посреди крошечного дворика, с кустом сирени, под которым на лавочке летними вечерами собирались посидеть соседки.

Ах, как это было здорово! Просыпаться по утрам и чувствовать рядом тепло любимого человека, нянчиться с сынишкой, заниматься любимой работой. И до работы им с Верочкой было теперь шагать всего ничего, минут пятнадцать. Идти, любуясь Невой, сиянием купола Исаакиевского собора, красотой набережных, дышать полной грудью и понимать: нет на свете человека счастливее. А потом родилась Оленька, и жизнь стала еще полнее.

После знакомства с Верой Федор впервые попытался вникнуть, понять, что же происходит в стране. Прежде, еще будучи во Франции, он знал, что в России к власти пришли большевики, что вся власть теперь отдана народу, всю собственность у людей национализировали, попросту отобрали, и не важно, буржуй ты был или служащий, и, возможно, даже из простых крестьян отец твой или дед выбился. Кучу народа расстреляли. Что было в России и голодно, и холодно, и страшно.

И жизнь их в Советской России с Анечкой и Николаем Ивановичем именно такой и была, но вот сейчас, спустя десять лет, Федор начал понимать, чего добивались большевики, какой мир хотели построить.

Да, жить все еще было непросто, но во Франции жизнь простого человека, человека труда была еще горше. Нигде в мире не было бесплатной медицины, бесплатных яслей, бесплатного обучения. Среди студентов было очень много талантливых ребят, выходцев из самых низших и беднейших слоев населения, да, им было тяжело, не хватало денег, но учились, получали образование, впереди их ждало счастливое будущее. Всюду по стране строились заводы, фабрики, электростанции, не хватало рабочих рук. В то же время, Федор знал это не понаслышке, в Европе свирепствовала безработица, еще десять лет назад в центре Парижа под мостами ночевали тысячи бездомных, потерявших возможность заработать себе на кусок хлеба. Так хороша или плоха была Советская Россия? Хороша. Очень хороша, потому что давала возможность каждому жить, трудиться. Творить.

Дом Федора располагался в двух шагах от Академии художеств, студенты часто писали этюды в Румянцевском саду, и Федор видел, сколько талантливых, одаренных ребят учатся живописи, и все это были по большей части выходцы из самых простых семей, приехавшие из разных уголков страны, даже из деревень. Сейчас они еще учатся, но скоро, скоро из них вырастут мастера, которые создадут гениальные произведения искусства, возможно, изобретут новые жанры, необычные стили. Архитекторы построят новые прекрасные здания, и все это будет для людей, для обычных, простых людей, а не для избранной публики, закутанной в манто и боа, обвешанной бриллиантами! Это Федор знал точно.

Жизнь мчалась вперед, осыпая их искрами счастья, росли дети, рождались научные работы. Верочка защитила диссертацию. Промелькнул тридцать девятый год, настал сороковой. В большой комнате стояла нарядная елка, был накрыт стол, пахло пирогами, мандаринами. Оленька с Андрюшей носились по квартире с криками и песнями, дочка прижимала к себе нарядную куклу, а Андрюшка потрясал «настоящим» ружьем. За окном искрились под желтым светом фонарей сугробы, через открытую форточку в квартиру донесся с улицы чей-то смех, Вера напевала на кухне. Федор присел на диван и, прикрыв глаза, подумал о том, что никогда еще не был так безмятежно, так всеобъемлюще счастлив. Но это была мысль, осознанно сгенерированная мысль, а вот на душе у Федора было все тревожнее. Какая-то темная туча, возникнув у горизонта узкой, едва различимой полосой, стала набухать, расти, наплывать, закрыв собой кромку неба. Она двигалась незримо, словно туман, клубилась, поглощая собой светлый радостный мир, и Федору с каждым днем становилось все тревожнее.

После смерти Анечки он больше не расставался с «Оком», даже после женитьбы оно было с ним. Вере он объяснил, что это талисман, единственная память о египетских раскопках, она приняла это объяснение и больше ни о чем не расспрашивала. А «Око» жило с Федором, словно еще один член семьи или его двойник. Или просто часть его. Пожалуй, так будет вернее всего. «Око» стало частью его самого, они делились эмоциями, мыслями, у них были одинаковые радости и печали. «Око» берегло и хранило их семью, и вот теперь сообщало о надвигающейся беде.

Федор долго не мог понять смысла предупреждения, боялся за детей, за Веру, за себя, но все это было не то. Беда была огромной, как туча, она накрывала собой весь мир, и «Око» беспомощно трепетало перед этой бедой, не имея сил совладать с нею.

И только к концу сорокового года Федор наконец понял, какая беда над ними нависла. К этому времени он почти перестал спать ночами, волновался по пустякам, мучился скверными предчувствиями, и только четырнадцатого ноября в нависшей над миром туче Федор разглядел зарево пожарища на западе, в этот день германские самолеты бомбили Ковентри в Британии.

Значит, война.

Теперь Федору стало спокойнее. Война. Надо спасать Веру, детей. Когда Федор понял главное, остальное сложилось само. Сколько у него времени? Ответ пришел сам: до лета. Белые ночи, девушки в белых платьях, и черная туча над городом.

Веру надо отправить к родителям, в Самару. Там безопасно, там ее дом, о них там позаботятся. Они были там летом всей семьей. У Вериных родителей на окраине Самары свой дом на берегу Волги, с огородом, с резными наличниками, со старой высокой березой возле калитки, и старики ее — люди замечательные, добрые, искренние, внуков всей душой полюбили, его, Федора, как родного приняли. А какие пироги его теща печет! А какие у нее соленья! Вот в кого Вера такая хозяйка замечательная. В Самару, в Самару! Вот только как их туда отправить? Правду не скажешь, Вера в «Око» не поверит, и никто не поверит, а если и поверит, то не послушается. Откажется уезжать, а то еще придумает детей к родителям отвезти, а сама на фронт. С нее станется. Она такая, бесстрашная и стрелять умеет, отец научил. От этих мыслей Федору стало страшно. Он крепче сжал «Око», моля его о помощи, и оно услышало.

В мае месяце из Самары пришла телеграмма: «Срочно приезжай, отец болен». Федор себя не помнил от счастья. Первым делом отвел всех в фотоателье, вроде как в шутку, на память, в честь окончания учебного года. Помог Вере оформить отпуск на работе, собрал все ценности, какие были в доме, драгоценности, которые остались от Анечки, Вера их никогда не носила, а своих не имела, не любила. Золотой брегет, купленный им в Париже сразу после возвращения из Египта, запонки, булавку галстучную, все деньги, какие были, снял с книжки и сунул потихоньку в чемодан, зашив за подкладку, фотографию туда положил, на память, а Вере письмо написал, велел вскрыть в день рождения, двадцать пятого июня.

Посадил всех троих на поезд, расцеловал, прижал к себе крепко, а когда поезд тронулся, Федору показалось, что у него сердце из груди вырвали. Но он переживет, ничего, лишь бы они были целы, живы, здоровы, а уж он справится.

А двадцать второго июня, как войну объявили, он сразу в военкомат пошел, не стал повестки дожидаться. Незачем. Ему Родину надо защищать, семью, Веру, Олечку, Андрюшку — за них он умереть готов не раздумывая, лишь бы они жили.

Одно его заботило: как с «Оком» быть? На войне всякое бывает, а оно золотое, мало ли что, и расстаться с ним нельзя, и с собой брать опасно. В итоге купил черной краски и закрасил его толстым слоем, только сам зрачок с радужкой открытым оставил, в носовой платок завязал и в специальном мешочке на шею себе под рубашку повесил.

В храм сходил накануне, исповедался, причастился, молебны за всех отстоял, и за здравие, и за упокой. Письмо сестре в Америку написал, Вере отстучал телеграмму, чтобы детей берегла, за него не боялась, он напишет, как только сможет.

Ну, Господи, благослови!

Грохот стоял ужасающий, кричали командиры, рвались снаряды, гремели орудия. Дым застилал глаза. «Огонь! Огонь!» «Заряжай!» Били копытами кони, орали артиллеристы, стонали раненые, шел бой. Шла война. Сорок третий год, июль. Самое страшное было уже позади. Фашисты отступали. Федор был жив.

Он пережил многое. Отступление сорок первого, чувство ужасающей беспомощности и горечи, гибель товарищей, известия с фронта об оставленных городах и селах. Он глотал слезы, но знал, верил — это не на всегда, это временно, они остановятся, развернутся, и вот тогда! Он ждал этого «тогда», ждал каждой клеточкой своего тела, напитанного ненавистью к врагам, видел во сне, грезил им наяву. И когда оно наступило, вложил всю боль, всю ненависть в каждый выпущенный им снаряд, в каждую пулю, в каждый прожитый день. Он мстил за свой город, взятый в кольцо блокады, за умирающих от голода, но не сдающихся врагу ленинградцев и за свою страну, за погибших детей и женщин, сожженных гестаповцами заживо, за разрушенные города и села. Он готов был душить врагов голыми руками, когда заканчивались снаряды, несколько раз ему и вправду довелось участвовать в рукопашной. И вот тут он как никогда был рад своему росту и силе. С каким наслаждением он убивал фашистов, забыв о жалости, человечности, сострадании! К этим зверям не могло быть жалости.

Федора дважды награждали орденом Отечественной войны и орденом Красной Звезды III степени. Вера и дети им страшно гордились. Вера в первый год войны отчаянно рвалась на фронт, счастье, что родители удержали, уговорили, что и в тылу можно пользу Родине приносить. Вера устроилась на оборонный завод, стала ударником труда и тоже орден получила. За труд.

Война стала тяжелым испытанием и для страны в целом, и для каждого ее гражданина. Федор многого насмотрелся, много похоронил товарищей, но сам был жив-здоров, даже царапины у него ни одной не было. «Око» берегло. Он это знал, оно жило возле его сердца, напитывалось его ненавистью и болью и как могло помогало. Он это чувствовал. Давало силы, защищало, хранило.

— Огонь! Заряжай!

Бой продолжался. Ад кромешный клубился на Курской дуге, полыхали земля и небо.

— Огонь!

Грохотали танки, несся с неба почти неумолчный гул.

— Огонь!

Федор в дыму и пыли командовал расчетом, не обращая внимания на рвущиеся рядом снаряды.

— Евдокименко? Евдокименко, что с тобой? Кленов, Евдокименко ранен! На подачу снарядов! Огонь!

Из всех ребят дольше всех с ним был Евграф Лукич Дубенок. Его, как и Федора, пуля не брала, и снаряды мимо ложились. Удачливый был мужик. Сам сибиряк, до войны в колхозе бригадиром работал. Сметливый, хозяйственный, рукастый. Он при Федоре поначалу вроде денщика был или няньки. Взял командира под свое отеческое крыло. Народ в их расчете то и дело менялся, кого ранят, кого убьют, а вот они так вдвоем и держались.

Вечером, лежа тут же у лафета, завернувшись в шинель, тихо курили, слушали, отходили от боя.

— Федор Андреевич, а я вот все спросить у вас хочу, — попыхивая самокруткой, заговорил Евграф Лукич, — чего это у вас за мешочек на шее висит? Тяжелый, похоже. Крестик вы не носите, ладанку тоже, да и в партию недавно вступили, не положено вам. А там чего, фотография жены и детишек?

Вопрос этот Федору не понравился. Бывало уже и раньше, его пытались расспрашивать про мешочек, что на шее висит. Как его не прячь, а что при такой военной жизни утаишь? В бане, когда помыться повезет, или в речке искупаться, а то гимнастерку переменить. Вот народ заприметит, и давай пытать. Приходилось врать. Сперва путался, то одно скажет, то другое, потом уж сообразил, что так не пойдет, стал говорить всем, что фото в рамочке, тогда стали требовать показать, свои доставали и его просили. Неудобно получалось. Сказать, что семейная реликвия, так тут можно неприятностей нажить, народ вокруг крутится разный, сегодня одни люди, завтра другие, бывает, и разобраться не успеешь, кто есть кто. В общем, придумал, что поделка это, отец из дерева любил резать, вот вырезал на память коровий глаз. А Федор его вроде как на удачу с собой носит, ну и как память об отце. Глупость, конечно, а что поделать. Даже доставал, показывал, только в руки никому не давал. Дерево-то оно легкое, а глаз золотой, да еще с инкрустацией, потяжелее будет. И Евграф Лукич все эти разговоры по сто раз уже слыхал и никогда раньше ни о чем не расспрашивал и вопросов не задавал, а тут вот нате вам. С чего?

Но виду Федор, конечно, не подал. Усмехнулся лениво.

— Ты чего, Лукич? Я уж сто раз рассказывал. И тебе, и бойцам. До чего народ недоверчивый.

— Темнишь, командир, — хитро щуря глаз, улыбнулся Дубенок, и морщинки на его закопченном лице собрались добродушными лучиками. — Коровий глаз! Да видать, ты и коров-то никогда не видел, небось в городе родился, в городе и прожил. — Помолчали, полежали, Федор уж подремывать начал, а Лукич снова завел. — Да как ты такое из дерева вырежешь, со зрачком таким, это ж видать сразу — камни какие-то, прозрачные, светятся.

— Камни, — легко согласился Федор. — У меня зять покойный горным инженером был, иногда сам из экспедиции привозил всякие осколки, иногда его друзья приносили, племянникам поиграть, вот отец и придумал глаз украсить.

— У меня ведь отец тоже по камнерезному делу был мастер, хороший мастер, и меня хотел выучить, да, видать, Бог сноровки не дал, — как ни в чем не бывало, продолжил разговор Евграф Лукич. — Потом колхозы пошли организовывать, вот тут я и выдвинулся. А отец мой для важных государственных заказов работу делал, пока не помер, аккурат за пять лет до войны.

Рассказ этот Федору очень не понравился. И разговор стал раздражать, да и Лукич с его приметливым хитроватым взглядом вдруг предстал в ином свете.

— Пойду-ка я караульных проверю и узнаю, раненых отправили или нет, — поднимаясь с земли, все тем же неспешным тоном произнес Федор.

Пройдясь по батарее, поговорив с бойцами, заглянул к командиру соседнего расчета Сергею Воронину, побеседовали о том о сем, что в штабе слышно, с кем у санитарки Верочки роман закрутился из вновь прибывших, как повар Егоров полевую кухню едва не потерял. За этими простыми понятными разговорами и шуточками тревога от разговора с Дубенком подулеглась. Ну поинтересовался мужик, ну что такого? Любопытно, да и от тяжелых мыслей такой разговор отвлекает. После трудного боя каждому хочется забыться. Да и потом, сколько они с Дубенком вместе пережили, сколько товарищей похоронили, и в окопах мерзли, и по пояс в ледяной грязи орудие тянули получше любого тяжеловоза, и голод, и холод — все вместе пережили, а он вдруг такого надежного товарища, друга можно сказать, подозревать начал. Да и в чем? В краже? Федор усмехнулся. Что, вот этот самый Евграф Лукич к нему ночью за пазуху полезет? Дожили. Это все бой. Усталость, устыдился себя Федор и, вернувшись на место, лег рядом с Лукичем, свернувшись калачиком и положив голову ему на плечо.

А на следующий день припекло так, что ни о вчерашнем разговоре, ни о страхах своих постыдных вспоминать Федору было некогда. Кругом все громыхало и плавилось, дым стелился клубами, кричали, срывая глотки, командиры расчетов, наводчики, бились в стороне напуганные кони, подносились снаряды. Шел бой, страшный, кровавый, унося каждую минуту чьи-то жизни.

За себя Федор уже не боялся, голову не пригибал, делом был занят, да и берегли его, «Око» берегло. Но тот самый снаряд он увидел отчетливо. Как он летел, как падал, и знал, что не спасется. Грохот, вспышка, острая боль. Вот и все. Темнота, бесчувствие. Совсем не страшно.

Очнулся он от боли в ноге, острой, неожиданной. Застонал тихонько, потом сообразил, что жив, значит! Обрадовался. Тут же к нему и слух вернулся, и все остальные чувства. Бой еще шел. Кругом по-прежнему грохотало. А у него на груди чьи-то ловкие руки расстегивали гимнастерку. Почему на груди? Он ранен в грудь? А почему тогда нога? Нет! Федор интуитивно вскинул руки, попытался защититься.

— Тш-тш, — бормотал кто-то тихонько на ухо, — лежи, милый. Лежи.

Голос был знакомый, Федор с трудом разлепил глаза и увидел над собой склонившегося Лукича. Он силился разлепить губы, возразить, прикрикнуть, но ничего не выходило, не хватало сил. А шнурок от мешочка уже был в руках у Лукича, сверкнуло едва заметно лезвие перочинного ножичка, и Лукич скрылся в дыму и грохоте, оставив своего командира лежать на земле беспомощного, раненого, истекающего кровью, ограбленного. Последнее было отчего-то страшнее и больнее всего. Ограбленного. Совсем близко еще грохнуло. Ограблен…

Глава 19

13 апреля 2023 г. Санкт-Петербург

— Оксана Даниловна, это снова я, — входя в знакомый кабинет, возвестил Андрей. Радости на лице хозяйки кабинета он не заметил.

— Я думала, мы уже все выяснили, — сухо проговорила Соловьева, неприязненно глядя на капитана. Беспокойства на ее лице заметно не было.

— Увы, появились новые обстоятельства, — не дожидаясь приглашения, присел возле стола Андрей.

— И какие же?

— Вы встречались со Щелоковой и потребовали у нее долю наследства, — начал издалека Андрей.

— Не потребовала, а попросила, это во‑первых, во‑вторых, что тут противозаконного? Я честно сказала, что буду претендовать на свою долю. Точнее, долю ребенка, по закону, прошу заметить, если понадобится, через суд. Или, если ее это не устраивает, может решить это дело, не доводя до суда.

— И что же вы попросили у нее?

— Какое это имеет значение? — все так же спокойно поинтересовалась Соловьева.

— Имеет, если я спрашиваю. К чему темнить, ведь я могу спросить и у Щелоковой, — напомнил Андрей.

— Хорошо. У Павла имелась одна семейная реликвия. Старинная драгоценность, я сказала, что готова удовольствоваться этой вещью, чтобы у моего будущего ребенка осталось хоть что-то на память об отце.

— Что это за вещь?

— Золотой глаз. Довольно большой, старинный.

— Вы его видели когда-нибудь?

— Нет. Но Павел рассказывал, — пожала плечами Соловьева.

— Вы знаете, сколько он стоит?

— Нет, но это не важно. Мне была важна память, а не деньги. Я не собиралась его продавать.

— Хм.

— Слушайте, к чему весь это разговор и почему вас так интересует это «Глаз»?

— Дело в том, что его похитили.

— Как? Когда? Надеюсь, вы не думаете, что это я? — Вот теперь она забеспокоилась.

— Скажите, вы кому-то рассказывали об этой вещи? — не спешил ее успокаивать Андрей.

— Что? Нет, — как-то поспешно, нервно ответила Соловьева. — Нет. Никому.

— Может, вам кто-то говорил об этом «Глазе»? — сообразил спросить Андрей. И он даже начал догадываться кто.

— Нет, я ни с кем о «Глазе» не говорила, — увереннее покачала головой Соловьева. — Зачем и к чему? И вспомнила о нем лишь недавно, когда зашла речь о наследстве.

— Оксана Дмитриевна, у меня есть подозрение, что человек, укравший у Щелоковых «Глаз», убил Павла. Не стоит покрывать убийцу. Рассказывайте, когда и при каких обстоятельствах Столяров рассказал вам о «Глазе»?

Соловьева едва заметно вздрогнула, помолчала с минуту и наконец заговорила.

— Это было в середине нашего романа. Мы договорились с ним встретиться, но у меня в тот день выпала пломба. Мне надо было срочно показаться врачу. Он предложил довезти меня до клиники и подождать, пока я проконсультируюсь с врачом, это должно было быть недолго. Когда я вернулась в машину, он сидел, слушал какую-то аналитическую передачу и что-то чирикал в маленьком блокноте, у него есть такая привычка, он любит делать зарисовки, в детстве он занимался в изостудии. Я взглянула, это был глаз, только очень странный, словно отдельно существующий. Я спросила, что это, просто так, без всякой задней мысли. А он поднял на меня задумчивый взгляд и как-то отстраненно сказал: наша семейная реликвия, ныне утраченная. Потом встряхнулся. Спросил, как у меня дела, и мы про «Глаз» больше не говорили. А спустя несколько месяцев у меня уже начался роман со Щелоковым, и я снова услышала о «Глазе». Мы были с Павлом в загородном клубе, он перед этим вернулся с какой-то конференции, жены не было в городе, он расслабился, выпил, мы много веселились, танцевали, он снова пил, потом его как-то разморило, он захмелел. Обычно с ним такого не бывало, насколько я знаю, он никогда не напивался, выпить мог, но чтобы опьянеть… этого он себе не позволял. А тут вот, мы уже были в номере, его совсем развезло, он стал жаловаться, что ему страшно. Его «Глаз» пугает. Я в шутку спросила, что за глаз, карий или зеленый? Он ответил, золотой. Потом понес какую-то околесицу, но в какой-то момент я поняла, что «Глаз» — это такая вещь, дорогая, старинная. Семейная реликвия. И вот тут я вспомнила Столярова. Это было странно, тут «Глаз», там «Глаз». Со Щелоковым я о нем больше говорить не стала, потому что в какой-то момент он вдруг обозлился, стал каким-то злобно-подозрительным, начал меня в чем-то обвинять, чуть ли не в воровстве, мы даже поссорились, а потом он и вовсе заснул. Наутро, к счастью, он ничего этого не вспомнил. Только извинялся, что напился, говорил, что очень устал накануне. Но меня его выходка очень задела, и я на следующий день позвонила Столярову. Мы с ним расстались очень мило, без скандалов, и даже друзьями остались. Вот я ему и позвонила и рассказала о странном совпадении, без задней мысли, просто поделиться забавной историей, оказывается, золотые глаза — вещь не редкая, а типичная семейная реликвия. Он особого интереса не проявил, но предложил встретиться, вместе пообедать. Я согласилась, а во время обеда тема «Глаза» опять всплыла. Ненавязчиво, я бы сказала случайно, возможно, это я сама о нем заговорила. Но Столяров, опять-таки, особого интереса не проявил, просто сказал, бывают в жизни совпадения. А потом я узнала, что у него роман с Мариной Щелоковой. Он сказал, что чувствует себя полным ослом. Когда он познакомился с Мариной, то фамилии ее не знал, а теперь чувствует себя дураком. Но про «Глаз» он никогда больше не заговаривал, — торопливо добавила Соловьева, она вообще слегка нервничала во время разговора. — И знаете, я даже, — тут она явно смутилась, но все же продолжила, — я предложила Столярову пожениться и сказала, что получу от Щелоковых в наследство «Глаз», думала, может, это его заинтересует. Глупо. Я раньше слышала, что беременные женщины тупеют, — усмехнулась она невесело, — но он мягко отказался. И еще добавил, что Марина «Глаз» не отдаст, и дал понять, что и ему он не особо интересен.

— Ясно. Когда это было?

— Пару дней назад.

«Глаз», Столяров, Щелоков, Кулебин, повторял про себя Андрей, пытаясь выстроить правильный логический ряд. Кулебин, какое отношение он имел к этой истории? А никакого!

Единственное, что их объединяет с Кулебиным, — это черное пальто. Именно черное пальто, тот же рост и сложение! А еще дождь! Он вышел под зонтом из офиса Щелокова, Столяров волновался и по ошибке убил не того, оживился Андрей.

Точно. Поняв, что ошибся, Столяров взял паузу, пораскинул мозгами и, возможно, даже решил, что убийство Кулебина ничего не испортило, а наоборот, уведет следствие по ложному следу! И спокойно убил Щелокова, затем, чтобы без помех через вдовушку добраться до «Глаза»! Что там известно об этом «Глазе»? Семейная реликвия, была похищена, стоит больше, чем все имущество Щелоковых вместе взятое, а это уж никак не меньше пятидесяти миллионов. Не меньше! Насколько больше, вдова не уточнила. Но берегли этот «Глаз» в семействе Щелоковых как зеницу ока. Гм, да уж, усмехнулся Андрей. Итого. У Столярова были мотивы для убийства. Во-первых, восстановление справедливости, по праву «Глаз» принадлежал его семье, если только он не врет, но судя по рассказу Соловьевой, на тот момент, когда она увидела рисунок Столярова, ни она, ни он знакомы со Щелоковыми не были. Во-вторых, деньги — «Глаз» стоит огромных денег. Кто знает, когда и при каких обстоятельствах его украли у Столяровых, возможно, это связано с какой-то драмой. Все сложилось. Дело осталось за малым: доказать виновность Столярова. Вот тут опять начинались проблемы, прямых улик против него не было, только косвенные, да и эти писаны вилами по воде.

— Михалыч, что там с моими отпечатками, есть информация?

— Экий ты шустрый! Завтра заключение получишь, — отмахнулся от Андрея эксперт.

Завтра так завтра. А что толку, столяровских отпечатков для сравнения у них все равно нет, а надо бы разжиться. Хотя он же не такой дурак, чтобы отпечатки на сейфе оставлять, а в квартире они могут быть, он в гости приходил. Надо искать мастера, изготовившего «Глаз». А заодно… точно! У Столярова есть сестра, вот у кого можно выяснить историю семейной реликвии. Есть шанс услышать правду. Заодно станет ясно, тот это «Глаз» или не тот.

Елена Дмитриевна Рубальская согласилась встретиться с Андреем неохотно, долго выспрашивала, что ему нужно, по какому вопросу, он увиливал, уговаривал и наконец уломал. Встретились они в кафе недалеко от ее офиса. На брата Рубальская была совсем не похожа, ну может, только глаза. Высокая, стройная, в элегантном пальто, с правильными чертами лица и чуть курносым носиком, что ее совсем не портило, для своих тридцати с хвостиком выглядела она хорошо и вполне благополучно.

— Это вы мне звонили? Слушаю вас, — усаживаясь за столик, сразу перешла к делу Рубальская. Прозвучало это резковато, вероятно, от нервов.

— Добрый день. Может, вы хотите что-нибудь заказать? — мягко предложил Андрей, чтобы расслабить свидетеля.

— Нет. Кто вы и что вам надо? — все так же жестко и решительно спросила женщина. Ее брат вел себя мягче и сдержаннее, этакий душка, усмехнулся про себя Андрей.

— Вот мои документы, — раскрывая перед ней удостоверение, проговорил капитан. — У меня к вам необычный вопрос. Мы сейчас ведем одно дело, о краже, и там всплыл некий «Глаз», — внимательно следя за собеседницей, рассказывал он.

— Что за глаз?

— Некая очень старинная вещь, золотая, знаете, такой объемный золотой глаз. — Рубальская смотрела без интереса, но постепенно в ее взгляде что-то переменилось.

— Объемный глаз?

— Да. Примерно вот такой, — слегка согнул ладонь Андрей.

— «Око»? — слегка дрожащим, недоверчивым голосом переспросила Рубальская.

— «Око»? — в свою очередь переспросил Андрей.

— У моего прадеда было золотое «Око», он привез его с раскопок в Египте, еще в начале прошлого века, потом его украли, — торопливо объяснила женщина. — Но это было давно. Неужели оно нашлось? Как вы узнали, что это наша вещь?

— Пока я еще не уверен, что она ваша.

— Вы думаете, я вас обманываю? Что я могла придумать такую историю?

— Нет, нет, дело не в этом, — поспешно возразил Андрей. — И вообще, существует определенная процедура установления владельца, нужны какие-то подтверждения, доказательства. Но сейчас не об этом. Я вообще не уверен, что это та самая вещь. Опишите мне, как выглядел «Глаз», точнее «Око», принадлежавшее вашему прадеду?

— Сама я его не видела, его украли до моего рождения, но я видела рисунки, у прадеда их было множество. Он был ученым историком, египтологом, и в его бумагах часто встречается рисунок этого глаза. Примерно такого размера, как вы показали, золотой, с белым эмалевым белком, или, может, это была не эмаль, а камень какой-то, карий, с черным зрачком. Очень древний. Прадед нашел его в гробнице Тутанхамона. Слышали о таком фараоне?

— Что-то такое слышал, — неуверенно ответил Андрей.

— Находка его гробницы стала величайшим археологическим открытием прошлого века! К нам в Россию даже приезжала выставка сокровищ гробницы из Британского музея. В Эрмитаже проходила, еще при Советском Союзе. Так вот, мой прадед был участником этой археологической экспедиции! — с гордостью проговорила Рубальская.

«Да, история появления “Глаза” в семействе Столяровых абсолютно ясна. Судя по всему, “Глаз” — их законная собственность, а вот откуда он у Щелоковых?» — задумался Андрей.

— Так вы нашли наше «Око»? Так называл его прадед. «Око фараона».

— Нет. Пока нет. Но напал на след. Кажется, его в очередной раз украли.

— У кого? А как вы вообще узнали обо мне, о нас? — сообразила спросить Рубальская.

— Елена Дмитриевна, я обязательно вам обо всем расскажу при нашей следующей встрече, обещаю. Но пока идет следствие, не имею права. И очень вас прошу, дайте мне слово, что никому не расскажете о нашем разговоре. Никому. Даже родственникам. Это очень важно, — глядя пристально в глаза Рубальской, попросил Андрей.

Лицо ее выражало глубокое сомнение в его честности.

— Вот моя визитка, вот номер моего личного мобильного телефона, да он у вас и так есть, я вам с него звонил. Даю честное слово офицера связаться с вами и все объяснить, к тому же вы нам еще понадобитесь в качестве свидетеля.

С неохотой, но все же Рубальская согласилась. Про братца ее Андрей умышленно не заговаривал.

А вот теперь стоило встретиться с матерью Щелокова.

И тут Андрею были не рады. Мать Щелокова Раиса Марковна на встречу согласилась очень неохотно. Она всячески отнекивалась, отговариваясь тем, что ей ничего не известно, что она плохо себя чувствует, давление, и вообще. Но встретиться с Андреем ей все же пришлось.

Полная, с крупными чертами лица, очень ухоженная, ярко накрашенная, с модным маникюром и массивными украшениями, она смотрелась этакой монументальной матроной преклонных лет.

— Проходите, — не очень любезно пригласила Андрея в комнату хозяйка. — Предупреждаю сразу, я плохо себя чувствую, так что прошу вас недолго. Знакомьтесь, это мой муж, Анатолий Борисович.

Невысокий, худощавый, с большими залысинами супруг был суетлив и услужлив.

— Очень, очень приятно. Раечка, может, чаю?

— Не надо ничего. Лучше выгуляй Артусю, пока мы беседуем, — кивнула на спящего в корзине бобика Раиса Марковна, и супруг покорно отправился одеваться.

— Пойдем, Артуся.

— Итак, я вас слушаю.

Андрей решил с ней не церемониться и перейти прямо к делу. К тому же, возможно, в отсутствие мужа Раиса Марковна будет откровенней.

— Откуда в вашей семьей украденный золотой глаз? Надеюсь, ваша невестка сообщила вам о краже.

— Да, Марина звонила, — величественно кивнула Раиса Марковна. — «Глаз» принадлежал семье мужа, это была их фамильная драгоценность.

— А откуда и когда она у них появилась?

— Понятия не имею. Кажется, ее купили, а может, сделали на заказ. Кажется, прадед покойного мужа.

— Не могли бы вы припомнить поточнее?

— Нет. Муж не любил говорить об этой вещи. Очень дорожил ею, как памятью, к тому же она много стоила, — с напором объясняла Раиса Марковна. — Никаких подробностей о «Глазе» мне не известно. К тому же перед смертью он завещал ее Павлику, все имущество мне, а «Глаз» Павлику. — В голосе Раисы Марковны прозвучала обида. — А вот теперь Марина все профукала! Такая дорогая вещь, можно сказать, бесценная, память предков! Должна была остаться мальчикам, и что вышло? Устроила проходной двор из квартиры после смерти Павлика, — дала волю чувствам матрона. — Я всегда хорошо относилась к невестке, можно сказать, любила, но такое легкомыслие!..

— А мне ваша невестка легкомысленной не показалась, — решил подлить масла в огонь Андрей.

— Ах, вот как? Да разве серьезный человек проморгал бы такую вещь? А она даже не знает, когда она пропала! Верх легкомыслия!

— Ну а вы не знаете, откуда она взялась, и что? — довольно нахально заметил Андрей, вызвав мгновенную гневную вспышку в глазах хозяйки.

— Это другое. Это была семейная тайна мужа. А я не тот человек, который сует нос не в свое дело.

— А я всегда думал, что в крепких семьях секретов друг от друга нет, особенно если супруги по-настоящему любят друг друга.

— На что вы намекаете? Евгений Павлович меня обожал! У него не было от меня никаких секретов, — нахохлилась Раиса Марковна. — А этот «Глаз», какая мне разница, откуда он взялся, вот куда он делся, это другой вопрос. — Она ткнула пухлым пальцем в Андрея. — И я надеюсь, что вы его отыщите.

Похоже, она действительно ничего больше о «Глазе» не знала.

Кстати, как это он сразу не сообразил, надо бы попросить у Рубальской один из старинных рисунков «Глаза», сделанных ее прадедом, и показать Щелоковым, чтобы официально опознали, а вот потом можно было бы побеседовать со Столяровым, вдруг расколется.

Рубальской он позвонил, та обещала отыскать один из рисунков. Но потребовала, чтобы он был принят под расписку с обязательством немедленно его возвратить по окончании следствия. Андрей согласился. Девушка оказалась строгой.

А теперь стоило бы поискать улики против Столярова. Где он мог наследить в этом деле? Поиски надо начать с самого начала. Начать с начала. Вот-вот, покивал себе Андрей. А что было в начале? Вначале был Кулебин. Вообще идея убить человека вот так на улице была весьма умной. Кто убил, за что убил, поди разберись. Подвела Столярова роковая ошибка. Стечение обстоятельств. Убей он именно Щелокова, возможно, все было бы проще и короче. Да и вообще, намудрил он: мнимое ограбление Щелоковой — зачем он придумал его? Но с этим позже.

Итак. Убийство Кулебина. Наверняка Столяров следил за офисом остеопата, и возможно, не один день, чтобы изучить его привычки, режим дня. Он знал, в какое время Щелоков выходит перекусить, и ждал его. И с большой долей вероятности следует, что в день убийства он приехал не сильно заранее. Потому что, скорее всего, не видел, как Кулебин заходит в кабинет остеопата, иначе бы не совершил той роковой ошибки.

Когда Кулебин шел на прием, дождя еще не было, Столяров бы увидел, что одетый так же, как и Щелоков, мужчина вошел в интересующий его подъезд, и был бы настороже. А он с поразительной самоуверенностью приехал к обеденному перерыву. Хм. А может, Столярова кто-то видел возле офиса остеопата: соседи, секретарша — не в тот день, так, может, накануне или еще раньше? Идея капитану показалась интересной, и он решил начать с секретарши. Эх, жаль, времени уже прошло много.

— Здравствуйте, Милана, — заходя в маленькую приемную, дружески поздоровался Андрей.

— Здравствуйте. А вы что, уже нашли убийцу? — сделала неожиданный вывод из его визита девушка.

— Почему вы так решили?

— Ну, не знаю, сперва вы пропали, а теперь вот снова появились, я думала… — Тут она, видимо, сообразила, что вряд ли капитан следственного отдела пришел к ней с отчетом о раскрытом преступлении и, смутившись, умолкла.

— Нет, Миланочка. Следствие пока идет, — не стал усугублять ее смущение Андрей. — И поэтому я хотел вам показать одно фото. Вы знаете этого человека? — Он открыл смартфон и показал Милане фото Столярова.

— Знаю, это Саша, а при чем тут он?

— Вы его знаете? — стараясь сдержать эмоции, уточнил Андрей.

— Ну да, мы с ним встречались одно время, — без всякого удовольствия сообщила Милана.

— Давно? Долго?

— Да нет. Может, пару месяцев. А расстались мы после смерти Павла Евгеньевича.

— А почему?

— Ну, просто расстались. А почему вы про него спрашиваете?

— Он может быть важным свидетелем, — соврал Андрей. — Милана, расскажите мне, как вы с ним познакомились. Очень подробно, в деталях, и как расстались тоже.

— Познакомились в кафе, случайно. Я там с подружкой была. Он к нам подсел, так и познакомились.

— А потом?

— Потом он подвез нас до дома и попросил мой телефон, затем позвонил, вот так и начали встречаться.

— А дальше?

— Что дальше? — не желала развивать тему упертая девица, чем страшно злила Андрея.

— Что было дальше, как развивались ваши отношения?

— Обыкновенно. Он звонил, назначал свидания, мы встречались. Он дарил цветы, приглашал в рестораны, кино, кафе, катались на машине, гуляли в парке.

— А о чем вы разговаривали?

— Обо всем, о всякой ерунде. Какая вам разница? Он что, что-то натворил? Вы его подозреваете?

— Милана, — строго проговорил Андрей, — здесь вопросы задаю я. Он расспрашивал вас о работе?

— Ну да, наверное. Спросил, где я работаю, когда познакомились.

— А потом?

— Да не особо.

— А как? Например, он спрашивал вас, когда у вас обед, когда вы закачиваете рабочий день?

— Ну конечно, иногда мы встречались сразу после работы, несколько раз вместе обедали. А что?

— Пока ничего. Он когда-нибудь встречал вас сразу после работы?

— Ну да, несколько раз.

— Подъезжал прямо к офису?

— Нет. У нас тут проблема с парковкой, он, как правило, вставал чуть дальше, на Торжковской. Тут недалеко.

— Ясно. А как же вы расстались. Мне это очень важно.

— Ну, он просто пропал. Сказал, что едет в командировку и скоро вернется, и пропал. Перестал звонить, и все. А я тоже навязываться не привыкла. К тому же у него наверняка жена есть, застукала его, вот и все, — прорвалась в голосе Миланы еще не прошедшая обида.

— А когда точно он собрался в командировку, припомните? Когда именно он вам об этом сказал?

— Ну, незадолго до смерти Павла Евгеньевича. Я потом расстроилась, что у меня неприятности, а он, как назло, уехал, даже поддержать некому, — еще раз не преминула пожаловаться Милана.

— У вас сохранился его номер телефона?

— Да.

— Можете мне его сообщить?

Отличненько. Теперь он запросит распечатку звонков в телефонной компании, и Столярову от знакомства с секретаршей будет не отвертеться. «Наследили вы все же, господин Столяров, ой, наследили!» — радовался Андрей.

Что дальше? Связь с секретаршей и то, как Столяров спланировал убийство, мы прояснили. Вообще, все складывается чудненько. От своей бывшей любовницы Соловьевой он узнает о «Глазе», собирает информацию об остеопате Щелокове, труда это не представляет, интернет доступен всем. Начинает за ним следить, причем на прием к нему не суется. Предусмотрительно. Затем знакомится с секретаршей покойного, собирает еще более полную информацию, а затем уже знакомится с женой. Или наоборот? Нет, все же наоборот. А может, и одновременно, махнул рукой Андрей. Пока это не важно. На его счастье, Марина Щелокова оказалась дамочкой гулящей, и, возможно, именно через нее Столяров сперва и планировал подобраться к «Глазу», но что-то пошло не так. Может, она его в дом не звала. Может, про «Глаз» не хотела рассказывать, может, еще что, но Столяров решил убрать Щелокова.

А зачем он действительно убил остеопата? Ведь мог бы просто набиться к любовнице в гости и украсть «Глаз». Хотя вряд ли она бы пригласила к себе любовника при живом муже. Не такая дура. Или, например, мог убедить Щелокову развестись с мужем, жениться на ней и получить «Глаз» без всяких хлопот и криминала. Тоже не годится. Щелокова после развода «Глаз» бы не получила. А зачем он инсценировал ограбление? Хотел без помех покопаться в сейфе, подменить наконец-то «Глаз»? Очень может быть. Найти бы мастера, изготовившего эту копию, уж Столяров бы не отвертелся.

А кстати, почему после смерти остеопата он все же решил украсть «Глаз»? Женись он на Щелоковой, все было бы шито-крыто. Она бы наверняка приняла его предложение. Непонятно. Может, он просто зарвался, уверовав в свою неуязвимость? Или она ему так неприятна? Есть о чем подумать.

На сейфе, как назло, отпечатков Столярова эксперты не обнаружили, только Щелоковой и ее сына. Было ясно, что Столяров пользовался перчатками, да еще и все тщательно за собой протер. Но в кабинете на ручке двери и на углу стола его отпечатки все же отыскались, — не прямые улики, но хоть что-то. Поиски мастера, изготовившего золотой «Глаз», ничего не дали, хотя Андрей задействовал все возможные связи и знакомства. Увы. Как подсказал ему один очень пожилой и опытный человек, вещицу могли изготовить в любом городе нашей необъятной родины или ближнего зарубежья. А Столяров частенько бывал в командировках.

Ладно, придется играть теми картами, которые имеются, решил Андрей. Кстати говоря, после пропажи «Глаза» он строго-настрого запретил всем женщинам болтать о нем со Столяровым, а Щелоковой просто запретил болтать о краже.

Глава 20

17 апреля 2023 г. Санкт-Петербург

— Да, Андрей Сергеевич, — невесело протянул следователь Бляхин, листая материалы дела, — прорех больно много, как мне его ухватить? Все вокруг да около, а доказательств… Неужели никаких следов и свидетелей? Уж с проникновением в квартиру Щелоковой можно было порезультативнее отработать.

Слушать такое было обидно, но Андрей с собой справился и хамить в ответ на замечание не стал.

— Все что смог. А с ограблением Щелоковой можно результат трактовать как раз как подтверждение рабочей версии. Никто, кроме Столярова, в подъезд не входил, а следовательно, никто ее не грабил, это Столяров сымитировал ограбление. Хитрый, умный, такого поди ухвати. Так обставился, что, если бы не подмена «Глаза», я бы вообще ничего не понял. И что он так поспешил? Подождал бы полгодика, глядишь, все бы и обошлось.

— Я так понял из разговора со Щелоковой, она подумывает, не уехать ли к сыну и матери в Штаты насовсем. Может, это его подтолкнуло? — задумчиво спросил Бляхин.

Фамилия у следователя была незвучная, даже вульгарная, можно сказать, но сам Герман Юрьевич был мужчина видный, подтянутый, ухоженный, пахнущий дорогим парфюмом, с интеллигентным умным лицом, в дорогом костюме, с модной стрижкой, этакий метросексуал. Не чета ему, Андрею.

Андрей, сидя в кабинете следователя, ноги свои в пыльных и потрепанных кроссовках стыдливо прятал под стул, да и прочий его гардероб смотрелся как-то замурзано. А с другой стороны, работа у него такая, по городу целыми днями носиться, это вам не в кабинете штаны просиживать, утешал себя мысленно капитан.

— Ладно. Пока идей свежих нет, начнем работать с тем, что имеем, а там видно будет, — вздохнул следователь, прикрывая папку. — Пора нам, пожалуй, лично познакомиться с Александром Дмитриевичем. И кстати, а при каких обстоятельствах у его семейства был похищен этот самый «Глаз»?

— Не знаю, я как-то не поинтересовался. Дело-то давно было. К тому же не хотелось свидетельницу напрягать, чтобы не вызвать излишнего волнения, а то еще проболтается братцу, что полиция их «Глазом» интересуется. Спугнем.

— Да, не хотелось бы. А что, если побеседовать с его родителями, они живы?

— Мать.

— Может, на этот раз с ней поговорить, тоже по секрету? — предложил Бляхин.

И Андрей отправился на Васильевский, где проживала мать Столярова.

Дверь Андрею открыла полная, невысокая женщина за шестьдесят с большими лучистыми глазами, в скромном темном костюме.

— Это вы мне звонили? Проходите. В комнату, пожалуйста. — Хозяйка провела его в уютную комнату с двумя окнами и скрипучим паркетом, это был старый дом, дореволюционной постройки, с витой лепниной на потолке и старинной мебелью. А может, просто старой. В комнате было очень уютно, то ли от вязаных, давно вышедших из моды салфеточек на креслах, то ли от низких широких подоконников, уставленных цветами, а может, просто от присутствия хозяек квартиры. В кресле у окна с книгой в руках сидела маленькая худенькая старушка в белой блузке и вязаной жилетке.

— Мама, познакомься, это товарищ из милиции, простите, полиции, — поправилась Елена Андреевна. — Он попросил меня о встрече, но не объяснил, в чем дело. Помнишь?

— Да, конечно. Здравствуйте, молодой человек, — глядя на Андрея сквозь толстые стекла очков, сдержанно поздоровалась старушка. — Присаживайтесь. Я не помешаю вашему разговору?

— Нет, нет. Что вы, — обрадовался Андрей присутствию старушки. — Это даже очень кстати. Меня интересует принадлежавший вашей семье «Глаз», точнее «Око».

— «Око»? — в один голос переспросили хозяйки.

— Невероятно, — удивленно пожала плечами старушка. — Откуда вы о нем узнали и почему оно вас интересует? «Око»! Оно пропало почти полвека назад. Поразительно! Садитесь ко мне поближе. Рассказывайте, — повелительно произнесла она.

Андрей слегка растерялся и неуверенно промямлил:

— Вообще-то, это я надеялся вас послушать.

— Нас? А что же вы хотели узнать? — с интересом спросила старушка. — Меня, кстати, Ольга Федоровна зовут.

— Очень приятно, Андрей. Сергеевич, — спохватился Андрей. — Мне интересна история «Ока», как его похитили у вашей семьи.

— А как оно у нас появилось, разве вам не интересно? — Чуть огорчилась Ольга Федоровна.

— Тоже интересно, — решил проявить воспитание Андрей.

— Елена, поставь чайник, — еще больше оживилась старушка. — Вы знаете, молодой человек, история этого «Ока» удивительна. Его привез с раскопок в Египте мой отец Федор Андреевич Липин, вот его портрет на стене, профессор, египтолог, почетный член-корреспондент Академии наук, его научные труды занимают несколько полок в этом шкафу. — Она бодро покинула кресло и просеменила к высокому книжному шкафу. — А вот это мамины монографии, они вместе работали, на одной кафедре, мама была доктором наук, но до папы ей было далеко, он, что называется, был корифеем, на доме, где они жили, до сих пор висит памятная доска с его именем. А это вот мои сочинения, увы, я после замужества поменяла фамилию, теперь жалею, прервалась преемственность. А так представляете, Липин Федор Андреевич, Липина Вера Григорьевна, Липина Ольга Федоровна, Липина Елена Андреевна. Увы, Лена тоже после замужества поменяла фамилию. Она тоже историк, но всем нам, конечно, далеко до отца. Он был удивительным человеком, а его жизнь была похожа на приключенческий роман.

Вошла Елена Андреевна и вкатила сервировочный столик с чашками и скромным угощением.

— Знаете, отец еще мальчишкой эмигрировал с родителями в Париж, после революции, вскоре родители умерли, и он на чужбине остался со старшей сестрой и ее мужем, с которыми он, будучи подростком, плохо ладил. Да еще буквальная нищета. В общем, он сбежал, попал юнгой на корабль, идущий в Египет, на нем познакомился с членами археологической экспедиции лорда Карнарвона и с ними отправился на раскопки в Долину царей. Несколько лет отработал на раскопках, присутствовал при вскрытии гробницы Тутанхамона, это историческое событие. Можно сказать одно из величайших археологический открытий в истории человечества, и он там лично присутствовал! После завершения раскопок он вернулся в Париж. Пока его не было, сестра с мужем эмигрировали в Америку, не оставив адреса. Отец снова остался совсем один, сущий мальчишка. Закончил университет, устроился на прекрасную должность в Версале, познакомился со своей первой женой, был счастлив, перед ним открывались прекрасные научные перспективы. Но его тесть решил вернуться в Россию, и отец вместе с женой, бросив все, последовал за ним. Здесь было очень тяжело на первых порах, практически нищенское существование, все пришлось начинать с нуля, ох, если рассказать все подробности его жизни… Это роман! — воздела она к потолку восторженные глаза. — Но вам, я вижу, скучно, вас интересует «Око», — прозорливо заметила Ольга Федоровна. — Потому о нем. Елена, разливай чай. Так вот. Мама и мы с братом знали о нем только то, что это невероятной ценности археологическая древность, сувенир, который с раскопок привез отец. Разумеется, «Око» имело и другую ценность, оно было выполнено из чистого золота и было инкрустировано камнями, не знаю точно какими. Но отец «Око» никогда не оценивал с этой точки зрения, он крайне дорожил своим сокровищем и никогда не собирался его продавать. Во время войны отца призвали на фронт, он воевал, был командиром расчета, в сорок третьем, если не ошибаюсь, его ранили, и вот во время ранения боец его взвода ограбил отца, беспомощного, оглушенного.

— Вы хотите сказать, что ваш отец взял с собой на фронт такую ценность?

— Ну да. Для него «Око» было не просто сокровищем, оно было талисманом, хранителем, он свято верил, что, если «Око» будет с ним, он не погибнет.

— Немудрено, что его ограбили, — не сдержался Андрей.

— Вы правы, — вздохнула Ольга Федоровна. — Но зато отец вернулся домой живой и почти невредимый. До конца жизни он хромал, ранение пришлось в ногу. Но для нас это было настоящим счастьем — живой! Не покалеченный. Чудо. После войны отец пытался разыскать того самого своего сослуживца, но так и не смог. Про «Око» мы стали постепенно забывать, но вот в шестьдесят первом году оно снова всплыло. Мы с мамой ничего не знали, даже не догадывались, прочитали папин дневник уже после его смерти. Он начинался как мемуары, описание всей его жизни, а заканчивался как дневник. Так вот, в нем отец писал, что вдруг снова услышал зов «Ока». На протяжении всей жизни его с «Оком» связывала мистическая связь. Во времена Советского Союза такое вслух говорить было не принято, но сейчас я и сама, хотя и была в недавнем прошлом убежденной атеисткой, готова в это поверить. Так вот, большей частью своих научных открытий, можно сказать, прозрений, он обязан этой связи. «Око» подсказывало, направляло, предупреждало о житейских бедах, хранило, в дневнике отца есть такие факты, от которых становится не по себе. А он не был ни фантазером, ни законченным романтиком, ни суеверным мистиком. Наоборот. Был заведующим кафедрой и членом партии. А мама даже была парторгом.

Андрей покосился на сидевшую молча на диване Елену Андреевну. Та лишь молча кивнула. Мол, так все и было. Ладно, послушаем дальше.

— В общем, он услышал зов. «Око» звало его спустя столько лет! Никому ничего не сказав, он взялся за поиски, бродил по городу, поднимался на Исаакиевский собор, чтобы услышать его снова и отыскать. И нашел. Точнее, услышал. Он определил место, источник зова, где-то в районе нынешней станции метро «Ломоносовская», и отправился туда. Больше мы его живым не видели. Отца убили.

— Как? А откуда же вы обо всем узнали? — растерялся от такого поворота Андрей.

— Дневник. Мама его прочла и все узнала. Да и то не сразу. Папа не вернулся домой в тот вечер. Никто не знал, где он, мы волновались, звонили в милицию, больницы. На следующий день пришел человек из милиции и сказал, что отца убили, нас вызвали на опознание. Папу убили в районе метро «Ломоносовская». Его нашли рабочие, когда шли утром на работу. Что он там делал, как туда попал, мы ничего не могли понять. У нас там не было знакомых, и дел там у отца никаких не имелось. Убийцу так и не нашли, папу похоронили. Очень торжественно, было много людей, речей, прощались в актовом зале ректорского флигеля, — с гордостью рассказывала Ольга Федоровна. — А спустя несколько недель мама прочла его дневник. И мы все узнали. Пошли в полицию, все рассказали, но это не помогло. «Око» пропало.

— Да, досадно, наверное, сознавать потерю такого сокровища? — попивая чай, бросил небрежное замечание Андрей.

— Да нет, мы никогда о нем особо не горевали. Для нас было главным, что папа вернулся с войны живым, — спокойно проговорила Ольга Федоровна. — В то время люди теряли значительно больше, чем какие-то семейные сокровища. В блокаду люди меняли шедевры искусства или семейные реликвии на буханку хлеба, на жизнь. Это сейчас все меняется на деньги.

— А что же ваши внуки, они тоже пошли по вашим стопам, стали египтологами? — зашел с другой стороны Андрей.

— Нет, — улыбнулась Ольга Федоровна. — Они у нас по другой части. Внучка вообще пошла в деда, моего мужа, у нее математический склад ума, а вот внук в детстве обожал рассказы о прадеде. Я ему тот самый дневник вместо сказок на ночь читала. Он в детстве грезил Египтом, раскопками, но вот ученого мужа из него не получилось. Он, знаете, скорее стал бы как тот американский археолог из фильма. Лена, как его звали?

— Индиана Джонс, — подсказала Елена Андреевна.

— Вот-вот. Ему интересны были приключения, а не кабинетная работа. В детстве Саша мечтал вырасти и отыскать «Око», — с улыбкой вспоминала Ольга Федоровна. — У него и игры были все время про поиски сокровищ. А потом он занялся спортом, вырос, затем в армию пошел и про сокровища забыл. Сейчас внук занят совсем другим дело, — в ее голосе послышалось сожаление.

— Скажите, а дневник вашего отца сохранился?

— Ну разумеется.

— А можно мне на него взглянуть, прямо у вас, не забирая? Я бы хотел прочитать конец дневника, начиная с войны.

— Ну разумеется, конечно. Только очень осторожно. Я думаю завещать его университетскому музею или передать в исторический архив с прочими бумагами отца, — со значительным видом проговорила Ольга Федоровна.

В дневнике Андрей отыскал имя и фамилию того самого сослуживца. Но они ему ничего не сказали, хотя на заметку он их все же взял. Времени с войны прошло много, кто знает, где сейчас потомки этого самого Дубенка и кто убил в шестьдесят первом году профессора Липина.

А вот то, что Столяров еще в детстве поклялся разыскать «Око» и вернуть его, было очень важно. И интересно, если он его и вернул, то бабушке с матерью об этом точно не известно.

Прощаясь с дамами, Андрей попросил их хранить разговор в тайне.

— Ну что ж, свидетельство родственников — это хорошо. Значит, Столяров с детства мечтал отыскать «Око» и вернуть? Очень хорошо. Но для его ареста недостаточно, — хмуро кивал Бляхин.

— Хорошо, но пока два, — криво усмехнулся Андрей.

— Что?

— Училка наша в школе так говорила. Возьмет тетрадь, пробежит глазами и выдает: «Хорошо, но пока два».

— А-а.

— Может, обыск?

— На основании чего? Бабушкиных сказок?

— Ну так что, закроем дело, умоем руки? — зло переспросил Андрей.

— Нет. Будем работать, беседовать, пытаться поймать на нестыковках, к тому же узнав, что мы подозреваем Столярова в убийствах, свидетели смогут что-то припомнить, о чем думать забыли, например, та же Щелокова или Соловьева. В общем, вызываю Столярова на допрос, — решил следователь, хлопнув по столу ладонью.

Глава 21

1961 г. Ленинград

— Федя, опоздаешь! У тебя первая пара, поторопись.

Федор оторвался от бумаг и взглянул в окно, был конец мая, его любимый куст сирени в углу двора покрылся пышным цветом, в окно вплывал густой чудный аромат, в окне напротив играли солнечные зайчики, с улицы доносился детский смех.

Как чудно было жить! Дышать, радоваться солнцу, встречать весну. Федор, подперев кулаком щеку, снова задумался. До чего ему повезло в жизни! Невероятно повезло. Он пережил революцию, войну, нашел верную, любящую жену, у него выросли двое чудесных детей. И даже внук подрастает. Не всем так везет.

После ранения Федор попал в госпиталь, долго лечился, потом долечивался в другом госпитале и на фронт уже не вернулся. Нога сильно пострадала. Долго ходил с костылями, а теперь вот с палочкой. Но зато жив! Когда поправился, вернулся в Ленинград. Город, переживший блокаду, только оживал. С болью в сердце смотрел Федор на провалы разрушенных домов, на превращенные в огороды сады и скверы, на похожих на призраков ленинградцев. И все-таки город жил. Их дом, как ни удивительно, уцелел, и даже квартира. Все было как прежде. Мебель, книги, только толстый слой пыли лежал повсюду, и студеный холод. Было начало июня, но промерзший за годы войны дом не мог согреться робким теплом северного лета.

Много было трудностей в те первые дни. Но все как-то наладилось, устроилось. Вернулся из эвакуации университет, появилось много дел. В начале сорок пятого вернулись домой Вера с ребятами. Он долго не мог на них наглядеться. Как они выросли, как повзрослели! Пришлось знакомиться с ними заново. Он до сих пор помнит первый послевоенный Новый год. Как в сорок пятом провожали Оленьку в первый класс. Да…

А теперь он доктор наук, профессор, заведующий кафедрой. А Верочка стала доцентом. Андрей окончил химический факультет, женился, подарил им внука, Сережку. Оля в этом году заканчивает университет. Скоро у нее экзамены. Жизнь течет.

Одна только вещь сидела у него долгое время занозой в сердце, да и то он со временем и с этим смирился. «Око».

Первое время он чувствовал его зов, Федору казалось, что «Око» ищет его, зовет, но чем дальше увозили его от линии фронта, чем больше времени проходило с момента их разлуки, тем слабее становился этот голос, а затем он и вовсе смолк.

Это пугало Федора, ему казалось, что потеря «Ока» грозит ему бедами и опасностями. Но все обошлось. Он вспоминал о нем как об утраченном друге. Да, пожалуй, так оно и было. Федор всегда понимал, что имеет дело не с золотой заколдованной безделушкой, а с душой. С душой, которая из мира мертвых, из-за пелены неведомого через золотое око наблюдает за его жизнью. Душой мальчика фараона, сына бога Ра, — может, именно поэтому она могла так сильно влиять на мир живых, на мир Федора. А еще Федор понял, что только в контакте с ним «Око» живет и видит, в те периоды, когда Федор забывал о нем, когда оно пылилось в ящике стола или в тайнике под ванной в Париже, оно словно засыпало. «Око» питалось его энергией, эмоциями, жило его интересами. В начале, когда Федор только украл «Око», оно хотело поработить его, сделать рабом, но ничего не вышло, Федор не поддался, тогда «Око» решило назначить его своим хранителем, кем-то вроде придворного служителя, и только спустя годы они подружились, да, да. Это звучит дико, но они подружились.

Благодаря Федору древняя душа, спавшая тысячелетия, смогла пробудиться, узнать новый, неведомый ему, современный мир. Иногда Федор ощущал, как она испытывает любопытство или презрение, восторг, радость, часто эти чувства не совпадали с чувствами самого Федора, как было с поездкой в Советский Союз. Но постепенно они лучше узнали и поняли друг друга, они стали ближе, роднее. Федор никогда и ни с кем об этом не говорил, но своими достижениями в науке он во многом был обязан «Оку». Для Федора история древнего Египта была тайной за семью печатями — сплошные догадки, гипотезы, версии, а для мальчика-фараона это было вчера, знакомый, родной мир. Оттого и труды Федора по египтологии выглядели такими убедительными и достоверными. У него имелся живой свидетель древней истории.

И надпись на обратной стороне «Ока» он давно уже перевел и понял. Вскоре после Аниной смерти, когда они с «Оком» окончательно обрели друг друга.

«Я буду плыть прямо на своей ладье, я властелин вечности, пересекающий небо. Нет страха в моих конечностях, ибо Ху и Хека низвергнут для меня то злое чудовище. Я увижу свет-землю, я буду жить в ней… Уступи мне дорогу, чтобы я мог увидеть Нун и Амона! Ибо я тот Ах, что пройдет мимо стражи… Я увижу оба мира, я буду пребывать в двух мирах, ибо такова воля моя. Я — знающий заклинание и открывающий око времени!»

«Око» само помогло ему прочесть эти строки и понять их, но никогда не открывало свою тайну. Да Федор и не стремился в нее проникнуть. Зачем? Ему и так было интересно жить. Единственное, что вначале занимало его, — как «Око» могло влиять на события вокруг Федора? Но «Око» молчало, крепко храня свои тайны.

Со временем Федору стало казаться, что он понял, что влияние на его жизнь «Око» оказывает через смерть — забирая врагов Федора, расчищая ему дорогу. Хотя и это было не совсем точно.

Федор долгое время скучал, грустил без своего товарища. Даже выздоровление его в госпитале шло медленно из-за постоянной тревоги. Но время шло, жизнь брала свое, и «Око» стало забываться. Лишь иногда, сидя вечерами за рабочим столом, в минуты затруднений или усталости, а иногда беспричинной грусти Федор вспоминал своего товарища, так он теперь называл «Око», мальчика-фараона, прожившего тысячи лет в неведомых мирах и неожиданно вошедшего в его жизнь. И вот в такие моменты он доставал из стола дневник или мемуары, как он в шутку называл свои записи, и делился с дневником тем, что не мог поведать потерянному другу.

Федор привычно шагал по Университетской набережной, размышляя о прочитанной им с утра дипломной работе студента Дробышева. Хорошая работа, добротная, развернутая, есть интересные замечания, даже, пожалуй, искра дарования. Надо бы предложить мальчику подумать об аспирантуре. А вот с аспирантом Грушневским надо что-то делать. Разгильдяй и бездарь! Кто его только направил в целевую аспирантуру? Ему бы только танцы да девочки. Кандидатский минимум завалил, научный руководитель на него жалуется. Гнать его в шею.

Федор резко остановился. Что-то случилось с сердцем. Что-то странное. Ёкнуло непривычно, будто кто-то тронул давно умолкнувшую струну. Какой-то трепет. Может, аритмия начинается? Из-за ранения он больше не может бегать, да и лыжи пришлось забросить, вот сердчишко и начало пошаливать.

Федор постоял минуту. Да нет. Вроде показалось. Нет, вот опять. Что-то тревожное. Он поежился, потер левую сторону груди и снова почувствовал, словно чьи-то легкие пальцы коснулись струны. Она звучала внутри. Нет, не струна, голос! Его звали! Это был зов! Да, да.

Федор взволнованно огляделся по сторонам. Он стоял возле Меньшиковского дворца, набережная была почти пустынна. Мимо проехал троллейбус, стайка студенток торопливо обошла его. Федор сосредоточился. Теперь он внимательно обводил глазами набережную: Дворцовый мост, Эрмитаж, дома на том берегу, Медный всадник, Исаакиевский собор, здания Сената и Синода. Архив, дома, машины, кораблики, катера, мост Лейтенанта Шмидта, трамваи…

— Извините. Как пройти к Академии художеств? — Молодой звонкий голос вырвал Федора из сосредоточенных размышлений.

— Что? Ах, да… Прямо, пожалуйста, сразу за Румянцевским садом.

— Спасибо.

Федор снова прислушался. Но зов умолк. Но он был! Абсолютно, совершенно точно был!

Весь день он был сам не свой. Рассеян, тревожен, невнимателен, то и дело замирал в надежде снова услышать знакомый отзвук струны в сердце. Увы, зов не повторился. В середине дня Вера отозвала его в сторону и потребовала, чтобы муж немедленно отправлялся домой и вызвал врача. Федор отказался, кое-как дочитал лекции, потом показательно отправился в библиотеку Академии наук и там, взяв какой-то том, в тишине предавался размышлениям.

Зов был. Что это могло значить? Случилась какая-то беда? Беда грозит «Оку»? Федору? Его семье? Или «Око» оказалось так близко, что он смог его расслышать?

Еще будучи в госпитале, Федор пытался разыскать Дубенка, писал в часть. Из части ответили, что он служит, но на письма Федора Дубенок не отвечал. Сам Федор на фронт не вернулся, хотя и хотел. После войны он снова пытался разыскать добрейшего Евграфа Лукича, но безрезультатно. Дубенок часто рассказывал о себе в минуты затишья на фронте, о семье, об отце, об их деревне, но вот удивительно, ни разу не сказал, как деревня называется, как называется районный центр, откуда их грузили в эшелоны, когда забирали на фронт, или как называется городок, куда они с женой ездили однажды в отпуск, или хотя бы как называется река, на которой стоит их деревня. Как ему это удавалось, непонятно. А воспринимались его рассказы всегда максимально откровенными, простодушными. Федор над этим долго голову ломал, еще лежа в госпитале, да и потом дома, лежа ночью без сна, перебирал все мелочи, какие помнил из рассказов коварного колхозного бригадира. В общем, не нашел он Дубенка. Не нашел. И «Ока» не слышал, а тут вот нате вам.

После библиотеки он долго гулял вокруг университета по Стрелке Васильевского острова, по набережной, возле Кунсткамеры, Академии наук, но больше ничего не слышал. Когда наконец вернулся домой, Вера себе места не находила.

— Федя, разве так можно? Я уже три раза Андрюшу посылала тебя искать! — В дверях комнаты стоял Андрей, высокий, чуть выше отца, широкоплечий, ясноглазый, и укоризненно качал головой.

— Простите, — покаянно проговорил Федор, снимая плащ. — Идея одна в голову пришла. Надо было обдумать, совсем о времени забыл, да и погода сегодня… Простите. Есть ужасно хочется, — жалобно посмотрел он на жену и понял по ее глазам, что Вера уже простила.

Но и за едой, и ночью он думал только об одном, об «Оке». Почему спустя столько лет он вдруг его услышал?

Под утро Федор решил, что в зове не было тревоги или страха, это не было предупреждение. Оно искало его, возможно, нынешний хозяин «Ока» приехал в Ленинград, был где-то поблизости. Федор завтра же должен продолжить поиски. Поехать в самый центр города, на Невский, и попробовать там.

На работу Федор не пошел, отговорился плохим самочувствием. Ничего, больничными он не злоупотребляет, скорее наоборот, лишний раз отказывается в больницу на обследование лечь или в санаторий поехать. Так что ему один день пропустить простительно, да и пар у него сегодня всего одна, а остальные дела подождут.

Федор проводил своих, посмотрел, как они выходят со двора, и поспешил одеваться. Погода была пасмурной, слегка накрапывал дождь, но Федор на эти мелочи внимания не обращал — скорее, скорее на Невский. Лучше доехать до площади Восстания, рассуждал он, садясь в автобус, а оттуда пешком по Невскому в сторону Эрмитажа. Так будет правильнее всего. Но почти сразу же передумал, едва взглянув на окутанный серой пеленой дождя купол Исаакиевского собора. Вот что ему надо! Подняться над городом как можно выше и слушать, слушать оттуда!

Федор торопливо шагал по улице Гоголя, постукивая тростью по тротуару. Нога болела. Вчера он много ходил, и сегодня каждый шаг отдавался болью. Но Федор отмахивался от нее, взбираясь вверх по крутым истертым ступеням собора.

Он долго ходил под сенью колоннады, то и дело останавливаясь, замирая, слушая, слушая каждой клеточкой своего тела, не замечая секущих холодных струй припустившего дождя, пронизывающего ветра. Зато он был здесь один. Никто не мешал ему слушать.

И вот наконец что-то шевельнулось в душе, затрепетало едва слышно, едва уловимо.

— Я здесь! Здесь! Я слышу тебя! Я жду! — тут же отозвался со всей возможной силой Федор, закрыв глаза, сжав ладонями холодный чугун перил. — Я искал тебя! Я здесь!

И ответ прилетел едва слышимый, но вполне ощутимый. Откуда-то со стороны Невы. Федор сосредоточился, сделал несколько шагов. А перед глазами у него возникла картина широкого полупустого проспекта, новые пятиэтажные дома, проехала машина. Где же это? Федор плохо знал новые районы, редко там бывал. Это где-то за Александро-Невской лаврой. Определенно. Надо ехать туда. Взор «Ока» продолжал внимательно осматривать улицу, и Федор увидел Неву в конце проспекта. Значит, это на той стороне, может, это Охта?

Федор боялся покинуть колоннаду собора и в то же время рвался на встречу со старым другом.

— Ты только дождись меня! Дождись, — бормотал Федор. Нога болела все сильнее, он спускался вниз по ступеням, преодолевая боль. — Может, взять такси? — пересчитывая в кошельке деньги, размышлял Федор. — Да, точно, такси! Денег хватит.

Уже на набережной Невы, проезжая Медного всадника, он снова позвал, но отклик услышал только ближе к Марсову полю и выдохнул с облегчением.

— Я так тосковал, мне так тебя не хватало, — кричал он мысленно. — Я уже профессор, у меня уже внуки. А как жилось тебе? Что было после нашего расставания?

И он видел размытые картины боев и привалов, видел Польшу, он не знал, что это за страна, но «Око» объяснило, и даже Германию, но не Берлин. Потом госпиталь, затем поезда, маленькие станции, леса, густые, бескрайние, какой-то небольшой городишко. Деревня, крепкий дом за высоким частоколом, поля, лес, зимы сменялись весной и летом. Все мелькало, как в калейдоскопе. Жизнь нового владельца «Ока» не была разнообразна, скорее скучна. Несколько раз он, судя по всему, задумывался о продаже своего сокровища, но потом побеждала жадность.

Судя по отрывочным картинкам, после войны «Око» на долгие годы проваливалось в небытие. И только смерть Евграфа Лукича помогла ему вернуться в мир. Жена Дубенка отдала «Око» внуку, который собирался ехать в Москву поступать в институт, велев продать его подороже, но не торопиться. К счастью, пробудившееся «Око» изменило планы парня, убедив его ехать в Ленинград.

Вот это был шанс! Федор был бесконечно рад, он не пожалеет никаких денег, он все сделает, чтобы они снова были вместе! Все!

Такси мчалось вдоль Невы, пока не заехало в Невский район. На улице Ивановской Федор был впервые — широкий проспект, основательные дома, тоненькие молодые деревца, простор, все свежее, молодое, только очень уж далеко от центра.

— Какой вам дом нужен? — обернувшись к странному пассажиру, спросил таксист.

— А вот этот как раз, — указав на ближайший дом, поспешил ответить сердитому водителю Федор. Он торопливо расплатился и вышел.

Водитель был рад избавиться от чудаковатого старикана, который всю дорогу не мог толком объяснить, куда ехать, и только приговаривал: «Вдоль Невы, голубчик». А потом сидел молча с таким видом, будто призраков за окном высматривал. Борис, так звали водителя, даже стал побаиваться, что психа посадил и вдруг у того еще и денег не окажется. Но все обошлось.

Федор стоял на краю тротуара, не зная, куда идти дальше. Между тем на улице стали сгущаться несмелые майские сумерки, пешеходов становилось все меньше, а он все стоял. И вдруг его словно кто-то толкнул, он развернулся и уверенно зашагал налево по улице, пройдя несколько домов, свернул во двор. И замер, прислушиваясь. В глубине двора за кустами виднелись развалины каких-то сараев или бараков. Оттуда доносились едва слышные, словно придушенные вскрики, туда же звало и «Око». Федор, сильно припадая на раненую ногу, поспешил на зов.

Здесь, за кустами, шумно сопя и вскрикивая, дрались в пыли человек пять. Разбираться, кто правый, кто виноватый, было некогда, и Федор, схватив покрепче свою палку, ринулся с ней к куче дерущихся.

— Прекратить! Прекратить немедленно! — грозно выкрикивал он хорошо поставленным голосом опытного лектора, нанося ощутимые удары по чьим-то спинам.

Федор был по-прежнему высок, крепок. Но годы брали свое. В прежние времена он бы раскидал хулиганов, но сейчас, с больной ногой, усталый, запыхавшийся, он едва не упал, когда выбравшийся из кучи малой субъект попытался подставить ему подножку. Куча рассыпалась, какой-то юркий тип шмыгнул в кусты, молодой парнишка с разбитой губой утирал нос, сидя на земле, кто-то кряхтел, пытаясь подняться, и в этот момент Федор получил предательский удар в спину. Ноги подогнулись, он упал на колени, боль и слабость разливались по телу, снова раздался шум, сдавленные крики, но Федор уже не видел, что происходит возле него, он не удержался и упал лицом в землю, неловко вывернув руку с палкой. Последним, что он услышал, теряя сознание, был полный горести и отчаяния крик или даже стон, и звучал он в самом сердце.

— Липина Вера Григорьевна?

— Да, это я.

— Старший лейтенант Сергеев, — козырнул милиционер. — Липин Федор Андреевич ваш родственник?

— Муж. Что с ним? Он сегодня не ночевал дома. Мы не знаем, что думать! — Вера крепко сжала пальцы в замок.

На звук голосов из комнаты выглянули молодая девушка в домашнем платье с заплаканными глазами и высокий молодой человек с серьезным угрюмым лицом.

— Вчера вечером вашего мужа нашли убитым на улице Ивановской. Проедемте для опознания.

Глава 22

19 апреля 2023 г. Санкт-Петербург

— Александр Дмитриевич Столяров произвел на следователя Бляхина впечатление сугубо положительное, чем очень его расстроил. Перед Германом Юрьевичем сидел мужчина плотного сложения, высокий, хорошо, но не вызывающе одетый, с приятным открытым лицом, мужественным подбородком и серыми лучистыми глазами, не красивый, но интересный, как бы охарактеризовали его женщины. Уверенный в себе, воспитанный и образованный. Такие вещи изобразить невозможно, они либо есть, либо их нет. Крепкий орешек, сделал неутешительный вывод следователь и приступил к допросу.

— Александр Дмитриевич, мне бы хотелось в преддверии нашего разговора рассказать вам одну сказку, точнее, быль, позволите?

— Очень неожиданно, но весьма любопытно, — согласился Столяров.

— Итак. Жил был один мальчик, славный, добрый, хорошо воспитанный, и родители у него были тоже славные и добрые, вообще семья мальчика была интеллигентной и дружной. И была у мальчика бабушка, очень ученая, образованная дама, которая обожала внука и часто рассказывала ему на ночь сказки. Но мальчику больше всего нравилась сказка про его прадедушку, точнее, это была не сказка, а настоящая история, полная приключений. Дедушка в глазах мальчика был настоящим суперменом, этаким Индианой Джонсом. Почему именно им? Потому что так же, как знаменитый герой американских фильмов, был археологом. Вся семья прадедушкой очень гордилась. Дома было целое собрание его научных трудов. На доме, где он когда-то жил, висела памятная табличка с его именем. Но самое главное — это, конечно, его приключения, и, засыпая, мальчик грезил дальними странами, невероятными сокровищами, — поглядывая на Столярова, рассказывал Герман Юрьевич. — Вам не наскучило?

— Нет, продолжайте, очень интересно узнать мораль сказки. Ведь в каждой сказке главное мораль, пока я не могу угадать, к чему все ведет, — улыбнулся Столяров совершенно спокойной, нейтральной улыбкой.

— Хорошо. Мальчик обожал рассказы о прадедушке и мечтал, когда вырастет, стать таким же смелым, умным, ловким, настоящим искателем приключений. Единственное, что огорчало мальчика, — это то, что главное сокровище прадедушки, его главный трофей был похищен каким-то мерзавцем. И это было не просто сокровище, древний артефакт, это была по-настоящему уникальная вещь, обладавшая магическими свойствами, вещь, которая могла принадлежать только прадедушке, а потом должна была достаться его потомкам. И мальчик поклялся бабушке, что, когда вырастет, обязательно отыщет и вернет эту вещь семье. Знаете, что это была за вещь?

— Не имею ни малейшего представления, — с улыбкой покачал головой Столяров.

— Золотое «Око». «Око фараона». Так называл его прадедушка. И вот шло время, мальчик вырос, стал взрослым мужчиной, сильным, умным, ловким, он нашел себе дело по душе, никак не связанное с археологией, но про давнишнюю свою мечту все же не забыл.

И вот однажды этот мальчик, теперь уже мужчина, давайте назовем его, например, Александр, очень распространенное имя, — предложил следователь. Столяров равнодушно пожал плечами. — Итак, Александр услышал от одной своей знакомой рассказ о каком-то золотом «Глазе». Этот «Глаз» был семейной реликвией одного близкого друга этой знакомой. Александр сперва не поверил в такое совпадение, но, расспросив ее подробнее, понял, что нашел то самое «Око», по праву принадлежавшее его прадеду и бессовестно украденное у него.

Александр решил вернуть семейную ценность. Но как? Семейство, владевшее «Глазом», очень им дорожило и продавать или тем паче дарить его не собиралось. Александр решил не отступать и вернуть «Око» любой ценой, и поскольку сделать это законными методами не получалось, он принял решение попросту его украсть.

Человеком он был неглупым, даже наоборот, очень умным и решительным, потому, прежде чем переходить к активным действиям, захотел как следует подготовиться, собрать сведения о семействе. Сделать это было несложно, интернет — вещь доступная и удобная. Александр узнал, где и кем работает глава семьи, проследил за ним, познакомился с его секретаршей, узнал подробности его образа жизни, затем познакомился с его женой, к счастью, та оказалась особой не очень строгих правил, и у них даже завязался роман. Александр теперь знал достаточно об этом семействе и понял, что просто так украсть эту вещь не получится. Он не был домушником или медвежатником, а нанимать кого-то было дополнительным риском, ведь он не желал быть пойманным, он просто хотел вернуть семейную реликвию, да и к тому же у него не было таких знакомств. И вот тогда он разработал план: убить главу семейства и поддержать горюющую вдовушку. Проникнуть в ее дом, когда муж будет мертв, нетрудно, тогда и можно будет без помех добраться до сокровища.

Все было разработано, план казался безупречным, но то ли от волнения, то ли карта так выпала, но Александр по ошибке убил не того человека. Шел дождь, они были похожи, почти одинаково одеты, и Александр ошибся. Другого человека это бы, наверное, остановило, но не нашего героя. Поразмыслив, он пришел к выводу, что так даже лучше, смерть незнакомца только запутает следствие. И не откладывая дела в долгий ящик, он убивает остеопата. Я забыл упомянуть, что глава семьи был остеопатом. И вот остеопат мертв, убитая горем вдова рыдает на плече Александра, а он, дождавшись подходящего момента, производит подмену сокровища на ничего не стоящую безделушку. Почему он просто не украл «Глаз», простите, «Око»? Вероятно, рассудил, что подмена может оттянуть момент вскрытия пропажи, что ему было бы на руку. Вот только кое с чем наш герой что-то перемудрил. Зачем-то инсценировал ограбление квартиры вдовушки. И вот этим сильно помог следствию. Ну и как вам сказочка, Александр Дмитриевич? Не показалась знакомой?

— Сказочка занимательная, — спокойно ответил Столяров, — не могу не признаться, что первая ее часть была похожа на изложение нашей семейной истории, а вот вторая часть была для меня чистейшим сюрпризом. И я, признаться, так и не понял, то ли вы нашли настоящего убийцу Марининого мужа, то ли подозреваете в этом меня. Этот вывод я делаю исключительно из совпадения имен и первой части вашей «сказки».

Хитер, и нервы у него крепкие, и помогать следствию явно не собирается, сделал очевидный вывод Герман Юрьевич. А прижать Столярова к стене им нечем.

— А разве не вы его убили? — тем не менее спросил следователь.

— Нет.

— А вот факты свидетельствуют об обратном. Это вы убили Павла Щелокова и Валерия Кулебина. Это, как вы, наверное, помните, та самая случайная жертва.

— Да, я помню эту фамилию, ваш сотрудник довольно настойчиво расспрашивал меня, не были ли мы знакомы.

— Послушайте, Александр Дмитриевич, вы сами видите, что следствию все досконально известно, свидетели опрошены, их показания запротоколированы, факты собраны, к чему нам отнимать друг у друга время? План ваш был хорош, но поверьте мне как профессионалу, редкое преступление остается в наше время нераскрытым, и то скорее по причине недобросовестности отдельных сотрудников.

— Верю. И по этой причине надеюсь, что вам все же удастся найти настоящего преступника, — с едва уловимой насмешкой проговорил Столяров.

— Ладно. Господин Столяров, где вы были четырнадцатого марта в двенадцать часов дня?

— Вы понимаете, что вспомнить точно я могу лишь потому, что еще раньше меня об этом спрашивал ваш сотрудник? — не преминул заметить Столяров. — Я был в машине, возвращался в офис после деловой встречи. Насколько помню, ваши сотрудники мои показания проверили.

— Да, но, по их мнению, у вас было достаточно времени, чтобы убить Кулебина и вернуться в офис, это вам было по пути. Вы ехали со встречи мимо Черной речки, остановились буквально минут на пятнадцать, поскольку благодаря полученной от гражданки Зотовой информации точно знали, когда именно Щелоков выходит на обед, пристроились за ним возле пешеходного перехода, в толпе ударили жертву ножом в спину и, вернувшись в машину, продолжили свой путь. Тихо, спокойно, аккуратно. Это был Кулебин. Твердого алиби у вас нет.

— Возможно. Но у вас нет доказательств того, что я убил Кулебина. Это всего лишь домыслы. Замечу, ошибочные.

— Надеюсь, Столяров, вы не будете отрицать, что профессионально владеете холодным оружием, а я консультировался с вашими бывшими сослуживцами и экспертами, именно такой удар вам ставили во время службы.

— Возможно. Но я не единственный, кто владеет такой техникой. Почему ваши претензии относятся именно ко мне? — пожал плечами подозреваемый.

— Где вы были шестнадцатого марта этого года с восьми тридцати до девяти часов утра?

— Ехал на работу. Вам это известно.

Да, им это было известно, а также им было известно, что никаких доказательств присутствия Столярова в подъезде в утро убийства у них нет. В этот день дождя не было, следов в подъезде он не оставил, свидетели его не видели. В это время суток жильцы выходили из подъезда, а если предположить, что убийца проник в подъезд со стороны двора, там как раз имеется темный угол под лестницей, жильцы могли пройти в нескольких сантиметрах от притаившегося убийцы и не увидеть его. Когда открываешь дверь, дневной свет с улицы бьет прямо в глаза, а темный угол остается за спиной выходящего. Другого освещения, кроме окон, в подъезде не было, а окно располагается ровно над той самой лестницей, под которой, судя по всему, и прятался преступник. Пыли под лестницей тоже не было, дворники в доме как на грех работали на совесть. И камеры видеонаблюдения ничего не дали, что еще раз подтверждает версию о том, что убийца зашел в подъезд со двора. А в соседнем с въездом во двор переулке идет стройка, строят очередной ЖК, камер наблюдения там нет. Да и где хитро-ушлый господин Столяров оставил в то утро машину, можно только гадать.

А в день убийства Кулебина шел сильный дождь, качество съемки уличных камер наблюдения было совсем скверным, да к тому же зонты. Так что сколько Бляхин с Андреем ни вглядывались в изображение, сколько ни прокручивали, сколько ни замедляли съемку, ничего толком не разглядели, даже кто именно удар нанес. Так что предъявить им Столярову было совершенно нечего, кроме своих умозаключений.

— Расскажите, когда и при каких обстоятельствах вы познакомились с Миланой Зотовой, — подавляя раздражение, попросил Герман Юрьевич.

— Думаю, вам это отлично известно. Месяца два-три назад, в кафе, совершенно случайно. Я был один, мне было скучно, за соседним столиком сидели две симпатичные девушки и строили мне глазки. Поддался искушению, подсел к ним, разговорились, Милана мне понравилась больше, чем ее подружка, завязался короткий необременительный роман. Надеюсь, это не является нарушением закона, девушка совершеннолетняя?

— Но согласитесь, странное совпадение, сперва Соловьева вам рассказывает о «Глазе», принадлежащем ее новому любовнику, остеопату Щелокову, потом вы знакомитесь с его секретаршей, а затем с его женой. Кстати, расскажите, как вы с ней познакомились.

— Так же, совершенно случайно. Даже самому не верится, и думаю, что мой рассказ полностью совпадет с рассказом самой Марины, стоит ли утруждать вас его повторением?

— Стоит.

Рассказ совпал.

— И вы по-прежнему утверждаете, что ваше знакомство с окружением покойного Щелокова было совершенно случайным и не имело отношения к тому самому «Глазу»? — с насмешкой уточнил следователь.

— Послушайте, все, что мне сказала Соловьева, — что у ее нового любовника, Павла, — заметьте, без фамилии и профессии тоже! — имеется какой-то золотой «глаз», которым он очень дорожит. Она понятия не имела, как он выглядит, не видела его, только однажды слышала о нем. Не верите, устройте нам очную ставку, я полностью «за», — решительно проговорил Столяров. — Вы, вероятно, думаете, что каждый раз, услышав слово «глаз», я делаю нервную стойку с мыслью: «это мой»? Бред. В мире миллион всяких глаз, даже золотых. Подвески в виде плоского глаза в стиле хиппи, глаза с эмалевыми зрачками, плоские, фигурные, выполненные из золотой проволоки а-ля античность, с этакими финтифлюшками, глаза, украшенные камнями, и еще бог знает какие. И я давно уже вышел из детского возраста, чтобы верить в чудеса и совпадения. «Око» украли у прадеда на фронте во время войны, вор мог сам погибнуть, потерять «Око», или его могли так же украсть, да мало ли что? Такая историческая мясорубка была. А тут нате вам, у знакомой женщины имеется «Глаз», и он тот самый! Какая приятная неожиданность! И кстати, я до сих пор понятия не имею, что именно украли у Марины.

— Разве?

— Представьте себе. Она со мной этот вопрос не обсуждала. Ваши сотрудники тоже толком ничего не объяснили, а уж выдвинутые вами обвинения просто смехотворны.

— Кстати, об обвинениях: давайте вернемся к эпизоду с ограблением Марины Щелоковой, тому самому, когда вы нашли ее в квартире без сознания.

— Давайте вернемся, — устало вздохнув, согласился Столяров.

— Вам не кажется странным, что никто из жильцов, сотрудников жилкомсервиса, работавших в тот день во дворе, и даже камеры наблюдения в квартире Щелоковых не засек этих самых «грабителей», а вот вас там как раз видели: и свидетели, и камеры наблюдения вас засекли. Что скажете?

— Ничего. Что я могу сказать? Я там был, и вам об этом известно, что тут еще добавить?

— А как же грабители? Возникает вопрос, были ли они на самом деле.

— Понятия не имею.

— Как же так, ведь это же ваша версия о том, что грабители проникли в квартиру Щелоковой, вы ее нашли, осмотрели с ней квартиру, вызвали врача, полицию…

— Простите, вы ошибаетесь. Все, что я знаю о происшествии, — это то, что я приехал в гости к Марине, но на звонок в дверь мне никто не открыл. Я забеспокоился, нажал на ручку двери, она оказалась открытой, я позволил себе войти, позвал хозяев, мне никто не ответил, тогда я забеспокоился еще больше и решил осмотреться. Нашел Марину без сознания в спальне, перенес на диван в гостиной, сперва думал — сердце, но заметил шишку на голове, подумал, что она могла поскользнуться и упасть, но вот лежащий на полу бюст заставил меня задуматься. Когда Марина пришла в себя, я предложил вызвать врача, но она рассказала, как открыла дверь неизвестно кому, а потом вдруг очнулась в гостиной на диване, перепугалась, что это могли быть грабители. Я помог ей осмотреть квартиру и предложил на всякий случай вызвать полицию. Хотите, можете устроить нам очную ставку. Но никаких версий относительно грабителей я не высказывал, впрочем, как и любых иных.

— Александр Дмитриевич, неужели вы думаете, что ваши пространные заявления могут ввести следствие в заблуждение? Три месяца назад вы впервые услышали от Соловьевой о том, что Щелоковы владеют «Глазом», спустя две недели познакомились почти одновременно с женой и секретаршей Щелокова, а вскоре был убит сам Щелоков и пропал «Глаз». Только слепоглухонемой не заметит в этих событиях тесной взаимосвязи.

— Простите, не согласен, — пожал плечами Столяров. — К тому же вряд ли ваши рассуждения станут вескими доводами для суда.

Тут он был абсолютно прав.

— Скажите, почему вы порвали с Миланой Зотовой?

— Она милая девочка, но, признаться откровенно, у нас слишком большая разница в возрасте и никаких точек соприкосновения. Мне с ней стало просто скучно. Но обижать девочку не хотелось, и я решил постепенно свести отношения на «нет».

— И этот момент удивительным образом совпал с убийством Щелокова.

— Простите, что так совпало.

— А отношения с его женой? Кстати, зачем вам понадобилось красть «Глаз», ведь вы могли просто жениться на Щелоковой и получить сокровище самым что ни на есть законным путем?

— Действительно, — многозначительно повторил Столяров. — Если бы мне нужен был этот самый «Глаз», которого я в глаза не видел, зачем бы мне понадобилось его красть? Согласитесь, полная бессмыслица. Я мог бы просто жениться на Марине, к тому же она совершенно не против.

— А может она, наоборот, оказалась против, и вы вынуждены были его украсть?

— Вот что, господин следователь, заявляю вам совершенно официально, я не крал никаких «глаз», не убивал Щелокова и этого второго, как его бишь? Ах да, Кулебина. И без адвоката с вами беседовать больше не желаю.

И он окончательно замолчал.

— Ты мастера нашел, который «Глаз» изготовил? — хмуро спросил у Андрея Бляхин, когда опер заглянул к нему узнать, как прошел допрос Столярова.

— Нет. Все облазил. Все мастерские, частников, все «Авито» прошерстил. Даже на производства ездил. Ленобласть всю перевернул. Никто ничего такого не делал и в глаза не видел. Но мастер один сказал, что в изделии чувствуется советская школа. Что особого мастерства изготовление такого «шедевра» не требует. Любой середнячок справится, был бы материал.

— Ну так может, с этим какие-то зацепки отыщутся? Что эксперты говорят?

— Ничего. Дешевые полудрагоценные камни, эмаль, болванка и тонкий слой позолоты, гальваническое покрытие. Такое сделать — раз плюнуть.

— Допустим, но не сам же он это сделал?

— Господин Столяров много путешествует, ездит в командировки, — со злой иронией проговорил Андрей. — По идее, он мог этот «глаз» где угодно заказать, хоть в Крыжополе.

— А он бывал в Крыжополе?

— Нет.

— А где он бывал? Список городов и даты. Нас же интересуют не его пожизненные передвижения, а месяца два, два с половиной. Не думаю, что он за это время пол земного шара объехал.

— Нет. — Андрей открыл блокнот с заметками, который вел по старинке. — Вот, смотри. Белгород, Ростов, Москва, Москва, Донецк, на минуточку, Екатеринбург, Минск, Казахстан — где он там был, точно не знаю. Как тебе списочек? Может, желаешь в Москве ювелира поискать? — с насмешкой спросил капитан.

— Лучше в Казахстане, — хмыкнул невесело Бляхин.

— В Казахстане, конечно, лучше, там народу меньше, — не повелся Андрей. — А что Соловьева с Щелоковой, не вспомнили больше интересных фактов?

— Знаешь, на удивление позабыли то, что знали. Чем дольше с ними общаюсь, тем белее и пушистее наш с тобой «клиент». Соловьева на очной ставке со Столяровым вдруг начала все путать, от всего отнекиваться, сомневаться в собственных показаниях, при этом сам Столяров вроде как на нее даже почти и не смотрел, никак не сигнализировал, был максимально нейтрален. Со Щелоковой примерно то же, — задумчиво проговорил следователь.

— И что делать будем?

— Вот выбил у прокурора ордер на обыск, — вынул из стола тонкую папочку Бляхин. — Тут и сам Столяров, и квартира сестры и матери. Но если ничего не найдем, получим по шее, как ты понимаешь, — вздохнул он тяжко.

— Ну да. За то время, что мы тут с ним возимся, он уже сто раз мог «Глаз» перепрятать куда угодно.

— Согласен. Но не продать же. Не для этого он его крал. А потому он должен быть у него под рукой, — рассудил Бляхин.

— Согласен. Вот только где именно? — Пришла очередь Андрея вздыхать.

— Думаю, обыск все же стоит провести, эм?

— Давай.

Обыски результата не дали. Особенно неловко Андрей ощущал себя в квартире матери Столярова под молчаливым укоризненным взглядом бабушки, Ольги Федоровны. Он просто не знал, куда глаза девать, но дело свое исполнил добросовестно, хоть и безрезультатно. Ничего не дал обыск и в квартире сестры Столярова, и в его собственной квартире, в машине и офисе. «Глаза» не было. Зато были звонки сверху, полные рыкающего возмущения, что полиция совершенно распоясалась, на таких заслуженных людей, защитников Родины хвост поднимает. Начальство рыкало на Андрея и Бляхина, извинялось перед звонившими, настроение было хуже некуда. А дело с места не двигалось.

— Ну что, господин оперуполномоченный, «глухарь» у нас намечается? — раздраженно спросил Бляхин у заглянувшего к нему Андрея. — Идеи есть?

— Не знаю. Давай подумаем. Допустим, ты много лет мечтал вернуть семейную реликвию, почти безнадежно, и вдруг эта мечта осуществилась, пусть и ценой убийства. Что ты сделал бы с этой вещью на месте Столярова?

— Спрятал, — пожал плечами Бляхин.

— Правильно, где?

— Ну не знаю. У приятеля.

— Ненадежно. Думай.

— В надежном, но доступном месте. Там, где ее не станут искать, но где я смогу ее регулярно навещать, — втянулся в предложенную игру Бляхин. — Например, в банковской ячейке.

— Не пойдет. Легко вычислить. Ты заключаешь договор на аренду ячейки, получаешь ключ, ничего такого мы у Столярова не обнаружили, а я специально обратил внимание на такие вещи. Но банки все же проверить стоит, не так уж это и сложно. Дальше?

— Дальше родственники. Но в нашем случае это не сработало, — закинув руки за голову, соображал следователь.

— Любовница, — подсказал Андрей. — Та, о которой нам ничего неизвестно.

— Логично. Может, проследить за ним или распечатку звонков за последнее время запросить у оператора связи?

— Точно. Еще где? — оживляясь все больше, соображал Андрей. — Съемная квартира!

— Чем это лучше банковской ячейки, тот же договор, тот же ключ?

— Не скажи. Договор можно оставить в арендованной квартире. Хозяева туда в его отсутствие не имеют права соваться. Ключ обычный, квартирный, повесил на общую связку, и никто и не заметил. А при нашем рынке недвижимости выяснить, снимал он квартиру или нет, вообще невозможно. Договора то не регистрируются!

— Точно. И что делать? Проследить за Столяровым? Так он может на этой квартире и месяц не появляться.

— Не думаю, что он столько выдержит. Раз в неделю сто процентов наведается проверить свое сокровище, — покачал головой Андрей.

— Значит, следить?

— Или вспугнуть. Вот только как, выдержка у него — позавидуешь, и нервы стальные. Не впечатлительная барышня, — задумался Андрей, в кабинете повисло молчание.

— Для слежки нам людей никто не даст. Мне до сих пор ордера на обыск начальство припоминает, — решительно заявил Бляхин.

— Так ведь двойное убийство.

— И что? За то время, пока мы с тобой его раскрывали, в городе еще человек десять упокоилось, и что? Кто их убийства раскрывать будет? К тому же убили обычных граждан, не депутатов, не политиков, не высокопоставленных чиновников со всеми вытекающими.

— А древнеегипетский артефакт, «Око», — это же невероятная ценность! — не сдавался Андрей.

— Ну ее же не из Эрмитажа похитили и не из Русского музея. И вообще, никто этот «Глаз» толком не видел и не оценивал. Тот это или не тот, еще вилами по воде, если разобраться. Щелокова твердит, что Столяров с ней ни разу о нем не заговаривал, в глаза его не видел, и где он хранился, знать никак не мог. А Соловьева вдруг совсем запуталась, что и когда ему про этот «Глаз» говорила, и уж точно никаких фамилий и имен не называла. Да и сама она этот «Глаз» в жизни не видела. Так что по всему выходит, мы с тобой дураки, а Столяров ни при чем. А самое главное, я уже и сам так начинаю думать. Улик-то нет. Одни домыслы.

С тем они и расстались.

Глава 23

8 июня 2023 г. Санкт-Петербург

— Откройте, пожалуйста, чемодан, — вежливо попросил таможенник, внимательно следивший за монитором. — Простите, лучше пройдем вон в то помещение. Возьмите ваш багаж и следуйте за нашим сотрудником, — все так же вежливо и спокойно предложил он.

Пассажир чуть недоуменно взглянул на него, но лишних вопросов задавать не стал, взял чемодан, сумку, последовал, куда предложили. Ни беспокойства, ни раздражения на его лице не отразилось.

— Вы следуете рейсом в Стамбул? — уточнил сидящий за столом в комнате сотрудник таможни.

— Да. Вот мой билет, вот документы, вот багаж, — продемонстрировал полную готовность к сотрудничеству пассажир.

— Везете что-нибудь запрещенное или не включенное в декларацию?

— Нет, ничего.

— Приступайте к досмотру, — кивнул сотрудник коллегам.

Таможенник поставил на стол перед пассажиром небольшую сумку, открыл молнию и стал выкладывать на стол по очереди содержимое клади, пока не добрался до небольшой деревянной шкатулки. Ее он открыл, вынул бархатный мешочек и из него при полной тишине достал золотой глаз размером примерно с ладонь, с ярким карим зрачком, который тут же заискрился отраженным светом ламп.

— Это принадлежит вам? — задал вопрос таможенник.

— Да, и это предмет внесен в декларацию, вот разрешение на вывоз, — спокойно ответил пассажир, указывая на нужный документ.

— Тут указано, что данный предмет не является исторической и культурной ценностью.

— Именно.

— А мне кажется, что он таковой является, — раздался за спиной у пассажира чуть ироничный голос. — Здравствуйте, Александр Дмитриевич, давно мы с вами не встречались, — вышел вперед капитан Лушин. — Так это и есть знаменитое «Око фараона»? Вы позволите?

Он взял в руки «Глаз». Невероятно. Неужели ему уже несколько тысяч лет? Такая древность и так хорошо сохранился!

Столяров молча наблюдал за капитаном.

— Господин Столяров, у нас есть основания подозревать, что разрешение на вывоз этого предмета выдано вам незаконно, и сейчас будет произведена дополнительная экспертиза, которая поможет нам разобраться, может ли эта вещь быть вывезена с территории Российской Федерации.

Столяров не проронил ни слова.

— Ну, рассказывай, герой. Как ты его накрыл? — не пряча чуть насмешливую, но в целом весьма довольную улыбку, спросил у Андрея Бляхин.

— Элементарно, Ватсон. На самом деле я никак не мог успокоиться и все копал и копал под Столярова. Знаешь, вот задел он меня чем-то. Умный такой, а мы вроде лохов чилийских. В общем, выяснил я в числе прочего, что до убийства Щелокова он частенько летал в Аргентину, покопался в интернете, нашел одного старого знакомого, который туда перебрался года два назад, он айтишник, работает удаленно. В общем, узнал, что у Столярова там имеется недвижимость, без вида на жительство, так что у нас в МВД на него никакой такой информации нет. Но вид на жительство, мой приятель сказал, у них получить как не фиг делать, так что для Столярова это вообще не проблема. Так вот, в Аргентину, как я потом проверил, и родственники его наведывались. В общем, я прикинул, что Столярову после двойного убийства и кражи «Глаза» в Питере оставаться будет неуютно, мало ли, что еще может всплыть, а там у него база под солнышком приготовлена, и «Глаз» туда вывезти — это значит навсегда избавиться от единственной неопровержимой улики. В общем, я за ним присматривал. Позвонил дружку одному на таможне, предупредил.

— Немаленькую ты работу провернул, — покачал головой Бляхин.

— А то, на одном коньяке чуть не разорился, — вздохнул Андрей. — Не пойдешь же людей с пустыми руками об одолжении просить.

— Ну-ну.

— Ну и вот. Почикали его на таможне с липовым разрешением на вывоз «Глаза». Выждал наш драгоценный Александр Дмитриевич, пока о нем подзабудут, и намылил лыжи, сперва в Турцию, а уж оттуда…

— Да, молодец. Только вот не уверен, что нам его за убийство удастся посадить, — уже другим тоном продолжил Бляхин.

— То есть как?

— А вот так. Адвокатом он нанял не абы кого, а самого Ройзмана, а ему палец в рот не клади. У нас главный мотив убийства какой? Кража «Глаза». А он знаешь, что устроил? Настаивает на том, что «Глаз» — это собственность семьи Липиных-Столяровых, у них есть доказательства владения, история его появления. Есть рисунки, и даже одно фото нашлось. А вот у Щелоковых никаких доказательств того, что «Глаз» их, нет. То есть он согласен, что какой-то «Глаз» у них был, но явно не тот, потому как «Око» — это реликвия древнего Египта, откуда она могла у них взяться? Да и сами Щелоковы толком свой «Глаз» описать не могут, потому как глава семьи им его старался не показывать, прятал, толком ничего не объяснял, и даже мать Щелокова путается в показаниях. Из чего Ройзман делает очевидный вывод. Столярову их «Глаз» был не нужен, он его в глаза не видел, ничего не крал и, следовательно, Щелокова и Кулебина не убивал. За что, с какой стати, он их и знать-то не знал, особенно Кулебина. Докажите обратное.

— И что же это выходит, что кроме незаконного вывоза ценностей мы ему ничего инкриминировать не можем?

— Скажу больше. Приходили с Литейного, очень важные люди, и намекнули, что мы им срываем важную операцию, что Столярова надо немедленно выпустить, и пусть он с собой везет хоть хрена лысого, они ему сами разрешение выдадут.

— И это значит?

— Принесем извинения. Пожмем руку. А вы, господин капитан, в следующий раз улики ищите, а не отвлеченными умопостроениями занимайтесь, — не удержался от шпильки Бляхин.

Андрей немного обиделся.

Контакт установился почти сразу. Такой, о каком было написано в дневнике у прадеда. Ну, может, не совсем, конечно, такой, но «Око» он почувствовал. Не там, в квартире у Марины, нет. Только дома. Какого труда ему стоило изображать заботливого любовника, суетиться, охать, класть на голову компресс, болтать как ни в чем не бывало, когда все существо рвалось домой, к добытому с таким трудом сокровищу. Но надо было проследить, чтобы она, бедняжка, не полезла проверять самое дорогое, а зациклилась на пропавших из кошелька деньгах.

Вообще в тот день его словно посетило озарение. Он ни о чем таком заранее не помышлял, и мыслей даже не было имитировать какое-то ограбление. Все случилось само собой. Она открыла дверь, не спросив кто, не услышала его шагов в прихожей. Он сперва хотел подкрасться сзади и слегка напугать ее, поцеловав неожиданно в шею, а вместо этого вдруг взял стоявший возле двери в спальню маленький тяжелый бюстик и треснул им Марину по затылку. Сам потом не понял, как и почему он это сделал. А дальше все было невероятно просто. Где находится сейф, он уже знал — она разболтала и сама, кажется, не поняла, что проговорилась. Модель сейфа он тоже выяснил без труда, а уж освоить вскрытие домашнего сейфа смог бы и ребенок, ему на это понадобилось меньше недели. Так что на вскрытие Марининого сейфа у него ушло минут пятнадцать, не больше. А дубликат «Глаза» он с собой уже не первый день возил в надежде на подходящую оказию.

«Око» легло к нему в ладонь холодным и безучастным, но это было оно, Александр ни мгновения не сомневался. А уж когда он приехал домой… Он сидел в кресле около часа, сжав «Око» в ладонях, слушая, надеясь на отзыв, и дождался. Ему сперва показалось, что он задремал, и возможно, так оно и было, прадед первый раз услышал «Око» тоже во сне. Это было странно, удивительно, он словно оказался в темном бескрайнем пространстве, вакууме, в котором на него кто-то смотрел из темноты. И даже не смотрел, а ощупывал его, только ощупывал не тело, а душу, какая-то энергетическая паутинка окутала его и просвечивала, изучала. А потом был вопрос.

— Кто ты?

— Я Александр. Я правнук Федора, помнишь его? — И Александр вызвал из памяти образ Федора Липина и те эпизоды его биографии, о которых знал от бабушки.

Затем было долгое молчание, как показалось Александру, печальное, потом «Око» снова ожило. И начался разговор.

Щелоков, владея «Оком», не понимал, что именно попало в его руки, так же как и его отец и дед, они просто владели им, прятали ото всех, дрожали над ним, но само «Око» спало. Но оно помнило смерть прадеда. Александр знал, что «Око» ждало его и не дождалось. Федор Липин был убит, убит пьяными хулиганами из-за денег. «Око» один из них прихватил как трофей. Оно тогда было замазано чем-то черным и не было похоже на драгоценность. Но потом новый владелец «Ока» рассмотрел его повнимательнее и понял, что сорвал немалый куш.

Новый владелец, Еремей Щелоков, дураком не был, вещицу припрятал ото всех, даже от жены, чтобы лишних вопросов не задавала. Хотя однажды нашел надежного человечка, показал «Око» узнать цену и чуть не обомлел, хотя ему и половину настоящей цены не озвучили. Вот с тех пор и повелось, что все Щелоковы прятали «Глаз» и показывали только сыновьям, да и то уже взрослым и с заветом беречь и чтобы никому. Тайна у них была подлая, и хоть память о преступлении умерла вместе с Еремеем, а вот осадочек остался.

Эпилог

Александр Дмитриевич Столяров отбыл в Аргентину с опозданием на две недели, но с заданием «центра». Следствие по делу об убийстве Щелокова — Кулебина от претензий к господину Столярову отказалось, поскольку в дело вмешались структуры серьезные, люди влиятельные, и намекнули, что господин Столяров имеет незапятнанную репутацию и приносит своей нелегкой работой большую пользу Родине, находящейся сейчас в сложной внешнеполитической ситуации. В общем, улетел. С «Оком». Капитан Лушин только зубами скрипнул вслед его уносящемуся в голубые дали лайнеру.

Дело осталось нераскрытым. Марина Щелокова к Столярову никаких претензий не имела, она даже приехала проводить его в аэропорт. Так же, как и Оксана Соловьева. Этому типу каким-то образом удалось проститься с обеими барышнями по-дружески.

Через год Марина Щелокова с сыном покинули родину и перебрались на ПМЖ в Соединенные Штаты. Оксана Соловьева родила сына, вышла замуж и совершенно счастлива. Андрей Лушин после отъезда Столярова пил недели две, но потом благополучно вышел из запоя и вернулся в строй и продолжает успешно бороться с преступностью в родном городе.

Между потомком Федора Липина и «Оком» установилась прочная внутренняя связь, и теперь оно хранит своего нового владельца от бед и напастей непредсказуемого мира и, кажется, даже смогло устроить его личную жизнь. Спустя год после описываемых событий Александр Столяров наконец-то женился на русской балерине, преподающей классический танец в Буэнос-Айресе. О двух совершенных им убийствах он вспоминает нечасто, не потому что он закоренелый подлец и жестокосердный убийца, а потому что приходилось ему и до этого убивать, по приказу, не из личной корысти, но приходилось. Хотя… пока он еще молод, а муки совести, как известно, становятся сильнее с годами, и кто знает, какая старость ожидает Александра Столярова, и стоило ли того обладание «Оком фараона»…

Content

Юлия Алейникова
Всевидящее око фараона

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Эпилог