Воспоминания баронессы Марии Федоровны Мейендорф

Странники поневоле

Мария Федоровна Мейендорф

Составитель Елизавета Никитична Муравьева

© Мария Федоровна Мейендорф, 2024

ISBN 978-5-0062-2727-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Фото 1. Баронесса Мария Федоровна Мейендорф

От составителя

Под общим названием «Странники поневоле» мы предлагаем читателям электронных книг RIDERO серию воспоминаний членов нашей семьи разных поколений из наших семейных архивов. Все воспоминания относятся к ХХ-му веку. В силу исторических событий всем авторам пришлось срываться с насиженных мест и колесить по разным странам.

Электронный вариант первых воспоминаний этой серии полностью повторяет составленную мной c дополнениями, комментариями, приложениями и эпилогом, изданную в Москве в 2014 году и переизданную в 2017 году издательством Сретенского монастыря, книгу «Баронесса Мария Федоровна Мейендорф – Воспоминания».

Воспоминания баронессы М.Ф.Мейендорф были впервые изданы в 1990 году ее племянником Олегом Михайловичем Родзянко на типографском станке, стоявшем в подвале его дома в городке Наяк под Нью Йорком. В те годы издать их в СССР никому из нас даже в голову не могло прийти. Книга предназначалась многочисленным родственникам Марии Федоровны. Немного посопротивлявшись, тетя Маня в конце концов поддалась настоятельным просьбам и уговорам племянников и взялась за перо. Оправданий у нее тогда уже быть не могло: после долгой жизни, полной непредсказуемых внешних событий, жизни столь же неспокойной, как то время, в которое ей выпало жить, она, наконец обрела покой – сначала в Канаде, в доме своего племянника Федора Куломзина (сына ее сестры Ольги), потом в Наяке (США), у его брата Никиты Куломзина. Никаких других дел у нее там не было.

В 2003 году наякское издание «Воспоминаний» было перепечатано в России (Библиотечка журнала «Соборъ» Ишим) очень небольшим тиражом – все на том же типографском станке, подаренном Олегом Родзянко этому российскому издателю, – и книга мгновенно разошлась. Ее уже читали не только родственники, она оказалась всеми очень востребованной, и встал вопрос о ее переиздании.

У нас дома хранился машинописный экземпляр рукописи, так как по мере написания тетя Маня присылала нам по почте страничку за страничкой. А к тому времени наша семья жила в СССР, в городке Рубежное Луганской области. Мой отец, Никита Муравьев, оказавшись «выброшенным за борт» России Гражданской войной, смог в момент хрущевской оттепели осуществить свое давнишнее решение и вернуться из французской эмиграции со всей своей семьей на родину, но уже не в Россию, а в СССР.

Странно то, что вложенные в обычную переписку страницы все дошли, несмотря на цензуру, которой, конечно, не могло не быть на рубежанской почте. Помню, как однажды мама пошла выяснять, почему с даты местного штампа на конверте до опущения письма в наш почтовый ящик прошло аж три недели. На ее недоуменный вопрос ей, извинившись, ответили, что письмо, видимо, завалилось за шкаф.

Настоящее издание «Воспоминаний» основано на тексте именно этой, хранившейся у меня рукописи. Мы в нем сохранили все особенности оригинала, не считая себя вправе вносить в него какие-либо изменения.

Поскольку тетя Маня писала свои «Воспоминания» для семьи, а не как историческую хронику, я сочла полезным поместить в конце книги примечания, обозначенные в тексте порядковыми числами. Цель была – создать некий контекст для более полного представления о времени. Туда помимо биографических и исторических справок я поместила и некоторые истории, связанные с семьей. Во время подготовки рукописи мне посчастливилось познакомиться с троюродной племянницей из Австралии, Ириной Николаевной Сомовой, которая меня снабдила очень интересными комментариями на рукопись «Воспоминаний» своего деда Николая Николаевича Сомова (Котика). Мы их добавили в скобках с пометкой «комментарии Н. Н. Сомова».

В Приложениях читатель найдет текст хранившегося у меня дневника тети Мани, охватывающего небольшой период ее ссылки; описание ее кончины, составленное Софьей Куломзиной, и письмо ее племянника Котика Сомова.

Я часто слышала от людей, интересующихся нашей семьей, слова: «Какие вы счастливые, что у вас так много родственников!» Но если подумать, родственников у всех приблизительно столько же, только одни их знают, а другие нет. Благодаря тете Мане – как мы все ее всегда называли – развеянная по свету семья сохранила связи даже в четвертом поколении. Родственников много, так как в их число входят не только родные братья и сестры, но и пятиюродные. Каждого из них можно возвести по древу к одному из членов семьи Мейендорф, столь живо описанных в книге. Тетя Маня не была замужем, у нее не было детей, что не помешало ей иметь «кучу родственников», как с завистью об этой семье говорят. Многие из них в России известны. Увы, многие уже умерли. Среди ее племянников епископ Василий Родзянко, сын ее родной сестры Елизаветы. Среди внучатых племянников – парижский священник Николай Ребиндер, внук ее сестры Ольги; священник Иоанн Мейендорф – сын ее двоюродного брата Феофила Феофиловича Мейендорфа (дяди Бады, как его звали в семье), живший в Австралии священник Николай Грант, внук ее сестры Алины. Есть и преподаватели, и финансисты, и журналисты, и врачи, и адвокаты… Живут в самых разных концах земного шара: кто в Америке, кто в Европе, кто в Австралии, кто в России. Если лично не все со всеми знакомы, то во всяком случае все знают, кто кому кем приходится. И без всяких «социальных сетей»! Спасибо тете Мане.

Боюсь, что эта книга может разрушить представление читателя о жизни знати в Российской империи как ее сейчас любят показывать в кино и описывать в дешевых романах. Образ автора плохо вяжется с титулом «баронесса» в нашем современном представлении. Хотя семья Мейендорфов относилась к самой высокой знати и была очень близка к трону, члены этой семьи – простые, трудолюбивые, доброжелательные люди без тени снобизма. И вовсе не богатые. Никаких жалоб, сетований, осуждений, поисков виноватых в воспоминаниях тети Мани не найти. И никаких сплетен. Все кругом хорошие, любимые, готовые помочь в трудную минуту. И помогают. Это во многом и позволило семье пройти без особых потерь через все испытания минувшего века. По-настоящему христианский подход к жизни, свойственный тете Мане и присущий в той или иной степени многим членам этой большой семьи, лично мне очень много дал. В полной мере я смогла это осознать и оценить с благодарностью только сейчас, на склоне лет. Мы не властны над событиями, но мы в ответе за то, как мы в них живем, и не вправе сваливать на них свои слабости.

Не сомневаюсь, что читатель все это почувствует в этой книге.

Москва, 2013 г

Елизавета Муравьева, внучатая племянница баронессы Марии Мейендорф, внучка ее родной сестры Елизаветы Родзянко.

.

Часть первая

1. Детство

Фото 2. Мария Васильевна Мейендорф, урожд. Олсуфьева (1841—1920), держит на коленях дочь Маню, автора воспоминаний. Петербург, 1870

Родилась я в конце 1869 года в Петербурге. В то время мои родители беззаботно жили на проценты со своего капитала, были молоды, здоровы и счастливы. Я была вторая в семье. Родилась я дома, а не в клинике, как это принято теперь. В те времена всякая мать приглашала к себе на несколько дней акушерку, а доктор появлялся лишь по специальному вызову. Мое первое детское воспоминание: я и сестра Алина, которая была на год старше меня, стоим на подоконнике и смотрим из окна, как отец возвращается из своих казарм верхом на лошади в очень красивом мундире. Он был офицером Конногвардейского полка; мне было тогда года три, не более; говорю это с уверенностью, потому что летом, когда мне было три с половиной года, отец вышел в отставку, мы уехали в деревню, и эта картина не могла уже повторяться.

Как я потом узнала, мы выехали из Петербурга по следующей причине: капитал отца лежал не в государственном банке, а в частном, который платил вкладчикам более крупный процент, чем государственный. В один прекрасный день этот банк лопнул, т.е. совершенно разорился и разорил и своих вкладчиков: им вернули вместо их денег какие-то гроши. Жить стало не на что. Тогда дед Мейендорф дал моему отцу капитал, который он мог бы оставить ему после своей смерти; другими словами, выделил еще при жизни. Но на эти деньги продолжать дорогой образ жизни в столице было немыслимо, и отец отправился в Киевскую губернию и там купил небольшое имение. Хозяин имения, ставший впоследствии добрым знакомым отца и матери, рассказывал, как он был крайне удивлен: «покупатель приехал среди зимы, когда земля была под снегом, и на первую цену дал свое согласие. Я был уверен, что имею дело с каким-то аферистом», – смеясь рассказывал он потом.

Благодаря своей энергичной натуре, бывший столичный офицер, не имевший ни малейшего понятия о сельском хозяйстве, отец мой стал скоро очень хорошим хозяином. Приехали мы в имение ранней весной. Вставал отец очень рано и отправлялся в поля; появлялся к часовому обеду, затем снова исчезал и возвращался, когда мы, дети, уже шли спать. У него было дело, и он легко переносил перемену в своем образе жизни.

Тяжело это было для моей матери. После разнообразия жизни среди родных и знакомых (родных было много: она была седьмой в семье, у нее было три брата и три сестры, и у отца – четыре брата и две сестры, семьи были дружные), после жизни, полной веселья и радостей, она очутилась с тремя девочками (следующая за мной сестра Анна родилась, когда мне еще не было двух лет) в глухой деревне. Имение, в которое мы попали, отстояло от станции железной дороги на 90 верст, а от небольшого уездного города Умани на 13 верст. Мамá рассказывала много позже нам, детям, что, когда мы приехали, в доме не было почти никакой мебели; было одно старое кресло и несколько кроватей. Отец, когда покупал имение, не оговорил, что в доме остается и обстановка: ему представлялось, что это само собою разумеется, и он был крайне удивлен, когда привез семью в почти пустой дом. Но делать было нечего, надо было как-то выходить из положения, и энергичные родители бодро принялись за дело.

Отчаянные неудобства квартиры с одной стороны и одиночество с другой не сломили, однако, бодрости духа моей матери. Я помню ее, даже и в то время, всегда веселой, довольной, всегда занятой мыслями о необходимых преобразованиях в доме, всегда искренне принимавшей участие в наших детских радостях, всегда увлеченной какой-нибудь работой: весной цветочными клумбами; летом – варкой варений, сушкой фруктов и прочими заготовками; зимой – кройкой и шитьем для нас, детей, и белья, и платьев, и теплой одежды. Она никогда не скучала.

А нам, детям, эта жизнь в деревне была раем в полном смысле слова. Во всю мою долгую жизнь я так и не забыла того прилива радости и счастья, какого-то яркого счастья, которое я испытала, когда утром, вставши с постели, я подошла к окну, увидела цветы, почувствовала благоухание утра и получила к тому же разрешение побежать в сад, как только буду одета.

Фото 3. Маня

Я думаю, это было в первое же лето, проведенное в деревне, когда мне не было еще четырех лет. А сколько удовольствия было присутствовать при варке варенья и получать в рот горячие, сладкие пенки (варили варенье в саду) или собирать ягоды и фрукты!

Фото 4. Алина

Моя мать рассказывала впоследствии, что, когда поспели яблоки и мы ходили с нею подбирать упавшие с деревьев и спрашивали, можно ли съесть, она была в недоумении, на каком яблоке остановить наш аппетит. Тогда она рискнула сделать опыт: отвечала все время «можно» и только вела счет съеденным яблокам (это были летние, совсем маленькие, сладкие яблоки). Кто-то из нас съел пятнадцать, и никто не заболел. После этого нам было позволено есть фруктов сколько хотим.

Итак, лужайки перед домом, цветники, тенистые аллеи к пруду, дорожка во фруктовый сад: там вишни, сливы, яблоки и груши, клубника, малина, смородина, крыжовник; дальше огород, где можно полакомиться сырой морковкой, горошком, редиской, огурцом, и все это вволю… «Ты знаешь край, где всё обильем дышит»[1] Вот в этой-то Малороссии (теперь называемой Украиной) я с сестрами и братьями проводила свои детские годы. Моя мать говорила: «Дайте детям счастливое детство, и это будет залогом счастья на всю жизнь». И она была права: все мы выросли бодрыми, веселыми, жизнерадостными, энергичными, без малейшего оттенка пессимизма.

Одним из воспоминаний этого первого лета в Томашовке (так называлось наше имение) было рождение брата Юрия. Нас повели посмотреть на братца. Мне было тогда три года и семь месяцев; тем не менее я отлично помню впечатление от его маленького тельца (его как раз пеленали в этот момент), миниатюрных ручек и ножек и таких совсем, совсем маленьких пальчиков.

Помню я также и его крестины. Его крестили дома, в гостиной. Отлично помню купель и стоявшие за купелью громадные кусты хризантем. (Перепутать эти крестины с крестинами следующего за ним брата Василия я не могла, потому что Василия крестили в Умани, в церкви).

Еще помню, как в один из следующих дней нас, детей, застали во дворе около собачьей будки, совершающих обряд крещения над новорожденными щенятами. Почему нас разбранили, почему запретили эту игру, я так и не поняла. Да и объяснить это трехлетней девочке вряд ли кто мог.

Когда сестре Алине минуло шесть лет, а мне было без малого пять, моя мать решила начать учить нас грамоте по только что появившемуся звуковому методу; нам было объявлено, что скоро мы начнем учиться читать и писать. Пока мать хлопотала о приобретении передвижных картонных букв, я уже подбегала к кому-нибудь из взрослых с газетой, тыкала пальцем в то или другое место и спрашивала: какая это буква? В результате на первом же уроке, когда мать показала нам буквы А и М и назвала их, я вдруг запротестовала и, показывая на М, объявила, что это А, что я наверно знаю, что это А, что это я уже давно узнала. Несмотря на уговоры матери, я твердила свое и не сдавалась. Наконец мать сказала мне, что я слишком мала, чтобы учиться, и отправила меня в другую комнату. Стоя за дверью и плача горькими слезами, я думала: Мамá говорит: «ведь можешь же ты ошибаться», а сама Мамá разве не может ошибаться?

Так прошло несколько дней. Мать занималась со старшей, а меня даже не уговаривала. И вдруг я пришла к ней и решительным голосом сказала:

«Буду учиться, как ты хочешь». С каким рвением я принялась за дело! В три урока догнала я сестру, и после того мы с ней всегда учились вместе; вместе поступили в один и тот же класс гимназии, вместе окончили школу, всегда вместе готовили уроки; вся наша детская жизнь прошла «вместе».

Когда я, уже грамотной, вспомнила мой первый урок, как смешна мне показалась моя детская мысль, что Мамá могла якобы ошибаться в буквах! Откуда у меня, пятилетней девочки, могла быть такая самоуверенность? Увы, эта самоуверенность осталась в моем характере и по сей час. Только в дальнейшей моей жизни я вспоминала мой детский анекдот и говорила себе: «Ведь и тогда ты была вполне уверена, а вышло, что ошиблась».

2. Сестра Анна

Мне было 6 лет. Следующая за мной сестра Анна была болезненной, нервной девочкой. Ей было четыре года. Правой рукой моей матери во всем, что касалось детей, была милейшая, преданная ей Елизавета Васильевна Зенкова, молодая барышня, по болезни не окончившая среднего образования и вынужденная по этой причине принять место бонны. Добрая, мягкая, терпеливая, до щепетильности прямая и правдивая, она была уважаема и любима всеми окружающими, а тем более нами, детьми. Она руководила нашими играми, пела с нами песенки, помогала нам вырезывать картинки и наклеивать их в тетрадки, учила нас вязать, шить; мы льнули к ней; она не тяготилась нами, а мы, дети, не тяготились ею. Называли мы ее Лиля, делая ударение на последнем слоге.

Как-то раз вечером, когда наша милая Лиля укладывала нас спать, у нее сильно разболелась голова. Она просила нас не шалить и поскорее угомониться, чтобы ей можно было пойти лечь. Мы, две старшие, исполнили ее желание, а маленькая Анна, уже лежа в постельке, не хотела ее отпускать: хотела, чтобы Лиля сидела около нее, и начинала громко реветь, как только добрая Лиля, думая, что Анна уже спит, тихонько подымалась со стула. Это длилось довольно долго. Я же лежала и думала: «Какая Анна гадкая! Когда мы умрем, то мы, т.е. я и Алина, Мамá, Папá и Лиля, пойдем в рай, а Анна должна будет пойти в ад; ведь она гадкая, нехорошая… Но как же мы сможем радоваться в раю, когда Анна будет в аду? Нам же не будет хорошо в раю, раз мы будем знать, что Анна в аду… Тут что-нибудь да не так… Не могут хорошие наслаждаться в раю, когда злые будут в аду». И вот, со свойственной мне самоуверенностью, я решила, что ада нет и не будет, и я спокойно заснула. Моя уверенность в несуществовании ада была так сильна, что я и на следующий день никого не спросила, есть ли ад или его нет.

Фото 5. Анна на службе в аптечном киоска судна Портюгаль

Прошло много лет, Анне было уже 42 года. Она была старшей сестрой милосердия на госпитальном судне «Портюгаль», плавающем на Черном море во время войны с немцами 1914 года. Было утро. Судно шло по направлению к малоазийскому берегу Черного моря, чтобы забрать оттуда раненых. Все сестры, уже напившись кофе, были на палубе; только одна, бывшая накануне дежурной, мирно спала в нижнем помещении парохода. В это время неприятельская мина подводной лодки ударила в судно. Оно сотряслось. Началась паника. По распоряжению капитана все стали надевать спасательные пояса. Анна вспомнила о находящейся внизу сестре и бросилась за ней. Несмотря на протесты старшего врача, она продолжала бежать. «Я, как старший врач, запрещаю вам это!» – крикнул он ей. Анна обернулась, улыбнулась, махнула рукой и скрылась. Она успела разбудить молоденькую сестру, заставила ее не одеваясь надеть спасательный пояс, и они обе стали подниматься по лестнице. В это время вторая мина расколола судно пополам. Их захлестнуло водой. Молодая сестра была подобрана русскими моряками, подоспевшими на своих миноносцах к месту катастрофы. Анна погибла.

Место ей в раю. Она положила душу свою за друга своя. А я так уверенно когда-то отправляла ее в ад. Взрослые люди в мыслях своих тоже отправляют злых людей в ад. Но разве перед величием милосердного Бога мы, взрослые, не такие же дети, каковою была я в свои шесть лет? Дети – и мы, которые судим; дети и те, которых мы судим. «Не судите, да не судимы будете».

Простит ли меня Господь Бог за мою ересь? Но я прожила долгую жизнь не опасаясь ада ни для себя, ни для других.

3. Мой дед, барон Егор Федорович Мейендорф

Фото 6. Барон Егор Федорович Мейендорф

Настала осень 1876 года. У меня уже был второй брат, Василий (мы звали его Валя). И вот всей семьей мы поехали в Петербург навестить деда. Не думаю, чтобы отец мой успел скопить за три года достаточно средств для такого далекого, дорогого путешествия. Очевидно, инициатива шла от деда и он взял все расходы на свой счет. Путешествия в то время не были еще столь удобны, как теперь. До станции железной дороги из нашего имения было далеко. Ехали почти целый день. Проехав верст 40, мы остановились на постоялом дворе. Хозяин двора был, как обыкновенно в той местности, еврей. Он встретил нас с любезной улыбкой, отвел нам одну из своих душных комнат, засиженных мухами, принес кипящий самовар, и мы сели завтракать привезенной с собою провизией: жареными цыплятами, куриными котлетами, молоком, творогом, фруктами; взрослые пили чай; нам, детям, чаю не давали: считалось, что детям чай вреден. А в это время в экипажи наши запрягали другую смену лошадей, присланных туда накануне. В каждый экипаж впрягалась четверка. Итого на это передвижение требовалось 16 лошадей и 4 кучера.

Отец и мать с няней и двумя малышами ехали в карете, остальные – в так называемом нами рыдване. Это была безрессорная колымага; передние и задние колеса были расположены очень далеко друг от друга. На длинных балках, которые их соединяли, покоился широкий шарабан. Внутри его, на заднем сидении, свободно помещались трое; напротив – еще трое; вместо козел на том же уровне опять три места, из которых одно для кучера. Все это находилось под одной клеенчатой покрышкой, обнимавшей всех там сидящих и сверху и сзади, и с боков; по бокам были широкие, ничем не закрывавшиеся отверстия для входа в этот «Ноев ковчег». Экипаж был поместительный, удобный и чрезвычайно легкий; в глуши в те времена о красоте экипажей не думали. Сзади над колесами привязывался багаж.

Прошу прощения у моих читателей, что так подробно описала наш любимый рыдван: так приятно вспоминать его, и вспоминать, как мы в нем ездили и в лес, и на хутор, и в город, и в гости к соседям…

После остановки мы снова уселись по местам и вечером приехали на станцию Ольвиополь; приехали заблаговременно: мало ли что могло задержать нас в пути? Там долго сидели в так называемой дамской комнате. Поздно вечером (мне казалось, что это было среди ночи) сели наконец в вагон.

В Казатине предстояла пересадка. И не только пассажиры должны были пересесть в другой поезд, но надо было, получивши багаж, снова сдать его до следующей пересадочной станции.

При одной из таких пересадок трехлетний Юрий был поручен отцу; приходилось нести его на руках, чтобы не затерять среди мечущихся неопытных пассажиров. (Железнодорожное сообщение было тогда еще внове). Мы сами были такими же суетящимися, торопящимися, чего-то боящимися путниками. Вот, с Юрием-то на руках, отец и пошел пересдавать багаж. Мы с матерью уже сидели в вагоне, когда отец входит спокойно с билетами, но без Юрия. «Где же Юрий?» – вскрикивает мать. Отец, ни слова не говоря, выскакивает из вагона и исчезает из вида. Можно представить себе, что пережила мать до возвращения отца, в этот раз уже с Юрием на руках. Оказалось, что, уплачивая за багаж, он поставил Юрия на стойку среди сундуков и, получив квитанции и сдачу, совершенно забыл о своей роли нянюшки. Хорошо, что Юрий был спокойный, доверчивый мальчик: раз отец поставил его сюда, значит, тут и должен он стоять. Так и простоял он там до прихода отца, не испугавшись, не заплакав и не обратив на себя ничьего внимания.

* * *

Дед мой принадлежал к остзейской знати[2]. Около Ревеля (по-эстонски Таллинн) у него было наследственное имение, Кумна. Предки его переселились в Эстонию из Швеции во времена шведского короля Густава Адольфа, там обосновались и, вместе со всеми жителями Прибалтийского края, стали при Петре Великом русскими подданными. Таких обрусевших шведов с тех пор много в России.

Родился дед (если не ошибаюсь) в Петербурге[3]. Времен Государя Александра Павловича был на русской военной службе; сражался при Бородине молодым офицером конногвардейского кавалерийского отряда и верхом проделал весь путь до Парижа, куда русские войска шли вслед за уходящим Наполеоном. Дедушка рассказывал нам, что в Париже войско было встречено с восторгом: их не только осыпали цветами, но на стремя каждого офицера вскакивала француженка с букетом цветов. В дни своей старости ему удалось побывать еще раз в Париже, этот раз ехал он сидя спокойно в вагоне. По его словам, это было куда удобнее, скорее и легче, чем в первый раз.

Не один раз после Отечественной войны приходилось деду участвовать в сражениях. Много было у него и медалей, и орденов, и других воинских отличий. Его конница славилась своей храбростью. Особенно его отряд отличился во время войны с восставшими поляками, при Грохове. Помню такой рассказ про это сражение. Между вражеской цепью и конногвардейской конницей деда была равнина, покрытая ярко-зеленой травой. Дед заподозрил, не болото ли это и не увязнет ли в нем его отряд во время атаки. Он лично поехал проверить это в сопровождении адъютанта.

Фото 7. Мыза Кумна – дом Мейендорфов сегодня

Они подъехали так близко, что он услышал приказ вражеского офицера своим солдатам: «Не стрелять!» Было ли это человеколюбие, или воинская честь не позволяла стрелять по одиночкам, или, наконец, принял он их за парламентеров, но вернулись они невредимыми. Воодушевленная храбростью своего командира, конница по его приказу смело бросилась в атаку и, врезавшись глубоко в ряды неприятеля, захватила восемь пушек. К сожалению, пехота в этот момент не поддержала кавалерию. Будь иначе, восстание уже при Грохове было бы ликвидировано. За дело при Грохове дед получил золотое оружие.

При каком-то сражении деда спасла его лошадь Амазонка. Он был ранен в ногу, а она вынесла его из боя и в полусознательном состоянии принесла к своим. Еще при моей памяти Амазонка доживала свой век в имении деда. В честь ее в имении моего отца самая красивая верховая лошадь называлась также Амазонка. Помню, как моя мать, еще молодой женщиной, ездила верхом на первой из них.

Не могу не упомянуть о том, что мне рассказывали об отношении деда к своим солдатам. Известно, что во времена Николая Павловича, при котором протекала дальнейшая служба деда, телесные наказания были в полном ходу. Военные части выезжали на учения не иначе как везя с собой розги для наказания провинившихся или зазевавшихся солдат. Дед розог с собой не брал. «Мне они не нужны», – говорил он. «Если вы не хотите их употреблять, то хоть для острастки берите», – говорили ему. «Мне и этого не нужно: меня и так все слушаются». Не мудрено поэтому, что он был глубоко и искренне любим своими людьми[4].

Семья у деда была большая: пять сыновей и две дочери. Отец мой[5] был один из младших. В семье его называли Фриц. Родился в 1842 году. Мать свою[6] он помнил очень смутно: ему не было и шести лет, когда она умерла от рака на груди, вскоре после рождения своего младшего сына, Александра. Поэтому в семье нашей осталось о ней мало воспоминаний. Судя по портрету, она была брюнетка, с красивыми большими глазами и с правильным овалом лица. Она была наполовину гречанка; ее мать была рожденная Мавро-Иени[7]; ее отец, барон Брискорн[8], был немец[9]Звали ее Ольга Федоровна. Она была православной, т.к. по русским законам того времени, если один из родителей был православным, то и дети должны были быть православными. Поэтому и ее все дети были православными, в том числе и мой отец[10]. Воспитание мой отец получил в Пажеском Корпусе.

Фото 8. Семья барона Егора Федоровича Мейендорфа. Слева направо: Елизавета, Николай, Кондратий, Егор Федорович, Ольга, Богдан (Феофил), Александр, Федор (отец тети Мани)

Это было военное закрытое привилегированное учебное заведение. По окончании его отец служил в той же Конной Гвардии, что и дед. Прослуживши лет десять, отец в чине полковника вышел в отставку и уехал, как я уже упоминала, в деревню. Это было лет двенадцать после освобождения крестьян от крепостной зависимости.

Сельского хозяйства отец совсем не знал. Приходилось учиться всему. Но он не унывал. Энергичный от природы, он не долго ходил на поводу у своего поляка-управляющего. Управляющий оказался вором.

Фото 9. Елена Павловна Мейендорф перед крыльцом своего дома в Кумне.

Служащие и рабочие, очень скоро полюбившие своего нового барина, решились донести ему, что ночью, тайно, по приказу управляющего отправляются подводы с зерном на продажу. Отец, сейчас же пройдя через сад, около которого шла дорога в город, очутился на их пути, остановил их, и дело обнаружилось. Управляющий был пойман с поличным и рассчитан.

После этого отец не взял никакого управляющего и, пользуясь советами окружающих, продолжал управлять имением самостоятельно. Правой рукой его стал очень честный, умный и впоследствии очень преданный ему тот столяр, который по приезде нас в имение помогал отцу меблировать наше жилье. Помню большой красивый буфет для посуды, который Семинский (так его звали) соорудил по рисункам отца. Так или иначе, отец, волею судьбы, стал помещиком. Было, конечно, нелегко; но его любили, и дело шло. Любили его за его корректность, за его уважение к крестьянину, за то, что он никогда не задерживал плату, за то, что между ним и последним рабочим не было никакого средостения: он лично каждую субботу расплачивался с поденными; каждый месяц – с месячными; все записи вел сам.

Он не был ленив. Любви к себе он не искал: никогда не занимался какой-либо благотворительностью. Отношения к людям были у него чисто деловые, и как раз это-то и нравилось гордому малороссийскому народу.

От прежнего помещика была унаследована винная лавка, стоявшая среди села и дававшая немалый доход. Отец мой сейчас же закрыл ее. Живший около села еврей, Дувид, имел еще и тайный «шинок». Он был очень удивлен поступком отца и говорил: «Не знаю, почему пан барон имеет такую ласку до меня». Но тот же «пан Дувид» не понимал и обратного к себе немилостивого отношения.

В обычае края было, что при каждом помещике «крутился» свой жидок: он входил во все интересы хозяйства, всюду совал свой нос, всегда предлагал свои даровые услуги, особенно по распознаванию цен, по приводе хорошего покупателя (тоже еврея из города) и т. д. Трудно было отцу отучить его от этого назойливого, ежедневного, непрошеного содействия.

Помню я, как этот Дувид, отправленный прочь из кабинета отца, околачивался у нас в детской, в надежде, что, авось, понадобятся его услуги, а когда и из детской его попросили уйти, то он подолгу простаивал в прихожей. Моя сестренка Анна побаивалась его и, когда она капризничала и плакала, то хохлушка-подняня подходила к двери и говорила: «Пане Дувид идыт на сюда», – и Анна замолкала. Надо сказать, что моя мать не позволяла пугать нас ни «буками», ни наказаниями; и няни, и наша милая воспитательница Лиляша, никогда и не прибегали к этим методам, но с простой хохлушки что возьмешь? При этом «пан Дувид» не был ни домовым, ни «букой», а живым человеком, всегда старавшимся быть любезным и приятным. Только борода у него была рыжая, длинная, всклокоченная, и Анна боялась его.

Этот же Дувид был в то время арендатором водяной мельницы, находившейся в селе; запруженная маленькая речка образовывала пруд, к которому с одной стороны прилегала наша усадьба, а с другой – виднелись белые хаты крестьян с их садиками и огородами, спускавшимися к реке. Жил Дувид со своей многочисленной семьей на выезде из села. Закон, оберегая крестьян от эксплуатации со стороны евреев, позволял им селиться только в городах и местечках, но отнюдь не в селах или деревнях. Они не имели права обладать там недвижимой собственностью. Поэтому дома их были очень оригинальной постройки: под балками, на которых покоились их деревянные домики, виднелись маленькие, но прочные колеса; дом мог быть перевозим с места на место и, следовательно, был движимой собственностью, а не недвижимой.

Уездный город Умань был верстах в двенадцати от нашей Томашовки. Отец часто ездил туда и умел сам находить покупателей на зерно, фрукты и избыток огородины. Своим примером он показал нам, детям, что самостоятельным становится тот, кто не ленив. Не только на внешние дела по хозяйству уходила неутомимая энергия отца. Купленный помещичий дом был накануне полного развала: из окон и полов дуло; печи (отопляемые соломой) грели плохо, лестница, ведущая с балкона в сад, грозила обрушиться, обои в комнатах были старые и грязные. И вот я помню отца, собственноручно размазывающего клейстер по разложенным на полу обоям, им же разрезанным на куски нужной длинны, да еще так, чтобы рисунок приходился один к другому. Это нам, детям, казалось особенно замечательным.

Помню, как в первую осень только спальные комнаты могли быть достаточно нагретыми; помню, как нам надевали наши бурнусики (так назывались наши пальтишки) и отправляли в столовую пить молоко и ждать, пока спальня будет проветрена и протоплена. В столовой мы заставали отца, сидящего тоже в пальто и с пледом на ногах, пьющего кофе и читающего газету. Позавтракавши, мы, по предложению отца, бегали вокруг стола, чтобы согреться.

Гуляли мы ежедневно, невзирая на погоду, гуляли и в насморке и с кашлем; считались здоровыми, если температура была нормальна. С повышенной температурой попадали в кровать и отлеживались. В более серьезных случаях привозили доктора из города. Он же был и акушер. Тогда не входило еще в моду обращаться в каждом отдельном случае к особому специалисту.

Чтобы и во время глубокого снега сделать возможными прогулки по саду, отец заказал в кузнице и в столярной особое приспособление: треугольником сбитые доски врезаются в снег, раздвигают его по сторонам, двигаясь вперед при помощи запряженной в него лошади. Помню я, как мы, три девочки, вышли погулять с нашей милой Лиляшей. Была форменная снежная буря. Дул холодный ледяной ветер. Снег залеплял глаза. Обойдя дом, мы попросились домой, но мать предложила нам обойти его еще один раз, что мы и проделали почти бегом, со смехом борясь со стихией.

Зимой отец находил время давать нам уроки; мать учила нас Закону Божию, арифметике и русскому языку; отец – географии, рисованию и чистописанию. Отец имел очень ловкие руки: чинил замки, склеивал сломанную посуду, вынимал нам занозы и раз даже пришил одному крестьянину почти оторванное ухо. Крестьяне всегда приходили к нам за лекарством; даровой медицинской помощи не существовало; лечила крестьян либо мать (справляясь в лечебниках, что когда давать), либо добрая Елизавета Васильевна (наша Лиля), которая умело и ловко ставила компрессы и делала другие мелкие перевязки.

Чтобы закончить характеристику отца, прибавлю, что свободное время свое он посвящал охоте. Любил он во всякую погоду, не только весной и летом, но и осенью и зимой, бродить по полям, по лесам, по болотам и зарослям с ружьем и с собакой и возвращался вечером усталый и довольный, с полным ягдташем всякой дичи: зайцами, куропатками, тетеревами и проч. Крупного зверя в той местности не было за отсутствием больших лесов. Кроме того, отец был ловким наездником.

4. Дедушка, граф Василий Дмитриевич Олсуфьев, и бабушка, Мария Алексеевна

Деда моего со стороны матери, Василия Дмитриевича Олсуфьева[11], я не знала. Он умер, когда моя мать еще не была замужем. Но расскажу то, что я о нем слышала. Он был москвич, но живал много со своей семьей в Петербурге, потому что служил обергофмейстером императорского двора и личным секретарем императрицы Марии Александровны. Александр II очень любил деда. (Прадедушка был другом детства императора Александра II и остался с ним на «ты» после его восшествия на престол. Комментарий Н. Н. Сомова (Котика) к рукописи, присланной ему тетей Маней в Австралию). До последних дней царствования Николая II можно было видеть портрет моего деда висящим в кабинете Александра II. Этот кабинет сохранялся в том виде, в каком он был в день трагической смерти Царя Освободителя.

Дед мой принимал большое участие в староверах и ходатайствовал за них перед Государем, смягчая строгие против них законы того времени. Любили и знали его многие простые люди и при встрече на улице кланялись ему.

Однажды, обедая запросто у царя, он рассказал ему про себя анекдот: «Встречный мужичок снимает шапку; отдаю ему поклон и вдруг слышу: „Не тебе, дураку, кланяюсь!“» Оказывается, они встретились перед какой-то часовней.

Хочу рассказать про случай, сопровождавший рождение деда. Мать его[12] после родов заболела родильной горячкой; молоко ударило ей в голову, и доктора объявили, что ей необходимо кормить ребенка грудью, чтобы оттянуть жар от головы; при этом они ей посоветовали кормить не своего ребенка, а взять какого-нибудь ребенка своих крепостных, говоря, что ее молоко может повредить ее ребенку, что он даже может остаться идиотом.

Фото 10. Василий Дмитриевич Олсуфьев (1796—1858) Акварель П. ф. Соколова 1846 год.

Она наотрез отказалась от этого и продолжала кормить своего. Доктора ошиблись. Дед мой вырос не только здоровым, но и чрезвычайно одаренным человеком и свои умственные способности передал и детям.

А что должна была переживать эта истинная христианка, свидетельствует та молитва, которую я нашла переписанной в принадлежавшем ей Евангелии. Вот эта молитва: «Господи, не знаю, чего мне просить у Тебя. Ты один ведаешь, что мне потребно. Ты любишь меня паче, нежели я сама умею любить себя. Не дерзаю просить ни креста, ни утешения, только предстаю пред Тобою. Сердце мое отверсто Тебе. Ты зришь нужды мои, которых я не знаю. Зри и сотвори по милости Твоей: порази или исцели, низложи или подыми. Благоговею перед соизволениями Твоими. Безмолвствую перед соизволениями Твоими. Безмолвствую перед неисповедимыми Судьбами Твоими. Предаюсь Тебе. Приношу себя в жертву Тебе. Нет у меня желания, кроме желания исполнить волю Твою. Научи меня молиться. Сам во мне молись».

Кто был святой отец, написавший эту молитву, я так и не узнала. Говорят, она принадлежит митрополиту Филарету. Видела я ее и в других списках, немного иначе выраженной; очевидно, она подвергалась изменениям при переписке или при записях со слов молящихся. Думаю, что моя прабабка переписала ее себе, потому что эта молитва как нельзя лучше изображала то состояние тревоги, которое она могла утишить лишь безусловным преданием себя воле Божьей. Рассказывала нам мать еще один случай из последних лет жизни своего отца. Очень близкий ему человек, его бывший воспитатель, лютеранин, вернувшись из своего путешествия и побывавший в Палестине, привез ему оттуда деревянный православный крестик и рассказал ему при этом, что он это сделал по просьбе явившегося ему во сне католического аббата, который сказал ему: «Пойди в такую-то православную лавку икон, купи там крестик, непременно деревянный, и привези его графу Василию Дмитриевичу Олсуфьеву». Лютеранин не знал, что эти крестики специально предназначаются для того, чтобы класть в гроб покойников. Дед знал это, а в описании виденного во сне католического аббата ясно узнал своего воспитателя, давно уже покойного, которого он не только глубоко уважал, но и любил всем сердцем и душою. В те времена было много французских эмигрантов, нашедших после французской революции теплый приют в России и много сделавших для воспитания русской знати.

Дед ясно понял, что Господь Бог этим способом приготовил его к мысли о приближающейся к нему смерти. (В наше время, когда так много говорится о слиянии воедино различных христианских вероисповеданий, интересно то, что в этом предупреждении были участниками лютеранин, католик и православный крест).

И действительно смерть деда наступила вскоре после этого. Он умер от разрыва сердца. Его смерть была неожиданна для посторонних, но он и его близкие ожидали ее.

Бабушка моя (мать моей матери) была из морской семьи. Ее дед, адмирал Спиридов[13], был сподвижником адмирала Орлова во время первой турецкой войны при Екатерине Великой. Отец ее, Алексей Спиридов[14], служил при Александре I. Я помню ее уже совсем старенькой, ей шел восьмой десяток. Это была милая, добрая, тихая старушка, сидевшая за вышиванием или за книгой, а мы, дети, резвились тут же подле нее.

Фото 11.Адмирал Григорий Андреевич Свиридов (1713—1790)

Фото 12. Адмирал Алексей Григорьевич Спиридов (1753—1828). Работа Михаила Шибанова 1772 год. ГТГ

Помню я ее и в Петербурге, когда, живя у деда Мейендорфа, мы приходили к ней в гости, и на даче в Ораниенбауме, когда она проводила с нами там лето на берегу Балтийского моря, а главное, помню ее, когда она приехала к нам в деревню. Тут у нас она и захворала и умерла. Мне было тогда восемь лет. (Она была в молодости влюблена в прадедушку Мейендорфа. В те времена было в обычае устраивать на святки разные гадания. Одно из них состояло в том, что на ночь под кровать ставили игрушечный деревянный мостик. Кто на этом мосту ночью приснится, тот и будет мужем. Сделала так и прабабушка, и вот видит она во сне стоящего на мостике прадедушку Мейендорфа, который упрямо повторяет: «Und ich werde Dich Doch nicht heiraten!» Сон сбылся: они не женились, но их дети все-таки женились. Комментарий Н. Н. Сомова).

Я не была привязчивой девочкой. Я жалела бабушку, которая под конец болезни совершенно потеряла память: спрашивала меня, кто я, чья я дочка, не верила, что моя мать (ее дочь Маша), уже замужем, не понимала, у кого она живет, и т. д. Меня это очень озадачивало, и я избегала заходить к ней. Кроме того, она ничего не могла и не хотела есть. (Доктора, как я потом узнала, считали, что у нее была саркома желудка). При этом она очень страдала.

Когда она умерла, я совсем не огорчилась; я знала, что ей хорошо там, на небе, что она больше не страдает, а нам, детям, теперь опять можно будет шуметь, бегать, играть. Мне и в голову не приходило, что мне будет скучно или грустно без бабушки. Я любила ее чересчур альтруистической любовью, а привязанность – это любовь эгоистическая, эту эгоистическую любовь мы ценим по отношению к себе, а альтруистическую… Бог с ней!

Фото 13. Мария Алексеевна Олсуфьева, урожд. Спиридова (1800—1878) Работа Евгения Александровича Плюшара (Eugène Pluchard) 1839 год. ГТГ

Итак, я была черствая, непривязчивая девочка. На эту свою непривязчивость я наткнулась еще раз в своем детстве. Отец, уехав зимой по делам, должен был вернуться к Рождеству, но был задержан, и мать пришла спросить нас, как быть с елкой: отложить елку до возвращения Папá или устраивать ее, как всегда, в день Рождества? (У нас никогда не зажигали ее накануне, когда надо было быть у всенощной). Я успела подумать: «Зачем откладывать? Ведь Папá большой; большим елка не нужна; это нам, детям, весело на елке, мы бегаем кругом нее, смотрим на украшения, получаем сладости и подарки, а большие сидят где-то смирно и совсем не веселятся. Нам Папá не нужен». Но сестра моя Алина (на год старше меня) воскликнула: «Как же это елка, и без Папá?! Конечно, надо отложить!»

Так и сделали; а я рада была, что не успела высказаться; я поняла, что Алина была права, и мне стало стыдно за себя.

Дети часто бывают эгоистами; они живут в своем замкнутом детском мире, а взрослые представляют для них часть окружающей обстановки: сад, дом, гостиная, и там, где-то в углу, взрослые сидят и о чем то разговаривают, что-то читают, что-то пишут. Итак, я была из типа этих детей с неразвитым сердцем; я была черствым ребенком.

Привязчивость моя развилась немного позже: наша Лиляша уехала в отпуск. О, как я плакала, как грустила без нее, как ярко чувствовала свою любовь к ней!

5. Мать

Мать моя[15] была членом большой дружной семьи: у бабушки было три сына и четыре дочери; моя мать была предпоследней; за ней шел брат Саша, или Шурка, как его дома звали. Мать моя была с ним очень дружна. Пока он еще был мальчиком и учился дома, она училась вместе с ним. Она была очень способная девочка. Так, например, полученную в подарок французскую книжку с рассказами для детей (в ее время русских книг для детей еще не было), она бежала читать вслух своей русской няне, т.е. сразу читала порусски то, что было написано по-французски.

Когда ее брат Шурка поступил в училище, систематические уроки ее прекратились. (Об образовании девочек в то время мало беспокоились). Как она рассказывала нам впоследствии, у нее было чувство, что она осталась недоучкой. Училась она только со старичком-французом, который имел такую привычку: встретится при чтении какой-нибудь незнакомый ему термин или историческое имя – сейчас открывает толстый словарь и читает ей все, что там про это сказано; если в читаемом опять есть что-то незнакомое – опять ищут это в словаре и снова читают. Эту привычку она сохранила навсегда и, заботясь сама о своем образовании, всегда пользовалась ею. В результате она стала всесторонне образованным человеком.

Помню, что в то время, когда я была уже на высших курсах по математике, мать читала нам вечером какую-то философскую книгу. (Она часто собирала нас вокруг себя и читала нам). Там попалось сравнение какой-то мысли с ветвью гиперболы, которая тянется к своей асимптоте. «А что такое гипербола и асимптота?» – спросила она. Я думала, что она не знала, и собиралась, не без чувства гордости, пуститься в объяснения. Не тут-то было. Она как нельзя лучше объяснила нам эти термины. «Откуда же ты знаешь это? – спросила я, – ведь ты, в твоем детстве, ни геометрии ни алгебры не проходила?» На что она ответила: «Вероятно, мне когда-нибудь попались эти слова при чтении; я тогда и посмотрела в словаре». Надо сказать, что она обладала идеальной памятью.

И вот она, молодая, тридцатилетняя женщина, попадает в глухую деревню. Ей предстоит жизнь в глуши, с ограниченными средствами, без милых ее сердцу родных, без друзей и знакомых, без развлечений, театров, концертов. На другую могло бы напасть уныние, тоска, чувство скуки, затерянности. Но не таков был ее характер. Она поставила себе целью воспитание своих детей и выписала себе всевозможные книги по воспитанию и преподаванию. Она умела разбираться в них и рассказывала нам потом, что она много вздорных советов перечитала, но не принимала их к руководству. Кого она считала весьма умным педагогом – это Ушинского. По его книжечке «Родное Слово» мы и учились с ней чтению и письму (после того, что познакомились с азбукой по методу передвижных букв).

* * *

Какие же принципы легли в основу того воспитания, которое она нам дала? Нельзя мне не остановиться на них: воспитание наше было совсем особенное. Говорю это смело, потому что почти нигде не видела, чтобы оно было применяемо с такой последовательностью и с такой выдержкой: нас никогда не наказывали за дурные поступки и никогда не награждали за хорошие; нам никогда не грозили никакими лишениями и не соблазняли никакими подачками. Как солнце светит и на добрых и на злых, так и удовольствия широко сыпались и на провинившихся и на безупречных. За проступки не следовало возмездия. Вы можете подумать, что, вероятно, мы были страшно распущенные дети! Непослушные! Недисциплинированные! Представьте себе, что наоборот. Как же могло случиться такое чудо? Постараюсь объяснить это.

Фото 14. Семья барона Федора Мейендорфа. Слева направо: Анна, Василий, Алина, Юрий, Екатерина, Мария Васильевна, стоит Маня, Федор Егорович, Ольга и Лев. 1880

К послушанию мать приучала своих детей с младенческого возраста: ребенок сидя на руках у няни протягивал ручку к предмету, лежащему на столе: предмет отодвигался, и ему говорили «нельзя». Ребенок взял предмет, у него его спокойно отнимали и говорили «нельзя»; ребенок брал предмет в рот; у него осторожно вынимали изо рта его и говорили «нельзя». Он научался, что «нельзя» означает, что этого не будет, что к этому нечего и стремиться, что это действие неосуществимо. «Нельзя» – значит «невозможно».

Вот он уже постарше, он ходит, он хочет войти в комнату; ему говорят «нельзя», отводят от двери, запирают дверь, если надо; ему приходится преклониться перед невозможностью, перед «нельзя». С другой стороны, мать никогда не говорила: нельзя плакать, нельзя кричать, нельзя смотреть туда или сюда: она не могла остановить это действие извне. Она говорила: «уйди», и если он не уходил, то уводила его; говорила «приди» и привлекала его; говорила «встань», «сядь» и т.д., но не говорила: скажи мне то-то, или «улыбнись», или «молчи».

Дав приказание, надо быть в состоянии заставить ребенка исполнить это. Другие, неопытные воспитатели, считая, что надо заставить ребенка исполнить приказ, начинают бить и «добиваются», т.е. применяют пытку (простите мне такое преувеличение) или пускаются на подкуп: перестань плакать, кричать, топать ножками и т.д., и я тебе тогда дам конфету, сахару и проч. Это воспитание на подачках очень распространено у евреев. Они – очень нежные родители и добрые люди; они пожалеют ребенка, и не прибьют его, и не оставят без сладкого. Они постараются действовать наградами. Одна еврейка, пришедшая в школу за отметками сына и увидев, что они снова неудовлетворительны, воскликнула, к удивлению русских мамаш: «Придется мне купить ему часы!»

Но родители мои умелым употреблением слов: «нельзя, можно, надо, необходимо» приучили нас к тому, что другого выхода нет, как послушаться, и мы росли послушными детьми, вызывая подчас удивление окружающих. Приказания и запреты не были в зависимости от настроения старших: никогда нельзя было есть фрукты перед самым обедом; всегда надо было отправляться спать в таком-то часу; всегда надо было надеть то пальто, которое старшие считали соответствующим данной погоде. Не было споров, ни упрашиваний, ни протестов; сказано и кончено. И недаром родители так внимательны были к себе и к предъявляемым нам требованиям: нас было девять человек детей; все буйные, веселые, все нервные и обидчивые, упрямые, капризные и неугомонные. Но определенная дисциплина была; были рамки, в которых проявлялись все мелочи наших разнообразных характеров; когда кто-нибудь из нас выходил из себя, начинал реветь, кричать, топать ногами и т.д., его выводили в другую комнату со словами: когда будешь «пай» (этим словом обозначалось спокойное благонравие), то приходи обратно; если он не подчинялся и не оставался добровольно по ту сторону двери, то дверь запирали на ключ или на крючок и впускали бунтаря, как только слышался его спокойный голос: «я уже пай». Никто из нас, детей, не должен был напоминать ему о происшедшем, и взрослые тоже относились к этому как к делу исчерпанному: «что прошло, то прошло и быльем поросло», «кто старое помянет, тому глаз вон» – любимые поговорки нашей милой воспитательницы Елизаветы Васильевны.

Поистине счастливое было наше детство. А сколько веселья вносила мать в наши детские забавы; будучи сама веселого характера, она не ленилась доставлять нам все удовольствия, доступные деревенской жизни: прогулки в лесок за грибами, прогулки в поле за цветами, дальние прогулки со взятой с собой провизией в экипажах. Эти прогулки назывались пикниками. Посторонних не было: мы были в своей семье; но еда на траве, иногда с кипевшим самоваром, который разжигали собранными шишками, необычная обстановка – все это разнообразило монотонность деревенской жизни.

Доставала мать также детские пьески; мы разучивали роли и давали представления, имея в качестве зрителей отца, мать, няню, кухарку, горничную, кучера и вообще всех домочадцев. Вы спросите: а были ли у нас какие-нибудь знакомые дети, с которыми мы могли играть? Нет, таких детей не было. Моя мать не окружала нас детьми подчиненных. Она делала это не из чванства, а наоборот: она знала, что дети из низшей среды непременно будут всегда нам уступать в играх, будут всегда смотреть на нас как на бар; это очень вредно было бы для нас. Соседи по имению были польские богатые семьи. Родители не хотели быть с ними в близких отношениях, зная, что поляки, хотя и не покажут этого (по своему хорошему воспитанию), но в душе будут с презрением относиться к разорившейся бедной русской семье. Вместо того родители познакомились и даже подружились с другой русской разорившейся семьей: глава этой семьи вынужден был поступить управляющим к богатому помещику, барону Корфу, который никогда даже не приезжал в это свое имение. Их дети были гораздо старше нас.

Зато как я оценила приезд к нам на лето нашей тети Зубовой (сестры матери) со своими детьми! Старшая девочка, Маша, была на полгода старше моей сестры Алины, а вторая, Ольга, на полгода моложе меня. Мы разбились на пары: Маша играла с Алиной, Ольга – со мной, а маленький Дмитрий с Анной (он еще не отходил от своей няни, так же, как и сестра моя Анна). Мне было тогда 5 лет. Эта детская дружба осталась у нас на всю жизнь: у Алины с Машей, у меня с Ольгой, у Анны с Дмитрием.

Когда мне минуло шесть лет и я научилась писать, то между мной и Ольгой началась переписка, которая окончилась только с ее смертью (в 1939 г.). И Ольга и я очень любили цветы и всяких букашек. Мы никогда не мучили их, а наоборот.

Пришло раз нам в голову устроить больницу для лежащих на тарелках с ядовитой бумажкой отравленных мух: мы бережно перекладывали их на чистую тарелку, смачивали водой и сушили на солнце; потом снова смачивали и снова сушили; мухи начинали двигаться; мы снова мочили их, снова сушили и, к великой нашей радости, мухи улетали. В один прекрасный день взрослые застали нас за этим делом и запретили нам возиться с отравленными мухами. Этот случай показывает, что в пять лет мы считались большими девочками и могли забавляться без присмотра или в саду, или в комнатах. Помню, как нас вдвоем с Ольгой отпустили к пруду ловить там «морских зверей» (это были улитки, ракушки, жучки и т.д.). Но случай с мухами еще раз подтвердил мне, что взрослые ничего не понимают: «Мы жалеем мух, лечим их, значит, делаем что-то хорошее, а нам запрещают! Почему?»

Хочется мне поделиться с читателями теми мыслями моей матери о воспитании, которыми она впоследствии делилась с нами, уже взрослыми своими детьми. Она говорила: «Во-первых, я не хотела, чтобы дети мои врали; а это случается с другими детьми чаще всего из-за страха». Чтобы выработать в нас уважение к правде, она никогда не позволяла себе обманывать даже самых маленьких детей, как делали другие матери, которые, уходя из дома, говорили малышу: «Я не уйду, я только в другую комнату пойду и сейчас вернусь». Она никогда не говорила прислуге, идущей отворять дверь на звонок: «Скажите, что барыни нет дома». А сколько матерей делают это, не сознавая, что учат детей врать!

Вторая ее мысль была такова: если ребенок будет стремиться быть хорошим не из любви ко всему хорошему, а из-за выгоды или невыгоды такого-то его поступка, то он войдет в жизнь с психологией карьериста: я должен поступать так, потому что это мне выгодно.

Вспоминается мне такой факт: приехала к нам в гости во время каникул девочка, воспитывавшаяся не то в институте, не то в пансионе, и с увлечением рассказывала нам, как они там проделывали всякие запрещенные вещи; как страшно было попасться и как весело было хитрить и дурачить старших. Помню, как и мне захотелось быть такой же смелой, так же шалить; мне прямо стало завидно: вот они могут так шалить, а мы не можем, потому что у нас ничего страшного с нами не будет; ведь нас все равно не накажут. Вся соль шалости пропадала. От нас никогда даже не требовали, чтобы мы просили прощения за сделанный проступок; но чувство своей вины рождалось у нас именно благодаря тому, что нас не наказали: если бы наказали, то было бы чувство, что мы – квиты, а так виноватыми оставались мы.

Мне было года четыре. Не желая подчиниться какому-то требованию, я бросилась на пол и отбивалась кулачками и ножками от Елизаветы Васильевны и матери, желавших унести меня в другую комнату и оставить там в одиночестве. Помню, как я сильно ударила мать каблуком по руке, как был призван на помощь отец и как я оказалась, наконец, в изоляции. И вот, дав своим нервам исход в громком реве, я успокоилась и, вспомнив свою вину перед матерью, почувствовала, что я в долгу перед ней. Так этот долг и остался на мне: меня ничем не наказали. Я и тогда подумала, если бы меня наказали, я бы уже не чувствовала так сильно своей вины.

Вот это чувство я и выражаю словом «квиты». А сколько других наказанных детей чувствуют себя обиженными, т.е., по их ощущению, взрослые больше виноваты перед ними, чем они перед взрослыми. Ведь надо быть столь духовно близким к Царствию Божию, как разбойник, чтобы сказать, как он: «Мы получаем достойное по делам нашим» (не эти ли слова разбойника вызвали благой ответ Христа?).

Помню и другой случай. Мне 10 лет. Мы приехали летом на берег моря. С нами – француженка, чтобы научить нас французскому языку. Ее постоянное присутствие тяготит и меня, и восьмилетнюю Анну. И вот мы с ней прячемся в кусты (взяв с собой те чулки, которые мы должны были штопать, – это чтобы потом оправдаться, что мы, дескать, были умницы, работали). Сидим и не отзываемся на зов. Море было у самой дачи. Нас ищут и, нигде не видя, успевают подумать, не утонули ли мы; но натыкаются на нас в кустах. Нас не наказывают, а бранят, указывая, какое мы доставили родителям волнение. И вот опять я осталась в долгу и долго не могла себе простить, как это я не подумала об этом. А если бы наказали, разве я не думала бы, что это несправедливо взыскивать за то, что я сделала нечаянно; ведь я просто не подумала, что мать может испугаться.

Пример такого воспитания без наказаний я на своем веку видела в двух случаях: в семье моей сестры Ольги Куломзиной (с сыном которой я живу теперь), которая, овдовев, осталась с пятью детьми; она их никогда не наказывала, и они слушались ее беспрекословно; и в семье ее дочери, Лиленьки Ребиндер, у которой сейчас девять человек детей, которых она держит в полном подчинении без всякого наказания. Честь и слава им!

Закончу этим мои главы о дедах и родителях. Многое еще хотелось бы сказать о матери, но, может быть, ее портрет дополнится сам по себе по мере повествования о жизни всей нашей семьи.

6. Жизнь в деревне

Как я уже говорила, первыми преподавателями были у нас отец и мать. С матерью читали мы и рассказы из Ветхого Завета, читали и Евангелие, в котором налево был славянский текст, направо – русский (я уже упоминала, что мы с сестрой Алиной учились всему вместе), одна из нас читала текст по-русски, другая сейчас же тот же текст по-славянски. Так мы незаметно познакомились с церковнославянским языком. Когда к нам в деревню приехала бабушка, которая по старости и хворости не могла ходить в церковь в село, дядя мой (брат матери) помог моему отцу пристроить к дому домовую церковь. Помню, как отец лично работал над иконостасом, прикладывая трафарет и наводя таким образом орнамент (иконы были присланы дядей). По воскресениям приезжал батюшка; иногда служил полную обеден, иногда так называемую обедницу (обедница – чин богослужения, сокращенная литургия). Один и тот же священник не может служить двух обедней в один и тот же день, но может служить обедню и обедницу. За обедницей не было причастия. Изредка удавалось заполучить из города (поход, в 13 верстах) запасного священника, и тогда служилась полная обедня. Так вот нам, старшим двум девочкам, мать давала молитвенник, по которому мы следили и за возгласами и за хором.

Так просто совершалось наше религиозное воспитание. Не могу не рассказать и анекдота про себя, перед моей первой исповедью. Мать моя за день до этого дала нам выучить молитву перед причастием. Мне было семь лет. Я понимала молитву, да матери и некогда было толковать нам ее: все там сказано ясно и понятно. Но я после слов «пришедший в мир грешные спасти, от них же первая есмь аз», задумалась: «Отчего тут так странно сказано, что Христос первым делом пришел спасти меня?» Что я была первая, т.е. самая большая, грешница из всех грешниц, мне и в голову не пришло. Так я и пошла к причастию с благодарным чувством к Господу, что Он пришел поскорее спасти меня от моих грехов.

В этом еще раз сказалось мое самомнение, в данном случае отсутствие смирения. Отчего я не спросила кого-нибудь об этом? Я была очень самолюбивая девочка; старшая сестра всегда посмеивалась надо мной, когда я чего-нибудь не знала или не понимала; вот я и привыкла молча ждать, когда мое недоумение само собой выяснится.

Приблизительно в это же время мать начала давать нам уроки музыки и уроки французского языка. Нельзя не удивляться, как она находила на все это время. Ведь у нее было нас уже шестеро детей: три девочки и три мальчика. Мать ожидала уже седьмого ребенка и решила выписать для нас француженку (вернее, швейцарку). Это было зимой. Мне было восемь лет. Швейцарка приехала вечером, когда мы уже спали. Утром, когда мы встали и вошли в столовую, она была уже там. Нам было очень интересно знакомиться с новым человеком. Мы уже кое-что понимали по французски. Долго мы (и девочки и мальчики) вертелись около нее. Наконец это нервное возбуждение утомило меня, и я направилась к двери. Вдруг раздался ее голос: «Marie, ou allez-vous?», т.е. «Мария, куда вы идете?» (по-французски даже матери говорят иногда своим детям «вы»). Меня этот вопрос резанул по сердцу. Какое ей дело, куда я иду? Разве я до сих пор не носилась по дому, а летом и по саду, куда хотела, и никто меня не спрашивал, куда я иду. Что за новое положение? Неужели я должна давать ей отчет в своих действиях?

Не знаю, что я ей ответила, но я сразу в слезах бросилась в детскую на свою кровать, чтобы выплакать свое горе. Но выплакать я его не могла: это было глубокое, детское горе, к которому я так и не могла привыкнуть за все те два года, что она провела у нас… Еще в более раннем детстве, когда я плакала, а меня начинали утешать, я натыкалась со стороны взрослых на полное непонимание причины моих слез; мне обыкновенно говорили: «Ну, разве стоит об этом плакать?» Помню, няня, не моя, а кого-то из младших, прибавила: «В жизни случаются большие беды, а об этой маленькой беде плакать не стоит». А я думала: «Как это не стоит? Ничего она не понимает!» А теперь, на старости лет, я могу сказать этим взрослым: нельзя сравнивать никакие переживаемые в детстве чувства (ни чувства радости, ни чувства горя, ни чувства обиды) с теми же чувствами у взрослых. Тогда я все это чувствовала очень ярко, а теперь еле-еле их замечаю. В 1928 году я просидела в советской тюрьме четыре с половиной месяца; я вовсе не томилась своей неволей. Меня не раздражала ни запертая дверь, ни каменная стена, окружавшая двор, по которому мы совершали наши ежедневные прогулки: я жила интересами дня и не драматизировала своего положения. Надо прибавить, что это не было то ужасное ежовское время, о котором уже много писано и от которого Бог меня сохранил. В небольшой камере, куда я попала, стояли три койки; (было там еще место для четвертой). Мои сокамерницы были такие же интеллигентные, как и я. Нам позволяли пользоваться тюремной библиотекой (попадались романы Тургенева, рассказы Лескова). Нам разрешалось работать иглой (только ножницы были запрещены); нас два раза в месяц водили в баню; нам разрешалось получать из дома передачу белья и пищи чуть ли не каждый день и т. д. Разрешались с передачей и короткие записочки из дома и наши ответы на них…

Почему я в детстве так преувеличенно реагировала на ограничение моей свободы, а потом так спокойно относилась к полному лишению ее? Думаю, отчасти потому, что ребенок живет движением ног, а взрослый – движением мысли, а мысль всегда свободна: ее в тюрьму не запрешь. Несмотря на мою детскую скрытность, мать, очевидно, узнала о моих переживаниях и сказала нашей гувернантке, чтобы она не стесняла нас и позволяла нам ходить в пределах дома и сада куда мы хотим; но когда после этого разрешения я захотела уйти в фруктовый сад, чтобы покушать малины и вишен, француженка сказала мне: «Можете идти, только скажите мне, где вы будете; если ваша мать спросит меня, где дети, не могу же я ответить ей „не знаю“». И этого было достаточно для моей незаживающей раны. Я отправилась в малинник и долго рыдала сидя под его кустами. Я понимала, что гувернантка права; я понимала, что она нам необходима, но мое горе оставалось безысходным, и я решила одно: к своим детям я никогда не приглашу гувернантку. На этом я утешилась, накушалась сладкой малины, закусила сочными кислыми вишнями и вернулась в общество людей.

Ни старшая моя сестра, ни та, что была двумя годами моложе меня, очевидно, ничего подобного не переживали. Оттого так трудно воспитывать детей, что дети бывают столь разны.

Следующее крупное событие было знакомство с Черным морем. Мне было уже 10 лет. Родилась еще одна сестренка, Катруся (восьмой ребенок моей матери). Ее надо было лечить солеными ваннами, чтобы щитовидная железа, причинявшая ей удушья (она недостаточно уменьшилась при рождении), приняла свои нормальные размеры. Я помнила море около Ораниенбаума. Но Черное море – это совсем не то. Там гладкая серая поверхность воды, там долго надо идти по песку, чтобы вода дошла наконец до колен, а тут большие пенящиеся волны голубого цвета (потому что небо на юге ярко-голубое), тут и берег обрывистый. Домик наш стоит на высоте, а потому и горизонт куда шире; да еще это море всякий день, всякий час меняется. Когда солнце низко над водой, море одного цвета, когда высоко, оно – уже другое. Ударит ветер с берега, и по морю побежит черная рябь. Ветер стихает на несколько дней, и море совершенно замрет (океанских приливов и отливов у него нет). Бывает такая тишь, что вечером луна отражается в нем, как в пруду: в небе луна и в море луна.

Мы жили в таком месте, где берег смотрел на восток. Сколько различных восхождений солнца и луны видела я в этом море! При волнах восходящее светило дает целую дорогу блеска и света. При большом волнении дорога широкая, при малом – совсем узкая. Недаром Пушкин, хотя знал Балтийское море, был поражен красотой Черного и назвал его «свободной стихией». Конечно, моя любовь к морю появилась не сразу, не тогда, когда мне было девять лет, а со временем, когда мы много лет подряд жили на этом чудесном берегу. А сколько рыбацких лодок качалось на его необъятном пространстве! Сколько парусных яхт скользило по его глади! Сколько пароходов проходило перед нашими глазами, появляясь из-за горизонта и идя в Одесский порт или обратно, удаляясь и скрываясь в еле видимой дали!

В последующей моей жизни мне привелось прожить несколько месяцев на берегу океана в Биаррице. И как это ни странно, но пальму первенства я преподношу Черному морю. В Биаррице спокойного моря не бывает: вечный прибой, вечный шум; правда, волны шире, больше, величественней, но они всегда, а в Черном море не всегда. Зато около Одессы всегда лодки и всякие суда на море, а в Биаррице почти никогда. (Океанские пароходы не заходят в эту бухту, а рыбацкие лодочки не могут справляться с этой бурной стихией). К тому же в Биаррице берег глядит на запад, а у нас, там, где мы жили, – на восток, а в этом тоже разница: восхода луны в Биаррице не видно, а чтобы дождаться ее захода, надо просидеть всю ночь до утра, а у нас луна всходила вечером. Недаром великий художник, поклонник моря Айвазовский, живя в Одессе, прославился своими «маринами».

Но, когда мне было 10 лет, я больше любила деревенский уют; моей душе ближе были деревья, ягоды и фрукты, тенистые аллеи и поля. Я очень любила лазить по деревьям. Была у меня моя любимая яблоня, на которую так легко можно было взобраться и сидеть в ее густой зелени. Француженка наша не одобряла этого моего спорта. Запрещать – не запрещала (ей было ясно сказано, что воспитывать нас – не ее обязанность), но она подсмеивалась надо мной, говорила, что не дело девочки лазить по деревьям, и этим отравляла мое чисто ребяческое удовольствие. Это был возраст, когда на вопрос, кем я хочу быть, когда вырасту, я отвечала: «Матросом, чтобы взлезать на мачты».

Когда через два года мы вернулись в деревню (мне было почти двенадцать лет), я побежала к моей яблоне и взлезла на нее. Но, о ужас! Никакого удовольствия! Куда делись прежние ощущения блаженства сидеть на ветке, как обезьянка, как птичка? Что же со мной случилось? И я поняла: я состарилась! Я вышла из своего детского возраста и назвала это старостью. И это было правильно: я хоронила свое детство, как стареющие люди хоронят свою молодость, а дряхлеющие старики – свои годы здоровья и сил. Вспоминается мне, как приехал нас навестить дядя Васильчиков со своей цветущей красавицей дочкой, Машей. Мне было тогда тринадцать лет, ей – девятнадцать или двадцать. Это было наше первое знакомство. Детей нас было много; кроме сестры Алины, все моложе меня. И вот эта милая, сердечная, веселая, радостная Маша стала играть с нами во всякие игры, связанные с беготней: и в горелки, и в «кошки-мышки», и в бегание на гигантских шагах. И вдруг сказала: «Ну, дети, теперь довольно», – и пошла, села к столу, где взрослые о чем-то разговаривали. «Неужели она уже такая старая?» – подумала я. Сейчас мне 83 года; но старой я бывала не раз в своей жизни.

В 1880 году Россия праздновала двадцатипятилетие царствования императора Александра II. Мы жили в деревне. Взрослые говорили об этом событии как о великом торжестве, говорили об иллюминации, и сестра Алина захотела тоже устроить иллюминацию у нас в детской комнате: достала где-то огарки елочных свечей, прилепила их к хорошенькому, полированному кругленькому столику, зажгла их, и мы стали прыгать кругом, кричать «ура», а может быть, и петь «Боже, Царя храни». Мать вошла в тот момент, когда свечи догорали, а лакировка на светленьком столике шипела и чернела. Нас побранили за испорченный столик; а я, исполненная патриотических чувств, подумала: «Ну, что ж такое столик? Разве это важно? Ведь сегодня 25 лет царствования Государя – вот что важно!» И опять мне показалось, что взрослые ничего не понимают.

А через полгода после этого, 1-го марта 1881 г., Рысаков[16] бросил бомбу в Государя. Не могу забыть испуганного, встревоженного, взволнованного выражения лица моего отца в минуту, когда он узнал об этом. Помню негодование матери. Помню всеобщее горе, которое, конечно, передавалось и нам, детям. Мы были озадачены и потрясены вместе со взрослыми. Мы чувствовали, что случилось что-то ужасное. Взрослые вспоминали предыдущие покушения, говорили о Каракозове, о каких-то заговорщиках. Имя Рысакова, злодея, бросившего бомбу, не сходило с уст. Мы со старшей сестрой поняли, какой гадкий был Рысаков. Вместе со всеми мы сердились на него за его преступление. Никто не мог простить ему этого злого поступка: убить! да еще кого? Государя! Рысаков был врагом всех нас, самым настоящим врагом!

И вдруг я вспомнила, что Христос велел прощать врагов. До этого времени я не знала «врагов»: все кругом меня были любящими меня и любимыми мною; а Рысаков был враг. Надо ли было его простить? Конечно, его казнят. Нельзя иначе. Он враг России, на войне всегда убивают врагов. Иначе нельзя. Но что же значит прощать врагов? Вероятно, это значит в душе простить его. Но как же простить чужого врага? Имею ли я право простить его, когда он не меня убивал? Говорили, что он совсем молодой; говорили, что бомба могла убить и его. Я думала о нем, и мне стало его жалко. Я хотела его простить, но имела ли я право прощать за других? Всякий другой ребенок спросил бы это у старших. Но, как я уже писала, я давно замечала, что взрослые не понимают моих чувств и всегда отвечают мне не на то, что я спрашиваю. Кого же спросить?

Тут я вспомнила из истории Ветхого Завета, как Гедеон, желая знать, что хочет от него Бог, спросил прямо у Бога. Он помолился Богу и сказал: если всюду кругом будет утром роса, а на шерсти, которую я разложу, росы не будет, значит Бог хочет, чтобы я стал предводителем войск. На траве оказалась роса, а шерсть осталась сухая, и он пошел воевать! Я решила, по примеру Гедеона, обратиться к Богу. Если я завтра проснусь и увижу, что сестра Алина уже проснулась раньше меня, значит, я могу и должна простить Рысакова. Сестра проснулась раньше. Я простила Рысакова и больше не думала о нем.

Понимала ли я тогда, что значит простить (мне было одиннадцать с половиной лет)? Ведь простить – значит сначала осудить, а потом простить. Но сказано: «Не судите, и не судимы будете». Уже позже услышала я из уст матери такую мысль: мы не только можем, но и обязаны осуждать злые поступки, но не имеем права осуждать человека, совершающего этот поступок. Называть зло добром нельзя. Но и вменять это зло человеку тоже нельзя. Только Всеведущий Отец Небесный знает, насколько виновен тот, кто совершает грех. Этот эпизод снова показывает и мою скрытность и мое самомнение.

Самомнение мое росло с годами. Основания к этому были сначала чисто детские: я была сильнее старшей сестры; я бегала скорее ее; я лучше, чем она, проделывала гимнастические упражнения (отец устроил нам в саду и трапецию, и кольца, и веревку с узлами, и веревочную лестницу и сам занимался с нами гимнастикой). Больше того, идя вровень с сестрой в языках, истории и географии, я обгоняла ее в умении решать хитрые арифметические задачи. Но мне захотелось большего: я старалась быть очень хорошей; я сознательно начала работу самосовершенствования. Эти труды тоже давались мне легко; не будучи вспыльчивой, я легко воздерживалась от грубых слов или мстительных жестов; слушаться тоже было легко; готовить уроки – только удовольствие (я любила учиться), и вот я стала мнить себя очень хорошей. (В институте таких девочек подруги называли «парфетками»); братья мои (они были моложе меня) говорили: «Маня благочестивит». Эти насмешки озадачивали меня, но не отрезвляли.

Когда мне было тринадцать с половиной лет, мы познакомились с милой семьей Сомовых, переехавшей из Петербурга. Семья состояла из отца (он был вдов), барышень двадцати и девятнадцати лет, сына-гимназиста лет шестнадцати и двух младших девочек.

Я подружилась с девятнадцатилетней Надей. Эта дружба со взрослой девушкой, которая обратила на меня свое внимание, тоже не могла не усилить моего самомнения. И вот тут-то я и дошла до предела, который остановил меня в моем усилии самосовершенствоваться. Я шла по дорожке и, как всегда, думала о себе. Думала я, что я совсем, совсем хорошая, лучше всех других девочек, и вдруг – о ужас! – я подумала о Пресвятой Деве Марии и посмела сравнить себя с Нею. Я тут поняла свое святотатство. Я остановилась перед ним, я поняла, что совершила страшный грех.

Я шла дальше по дорожке. На душе был камень. Навстречу шла Надя Сомова. Она спросила меня: «Что это с тобой, Маня? Отчего у тебя такое постное выражение лица?» Я ничего не ответила и прошла мимо. Ни ей и никому другому я до сих пор не сказала о своей святотатственной мысли, краткой, как молния, но все же мелькнувшей в моей голове. Сознание своей греховности, конечно, как-то повлияло на меня; но припомнить теперь, что я тогда думала, как я боролась с чувством своего превосходства, я теперь не могу. Мне кажется, что я поняла тогда, что думать о себе, вечно заниматься собой – тоже эгоизм. (Теперь этому чувству дают, кажется, название «эгоцентризма»). Тогда я названий всяких чувств не знала, но я решила не интересоваться собой. Господь Бог помог мне в этом.

Поступление в гимназию, уроки, новые знакомства, новые впечатления и, наконец, рождение девятого члена нашей семьи, Эльветы[17], отвлекли меня от самонаблюдения. Мне к тому времени минуло четырнадцать лет, и мне уже позволялось возить ее в колясочке, пеленать ее, брать ее на руки, и так далее. Всего этого мне не разрешалось при предыдущем младенце, Катрусе; то было четыре года тому назад; мне было тогда десять лет. А потому теперь та помощь, которую и старшая сестра моя Алина и я могли оказывать матери, была для нас истинным удовольствием. Изо дня в день, из недели в неделю, из месяца в месяц мы наблюдали, как эта малышка научилась улыбаться, узнавать своих, развлекаться игрушками, хватать их своими ручонками. Возвращаясь из школы, мы первым долгом бежали смотреть, что делает наша Эльветочка. Правда, нас гнали сначала сбросить с себя всю школьную пыль, то есть вымыться и переодеться, и тогда только пускали к нашей живой куколке. Она была очень интересным ребенком.

7. Крым

Я уже говорила о том, как мы учились в деревне под руководством отца и матери. Но вот мы переехали в Одессу, к нам стали приходить учительницы, а затем, перед самыми экзаменами для поступления в гимназию, и учителя. Учились мы с сестрой по-прежнему дружно: вместе готовили уроки, проверяли друг друга, помогали одна другой. В один прекрасный день учительница задумала ставить нам отметки, думая, вероятно, подзадорить нас соревнованием. Мы радовались, когда обе получали пять (это означало отлично), огорчались, когда получали обе по три (посредственно, то есть удовлетворительно), но очень не любили, когда у одной стояло четыре, а у другой или три, или пять. И что же мы придумали? Мы сговорились, что та, которая чувствовала, что знает урок не совсем хорошо, отвечает первой, а другая, отвечая, старалась ответить не лучше первой. Вот тебе и соревнование, на котором теперь почти во всем мире держится обучение! (Считаю соревнование между товарищами нездоровым чувством, воспитывающим карьеризм, честолюбие и зависть). Настоящие воспитатели должны требовать от ребенка, чтобы он старался быть сегодня лучше, чем был вчера, а не лучше соседа.

Поступили мы с сестрой в пятый класс частной гимназии. Пятый класс соответствует седьмому или восьмому году обучения. Там учатся дети тринадцати, четырнадцати и пятнадцати лет. Когда мы весной держали вступительный экзамен, мне было тринадцать, а сестре Алине четырнадцать лет. В то время в больших городах были как казенные гимназии, так и частные, причем одни частные с правами казенных, а другие без этих прав. Оканчивая последние, молодые девушки, чтобы получить права учительниц, должны были держать выпускной экзамен при какой-нибудь казенной гимназии. Частные гимназии с правами находились под наблюдением директора казенной мужской гимназии. Он был председателем педагогического совета, утверждал приглашаемых преподавателей и присутствовал на экзаменах. Кроме него, на экзаменах всегда были и ассистенты, то есть преподаватели из других гимназий.

Особенно много было частных гимназий на юге, в черте еврейской оседлости, то есть в местности, где евреи имели право постоянного жительства. В казенные училища евреи принимались в количестве процентного отношения еврейского населения к общему населению этого города или местности. Образование в то время не было обязательным. Количество евреев, желавших дать образование детям, намного превосходило количество желавших того же остального населения; это последнее состояло не только из мещан, но и из крестьян, вовсе не гнавшихся за образованием; таким образом, евреям не хватало места в казенных училищах. Частные школы имели право принимать учащихся любой национальности, не считаясь ни с какими процентными нормами. Поэтому частные школы были переполнены евреями. Эти частные гимназии конкурировали между собой подбором лучших учителей, размерами классных комнат и пр. Зато плата частных гимназий чуть ли не вдвое превосходила плату казенных.

Нас поместили в одну из лучших частных женских гимназий с правами, а именно в гимназию, основанную госпожой Пиллер и перешедшую потом к госпоже Пашковской[18]. В нашем классе на тридцать две ученицы приходилось двадцать четыре еврейки и восемь человек остальных вероисповеданий. (Мнение, что евреи способнее остальных наций, по моему наблюдению, неправильно: они берут настойчивостью, трудом и честолюбием, а не врожденными дарованиями славянских народностей).

Классифицировали учеников по порядку их успеваемости; не было первого ученика в классе, второго, третьего и т.д., как это принято во Франции и, кажется, в Америке, а просто были одни на хорошем счету, другие на посредственном, третьи на плохом. Дети не завидовали успехам друг друга. Все могли быть хорошими ученицами или, как их называли, пятерочницами. Поэтому одни подсказывали другим, давали им переписывать свои правильно решенные задачи, помогали друг другу учить уроки. Только одна еврейка, пятерочница нашего класса, отказывалась приходить на помощь кому-нибудь из подруг, опасаясь, что та перегонит ее в отметках.

Учиться нам с сестрой было весело, и легко, и интересно. Не без того, конечно, что приходилось вечером засиживаться над приготовлением уроков или иногда скучать в классе, когда, не тем будь помянут, бесталанный учитель географии сидел молча на кафедре, а вызванная им плохая ученица стояла молча у доски. Интересные были уроки русской литературы, истории, физики, а мне лично еще и математики (сестра моя не любила этого предмета). Так прошло два года.

Мы окончили уже шестой класс и стали готовиться к весенним переходным экзаменам. Тут сестра моя простудилась, раскашлялась, доктор признал катаральное воспаление легких (самое опасное по своим последствиям) и посоветовал прервать ее учение и повезти на зиму в Крым, чтобы окончательно закрепить выздоровление. Мне пришлось уже одной сдавать экзамены. Так как родители никогда не имели свободных денег, к тому же недавно купили дачу на берегу моря, то осенью стал вопрос: отправить ли только ее одну с кем-нибудь в Крым или ехать всей семьей? Младшие дети еще не посещали школы, учились дома. Следующая за мной сестра Анна и следующий за ней брат Юрий должны были в течение этой зимы подготовиться к вступительным весенним экзаменам в соответствующие классы. Но где достать денег на поездку в дорогой Крым для такой большой семьи? Нас было уже девять человек детей; последней девочке не было еще года.

Единственным исходом было выгодно передать на зиму нашу большую квартиру. Большие квартиры сдавались труднее мелких. Однако нашлись люди, нуждавшиеся и в таковой. Несколько раз приходили они осматривать наш дом. Мы, дети, с затаенным дыханием издали следили за ними, боясь помешать своим шумом их благорасположению. Вдруг из кабинета отца дошло до нас известие, что наниматели решились: квартира сдана, и, значит, мы все едем в Крым! Наниматели еще не успели выйти из дома, как были оглушены громкими криками нашей ничем не сдерживаемой радости.

Моя мать поехала к начальнице гимназии, предупредить ее, что мы, две старшие, пройдем курс седьмого класса дома и, вернувшись, будем держать экзамен для перехода в восьмой класс. В то время восьмой класс считался дополнительным, а седьмой последним. Те, кто хорошо учились в седьмом и хорошо сдали экзамен, получали аттестат зрелости и права на золотую или серебряную медаль; но не проходившие седьмого класса, а только державшие экзамены получали аттестат зрелости, но без медали. Поэтому начальница очень уговаривала мою мать не брать меня из школы и не лишать меня медали. Мать не понимала такой погони за медалями, но тем не менее, вернувшись домой, позвала меня к себе и спросила: «Быть может, ты хочешь остаться в Одессе (это можно будет устроить), чтобы окончить гимназию с медалью?» Я не верила своим ушам: неужели Мамá придает значение каким-то отметкам, отличиям, медалям? «Нет, – воскликнула я, – что мне за дело до каких-то медалей! Я хочу, конечно, ехать со всеми в Крым!» – «Как я рада, что слышу от тебя такой ответ, – сказала мать. – Я только сочла своим долгом спросить у тебя твое мнение».

Мне еще не было тогда шестнадцати лет; и тем не менее родители, имевшие полную возможность опираться на наше привычное полное подчинение их воле, не хотели злоупотреблять своей властью. Этот вопрос, обращенный ко мне, был очень характерен для моей матери.

Итак, мы поехали в Крым всей семьей. Сколько впечатлений получили мы в эту осень, зиму и весну! Из Одессы до Севастополя на пароходе! Первое путешествие по морю! Все было ново: сам пароход и вид с парохода на город, на берега, и небольшая качка около мыса Тарханкут, укачавшая многих, и ночь в узкой каюте, на верхней полке в уровень с люком, куда били убаюкивающие меня волны нашего любимого Черного моря.

А вид на Севастополь! Эту твердыню, выдержавшую тридцать лет тому назад героическую одиннадцати месячную осаду! А красота бухты, в которую врезался наш пароход и шел мимо окаймлявших ее с двух сторон берегов! И лодочки, шнырявшие по гавани, и мальчишки, плавающие в теплой воде (это было в конце августа)! И все это в розовом освещении недавно взошедшего солнца!

Где мы остановились, где отдыхали, что ели – этого я, конечно, не помню: было не до того. Предстоял путь в открытых экипажах по степи, подымавшейся все выше и выше, до так называемых Байдарских ворот. Становилось все холоднее и холоднее; высота местности, с одной стороны, и наступление вечера, с другой, были тому причиной. Подъехали мы к цели путешествия, когда было совсем темно, и легли спать в небольшой гостинице, так и не увидав той красоты, которою славятся эти Байдарские ворота.

Зато мы были с избытком вознаграждены на следующее утро.

Фото 15. Сестры тети Мани: Екатерина (Катруся), Елизавета (Эльвета) и Ольга

Тогда мне было пятнадцать лет. Сейчас мне за восемьдесят. Прошло семьдесят лет с тех пор, как все мы, вставши очень рано, остановились перед незабываемой, величественно-красивой картиной восхода солнца. Перед нами, где-то глубоко внизу, простирается на юг широкое, бесконечно далекое, необъятное море! Около Одессы оно тоже громадное, но там мы смотрели на него не с такой высоты и горизонт был ближе; там тоже местность спускалась к морю уступами; по уступам вилась дорожка, делая четыре поворота; но когда приходилось спешить к маленькой чугунке, соединяющей эту местность с городом, то можно было пробежать от самого моря мелкой рысцой все четыре поворота, чтобы не опоздать к поезду. То была миниатюра в сравнении с этим видом.

Тут тоже были уступы, но какие! Между ними тоже вилась дорога, но между ее поворотами было по полкилометра и больше, и поворотов этих было много: часа полтора мы колесили по этим поворотам, спускаясь еле заметной рысью в открытых экипажах, пока, наконец, дорога не повела нас на восток, по направлению к Ялте. Солнце поднималось все выше и выше и освещало и сочную зелень, и живописные скалы, и струившиеся между ними горные ручейки. Там, на Байдарах, мы оставили еще не освещенную, холодную равнину. Здесь все было залито светом и теплом. Пока мы спускались, становилось теплее и теплее. Наконец стало даже жарко.

Дорога к Ялте шла не совсем у моря: между нею и морем оставалось еще большое пространство. Дачки, иногда разбросанные на далеком расстоянии одна от другой, а иногда сгрудившиеся в целые поселки, имевшие непривычные для нас татарские названия, находились и ниже и выше нашей дороги. Но всюду красота, красота и красота! Наслаждались ли ею мои младшие братья и сестры, как я? Спросить теперь не могу: кроме самой младшей, тогда девятимесячной крошки, остальные мои семь собратьев уже переселились на тот свет. Славят ли они Бога за ту красоту и счастье, которое было им дано в этой жизни на земле? Я до сих пор славлю: «Благослови, душе моя, Господа, и не забывай все воздаяния Его!»

Остановились мы около татарского поселка Симеиз, в пансионе некоего Смелова. Там провели мы два месяца – сентябрь и октябрь и только потом переселились в город Ялту. Над Симеизом возвышался горный хребет Яйлы со своей самой высокой точкой, Ай-Петри. Он виден был и из Симеиза, и из Ялты.

Сколько прогулок мы совершали и в экипажах, и верхом, и пешком! Недалеко от Симеиза была красавица Алупка, с белой мраморной лестницей, спускавшейся к самому морю. Дальше – уже ближе к Ялте – лесистая утесистая Ореанда, еще дальше – совсем близко от Ялты – мягкая, солнечная Ливадия; а по другую сторону Ялты – Массандра Верхняя и Нижняя с великолепными ботаническими парками; за ними Гурзуф, а около него огромная, массивная, но не скалистая Медведь-гора (Аю-Даг), выступавшая в море и отчетливо видная из Ялты. В эту зиму мы повидали и живописный город Ялту, амфитеатром расположенный над бухтой, и все красоты, окружающие его.

Начальница той гимназии, в которой мы с сестрой учились, была, без сомнения, очень умной женщиной, и тем не менее она искренне уговаривала мою мать оставить меня в Одессе. Вот что можно назвать профессиональной узостью воззрения. Как хорошо, что я не вняла ее советам! Хорошо, что и родители мои умели широко смотреть на жизнь!

Поселились мы в Ялте не в самом городе, а немного выше; там было дешевле. Нашелся хороший просторный домик, с чудесным садом вокруг. Темная зелень высоких пирамидальных кипарисов обрамляла его со всех сторон. Внизу расстилался город, а дальше порт, где стояли и двигались всевозможные суда, и, наконец, еще дальше – открытое, безбрежное море. Этой осенью приехала в Ялту сестра моей матери, тетя Алина Зубова[19], со своими дочерьми, Машей[20] и Ольгой, и мы возобновили с ними нашу детскую дружбу. Проводила также зиму в Ялте семья Левшиных, то есть вдова двоюродного брата моего отца, Надежда Сергеевна (рожденная княжна Щербатова, подруга молодых лет моей матери), и пятеро детей возраста моих младших сестер и братьев (одна дочка и четыре сына). Наконец, в Гурзуф приехал временно мой дядя, брат матери, граф Адам Васильевич Олсуфьев[21], с тетей Анночкой[22]и с тремя совсем уже взрослыми детьми: Лизой, Мишей и Митей. Они были старше нас на пятнадцать, тринадцать и двенадцать лет, но это не помешало завязаться нашей родственной дружбе. Отец с молодежью навещали нас еще в Симеизе, а потом и в Ялте, и мы ездили к ним; чувство родственной ласки наполняло наши души чем-то таким приятным, счастливым, сладким. И сравнить все эти переживания с бездушной побрякушкой – золотой медалью!

В Ялту на зиму приезжали не только богатые люди, чтобы насладиться климатом, но и посылаемые туда докторами люди среднего достатка. Между ними и нашлись для нас преподаватели, взявшиеся пройти с нами курс седьмого класса. Сестра моя быстро окрепла и поправилась. Да и не мудрено: вместо душных классов мы брали уроки то в саду, то на террасе; и только в самые холодные дни в комнате.

При занятиях дома годичный курс можно пройти быстрее, чем в школе: не теряется время на те часы, когда идет проверка знаний (устная или письменная). К апрелю месяцу курс нами был пройден.

Фото 16. Александра Васильевна Зубова, урожд. Олсуфьева

До возвращения в Одессу к началу экзаменов оставалось недель пять. Мы попросили своих соучениц прислать нам экзаменационные программы и надеялись хорошо повторить пройденное. И вот получаем самый подробный список, в котором курс каждого предмета был распределен по билетам. Так как экзамен этот считался выпускным, чего мы не знали, то надо было отвечать начиная с азов в буквальном смысле слова. Например, в программе по русскому языку в билете №1 стояло: «Буква гласная и согласная, губные, зубные, носовые, шипящие, свистящие и т.д.» По истории надо было сдавать и древнюю, и среднюю, и новую, и русскую; была наука «зоология и ботаника», которую школьницы проходили в младших классах, а мы, поступая в 5-й класс, сдавали экзамен только по курсу 4-го класса. Раздобыть все эти учебники младших классов, вызубрить их, выучить и все стихотворения, которые были указаны в программе, повторить пройденные нами в школе курсы пятого и шестого классов (мы думали, что будем сдавать только за седьмой класс!) – и это в пять недель! Мы были совершенно огорошены. И вот на семейном совете было решено, что мы отложим экзамены на осень и подготовимся во время летних каникул, то есть употребим на это три месяца (июнь, июль, август), а не один. Итак, ура! Книги в сторону! Весна в полном разгаре: цветут яблони, груши, абрикосы, персики, миндаль! Цветет сирень, каштаны, акации, глициния (вьющееся растение с лиловыми цветами), покрывающие веранды и балконы домов; зацветают розы, не говоря уже о массе садовых и полевых цветов! И мы свободны! Вот тут-то и пошли всякие дальние прогулки в экипажах и верхом.

Весной приехал еще один дядя, Александр Олсуфьев, младший брат матери[23]. Он очень любил затевать всякие экскурсии. Благодаря ему, мы видели и водопад Учан-су, и на горе Ай-Петри побывали, и все окрестности Ялты изъездили. Мне было пятнадцать лет. Я была сильная, здоровенная, жизнерадостная, неутомимая девочка. Дышала я полной грудью и наслаждалась вовсю. Эта весна никогда не изгладится из моей памяти. «Благослови, душе моя, Господа, и не забывай всех воздаяний Его! Благословен еси Господи!»

На возвратном пути мы еще раз посетили Севастополь. Но доехали мы до него по другой дороге. Из Ялты поехали на восток до Алушты, а оттуда уже свернули на запад, на Севастополь. Побывали в каких-то сталактитовых пещерах, видели Бахчисарайский фонтан (горный ручеек, выливающийся из одной из стен старинного ханского дворца), вспоминали поэтому Пушкина; не доезжая Севастополя осматривали Георгиевский монастырь и развалины старинного поселка караимов, Чуфут-Кале. В Севастополе подоспели к спуску на воду огромного океанского парохода. В то время был еще в силе запрет иметь в Черном море военные суда; но существовало так называемое Черноморское торговое пароходство, строившее под видом торговых такие пароходы, которые со временем могли быть легко употреблены для военных целей. Приехал на это торжество Государь Александр III. Мы видели его, со всей его семьей, стоявшим на палубе парохода. Пароход был еще на суше, то есть в доках; он был виден во всю свою величину. И вот док был заполнен водой, пароход как бы всплыл, закачался и выехал в море. Гремели пушки, развевались флаги, играла музыка, и далеко разносилось дружное «ура» стоявшего на берегу народа.

В Севастополе мы сели на пассажирский пароход и благополучно приехали в Одессу, где сразу же поместились на своей приморской даче. На другое утро отец повез следующую за мной по возрасту сестру Анну в нашу гимназию, где она должна была сдавать свой вступительный экзамен. Часа через полтора, оставив Анну там, он, взволнованный, прошел в комнату матери и затем вышел к нам со словами: «Сейчас надевайте ваши форменные платья, и я вас повезу в гимназию: выпускных экзаменов сдавать осенью нельзя, и начальница велит вам приехать и сдать их весной. Один письменный экзамен по русскому языку уже состоялся вчера; но она даст вам запасную тему, и вы сегодня же напишете требуемое сочинение».

Предоставляю тем, кто когда-либо держал экзамены, вообразить себе, в каком состоянии мы, то есть сестра Алина и я, были весь этот месяц! Экзамены были, как всегда, распределены на месяц, перед каждым предметом давалось два, а иногда три дня для подготовки. Это нас отчасти спасло, но и замучило. Конечно, мы сдали экзамен не на пятерки, но все же не провалились и осенью поступили в восьмой, дополнительный, так называемый педагогический класс. Там нам читали педагогику, гигиену, методику преподавания разных предметов обучения, водили в младшие классы, чтобы присутствовать на уроках, разбирать эти уроки со своим преподавателем, писать характеристики детей из младших классов, наблюдая их во время рекреаций, и, наконец, самим давать пробные уроки в младших классах. Каждая восьмиклассница избирала себе один или два предмета как свою специальность. Сестра выбрала историю и русский язык; я – историю и арифметику. Мы тут же захотели применить к жизни наши знания, и нам был доверен наш младший брат Валя (ему было тогда одиннадцать лет), чтобы мы к весне подготовили его к поступлению во второй класс реального училища; риск был небольшой: если бы он провалился, то мог еще раз сдавать тот же экзамен в сентябре. Но он, спасибо ему, не провалился и не осрамил своих молодых учительниц.

8. Церковно-благотворительное общество при Михаило-Архангельском приходе

Раньше чем продолжать свою биографию и перейти к главе о молодости, хочется мне еще раз остановиться на облике моей матери. Как я уже упомянула вначале, ей пришлось вскоре после замужества переехать в глухую деревню и ограничить себя узкими интересами семейной жизни. Но ни мы, дети, ни другие окружающие ее люди, будь то подчиненные или немногочисленные знакомые, никогда не видели ее скучающей или томящейся одиночеством. Она всегда что-то затевала. Раз на святках она затеяла переодеться в бедную немку, нас, старших девочек, нарядить козочками, нашу бонну в поводыря этих козочек и отправиться к нашим новым знакомым, жившим от нас в восьми верстах.

Надо сказать, что во время рождественских праздников молодые парни (или, как их в Малороссии называют, парубки) ходят по домам с наряженным медведем и козой; коза изображается так: в руках у ряженого высокая палка с насаженной на ней сделанной из дерева головой козы; из-под нее, по спине и по плечам, закрывая ряженого со всех сторон, спускается так называемое «рядно», утыканное кистями тростника (рядно – это грубая, очень реденькая кустарная ткань, употребляющаяся в хозяйстве для переноса соломы, мякины и проч.). Парубок, ведущий козу, припевает: «Ой, коза, коза! Коза не бога, попляши коза трохи-немнога» (бога – значит богатая; трохи, или трошки, синоним – немного). Коза пляшет, пристукивая палкой, тряся головою и поворачивая ею во все стороны. Другой парень возится с медведем, который по приказу проделывает всякие медвежьи неуклюжие жесты, заболевает, наконец якобы околевает, а поводырь мерит его своей палкой и выпрашивает подаяние на сооружение ему гроба.

Вот этих-то ряженых, только без медведя, мы поехали изображать к нашим новым знакомым. Лошадей и экипаж оставили где-то вдали, пришли к ним пешком. Мама наша говорила по-немецки и смешно приседала; мистификация удалась полностью: мы так и ушли не опознанные.

Другой раз Мамá затеяла с нами сыграть детскую комедию, в которой дети, пользуясь отсутствием родителей, наряжаются кто в нищую старуху, кто в больного старика, кто в прачку, кто в дровосека. Содержание пьесы я уже не помню. Но это дало толчок, и потом, под руководством нашей старшей сестры Алины, мы часто на именинах Мамá ставили какие-то представления.

Когда в 1877 году разразилась турецкая война, мать моя сейчас же образовала из всех служащих целую мастерскую, в которой шилось для солдат белье, стегались ватные красные одеяла; мы, дети, щипали корпию из чисто выстиранного старого белья, употребляемую в те времена вместо гигроскопической ваты для кровоточивых ран. (Гигроскопической ваты в те времена еще не знали, простая вата ничего в себя не впитывала).

Занималась моя мать и цветниками, выписывала семена цветов, проводила в саду те или другие дорожки. Очень интересовалась пчелами; завела рамочные ульи вместо старинных дубков. Я их хорошо помню: стояли длинным рядом выдолбленные внутри обрубки широкого дерева с дырочкой сбоку для вылета пчел и с глиняной миской, покрывающей их сверху. В то время пчелиное хозяйство велось диким, хищническим методом: с помощью дыма пчел выкуривали из их дома и все их богатство, накопленное ими на зиму, забирали себе. Это делали осенью, уже после того, как эти добрые труженицы выпустили за лето один или несколько роев (состоящих в большинстве случаев из старой матки и молодых пчел). Умелые старики пчеловоды ловили эти рои и поселяли их в новом улье.

Итак, живя в деревне, моя мать всегда что-то задумывала, что-то затевала и приводила в исполнение.

Но вот настало время дать нам, старшим, образование. К этому времени отец мой стал уже опытным хозяином. Плодородная почва Малороссии щедро вознаграждала его труды. Государство шло навстречу дворянам и учредило так называемый Государственный Дворянский Банк. Этот банк давал ссуды помещикам под залог земли. Уездный город Умань, находившийся в 12-ти верстах от нашего поместья, был все-таки захолустьем: железная дорога проходила в восьмидесяти верстах от него. Ближайшими большими городами были Киев (губернский город) и Одесса (выделенная из Херсонской губернии в отдельное градоначальство). Мать моя очень любила море. Во времена своей молодости она не раз бывала за границей: побывала в Италии и в Ницце на берегу Средиземного моря и во Франции в Аркашоне, на берегу Атлантического океана. Выбор пал на Одессу. Отец заложил имение, купил участок земли на краю города, на улице, идущей вдоль городского парка, и построил дом[24]. (В наше время этот дом был уже продан. Мы часто проходили мимо него идучи гулять в парк, и я всегда очень жалел, что его продали, что у нас нет своего дома в городе. Я жалел бы еще больше, если бы знал, что Дедушка его сам строил. Комментарий Н. Н. Сомова).

Переехав в город, мать вступила в члены небольшого благотворительного общества местного церковного прихода. В пределах нашего прихода находился Одесский порт; большинство портовых рабочих были жителями этого прихода. Портовые грузчики, обычно люди большой физической силы, зарабатывали немало своим тяжелым поденным трудом, но заработок был крайне неравномерен: скоплялось в порту то много, то мало грузовых пароходов. Но копить деньгу про черный день у этих силачей не в характере. Заработает много – как же не выпить и не угостить товарищей! В географии Черное море считается незамерзаемым. Но одесская бухта, защищенная с юга от морского волнения, а тем более порт, защищенный еще и искусственным молом, замерзает среди зимы, когда на неделю, когда на две, а иногда, очень редко, и на месяц и более. Тогда для семьи грузчика наступает сущее бедствие. Найти какой-либо другой работы грузчик не может. Цена на уголь быстро растет (Одесса отапливается углем, привозимым по морю из Донецкого бассейна). И вот семья терпит голод и холод. Поэтому благотворительные общества Одессы приходили на помощь этим семьям бесплатной раздачей хлеба и угля.

Вскоре после вступления моей матери в члены общества место председательницы оказалось вакантным, и на общем собрании ей предложили занять это место. Тут-то и развернулась вся ее энергия, вся ее организаторская способность. Она сразу поняла, что надо как можно ближе поставить жертвователя к объекту его благодеяния. Она мастерски умела руководить заседаниями. Благодаря своей прирожденной недюжинной памяти, она не ошибаясь называла собравшихся по имени и отчеству, давала слово чуть ли не насильно тем робким, которые захотят что-то сказать и тут же смиренно замолкают; сама горячо и ясно высказывала свои мнения и провела такое предначертание: весь приход был разделен на участки, каждый участок был записан за таким-то членом, и этот член должен был, лично обойдя всех нуждающихся своего участка, доложить о них собиравшимся на заседание членам. На этих заседаниях члены торговались друг с другом, выпрашивая из кассы пособия для своих бедных. Члены общества стали старательно вербовать жертвователей на это живое дело; и дело шло, объектами благотворительности являлись, конечно, не только портовое население, но и вообще люди, обиженные судьбой: старые, больные, овдовевшие матери с детьми на руках и т. д.

К нам лично приходила стирать поденная прачка, вдова Марья. Работала она очень хорошо; имела несколько домов, куда ее приглашали, и зарабатывала вполне достаточно, чтобы прокормить себя и своих двух маленьких детей. Оставляла она их на попечение доброй соседки. Но вдруг соседка переехала куда-то, и Марья могла ходить на работу только в те редкие дни, когда находила кого-нибудь, кто соглашался смотреть за ее детьми. Моя мать стала приглашать ее на работу вместе с детьми.

Но мать тут же подумала: такая женщина не одна; многие вдовы связаны детьми. И вот что она придумала: устроить при благотворительном обществе дневной приют для малых детей, куда матери приводили бы детей идя на работу, внося при этом небольшую плату за скромный обед ребенка, и заходили бы за ними перед вечером. Задумано – сделано. Была нанята комната с кухней, нашлась добрая душа среди членов, согласившаяся проводить день с детьми, наблюдать за нанятой для них кухаркой, получать с матерей установленные гроши. Названо было это учреждение «Детской столовой». Первыми посетителями этой «столовой» были записаны дети нашей Марьи – Таня и Ваня. (В мое время это разрослось в громадную организацию c многими десятками столовых и сотнями дам-благотворительниц, из которых многие поступали, чтобы повысить свой социальный статус. Комментарий Н. Н. Сомова).

Началось дело с шестью детьми. Обществу приходилось, конечно, кое-что и доплачивать. К концу зимы детей было уже около 20-ти. При постепенном возрастании количества детей приходилось менять квартиры, с трудом находя таковые, потому что домовладельцы избегали таких шумных, неспокойных жильцов. Стали думать о постройке своего здания. У общества издавна лежал небольшой «запасный» капитал. Моей матери удалось на общем собрании уговорить всех рутинеров пустить в ход этот капитал. Но его не хватало. Тогда у властей выхлопотали разрешение по всему приходу сделать сбор по домам: разделив приход на участки, члены общества обошли его из квартиры в квартиру.

Мы с Алиной тоже принимали в этом участие. Было очень интересно входить к незнакомым людям, в незнакомые квартиры. Сбор оказался удачным. (Один наш знакомый дразнил сестру и меня, говоря: часто дают за заслуги медаль с надписью: «С нами Бог». Вам тоже дадут медаль, но с надписью: «Бог с Вами!»).

Городское управление отвело в конце города даровой участок, и постройка началась. Однако к концу дела недохватило 600 рублей для уплаты архитектору; дом уже был готов. Мать моя затеяла устроить любительский спектакль, артистами которого были дети. Моя приятельница, Надя Сомова, написала либретто сказки «Золушка». Декорациями занялся мой отец, роль Золушки исполняла наша младшая сестренка Эльвета[25]. Давалось представление в здании приюта. Было отпечатано триста билетов по два рубля. Предполагалось, что, как всегда бывает с благотворительными билетами, они разойдутся, но на спектакль взявшие их не явятся. Зала приюта могла вместить сто человек. Решили, что вряд ли наберется это число желающих. Пьеса состояла из трех действий. В первом – кухня. Мой отец на простыне нарисовал печь и висящие около печи кастрюли, ложки и прочее.

Фото 17. Павел Алексеевич Зеленой

Золушка в сером халате причесывает своих сестер (одна из них моя десятилетняя сестра Катруся, другая – дочь адмирала Михайлова, тоже десяти лет). Нарядные сестры уезжают. Золушка плачет в глубине сцены. Появляется фея, высокая, очень красивая одиннадцатилетняя дочь градоначальника Павла Алексеевича Зеленого[26], и загораживает маленькую Золушку от публики. Из-за простыни невидимые руки снимают с Золушки халатик, и нарядная, сияющая Золушка уводится феей. Занавес опускается на несколько минут. Стены, то есть простыни, изображающие кухню, удаляются. Перед публикой уже другие простыни, изображающие царский дворец. За стеной раздается музыка; вдоль стен сидят гости (дети статисты, наряженные в старинные костюмы – маркизы – между ними были и трехлетние). Костюмами заведовала сестра Алина. На авансцене несколько пар танцуют менуэт. Раздается бой часов; Золушка, выступавшая в первой паре, убегает; за ней мчится кавалер – принц. Опять минутный антракт; снова кухня; принц примеряет башмачок и находит свою Золушку.

Все было бы хорошо. Но – о ужас! С утра уже по городу шел слух, что все получившие билеты хотят приехать во что бы то ни стало! Что тут делать?

Но безвыходных положений не бывает. Во второй комнате приюта ставится «волшебный фонарь», в третьей комнате сервируется чай. У входа в здание стоят мои братья, мальчики тринадцати, пятнадцати и шестнадцати лет. У них на руках сто билетов розового цвета с надписью «Золушка», сто билетов голубого цвета с надписью «Волшебный фонарь» и сто билетов белых с лаконическим словом: «Ждать»! Братья первую сотню ведут налево, вторую – в темную комнату с фонарем, третью в комнату направо, где мне поручено было угощать опоздавших. Затем видевших «Золушку» ведут ждать, видевших волшебный фонарь ведут смотреть «Золушку» (покорные актеры играют вторично), ждавшие идут смотреть волшебный фонарь. Наконец, дети играют «Золушку» в третий раз, и все удовлетворены. После этого в одной из зал приюта дети-актеры и дети-зрители танцуют кто что умеет. Надо отдать должное добродушию и публики, и детей. Все остались довольны, и архитектор был уплочен. Дневной приют для детей начал существовать в 1890 году.

Спустя немного времени жена градоначальника устроила такое же общество, обслуживавшее остальную часть одесской территории. Появились «Детские столовые» и в других частях города. В то время такого рода учреждения, носящие теперь название «яслей» и «детских садов», находились лишь за границей и, кажется, одно в Петербурге, созданное известной благотворительницей Марией Сергеевной Щербатовой. При детской столовой была со временем устроена рукодельня: опытная закройщица кроила простую одежду разного размера, женщины разбирали эту работу по домам, а наемная продавщица выносила эту работу на базар. Рукодельня полностью оплачивала себя.

9. Молодость

Я уже писала о том, сколь насыщено было мое отрочество впечатлениями извне. Молодость моя носила совсем другой характер. Окончив гимназию, мы обе стремились приложить свои силы к какой-нибудь деятельности. Сестра моя занялась прикладным искусством: училась рисовать по бархату, потом по фарфору. (Я помню у нас в гостиной шелковую ширму, разрисованную Мамá. Комментарий Н. Н. Сомова). Я же, увлеченная одной подругой, бегала с ней на фельдшерские курсы и ходила в больницу на амбулаторный прием, где училась делать перевязки. Я и до того, бывая летом в нашем имении, лечила крестьян, справляясь с гомеопатическим лечебником. Теперь я это делала уже более уверенно.

Эти занятия столкнули меня с окружающим меня житейским горем. Я стала задумываться над вопросом неравномерности распределения жизненных благ. Меня мучило мое сравнительное благоденствие. Прочла я, помню, Адама Смита. Позже прочла весь четвертый том сочинений Льва Толстого. Но ответа нигде не было. Среди наших знакомых была одна богатая дама. Муж ее, барон фон Маас, был известным в Одессе благотворителем, очень много и очень разумно помогавшим бедному населению. Он построил бесплатную больницу, ночлежный дом и жертвовал широко во все благотворительные общества. Я как-то сказала этой даме, что тяжело сознавать себя богатой при виде бедняка; а она мне ответила: «Но ведь, давая бедному, вы получаете нравственное удовлетворение». Христос сказал: «Раздай все и иди за Мной». Значит, не процесс раздавания считал Он путем к Богу, а что-то другое, которое настанет после того, как ты расстанешься с богатством. Богатство дает тебе чисто житейские заботы и требует всего твоего времени, всего твоего внимания. Когда я давала медяки встречным нищим, я делала это просто как жест любезности, как жест своего рода ласки, а не как какое-то добродетельное отчуждение своей собственности. Только раз я дала целый рубль, чтобы действительно прийти на помощь человеку. Это был молодой, здоровый, но очень бледный человек. Я увидела в нем голодного и, сообразив, что ему вряд ли будут подавать прохожие, дала ему рубль, чтобы накормить его сегодня. Тот факт, что я помню это до сих пор, показывает, что я тоже, грешным делом, вменяла себе в праведность такого рода поступки.

Фельдшерский курс я не закончила. Мы жили за восемь верст от города, а у нас заболела наша милая Елизавета Васильевна, наша Лиляша, которая так много дала своих сил и любви нам, детям. Она слегла в какой-то длительной внутренней болезни, и ей необходим был посторонний уход. Я решила, что, чтобы быть «сестрой милосердия», вовсе не нужно надевать на себя косынку; можно быть просто сестрой милосердия в жизни. И я оставила курсы. С другой стороны, я бросила желание стать доктором. Раз как-то, когда я ходила в больницу на практику, я сидела в пустой проходной комнате, чтобы во время перерыва закусить взятым с собой завтраком. Из соседней палаты доносились стоны умирающего. Мимо меня проходила какая-то пожилая сестра. Она заметила, что я не прикасаюсь к еде, и сказала: «Да вы не слушайте». И я поняла: чтобы быть дельной сестрой, дельным доктором, надо уметь «не слушать»!

Когда я летом приезжала в деревню, я желала насладиться природой, а вместо того не могла отказать в помощи людям, приходившим ко мне за лекарством.

Надо сказать, что в то время в Киевской губернии земство[27] не было еще введено. Медицинская помощь народу заключалась в том, что где-то жил уездный врач, получавший жалованье от государства и обязанный разъезжать по всем селам своего большого участка. Застать его дома было так же трудно, как и дождаться его случайного появления в данном селе. Поэтому ко мне шли за лекарством и за советом не только жители села нашего, но и соседних сел. Интересно отметить, что посторонние приносили либо цыпленка, либо яиц, иногда даже просто двугривенный (двадцать копеек) и ни за что не уносили этого обратно, как я того ни требовала. «Это вы своих можете лечить даром, – говорила баба, – а я ведь из другого села, я не ваша!» В этих словах отражалась психология старого, еще не забытого крепостного времени.

Итак, я разрывалась между желанием помочь и желанием наслаждаться жизнью. Я чувствовала себя на одинаковом расстоянии от двух стройных оркестров: от одного несутся живые, веселящие звуки; другой дает тоже красивые, но грустные аккорды. А в душе моей я слышу непрекращающийся диссонанс. Вот я и решила бросить медицинское поприще. Отец мой поговорил с крестьянами. Село было богатое. Общими силами была приглашена в село настоящая докторша, конечно, более полезная, чем я – неопытная и приезжавшая только на лето. Впоследствии я слышала от матери такое мнение: доктора, благодаря своей практике, становятся либо святыми, либо черствыми, бесчувственными. Я не была способна ни на святость, ни на уменье не слышать стонов. Моя сестра Анна, о которой я уже писала, пошла во время русско-японской войны на фронт, прослушав предварительно краткий курс для сестер милосердия. Про нее рассказывали, что, когда выносили солдата из ее палаты, только что скончавшегося, она каждый раз плакала. Она не могла привыкнуть. Когда, несколько лет спустя, разразилась война 1914 года, она говорила: «Как я пойду на войну? Ведь я теперь и здоровых солдат без слез не могу видеть!» – «Так не иди, – говорили мы ей, – найдутся другие, более молодые, здоровые». – «Нет, – отвечала она, – ведь я опытная сестра, я должна идти». И она пошла. Работала сначала в санитарном поезде, перевозившем раненых с карпатского фронта в Киев, а потом на Черном море, на госпитальном судне, где и погибла (как я уже писала), положив жизнь свою за други своя.

Однако в своем повествовании я перескочила вперед. Вернусь снова к годам моей молодости. Как я уже сказала, я бросила фельдшерские курсы. По примеру матери я стала заниматься благотворительностью, то есть посещала «Детскую столовую» и возилась там с детьми, помогая заведующей. Но благотворительность не удовлетворяла меня. Мне всегда казалось, что она только слегка приходит на помощь неимущему, бедному, что она «впроголодь кормит голодного». Между тем меня продолжали мучить вопросы, и не только вопросы социальные, но и религиозные. Молодость – это время пересмотра всего своего внутреннего багажа.

У меня было Евангелие, подаренное мне еще давно моей матерью. Она написала на нем: «Читай со вниманием и со смирением, и приблизишься к истине». И вот я стала читать со вниманием, но, увы, без смирения. Я хотела со своим гордым человеческим, да еще полудетским умом во всем разобраться, все понять – и не понимала. Не буду теперь останавливаться подробно на возникавших у меня вопросах; скажу только, что сперва появились сомнения, а потом и серьезные колебания в вере. Я была на пути к полному безверию. Но Бог спас меня от этого.

Родители отпустили нас, трех старших девочек, в Москву, погостить к тете Зубовой. Другая сестра матери, тетя Ольга Васильчикова, побывав в то время в Москве, просила нас навестить и ее в подмосковном ее имении, Каралове, где она жила со своей семьей. Ее дочь Машу я уже знала, а там я познакомилась со второй ее дочерью Сашей. (Тетя Саша вышла замуж за Милорадовича. С ее сыном, Колей Милорадовичем, я служил в Константинополе у англичан в портовой секции Междусоюзного Контроля. Тетю Сашу я никогда не видал, только присутствовал на ее отпевании в Париже в 1926 году. Тетя Маша жила всегда в Австрии и была там, так же как и в России, принята ко Двору. Во время войны, когда Австрия изнемогала, Император Франц Иосиф просил ее неофициально поехать в Россию и закинуть удoчку насчет сепаратного мира с Австрией. Для России это было бы чрезвычайнo выгодно: мы сразу победили бы Германию и мир был бы заключен в 1916 г. Однако прогрессисты масоны, лакеи союзников, и все, кому нужно было крушение трех империй, подняли такой гвалт, что тетю Машу не приняли, не выслушали, лишили звания фрейлины и отправили обратно. Комментарий Н. Н. Сомова). Трудно описать словами облик этой моей двоюродной сестры. Она была какая-то неземная. В ней светилась ее чудная душа. Ее необыкновенная сердечность, ее отвлеченность от всего житейского, ее устремленность к чему-то высокому, ее вера в Бога, ее любовь к Богу так и сквозили во всех ее действиях, во всех ее словах. Я провела там несколько дней; я не говорила с ней о моих сомнениях, но я заразилась ее верой и уехала я оттуда другим человеком. Я была на краю пропасти, и она спасла меня. Я поняла, вернее почувствовала, что вера не основывается на логических доводах разума. Вера есть состояние души, ощущающей присутствие Бога.

Мне было тогда восемнадцать лет. Девятнадцати лет я влюбилась. В это время мы жили и лето и зиму в восьми верстах от Одессы. (Этот пригород назывался Большой Фонтан, где я родился. Комментарий Н. Н. Сомова). В городе у нас были и друзья и знакомые, но добираться до них было не так-то легко и просто. «Чугунка», обслуживавшая жителей этого дачного района, ходила летом очень часто, а зимой очень редко, и то только по будням. В воскресенье мы были как бы отрезаны от мира. С тем большим удовольствием мы ждали прихода пешком двух молодых людей. Они недавно кончили среднее учебное заведение. Один из них, Коля Сомов, был студентом университета. Другой, Володя Стенбок-Фермор, отбывал воинскую повинность. Сомов был явно влюблен в мою старшую сестру Алину, Володя просто приходил с ним за компанию; я же вообразила себе, что он приходит ко мне. По свойственной мне скрытности я ни ему, ни своим не показывала своих чувств. Целую зиму эти чувства росли и росли, а летом я увидела, что он принадлежит другой. (Сестрe Папá. Тете Паше. Они прожили вместе долгую жизнь. Тетя Паша скончалась на руках Ольги Богенгард в Париже 92 лет. Комментарий Н. Н. Сомова). Помню, как я ушла в глубь кукурузного поля, бывшего поблизости нашей дачи, и, сев на землю, дала волю своим горьким слезам.

К сведению тех из моих молодых читательниц, которые, быть может, склонны верить гаданиям, я должна рассказать следующее. Весной 9 марта у нас, как всегда, пекли из сдобного теста жаворонков, и в один из них запекали серебряный пятачок на счастье тому, кому он достанется. Я, конечно, загадала: если пятачок будет мой, то, значит, «он» меня любит. Пятачок-то у меня оказался, а через месяца два выяснилось, что пятачок меня надул. Итак, гадайте, кто хочет и любит гадать, но гаданиям не верьте. Между моими знакомыми была одна престарелая девица, очень желчного характера. Про нее говорили, что это произошло от ее неудавшейся, неразделенной любви. Я решила, что со мной этого не будет. «Что я? Какая-то глупая институтка, что ли?» Не стану я чахнуть от любви, это противоречило моей гордой натуре, и я, поплакавши в кукурузном поле, тут же решила больше никогда о нем не думать; удалось мне это нелегко.

Фото 18. Паша Стенбок-Фермор, урожд. Сомова с сыном Сережей

Как только у меня мелькала мысль о нем, я сразу же заставляла себя думать о чем-либо другом. Я весь день неотступно следила за собой. Чем только я не занимала себя в это время! Мои младшие сестры (они были на восемь и на десять лет моложе меня) с удовольствием вспоминают осень этого года, которую мы проводили в деревне; я играла с ними в Робинзоны, ходила с ними гулять по полям и лесам, рассказывала им сказки – все это, чтобы не думать о «нем».

Мне это наконец удалось. Я убедилась на опыте, что человек может владеть своими мыслями; он может думать о чем хочет и не думать о чем не хочет. Этим, по моему мнению, человек отличается от зверя. Услышит кошка шорох от мыши, и она уже не может не думать о ней, не думать о том, как подстеречь ее, как поймать ее; а человек и жадность свою одолеть может, и злобу свою усмирить, и страх свой победить, и любовь потушить – и все это благодаря возможности не думать об этом, а думать о чем-нибудь другом. Итак, днем я не думала о «нем»; но в продолжение чуть ли не целого года я видела «его» каждую ночь во сне. Раз я видела во сне, что «он» искал «ее», чтобы поднести ей какой-то цветок, но, не найдя «ее», дал этот цветок мне. Какое яркое сильное чувство счастья я ощутила в это мгновенье!

«Но то был сон». В то время часто пелся и любительницами и певицами сентиментальный немецкий романс с припевом к каждой строфе: «Es war ein Traum».

Была у меня мысль: не должна ли бы я запретить себе видеть «его» во сне? Но я не решалась это попробовать: я боялась, что это возможно и что тогда я буду лишена удовольствия видеться с ним во сне. Так для науки и останется неразрешенным вопрос о том, простирается ли и на сон внутреннее самообладание человека.

Так или иначе, время шло. Я перестала думать о «нем», перестала и во сне его видеть. Поборов в себе мои чувства к «нему», я не стала однако ни желчной, ни разочарованной; я не носилась с собой, не расстраивалась и не плакала над собой, а жила простой, обыкновенной жизнью, не мечтая о будущем, не сожалея о прошлом. Я жила сегодняшним днем. Так и сейчас, на старости лет, я продолжаю жить сегодняшним днем. Я никогда больше не влюблялась и очень мало интересовалась мужчинами; мне все они казались неинтересными. Видно, что я была сильно поранена моей первой любовью и, вырвав ее с корнем, вырвала вообще способность еще раз полюбить кого-нибудь. Этой неразделенной моей первой и последней любовью я и заканчиваю главу моей молодости.

10. Сестра Алина

Фото 19. Александра Федоровна Мейендорф (Алина), в замужестве Сомова

Она была старшая в семье: на год и два месяца старше меня. Я не помню себя без нее. Раз, когда мне только что минуло три года, она захворала, и знаменитый тогда детский доктор Рауфус, опасаясь прилива к голове, не только не разрешил с ней разговаривать, но даже запретил ей картинки показывать. Это последнее очень поразило меня; поэтому я и помнила это. Все остальное детство после ее выздоровления мы провели неразлучно. Мы все делали вместе. Очевидно, она придумывала игру, а я беспрекословно исполняла ту роль, которую она в игре мне предоставляла. Описать ее ребенком я совершенно не могу: мы были с ней одно целое; я не знаю, где кончалась я и где начиналась она. Раз, гуляя в Летнем саду, «мы» увидели проезжавшего Государя Александра II. Собственно говоря, не зная, на кого смотреть, я вовсе и не видела Государя, но дома мы всем рассказывали, что «мы» видели царя (мне было тогда три года с чем-то). Когда нас подзывали, то не говорили: Алина и Маня, а просто: «Алина – Маня, идите сюда». Вспоминая уже более позднее время, я могу сказать, что она во всем была моим поводырем. Это она, после крестин брата Юрия, организовала крестины появившихся на свет щенят. Это она, нарядившись матерью и посадив за учебный стол меня и Анну, дала первое театральное представление; это она, каждую зиму в вечер под Новый год, наряжала самого младшего члена семьи, сажала его на ковер, покрытый красивым розовым одеялом, а мы, остальные, тащили его за ковер в гостиную, где сидели родители, и пели: «Новый Год! Новый Год! Весь украшенный идет! Новый Год! Новый Год!»

У бабушки моей была старая горничная, Анна Игнатьевна Храпова; она когда-то была крепостной девочкой. Выросши в господском доме, она, конечно, наслышалась много французских слов. Она называла Алину «прожектеркой».

Фото 20. Мария Федоровна Мейендорф (Маня)

Была Алина очень живая и очень впечатлительная. Между прочим, она страшно боялась цыган (в то время ходили какие-то слухи, что цыгане крадут детей). Когда та же Анна Игнатьевна (или Анна-Ига, как мы ее звали) рассказывала сказку про лису и волка, добрая Алина каждый раз плакала, когда у волка хвост примерзал к проруби. Ее доброта сказывалась и позже. Когда у нас жила француженка, приглашенная для обучения нас французскому языку, эта француженка вздумала наказать Алину и задала ей письменно проспрягать в наказание какой-то французский глагол. Я возмутилась: я знала, что мать не дала ей права нас воспитывать и наказывать.

«Нет, Маня, – сказала Алина, – я ей его напишу: мне это ничего не стоит, а ей будет обидно. Ведь она это сделала только потому, что не хотела ударить в грязь лицом перед Mademoiselle Rose (которая была в этот день со своими пасомыми у нас в гостях)».

Воображение у Алины было большое, и она часто рассказывала нам с Анной всякие небылицы. Например, она уверяла меня, что, когда я была маленькой, то была так толста, что не могла свободно проходить через двери большой дедовской квартиры в Петербурге, и я, четырехлетняя глупышка, верила ей. Для меня она была путеводной звездой все мое детство.

Живя как бы под ее крылышком, я не замечала разницы в наших характерах; мне казалось, что мы с ней совсем одинаковы. Лицом мы, действительно, походили очень друг на друга, только расцветка у нас была разная: ее волосы были светлее моих, ее цвет лица отдавал в малиновый оттенок, а мой в вишневый, глаза у нее были карие, а у меня черные. Что же касается черт характера, то я только позже поняла, сколько в нас было противоположного. Я была молчалива, а она общительна. Я углублялась в себя, а она жадно интересовалась окружающими. Я была скрытна, а она – душа нараспашку. Бывало, я ей поверю какие-нибудь свои сокровенные мысли или переживания, а она их выпалит при полной гостиной чужих людей, говоря:

«А Маня вот как про это думает!» Я готова была сквозь землю провалиться в эти минуты; мне казалось, что меня раздели донага, а она и не замечала, что она со мной делала. Когда я ей говорила потом: «Зачем ты при всех это сказала?», то она только удивлялась: «Ведь ты же правда так думаешь?» Кончилось это тем, что я стала скрытна и по отношению к ней и не впускала ее больше в свое «святое святых».

Когда мы стали барышнями, она была стройная, гибкая, высокая, очень привлекательная, если не сказать прямо – красивая. Я была коренастая, чересчур полная, неповоротливая. В ней было много художественного вкуса; я даже и простого банта не могла красиво завязать. Она меня и причесывала, и прикалывала к волосам или к платью цветы, когда мы ехали на бал. Я уже говорила, что Алина живо интересовалась людьми. Надо добавить, что она живо интересовалась всем, что видела в жизни; например, при виде какой-то земледельческой машины она подробно расспрашивала и рассматривала все ее функции и все ее устройство. Самый живой интерес проявляла она к чтению. Читала она быстро, а я очень медленно. Так как все у нас было общее, то абонемент на книги в библиотеку был у нас один. Она уже кончила книгу, а я еще нет. Тогда она рассказывала мне недочитанное и бежала за другой книгой.

Кроме того имения, Томашовки, в котором мы провели наше детство, было у нас в 30 верстах еще другое, маленькое имение, Ольшанская Слободка, находившееся в аренде (Со Слободкой связаны мои самые ранние воспоминания. К тому времени аренда кончилась, мы стали там жить летом, и кажлый день (почти) оправлялись всей семьей, кто пешком, кто в экипажах, а мы с Сергушей на наших ослах, на место будущего дома и громадного парка с двумя прудами, который Бабушка назвала «Бабушкин Хутор», и в котором она готовила земной рай для своих многочисленных внуков. Комментарий Н. Н. Сомова). Как-то кончился срок аренды и родители стали поговаривать, не переехать ли туда и не взять ли управление Слободки в свои руки. При этом мать сказала Алине (ей было тогда лет семнадцать):

«Хочешь, мы поселимся там, и ты там будешь заниматься молочным и куриным хозяйством?» У Алины заблестели глаза. Разговор о Слободке не возобновлялся. Прошло две недели. И вдруг Алина заявляет: «Мама, мне уже надоело заниматься Слободкой!»

Про нее часто говаривали: «Алина как с неба свалилась» – так она интенсивно переживала виденное, слышанное или читаемое. Она была, с одной стороны, очень жизненная, а с другой – то, что называется не от мира сего. Ее на все хватало. Когда мы кончили гимназию, она первая узнавала, что где-то такой-то профессор прочтет интересную лекцию, и мчалась туда, а я за ней. Узнавала, что приезжает такая-то знаменитая пианистка, или певица, или скрипач, и устраивалась, чтобы побывать на этом концерте, а я за ней. (В Одессу много знаменитостей приезжали на гастроли; гастролировали и театральные труппы и часто итальянская опера). Если бы не Алина, то я многое пропустила бы из того, что я видела и слышала в это время. О том, что мы жили тогда общей, нераздельной жизнью, свидетельствует такой анекдот. Кто-то из знакомых приглашает одну из нас в свою ложу в оперу. Черед был Алинин. Ее спрашивают, хочет ли она попасть на Аиду или на Тангейзера? «Лучше на Тангейзера, Аиду Маня уже видела». В нашем ощущении было, что «мы» видели и Аиду и Тангейзера. Случилось как-то, что наши знакомые сверстницы задумали брать уроки кройки. Алина сейчас же присоединилась, и я, конечно, за ней. Разница оказалась лишь в том, что я дальше уроков не пошла, а Алина сейчас же стала обшивать всю свою младшую братию. Все, что она делала, она делала с изумительной быстротой. Потому и хватало у нее времени на все: у нее была целая тетрадка с рецептами всевозможных вкусных печений; она увлекалась и рисованием по фарфору; покупала чисто белые тарелочки, рисовала на них цветы эмалевыми красками, отдавала эти тарелки обжигать, и таким образом подарила родителям целую серию (чуть ли не больше дюжины) тарелочек, все с разными рисунками цветов. Она очень недурно играла и на фортепиано. А вот еще пример живости ее характера. Когда мы гостили у тети Зубовой в Москве, мы записались на публичные лекции знаменитых московских профессоров. Читал там, между прочим, профессор Грот[28], читал он философию. Читал Грот страшно быстро. Это ему ставилось в вину; а Алина говорила: «Как приятно, что он говорит скоро; другие профессора читают так медленно, что я всегда успеваю о чем-нибудь другом подумать, а Грота мне слушать легко».

Алина была очень миролюбива; когда я, бывало, с Анной спорила до хрипоты, кто из нас был прав в таком-то поступке, она говорила: «Мир выше правды». Не помню случая, чтобы она ссорилась с кем бы то ни было; и если я упоминала, что мы с ней жили дружно и никогда не ссорились, то, вероятно, это зависело именно от ее миролюбия. Раз Анна приставала к ней с какой-то просьбой, а Алина не желала бросить свое дело и отказывала ей. Анна продолжала приставать. Наконец Алина вышла из терпения и сердитым голосом воскликнула: «Если ты так будешь приставать, то…» – вдруг я услышала: «…то я все тебе сделаю!» Она действительно не умела отказывать просящему у нее. Когда Коля Сомов начал интересоваться Алиной, ей было уже около двадцати лет.

Хочется сказать несколько слов о семье Сомовых. Отец Сомов, Сергей Николаевич,[29] был управляющим государственных имуществ Юга России. Неутомимый честный работник, добрейший человек, милейший в обращении со всеми, глубоко верующий, всесторонне образованный, он по приезде в Одессу скоро завоевал всеобщее уважение. Однако когда родители мои заметили начавшийся роман Алины, они всполошились. Им была известна плохая наследственность в семье Сергея Николаевича; единственными его родственниками были его две тетки, и обе окончили жизнь за границей, в психиатрическом заведении. Сам Коля был некрасивый, худой, болезненный и очень нервный мальчик. Познакомились мы с ним, когда он был еще гимназистом. Учение давалось ему с трудом, и он очень поздно окончил среднюю школу. Плохое здоровье играло в этом немалую роль. С ним случались какие-то нервные припадки, кончавшиеся обмороками.

Ввиду всего этого родители решили повлиять на Алину и стали усиленно отговаривать ее от созревшего уже в ней решения соединить свою судьбу с Колей. Они говорили ей, что не следует доверяться своим молодым чувствам, что она, как говорится, любит в нем лишь свою первую любовь, и т. д. Они не только отговаривали ее, но прямо умоляли ее не наносить им этого горя. И Алина, искренне и горячо любившая их, согласилась исполнить их волю. Она говорила: «Мне жаль моего Коленьку, но я не могу огорчать моих милых Папá и Мамá». И она обещала им послушаться их, подождать со своим решением, проверить себя. Чтобы развлечь ее, нас отпустили летом к тете Зубовой погостить в их имении около города Шавли[30] Ковенской губернии. Много и там видели мы красивого, много ездили верхом. Приезжал туда и дядя Адам Олсуфьев со старшим сыном Мишей и с дочерью Лизой. Зимой еще раз поехали к Зубовым, этот раз в Москву, где провели месяца три. Там бегали по утрам на лекции профессоров, о которых я писала, ходили по музеям, осматривали древности Москвы. Там перезнакомились со всеми знакомыми Зубовых, бывали на вечерах, в театрах, на балах. Милая тетя Алина Зубова всячески старалась развлекать и веселить нас. Впечатлительная живая Алина действительно веселилась и развлекалась. Но пора было и домой.

Чтобы заполнить каким-нибудь интересом нашу жизнь дома, родители создали на участке, прилегавшем к нашей даче, молочную ферму, которую и дали нам с сестрой в полное, самостоятельное управление. Помню, как возводились необходимые для дела постройки (этим, конечно, распоряжался отец), как были куплены коровы, нанят персонал и как, наконец, мы приступили к своим обязанностям: присутствовали при доении коров и следили за чистотой всех дальнейших процедур с молоком; составляли списки заборщиков и отмечали ежедневно количество забранного каждым из них молока; представляли им ежемесячно их счета; наблюдали за кормом скота и уходом за ним, советуясь в этом с отцом. Дел было немало. (При мне коров уже давно не было, но весь этот большой участок продолжал называться фермой. Бабушка собиралась подарить его нам с Сергушей и построить дом. Я видал эскиз этого дома, сделанный архитектором Клепининым, выдержанный в чистом стиле русского ампира необыкновенной красоты. Война помешала всему этому. Комментарий Н. Н. Сомова). Я взялась вести отчетность. В женских гимназиях ни о каком счетоводстве не было и речи; но оно преподавалось в реальных училищах, где учились мои братья. Однажды у брата Юрия не ладилась какая-то задача по счетоводству. Я была на три с половиной года старше его, и он привык прибегать к моей помощи. Он объяснил мне теорию счетоводства, так называемой итальянской бухгалтерии, а я решила ему его задачу. Меня заинтересовало счетоводство, и я изучила его по его запискам. Получив в управление ферму, я, конечно, завела отчетность по итальянской бухгалтерии. Открыла счет кассы, счет корма скота, счет обработки небольшого участка земли (около одной десятины), счет расходов по хозяйству, счет служащих и т.д., вплоть до счета убытков и прибылей. Я забавлялась этим. Сестра Алина совсем не интересовалась этой «бюрократией». Ее захватило самое дело: чем кормить коров, чтобы давали больше молока? Что посеять на земле? Не завести ли подсобного куриного хозяйства? Про нее ходил анекдот, как она поехала на базар, чтобы купить породистого петуха, а привезла крупную курицу.

В этом занятии молочной фермой прошло у нас с ней три года. За это время старший из братьев кончил реальное училище и, выдержав в Петербурге конкурсный экзамен, поступил там в Институт гражданских инженеров, готовивший архитекторов. Поселился он у тети Нади Левшиной (см. главу о нашем пребывании в Крыму).

Подходило время и для брата Василия ехать в Петербург. В то время высшие технические учебные заведения, называвшиеся институтами, были только в Москве и Петербурге и принимались туда юноши после очень строгого осеннего конкурсного экзамена.

Уже с весны родители стали готовиться к переезду в Петербург всей семьей. Надежда, что Алина найдет себе среди столичной молодежи кого-нибудь по вкусу, играла тоже роль в этом решении. Но надежда эта не сбылась. Когда, три года спустя, мы на лето приехали в Одессу, Алина объявила родителям, что она честно проверила себя, но любит Колю по-прежнему. В ту же осень 1896 года состоялась ее свадьба с ним.

Итак, осенью 1892 года мы переехали в Петербург. Но раньше чем описывать нашу жизнь в столице, я хочу еще раз остановиться на характере города Одессы.

11. Одесса

Одесса представляла из себя культурный центр юга России: университет, клиники, библиотеки, театры, музеи, порт. Красота зданий, чистота улиц, обсаженных деревьями, сады, скверы, приморские дачные места – все это заставляло жителей Одессы любить свою красавицу юга. Одесса не была губернским городом, а была выделена из Херсонской губернии в особое градоначальство. Через Одесский порт шла самая бойкая торговля с Европой. С 1817 года по 1859 год Одесса была городом порто-франко. Это привлекало туда иностранные капиталы, а с ними и иностранцев.

Население Одессы было весьма разнообразно по национальностям. Среди богачей, а также и среди мелких торговцев и ремесленников – очень много греков, за ними идут итальянцы. Одна из окраин города, населенная молдаванами, так и называется Молдаванкой. Вблизи Одессы много немецких колоний, давших тоже городскому населению большой процент немцев. Много выходцев из Франции времен французской революции. Наконец, очень много евреев. Православное население состоит из портовых рабочих (грузчиков и пр.), из рыбаков, живущих около моря и в окрестностях Одессы, из фабричного и ремесленного мира, и, подымаясь выше и выше в финансовом отношении, из мещан, обывателей, из служащих в казенных, городских, государственных и частных учреждениях; и, наконец, из помещиков юга России и Бессарабии. Высшее общество – это плутократия, носящая тот же характер космополитизма. Тут мы видим греческих тузов и миллионеров, про которых злые языки говаривали, что их предки занимались морскими разбоями и контрабандой. Тут и разбогатевшие немцы-колонисты, тут, конечно, и богатые, образованные евреи, тут и бессарабские богачи-помещики, тут и, в весьма малом количестве, русская аристократия. Тут и случайные военные генералы, несущие свою временную службу в Одессе. Все они бывают друг у друга на вечерах и обедах. Есть и малые, скромные, менее богатые круги. Но там тоже люди льнут друг к другу по симпатии, а не по национальности. Таковы кружки педагогические, ученые, медицинские.

Фото 21. Семья барона Федора Мейендорфа. Стоят слева направо: Мария Васильевна и Федор Егорович, Маня, Алина; сидят Лев, Юрий, Катруся, Валя, Ольга, Анна и Эльвета. Одесса, около 1888

Переехав из деревни в Одессу, мои родители не сочли своим долгом объехать одесскую плутократию и включиться таким образом в так называемое «общество». Они посетили только старушку Гавриленко, дальнюю тетушку моего отца. Она была очень тронута этим визитом и впоследствии очень привязалась к моей матери. В семье у нас ее называли тетушка Александра Дмитриевна. Она представляла из себя тип умной и строгой старухи, будучи одновременно очень добрым и сердечным человеком. Это она познакомила нас с приехавшими из Петербурга Сомовыми.

Остальные знакомства завязывались постепенно. Первые знакомства создались на почве благотворительности, затем расширялись, но всегда по инициативе матери, которая выбирала человека, а не его положение, и создала кругом себя кружок уважаемых, симпатичных и милых ей людей. Она всегда встречала их с искренним удовольствием, и мы, дети, привыкли считать, что гость – это что-то приятное, радостное, хорошее. Мы росли в нашей гостеприимной семье. Когда знакомых стало много, мать моя назначила день недели, когда все могли застать ее дома. Это называлось приемным днем. Но если и вне его кто-либо приходил ее навестить, она никогда не притворялась, что ее нет дома. Она, между прочим, осуждала в других домах такую ложь, особенно когда эта ложь допускалась в присутствии детей. Вечерних приемов у нас никогда не было: это мешало бы младшим детям ложиться вовремя спать, а старшим готовить свои уроки. Нас, детей, было девять человек, и разница между возрастом старшей и младшей была 15 лет. Мы прожили в Одессе десять лет, с 1882 по 1892 год.

12. Петербург

Мы переехали в Петербург осенью 1892 года. Я не буду описывать красоты этой русской столицы. Кто не любовался с набережной Невы далями ее противоположного берега (Нева столь широка, что иначе как далью нельзя назвать расстилающуюся перед вами картину); кто не останавливался в изумлении перед величием классической красоты Исаакиевского собора; кто не стоял завороженный перед площадью Казанского собора с окаймляющей его колоннадой; кто, подошед к памятнику Петра Великого, не почувствовал лично того порыва, который сквозит во всех движениях Петра, сдерживающего своего коня, – тот все равно не поймет моих слабых попыток описать Петербург.

Перехожу поэтому к повествованию о жизни нашей семьи среди этих широких, необъятных площадей, из которых одна вполне правильно называется не площадью, а Марсовым полем…

…Нью-Йорк кичится высотой своих построек, но вряд ли он имеет понятие о просторах Петербурга. Нам люб этот простор, а американец почувствовал бы в нем большое неудобство. Пересекаешь, бывало, площадь, идешь, идешь, а ей и конца не видно. Для нас – раздолье, а для иностранца – какая-то бессмыслица, непроизводительная потеря времени… Но о вкусах не спорят.

Приехала наша семья в Петербург, разделившись на две партии. Первая, с отцом во главе, состояла из моих братьев (девятнадцати, семнадцати с половиной и шестнадцати лет), моей четырнадцатилетней сестры Ольги, которая поступила в частную гимназию Стоюниной,[31] и меня, двадцати трехлетней, которая стремилась не опоздать к началу лекций на высших женских курсах. Месяца через полтора приехала мать с остальными: Алиной и Анной из старшей тройки (в которой я была средней) и двумя девочками из младшей тройки: Катрусей тринадцати лет и Эльветой девяти лет.

Квартира, которая полагалась отцу по службе, оказалась вполне достаточной для нашей большой семьи: гостиная, столовая и очень просторная комната, которую трудно было назвать залой, ибо вся квартира имела низкие потолки, а слово «зала» предполагает нечто высокое и нарядное. Затем спальня для родителей, другая для нас, трех старших, третья для трех братьев и четвертая для трех младших девочек. Над этим этажом был еще более низкий этаж с комнатами для прислуги и помещениями для склада вещей и сундуков. В той комнате, которую я не смела назвать залой, стоял большой письменный стол отца с закрывающей все его содержимое одной большой полукруглой крышкой, шкафы с книгами и рояль. Эта комната служила местом для детской беготни и всяких игр, бывших особенно шумными в те дни, когда к нам собиралась вся более или менее юная молодежь. Переехав в Петербург, мы оказались сразу окруженными многочисленной родней.

Родня

Из родных со стороны матери в Петербурге жили в то время ее младший брат Александр с пятнадцатилетним сыном Юрием; взрослая тридцатипятилетняя незамужняя племянница Маша (Мария Александровна Васильчикова); ее двоюродная племянница Мария Андреевна Скоропадская, рожденная Миклашевская (подруга ее юных лет), с пятнадцатилетней дочерью Елизаветой и двумя взрослыми сыновьями, Михаилом и Павлом (последний сыграл в истории всевозможных послереволюционных шатаний краткую роль украинского гетмана); и двоюродная племянница матери, Татьяна Олсуфьева, дочь Василия Александровича Олсуфьева, тогда уже покойного. Со стороны отца: 1) жена его старшего брата Николая, Александра Николаевна, рожденная Протасова, с двумя сыновьями, Дмитрием и Александром, мальчиками приблизительно шестнадцати и четырнадцати лет; 2) брат Богдан (Феофил) с женой Еленой Павловной, рожденной Шуваловой (графиней), с десятью детьми (впоследствии, уже при нас, прибавилось еще трое); старшей было пятнадцать лет, остальные – все погодки. Имена детей дяди Богдана: Ольга, Мария, Елена, Павел, София, Анастасия, Богдан, Николай, Надежда, Андрей, Фекла, Георгий и Александра. 3) Брат Кондрат с женой Натальей Григорьевной, рожденной Ступиной, с сыном Георгием девятнадцати лет и дочерью Верой лет шестнадцати; и 4) младший брат Александр с женой Верой Илларионовной, рожденной княжной Васильчиковой. Сестры моего отца – Ольга, замужем за князем Иваном Юрьевичем Трубецким, и Елизавета – за Михаилом Зографо, жили тогда со своими семьями за границей, так как мужья их служили при посольствах. Еще в то время жила в Петербурге очень старая тетушка моего отца, сестра его покойной матери, Елизавета Федоровна Левшина, рожденная Брискорн, с двумя дочерьми: Ольгой Алексеевной Шауфус, уже овдовевшей, и довольно старой Варварой Алексеевной; а также вдова покойного сына этой тетушки Федора – Надежда Сергеевна Левшина, рожденная кн. Щербатова, подруга молодости моей матери, с тремя сыновьями: Алексеем, Сергеем и Дмитрием. Об этой семье я упоминала, когда описывала нашу поездку в Крым. Тогда еще живы были ее дочь Надежда и сын Валерьян, умершие потом еще в детстве.

Фото 22. Свиты Его Величества генерал-майор, барон Александр Егорович Мейендорф, командир Собственного Его Величества конвоя

Читать переименование родни скучно, но жить нам с ними в одном городе было очень приятно.

Дядя Богдан

Фото 23. Генерал-адъютант Мейендорф, Феофил Егорович

Не могу в этом месте не прервать моего повествования и не дать, хотя бы в нескольких словах, характеристики дяди Богдана[32] (или, как мы его называли, дяди Богдаши) и всей его милой, дружной, талантливой семьи. Женился он поздно, лет сорока; жена его была на 20 лет его моложе. Это нисколько не помешало им прожить до глубокой старости душа в душу. Всю свою жизнь дядя был военным. В молодости служил на Кавказе, потом проделал всю турецкую войну (это еще до женитьбы). Надо отметить, что холостая, походная жизнь не оставила на нем ни малейшего отпечатка какой-либо грубости или жесткости. Храбрый и благородный по натуре, рыцарски честный, но и рыцарски добрый, он был любим всеми. (Он не только был Генерал-Адьютантом, но и «представлял Особу Его Величества», в результате чего на смотрах стоял впереди Великих Князей, когда Государь сам не мог быть. Комментарий Н. Н. Сомова).

Рассказывают, что когда он, уже заслуженным генералом, был во главе части, стоявшей в окрестностях Петербурга, и часто ездил оттуда в Петербург, какой-то его знакомый, едучи с ним в вагоне железной дороги, заметил рядом с ним довольно большую простую корзинку. На вопрос: что это вы, генерал, везете? – получил ответ: «Это один из моих солдат мастерит игрушки, и я их вожу в столицу, где они лучше продаются». Значит, солдат попросту просил своего генерала отвезти в город его работу. И добрый, всем доступный генерал так же просто исполнял его просьбу. Когда ему приходилось отчитывать своих подчиненных и когда он, бывало, сильно рассердится на кого-нибудь из них, то, распекая провинившегося, он говорил: «Душенька, ну, душенька!», вкладывая в это слово всю силу упрека и негодования. Все знали, что когда генерал говорил «душенька», он действительно сердится. После этого провинившийся говорил своим товарищам по службе: «Такая у меня сегодня неприятность вышла! Я от барона „душеньку“ получил». Словца сильнее этого в его лексиконе не было.

Он очень ценил свою семейную обстановку. Мы часто обедали у них, иногда всей семьей. Это бывало по субботам, раза два в месяц. Помню, как из столовой мы все направлялись в дядин кабинет; дядя садился за свой большой письменный стол, и вся семья собиралась в этой же комнате, густо уставленной мягкими креслами, диванами, столиками, шкапами. Кто читал книгу, кто рисовал, кто возился с фотографиями, кто играл в шашки или шахматы, а самые маленькие тут же играли в прятки, залезая под отцовский стол или скрываясь друг от друга за его креслом. Мать или разговаривала с гостями, или уделяла свое внимание мужу, а то минут на десять садилась около того малыша, который не был достаточно грамотен, чтобы читать самостоятельно, и прочитывала ему вполголоса обещанный рассказ из Майн Рида или из другой детской книжки. Она говорила: «Надо вовремя приучать ребенка к чтению».

Никогда я не слышала в их семье ни грубого окрика, ни обидного упрека. В воспитании этих счастливых детей им ставилось лишь одно требование: всегда быть чем-нибудь занятым. Помню, как, зайдя днем в столовую, я разговаривала с одной из старших сестер, когда вошел малыш без всякой игрушки и сестра сказала ему: «Ты, кажется, ничего не делаешь?» На что тот ответил: «Нет, я кругом стола бегаю!» – «Ну хорошо, бегай!» – ответила она, и пока я с ней разговаривала, мальчик деловито и усердно бегал вокруг стола.

Тетя Мими

Ну, а тетя Мими (несмотря на то, что крещена она была Еленой, уменьшительное ее имя было «Мими»), как справлялась она со всеми своими разнообразными обязанностями? Небольшого роста, полная, жизнерадостная, она никогда не тяготилась трудностями жизни. Все в доме шло, как заведенная машина. Летом – в мейендорфском родовом имении «Кумна» Эстляндской губернии; зимой – в Петербурге. Ежегодное прибавление семьи. Дети переходили от кормилицы (она сама не кормила) к няне, от няни к бонне, от бонны к учительнице. Мальчики поступали в учебные заведения, девочки учились дома. Надо было подыскать весь этот персонал. Да еще кухарка, заказывание обеда, большая квартира, поддержка чистоты в доме, забота о детских туалетах, выбор книг и развлечений для них, обязательные в те времена визиты к знакомым и прием ответных визитов.

Фото 24. Елена Павловна Мейендорф, урожд. Шувалова (1857—1943)

Казалось бы, можно схватиться за голову, чувствовать себя подавленной – ничего подобного. Она спокойно справлялась со всем этим, и у нее оставалось и время и энергия на свои любимые занятия. Она писала масляными красками; интересуясь пчеловодством, ездила на собрания пчеловодов, чтобы услышать там о новейших усовершенствованиях, которые летом применяла в деревне на своем пчельнике. В деревне она с детьми ходила по лугам, лесам и болотам и пересаживала в сад дикие цветы и растения. Она влекла детей своих к самым разнообразным интересам. Зимой она посещала все выставки картин. Она принимала участие в благотворительных базарах.

Я помню кукол в ее киоске на благотворительном базаре; она одела своих кукол в исторически верные костюмы всех времен и народов.

Фото 25. Дети Феофила Егоровича Мейендорф, фотография оформлена их матерью, Тетей Мими: Ольга, Мария, Елена, Павел, София, Анастасия, Богдан, Николай, Надежда и Андрей. Фекла, Георгий и Александра еще не родились.

Как же хватало ее на все это? А вот как. Она одновременно умела делать два или три дела. Зашла я как-то к ней утром; она в халате пила кофе в столовой. Рядом восьмилетний сынок писал что-то в тетрадке. Я хотела уйти, чтобы не мешать, но она остановила меня: «Он отстает по русскому правописанию, и я по воскресеньям заставляю его писать диктовки». Она пила кофе, разговаривала со мной и, как только видела, что он написал продиктованную фразу, диктовала ему следующую. Другой раз я застала ее около мольберта, а рядом кого-то из детей, отвечающего ей урок истории. Из этих примеров видно еще и то, как индивидуально она относилась к жизни каждого из своих многочисленных детей. Правда, она не разменивалась на мелочи. Сидел у нее какой-то гость, вошла одна из старших девочек, говоря, что такой-то из детей обрезал себе палец. «Ты знаешь, где стоит лекарство; пойди и перевяжи ему его пальчик». «В первый раз вижу такую спокойную мать», – сказал гость. «Да знаете ли вы, что у меня таких пальцев двести шестьдесят!» (В это время у нее было тринадцать человек детей).

БНо о детях своих думала она постоянно. Появится ли у одного из них интерес к фотографии, как ему дарят все необходимое для фотографирования; интересуется ли кто другой вопросом: кто убил царевича Дмитрия – как появляется все, что было написано о нем.

Видя в детях любовь и способности к живописи, мать не довольствуется возможностью лично руководить ими; она приглашает художника Южина (участника общества «Передвижников») и, начиная с нее, вся семья усаживается вокруг обеденного стола; кто пишет масляными красками, кто акварелью, кто пером или карандашом, – все следуют советам знаменитого художника. В один прекрасный день вся семья работает над созданием выжженных и раскрашенных «панно» для украшения своей столовой. Скоро и наша столовая также украшается. На следующий год новая затея: вся семья увлекается резьбой по дереву. Поддерживается всякий интерес, и все доводится до конца.

Мейендорфы на последнем костюмированном балу при дворе. 1903 г.

Фото 26. Феофил Егорович (дядя Богдаша) в костюме воеводы Большого полка войск князя Пожарского

Фото 27. Елена Павловна, ур. Шувалова (тетя Мими), в костюме боярыни XVII в.

Фото 28. Александр Егорович в одеждах сибирского казака времен Царя Алексея Михайловича

Фото 29. Вера Илларионовна, ур. Васильчикова, в летнике русской боярыни времен Царя Алексея Михайловича

13. Высшие женские курсы (Бестужевские)

Я поступила на эти курсы осенью 1893 года. Они находились в новом, очень хорошо оборудованном здании на Васильевском острове. Раньше они были на Гороховой улице. По имени их создателя они продолжали называться Бестужевскими[33]. При курсах было и общежитие для тех, которые приезжали издалека (а таковых было много) и у которых в Петербурге не было родных или знакомых, могущих их поместить у себя. В то время высших учебных заведений для женщин было немного. Программа наших курсов была университетская с двумя отделениями: историко-филологическим и физико-математическим; каждое разделялось еще на отдельные факультеты: так, физико-математическое имело химический и чисто математический факультеты. Я поступила на последний. Меня, чуть ли не с детства, влекло к математике. Во-первых, я любила всякие головоломные задачи: я любила биться над ними и не допускала, чтобы кто-нибудь приходил мне на помощь; не было задачи, которая оказалась бы мне не под силу. Это льстило моему внутреннему самолюбию (не говорю честолюбию, потому что я занималась этим вовсе не из желания быть хвалимой или выделиться из среды окружающих, а просто из любви к этому занятию, другими словами, «из любви к искусству»). Во-вторых, меня привлекли такие предметы, как астрономия и физика. Астрономия, в том виде, как она читалась тогда на курсах, меня не удовлетворила: нам давались выводы тех формул, которыми пользуются ученые для различных необходимых вычислений, и только в истории астрономии; о ее поэзии не было и намека. Зато физика была очень интересна. Читал ее знаменитый профессор Хвальсон. Он не мог не заинтересовать слушателей. Он был не только ученый, но и психолог, и педагог; и все им сказанное как бы само собой вливалось в сознание слушателя. Был еще профессор по геологии, Мушкетов. Его лекции читались в одной из самых больших аудиторий, потому что привлекали не только математичек и естественниц, но и историчек.

Поступая на чисто математический факультет, я и не знала, сколь много нового даст он мне по сравнению с низшей математикой; высшая математика рассматривает не самые величины, а их изменения в связи с непрерывным изменением того условия, от которого они зависят. Этот совершенно иной, очень интересный метод мышления носит название теории бесконечно малых величин. Он дал развитие так называемому дифференциальному и интегральному исчисленьям. Практические следствия этих основных отделов чистой математики оказались чрезвычайно плодотворными и в химии, и в физике, и в механике, а значит и во всей современной технике.

Слушая лекции, я наслаждалась стройностью, гармонией, логичностью, даже, можно сказать, красотой математического мышления. Оно было настолько свойственно моей натуре, что я могла тут же в краткой форме записать то, что слышала. Это была напряженная работа, но зато эти записки служили мне лучше всякого учебника во время подготовки к экзаменам. Мне не приходилось по вечерам исправлять их, разбираться в них, вникать в них; они лежали нетронутыми до весны, и я легко и свободно выдерживала один экзамен за другим. Окончив курсы, я, однако, не продолжила занятья наукой.

…Отчего? Я думаю, что причина кроется в характере женщины вообще. Отчего не только среди ученых, но и среди музыкантов, среди художников кисти так мало женских имен? Отнюдь не оттого, что женщина менее одарена, чем мужская половина человечества, а оттого, что она живет больше чувством, чем умом. Взять хотя бы ее чувства к детям. Дети тянут ее к земле, к житейской прозе, к так называемым мещанским добродетелям. Она хочет сейчас, сегодня, не откладывая в долгий ящик, приносить пользу окружающим; в ней нет в достаточной мере того мужского эгоизма, который позволяет мужчине отмахнуться от наседающей на него жизни и уйти в себя, в свою работу, в свою мечту, в свое творчество, в свое великое будущее. Женщина живет настоящим. И хорошо делает: без настоящего не будет и будущего.

Так или иначе, окончив курсы, я занялась педагогической деятельностью. Но вернусь к описанию курсов. Что представляла из себя эта собравшаяся молодежь? Число желающих получить высшее образование было велико. Гимназий, то есть средних учебных заведений, было к тому времени много, и удовлетворить всех не было возможности, и вот, как правило, принимались только медалистки, то есть девушки с головой, с мозгами. Всякий орган человека требует своей пищи; как желудок требует своей пищи в прямом смысле этого слова, так мускулы требуют движения, легкие – воздуха, а мозг алчет знаний и мыслей. Он требует знаний, чтобы было над чем задуматься, чем орудовать, из чего создавать свое миросозерцание. Возможность обогатиться знанием – вот та первая и бескорыстная цель, которая собрала моих товарок в столицу. Была и другая: по окончании курсов легче было получить место преподавательницы или найти службу в лаборатории, на химическом заводе и пр. Были, конечно, и другие настроения. Горячие головы, находившиеся под влиянием всевозможных передовых течений того времени, приезжали на курсы (часто против воли своих родителей), чтобы жертвенно включиться в эти течения. С ними я встретилась в первый же день учебного года. Вот как это было.

После первой лекции, когда мы хотели выйти из аудитории, поднялась одна девица и предложила нам примкнуть к тем, кто отдает часть своих сил и времени на помощь просвещению простого народа. Не видя в этом ничего предосудительного, я согласилась вступить в этот кружок. Тут же был поставлен вопрос: кто желает принимать активное участие и кто пассивное? Я записалась в активные. На следующий день активным было предложено остаться в аудитории после такой-то лекции. Когда мы остались в тесном кругу желающих работать, та же организаторша сказала: «Так как правительство часто препятствует нам в тех или других мероприятиях, то наша деятельность поневоле будет иногда происходить тайно, а потому…» Тут я прервала дальнейшие объяснения и сказала: «Я ничего не умею делать тайно, а потому прошу вас вычеркнуть меня совсем из вашего списка». С этими словами я вышла из аудитории.

После такой определенной моей позиции я спокойно занималась математикой и не имела никаких точек соприкосновения с какими-либо «веяниями». Не могу сказать, ни каковы они были, ни какое количество молодежи было ими охвачено; знаю только, что далеко не все. Знаю я это вот почему. При курсах была столовая; желающие пользоваться ею могли записаться на завтраки или на обеды за очень дешевую плату. Заведовали столовой сами курсистки. К концу учебного года и я стала там завтракать. Приближался Великий пост. К изумлению своему, я узнала, что есть не только скоромные завтраки, но и постные. Постившиеся занимали длиннющий стол. Значит, приезжавшие из провинции девицы открыто держались отцовских преданий и требовали уважения к православным обычаям страны. Столкнулась я вторично с революционными настроениями на курсах уже гораздо позже, чуть ли не на третьем курсе. Была арестована одна из курсисток (я ее лично не знала); она сидела в одиночной камере. Такие явления в то время были не редки. Но эта несчастная, Мария Ветрова, покончила там самоубийством: она опрокинула на себя горящую керосиновую лампочку (в тюрьмах тогда не было электрического освещения) и сгорела, не объяснив, однако, в своей записке причины такого поступка. Молодежь заволновалась. Конечно, обвиняли тюремное начальство. На наших курсах собралась, в самой большой аудитории, громадная сходка. Пошла туда и я. На этой сходке заправила предложила, казалось бы, совсем невинную вещь: отслужить по покойной панихиду в Казанском соборе. Но явно панихида была только предлогом собрать на площадь всю молодежь (слушательниц медицинских женских курсов, студентов всех факультетов университета и четырех высших учебных технических заведений) в надежде на то, что полиция станет разгонять нагайками эту грандиозную манифестацию и даст повод кричать о невинных жертвах правительственного произвола. Я поставила вопрос: «Что будет, если панихида будет запрещена?» Не могу забыть злого взгляда, который бросила на меня ораторша. Она ловко замяла мой вопрос, и сходка постановила идти всем на панихиду в назначенный воскресный день.

Но тут я подложила свинью провокационным намерениям заправил революции. Через ближайшую подругу несчастной Ветровой я узнала подробности дела, написала обстоятельную записку о всем случившемся и через генерала Рихтера подала эту записку Государю Николаю II, прося разрешить панихиду. Не могу в этом месте не помянуть добрым словом генерала Бориса Оттоновича Рихтера,[34] управляющего «Канцелярией прошений, на Высочайшее имя подаваемых» (прямого начальника моего отца), который взялся передать эту просьбу Государю. Прочтя записку, Государь сказал:

«Кому же, как не молодежи, иметь молодые порывы!» Полиции было указано не чинить никаких препятствий собравшейся толпе. Сама я принципиально на «панихиду» не пошла. Вместо меня пошли в Казанский собор к обедне моя мать и сестра Анна. Панихида прошла в полной тишине. Горячим головам пришлось более или менее мирно разойтись по домам. Один из провокационных выпадов революционеров оказался холостым выстрелом. Ожидавшееся ими вмешательство полиции и казаков не произошло: их игра была проиграна.

Полный университетский курс наук преподавался нам в течение четырех лет. Учебный год заканчивался экзаменами по каждому отдельному предмету. Для подготовки к экзаменам давалось достаточно времени: неделя и больше перед каждым. Каждая слушательница могла по своему выбору отложить два предмета на осень; осенние экзамены происходили во второй половине сентября. Лекции начинались в октябре. При переходе с третьего на четвертый курс я также отложила два экзамена на осень. Но тут случилась свадьба сестры Алины, происходившая в Одессе в конце сентября. Я предпочла быть на свадьбе и осталась на третьем курсе на второй год, окруженная уже не теми сокурсницами, с которыми занималась раньше.

Вот в последний год из этих двух лет я еще раз оказалась в оппозиции к общественному мнению учащейся молодежи. Устраивался ежегодный вечер в пользу недостаточных курсисток. Выручка от продажи билетов шла по своему назначению, но на вечере функционировал буфет. За суммами, вырученными от буфета, уследить было невозможно, и вот часть этих сумм шла на нелегальные цели. Кто-то проговорился при мне об этом, конечно, уже «постфактум», когда собирали мнения слушательниц, куда именно направить эти, как я назвала их, уворованные деньги. Я много спорила по этому поводу с моими приятельницами. Во время споров я услышала и такие слова: «Это вы по наивности этого не знаете, но все профессора знают об этом и ничего не говорят».

Конечно, ни они меня, ни я их ни в чем не убедили. Но я тогда узнала, сколь велика была тяга к нелегальщине среди интеллигенции, насколько эта нелегальщина импонировала, насколько люди боялись прослыть отсталыми и если и не принимали участия в революционных настроениях, то и не боролись с ними. Это было за девятнадцать лет до Октябрьской революции. Все уже тогда были заражены. Все были виновны! На этом печальном размышлении я и закончу мое описание курсов.

Окончила я курсы в 1898 году. Тут я должна вернуться на два года назад, чтобы рассказать, как удалось моим родителям купить чудесное имение, Ягубец, принадлежавшее давнишней приятельнице моей матери, княжне Надежде Алексеевне Трубецкой, которая часто навещала мою мать в Томашовке (имение это было в пятнадцати верстах от нас и этими посещениями очень скрашивала однообразную жизнь матери). Мать была с ней на «ты», и мы, дети, звали ее «тетя Надя» и тоже говорили ей «ты».

Железная дорога соединяла уже и Киев и Одессу с нашим уездным городом Уманью, а около Ягубца находилась в 8 верстах станция Христиновка, где у едущих из Умани была обязательная пересадка. Не помню, куда должна была ехать мать, но она вышла с книгой не на ту сторону вокзала, куда подан был нужный ей поезд, и пропустила его. Поезд этот ходил раз в сутки; до Томашовки было далеко, и она поехала в Ягубец, чтобы провести это время со своей приятельницей. Тут-то и узнала она, что та хочет расстаться со своим имением. Имение было в аренде, в очень верных руках. Было оно очень доходное, и мать в эту же ночь успела обдумать и решить, что стоит его приобрести. На помощь явился Дворянский Банк: цены на землю сильно возросли со времени покупки Томашовки, и, перезаложивши ее, можно было получить в ссуду значительный капитал. Вскоре покупка состоялась, и летом 1897 года мы из Томашовки переселились в Ягубец.

Мать наша с удовольствием покидала Томашовку, где она столько лет томилась отсутствием друзей и знакомых, мы же, дети, – с большой грустью.

Жаль нам было также расстаться с нашей домовой церковью. Кроме входа со двора, в нее вела дверь из столовой, и каждый из нас привык до чая идти туда читать свои утренние молитвы. Этой возможности у нас в дальнейшей жизни уже не было: при нашей многочисленности никто из детей отдельной комнатой не пользовался, а в церкви было так тихо, так спокойно…

14. Жизнь семьи в Петербурге

Итак, я была на курсах. А что делали мои братья и сестры? Все, кроме Алины и Анны, расходились с утра по своим учебным заведениям. Юрий – в Институт гражданских инженеров (выпускавший строителей и архитекторов); Валя – в Институт путей сообщения; Лев, в первую зиму – в последний класс реального училища, а затем в Горный институт; Ольга и Катруся – в частное заведение, носившее имя своей основательницы «Труба» (они ее уже не застали, при них начальницей была Макалютина); самая младшая, Эльвета – в частную гимназию с правами, Оболенской.

К двенадцатичасовому завтраку никто из учащихся не возвращался домой. Большая «перемена» длилась полчаса, а расстояния до дома были слишком велики. Завтраки они брали с собой или питались в училищах; зато возвращались домой раньше, чем теперь это делается во Франции и в Америке. Кроме времени, уходившего на приготовление уроков или на занятия наукой, у всех нас оставалось время на общение с родственниками и знакомыми, то есть вообще на удовольствия. Осенью и весной младшие мои братья и сестры ходили играть в теннис, зимой катались на коньках; бывали они и в театрах, в опере, на концертах (эти последние три удовольствия случались не часто: они били по карману). Но всего больше мы веселились по субботам; одну субботу собирались у нас, другую у дяди Богдаши. Танцев не было ни тут, ни там. Не было и вина. Угощали только чаем, сандвичами, печеньями, а у нас еще домашними конфетами из засахаренных фруктов. Народу собиралось немало: раз швейцар насчитал семьдесят гостей.

Фото 30. Ольга и Анна Федоровны Мейендорф

Наша столовая вмещала не более двадцати человек. Поэтому пили чай по очереди. Я обычно сидела за самоваром. Убедившись, что собравшаяся группа уже удовлетворилась, я без стеснения предлагала им удалиться и позвать других. Чопорности в нашем доме не было никакой. Гости чувствовали себя как дома. К тому же хозяев было много: не считая трех младших девочек, мы, три старшие сестры, да три брата-студента зорко следили, чтобы гости не скучали. Братья мои не держались в стороне от семьи: мать моя ставила одним из принципов воспитания стремление, чтобы детям было весело дома. И она вполне достигла этого.

Взрослые беседовали в гостиной, играли в карты. В то время играли не в бридж, а в винт. Это такая же не азартная игра (выигрывает тот, кто хорошо играет). Когда наступала очередь взрослых переходить в столовую, молодежь занимала их место в гостиной и слушала студента, Петра Шереметева (сына графа Сергея Дмитриевича), певшего цыганские романсы и аккомпанировавшего себе на гитаре. Надо сказать, что он действительно был мастер этого дела.

Другое любимое занятие нашей молодежи была совсем детская игра в платок. Платок представляла из себя салфетка или тряпка, завязанная узлом (узел ускорял полет платка и давал возможность бросающему придавать платку определенное направление). Платок перекидывался с одной стороны круга играющих к другому (иногда просто к соседу), а находящийся посередине имел право не только ловить летящий платок, но просто отбирать его у того, кто держал его в руках. При этом отвечал за платок не тот, кому он бросался, а тот, кто бросил. Всякий получивший платок моментально отделывался от него. Даже если ловящий схватывал его на коленях или на плече сидящего, то этот, как последний, к кому платок прикоснулся, отвечал за него и должен был выходить в круг.

Фото 31. Игра в платок

Это правило очень оживляло игру. Бывало, желая отделаться от прилетевшего к нему платка, сидящий впопыхах кидал его куда попало, попадал на середину круга, и, конечно, ловящему не трудно было его там подобрать. Впрочем, иногда самоотверженный приятель вскакивал со стула с противоположной стороны и успевал поднять платок раньше ловящего; но он рисковал тем, что ловящий займет его стул и ему придется стать на его место в середину круга. При бешеном стремлении двух соперников усесться на тот же стул, стул оказывался сломанным. Но родители не запретили нам эту игру и даже не потребовали изменения этого правила, а просто купили на базаре обыкновенные дешевые табуретки.

Трудно было барышням конкурировать с длинноногими, длиннорукими, ловкими кавалерами; но тут кавалеры начинали рисковать: нарочно бросали платок к ногам девицы и сами же выхватывали его из-под ее ног; иногда бросавшие рассчитывали на помощь товарища: платок летел около самой головы ловящей барышни; легко было бы ей поймать его, но за ней стоял уже подкравшийся кавалер, и платок исчезал в его руках.

Мне, уже совсем взрослой, казалось бы, эта игра была не по годам, да я и не любила быть в середине и ловить платок: я любила следить за живостью и ловкостью этих «тореадоров». Особенно весело было, когда к нам присоединялась тетя Вера Мейендорф (жена брата моего отца – Александра). Она была полная, медлительная в движениях пожилая дама. Ее роль в игре принимала такую форму: она занимала место в кругу сидящих, а многочисленные племянники и племянницы кидали платок всякий раз прямо на нее. Она вскрикивала от страха и перекидывала платок на соседа. Смеялись и она, и все. Рисковала она мало: если она была поймана, она не выходила на середину: всегда находилась добрая душа, которая ее заменяла, но все же она искренне пугалась летевшего на нее платка. Наконец она уставала и переходила обратно к «большим».

Иногда развлекала наших гостей наша собачка Тузик, полупородистый фокстерьер.

На субботах у дяди Богдана центром веселья не была игра в платок: там не было пустой залы, которая допускала бы такую беготню. Там образовался другой интерес: стал издаваться журнал под названием «Субботник». Старшая дочка Ольга писала стихи. Сейчас же присоединились к ней другие рифмоплеты. Появились характеристики всех присных в карикатурной форме; появились и комические описания в образе различных происшествий. Имена авторов держались в секрете, но, конечно, часто инкогнито было расшифровано. В угадывании авторов бывали и ошибки. Кто-то написал стихотворение под Кольцова о грусти казака. Среди друзей был казак по происхождению, гр. Орлов-Денисов (впоследствии женившийся на Ольге). В следующем номере появилось, тоже белыми стихами, нечто вроде утешения ему в его унынии; а еще в следующем уже Орлов-Денисов в ответ утешителю начинал свои стихи со слов: «Поэт иной в минуту грусти свое раздумье излагал…»

Ольга писала очень недурно. Вот одно из ее стихотворений, оставшееся у меня в памяти:

О чем вы шумите, деревья зеленые,

Когда вас осенней, ненастной порой

Качают без жалости ветры студеные?

О чем говорите вы между собой?

О чем вы все шепчетесь, ивы корявые,

Вы, сосны прямые, с махровой главой,

И вы, белостволы березы кудрявые?

О чем говорите вы между собой?

Пропускаю забытые две строчки третьей строфы, где упоминаются дубы и клены и которые кончаются словами:

Осины, осины, вы трепетнолистные,

О чем говорите вы между собой?

Но, может, ту тайну, для всех сокровенную,

Не нужно тревожить моею мечтой

И мыслью стараться узнать дерзновенною,

О чем говорите вы между собой.

Был рассказ, в котором излагался такой анекдот: два кавалера (один – гр. Игнатьев, другой – мой брат Василий) сбежали с великосветского бала, но, боясь быть замеченными, не остановились в передней и ушли домой без шапок; брат мой примостился за какой-то каретой, ехавшей в желательном ему направлении, а Игнатьев не мог догнать удалявшуюся карету и был покинут посреди улицы своим быстроногим товарищем.

Несколько номеров этого рукописного журнала сохранились у Ольги Орловой-Денисовой.

Каждое лето мы уезжали в Киевскую губернию, в недавно купленное имение Ягубец, где занимались заготовками из ягод и фруктов. Была у нас специальная американская сушильная печь. Малороссия – родина вишен, урожай их всегда колоссальный. Девать некуда. Цены на них никакой: у всякого горожанина и крестьянина свой садок и свои вишни, а поспевают они как раз во время жатвы. В это время не только нанять кого-нибудь, но и удержать девушек, с весны работающих в саду или принанятых для домашних услуг, нет возможности. Приходилось заниматься лично. И вот мать и все мы, девочки, принимаемся за дело: собираем вишни, вынимаем из них косточки, подсушиваем на сушилке, пересыпаем сахаром, опять ставим в печь, опять пересыпаем сахаром, снова сушим и получаем нечто вроде сухих конфет знаменитой Балабухи; сушим повидло из яблок, сушим сваренные в сиропе груши. Сушили вишни и без сахара, и с косточками, и без косточек; сушили и яблоки. Вот эти конфеты мы и везли в Петербург. Хватало на весь год, и на гостей и на нас. Избыток сушеных вишен даже продавали в магазины.

Так проходили годы. Но те, кто будет читать мои воспоминания, не должны думать, что образ жизни нашей семьи был типичен для тогдашнего петербургского общества. Когда мы уезжали из Одессы (а там мы тоже жили не как все: зиму и лето за восемь верст от города), одна знакомая сказала: «Вот Мейендорфы уедут в Петербург и совсем переменятся», на что другая ответила: «Они скорее Петербург переменят, чем Петербург их». Мне кажется, Петербург нас не переменил.

Однажды старший брат Юрий с двоюродным братом Юркой Олсуфьевым[35] (сыном дяди Александра) устроили грандиозный пикник на какой-то далекий остров. Устроили по-демократически: каждый участник внес по два рубля. Был нанят пароход с капитаном и командой, насколько помню, за сто рублей. Каждая семья везла свое угощение; взяты были и лакеи с собой. Не обошлось и без анекдота. Наш лакей, доморощенный мужик из села Ягубец, служил лакеем у прежней владелицы имения, княжны Надежды Алексеевны Трубецкой, и, после продажи имения, перешел на службу к нам. У княжны Трубецкой он исполнял роль лакея только во время ее наездов в деревню. Отец мой привез его с собой в Петербург; пришлось ему лишиться усов и отпустить бакенбарды (он насилу согласился), и с виду он стал походить на англичанина. Но хитрость малороссийская в нем осталась своя.

Когда стали съезжаться участники пикника, наш Семен быстро поставил себя во главе привозимых провиантов и разыграл из себя начальника всего предстоящего угощения. Угощение было и обильное и разнообразное. Все удалось на славу. Каково же было наше удивление, когда на следующий день Семен с гордостью подал нам к завтраку не начатый, не разрезанный, нарядный, так называемый «курник», то есть пирог из курицы и риса в форме башни. «Так много было всякой еды, – объяснил он, – я это оставил в стороне и привез домой». Нам ничего не оставалось, как съесть вкусное блюдо. Долго потом мы наводили справки, кто именно привез этот пирог. Оказалось, две участницы пикника, княжны Анюта и Мери Щербатовы, конечно, не заметившие исчезновения своего вклада и встретившие наши извинения громким, добродушным смехом.

Фото 32. Мейендорфы (из обоих семейств) с родственниками на одном из традиционных «субботников», сборище семьи в Петербурге.

На обороте фотографии – оригинальная подпись.

Сидят слева направо в первом ряду: 42 – Ирина?; 41 – Скоропадская; 40 – Ольга Богдановна Мейендорф; 39 – С. М. Раевская; 38 – Елена Богдановна Мейендорф; 37 – Екатерина Федоровна Мейендорф; 36 – Мария Богдановна Мейендорф; 35 – Эльвета Мейендорф; 34 – Софья Богдановна Мейендорф. Во втором ряду: 33 – Мария Лёвшина; 32 – Ольга Федоровна Мейендорф; 31 – Юлия Урусова; 30 – Анна Михайловна Шилова; 29 – Уварова; 28 – кн. А. Гагарина; 27 – Анна Федоровна Мейендорф; 26 – Александра Владимировна Коссиковская; 25 – Варвара Михайловна Татищева; 24 – Аполлинария Владимировна Коссиковская. В третьем ряду стоят: 23 – Мария Федоровна Мейендорф; 22 – Андрей Андреевич Гагарин; 21 – Григорий Васильевич Олсуфьев; 20 – Сергей Федорович Лёвшин: 19 – Лев Федорович Мейендорф. В четвертом ряду: 13 – Юрий Федорович Мейендорф; 14 – ?; 15 – ?; 16 – Николай Мейендорф; 17 – ?; 18 – Сергей Сергеевич Шереметев. В последнем ряду слева направо: 12 – кн. Голицын; 11 – Василий Федорович Мейендорф; 10 – Павел Петрович Скоропадский (гетман); 9 – Дмитрий Федорович Лёвшин (троюродный брат тети Мани и будущий тесть Котика Сомова); 8 – Петр Сергеевич Шереметев (муж Елены Богдановны Мейендорф); 7 – кн. Урусов; 6 – Василий (Сила) Орлов-Денисов (муж Ольги Богдановны Мейендорф); 5 – Горчаков; 4 – барон П. Богданович Мейендорф; 3 – ?; 2 – Горчаков; 1 – Алексей Федорович Лёвшин

В главе о курсах я упомянула, что знания дают канву для мыслей, для создания своего миросозерцания. Это случилось со мной на одной из лекций по физике. Для всякого мыслящего человека вечным, неразгаданным до конца вопросом является вопрос о зле. Что такое зло? Самый простой ответ: зло – это нечто противоположное добру. Мы живем в мире противоположностей: тепло и холод, верх и низ, правда и ложь, ум и глупость, жизнь и смерть, свет и тьма. И вот на уроке о разложении солнечного света на различные цвета радуги меня как молнией пронизал вопрос: к тьме или к свету причислить инфракрасные и ультрафиолетовые лучи? Мы их не видим; значит, это тьма. Но они принесены нам солнечным лучом, лучом света; инфракрасный луч греет сильнее красного; фактически он отличается от последнего лишь длиной своих волн; если мы не видим его, то в этом виновен наш орган зрения; для нас это – тьма; а по существу это часть солнечного луча. Какая же это противоположность свету? Тот же вопрос можно поставить и в области слуха; мы слышим звуки, только если они не ниже и не выше таких чисел колебания звуковой волны в секунду. Есть люди, которые не слышат трещания сверчка; для них этот звук слишком высок; если нет других звуков, они наслаждаются полной тишиной; они называют тишиной нечто противоположное шуму. Но эта тишина – только для них тишина, а для других людей в этот момент царит не тишина, а резкий звук. Интересно дать и такой пример: можно видеть котенка, который разевает рот, по-видимому мяучит, мы, люди, не слышим его, но кошка-мать услышала и подошла; звук его мяуканья слишком высок для нашего уха. Значит, и в этом случае тишина – понятие, нами выдуманное. Природа полна звуков! Природа полна света! Звук, свет – это нечто действенное. Тишина, тьма – это понятия, нами надуманные. Свет светит, и тьма не может «объять» его. Принесите в комнату закрытый ящик. В нем тьма. Откройте ящик; убавит ли эта тьма тот свет, который царит в комнате? Тьма не действенна. Тьма – ничто. Свет – что-то. Тьма не противоположна свету; тьма есть отсутствие света, и больше ничего.

Холод есть лишь меньшее количество тепла. Тепло – энергия. Холод – малое количество этой энергии. Есть ли в мире точка, где полное отсутствие тепла, мы не знаем; но мы знаем, что нет ничего противоположного той энергии, которую мы называем теплом, нет той энергии, которая была бы обратна энергии тепла. Смерть есть отсутствие жизни. Покой – отсутствие движения. Нет в мире физическом противоположностей.

Вот то новое понимание природы, которое я получила на курсах. Вопроса о добре и зле оно, конечно, не разрешило, но оно зародило мысль; не есть ли зло только отсутствие добра? Не есть ли дьявол только удаление от Бога? Дьявол не может быть действенной силой. Он – не Ариман, который, по индусским понятиям, борется с Ормуздом. Мы верим в Единого Бога Творца, Бога – как сосредоточие всей Любви, всей Истины, всей Силы, всей Славы! И падший ангел – ничто перед Ним!

Сделав это отступление в область философии, вернусь к описанию тех событий, которые встретились в моей жизни в течение тех лет.

Осенью 1894 года умер Государь Александр III. Чувство, испытанное мною при этом неожиданном известии, было страх за Россию. Было ли это предчувствие или просто следствие того уважения к его твердой иностранной политике, которая не допускала никакой мысли о возможности войны? Рассказывали такой факт: неуравновешенный задира, германский император Вильгельм II, хотел во что бы то ни стало вовлечь Александра III в войну. В один прекрасный день к Государю является с экстренным докладом взволнованный, бледный военный министр: «Император германский прислал обратно мундир такого-то русского полка, шефом которого он числился!»

Казалось, война неизбежна. Но недаром Александр III назывался миротворцем. «Мундир принять и в шкаф повесить, а дураку этому войны все-таки не объявлять», – спокойно ответил Государь.

После его кончины Россия лишилась ощущения, что она находится за широкой спиной этого своего хозяина, который знает что делает. (К сожалению, это ощущение было только иллюзией. Император Александр III оставил тяжелое наследство своему несчастному Сыну. Русско-Японская война сорвала эту лубочную декорацию, за которой никакой мощи не оказалось. Комментарий Н. Н. Сомова). Грусть легла на многие сердца. Легла также и какая-то невольная жалость к Николаю II. Он был еще не женат. Ему пришлось ускорить свою свадьбу. Не могла быть эта свадьба веселой, радостной. После свадьбы молодые в открытом экипаже проезжали по Петербургу, среди приветствовавшей их толпы. Я, как близорукая, хотя и была в толпе, не могла видеть выражения лиц монаршей четы. Один из стоявших рядом со мной простой человек заметил:

«А новая Государыня будто боится чего-то; вон как к нему прижимается». – «А чего ей бояться?» – спросила я его. «А как же: была какая-то англичанка, а теперь стала царица; понятно, боязно!» Объяснение было очень наивное. Но, значит, и ей было не весело.

Александра II я любила детскою любовью десятилетней девочки, как царя, Александра III я уважала, а Николая II я жалела.

Коснувшись уважения, которое внушал к себе скончавшийся Государь, не могу не упомянуть о факте, рассказанном нам, детям, моею матерью из времен детства Александра III.

Семьи деда Мейендорфа и Олсуфьева, еще тогда не породнившиеся, были близки к царю Александру II, и их дети часто были званы им ко двору, чтобы среди других званых детей разделить игры его сыновей. Будущему

Александру III было тогда лет девять. По столько же лет было и его друзьям, моему отцу Федору Мейендорфу и моему дяде Александру Олсуфьеву (его тогда звали Сушкой). Великий Князь Александр еще не был тогда наследником престола: был еще жив его старший брат, Георгий. Как-то раз Вел. Князь обратился к моему будущему отцу со словами: «Давай будем дружить с тобой». – «Хорошо», – ответил ему тот. – «Но только в таком случае ты должен обещать говорить мне все, что ты думаешь, и никому другому этого не говорить». – «Этого я не могу: я как раз это уже обещал Сушке Олсуфьеву», – возразил Федор Мейендорф.

Александр III не обиделся и не рассердился на такой прямой отказ. (Я, грешным делом, думаю, что Император Александр III этого отказа не забыл. Ставши Императором, он не проявил никакой монаршей милости к бывшему другу детства. Из всех дочерей Дедушки только Мамá была сделана фрейлиной, а Дедушка умер Генерал Лейтенантом, не получив никакого придворного звания. Комментарий Н. Н. Сомова). Его отношение к двум его товарищам ни в чем не изменилось. Он уважал чувства и права своих сверстников. Это же уважение к правам и чувствам своих окружающих Александр III сохранил до конца своих дней. И не это ли уважение ко всякому человеку рождало то личное уважение к нему всех приходивших в соприкосновение с ним его современников?

15. Граф Лев Николаевич Толстой

Дядя Адам Васильевич Олсуфьев[36] с женой, тетей Анночкой (Анной Михайловной, рожденной Обольяниновой) и дочерью Лизой жили зимой и летом в своем подмосковном имении Никольском (оно же Обольяниново)[37]. Большой помещичий дом, окруженный парком, с аллеями, столетними деревьями, с церковью, с вырытыми искусственными прудами; около церкви больница, школа, дом для священника, дом для учителей и для медицинского персонала. Во дворе обыкновенные службы: кухня, прачечная, конюшня, помещение для птицы и пр.

Старший сын дяди, Михаил, был в то время председателем уездной земской управы и жил в уездном городе Дмитрове; он очень ревностно относился к народному образованию и постоянно объезжал все школы своего уезда; он часто и подолгу жил с родителями. Второй сын, Дмитрий, в противоположность брату, любил городской образ жизни, общество, развлечения и жил то в Москве, то в Петербурге, а в Никольское приезжал в качестве гостя. Оба они были холостяками; им было в это время более тридцати лет; сестре их Лизе, тоже незамужней, было 36 лет. Это была зима 1893—1894 г. Как я уже говорила, мы осенью переехали из Одессы в Петербург. Дядя, брат моей матери, пригласил нас трех, старших барышень, Алину, меня и Анну, к себе в Никольское на рождественские каникулы. Я была уже на курсах; зимние каникулы на курсах, как и во всех высших учебных заведениях, длились целый месяц. Алина и Анна были ничем не связаны.

Вдруг получаем мы от дяди письмо: «Отложите ваше посещение; ко мне хочет приехать отдохнуть от жизни в Ясной Поляне Граф Лев Николаевич Толстой. Он всегда просит, чтобы в это время у нас не было гостей». Мы приуныли. Но через несколько дней получаем еще письмо; в нем дядя пишет: Лев Николаевич приехал и сказал, что вы, как мои родные племянницы, ему не помешаете: так что приезжайте». От себя дядя добавил: «Только не ведите себя как поклонницы и не приставайте со всякими вопросами».

Можно себе представить нашу радость: не только побывать у дяди, но и повидать самого знаменитого человека того времени! Сестра Алина простудилась (она вообще не была крепкого здоровья) и поехать не могла. Собрались мы с Анной вдвоем. Приехали вечером. В минуту нашего приезда Льва Николаевича не было дома: он ушел побродить один, как он часто любил делать. Как только он вернулся, нас сейчас потащили в переднюю и познакомили с ним. Высокий, весь запушенный снегом, в громадных валенках, с доброй, приветливой стариковской улыбкой – вот каким он остался в моей памяти и на всю жизнь.[38]

Много впечатлений вынесла я из этого моего трехнедельного пребывания под одной крышей с великим писателем. При этом видела я его в исключительной обстановке: одного, с дочерью Татьяной, среди дружественной семьи, где он не чувствовал на себе любопытных взоров толпы, где он мог быть совершенно самим собой. И он именно и был таковым. Вечером, например, он садился играть в винт с тетей, дядей, и не помню, кто был четвертым. Утром вставал довольно рано; все в доме ложились и вставали поздно; тетя пила кофе у себя и выходила только около двух часов дня к обеду. Лев Николаевич не пил ни чаю, ни кофе; ему подавали кашу. Позавтракав, он шел пройтись по саду; и затем – за письменный стол и принимался за свою работу. Он кончал в это время свою повесть «Хозяин и работник»[39].

Видели и слышали его больше всего за обедом и за ужином. Поднимались тогда и философские, и религиозные, и политические разговоры. Мы с сестрой, конечно, не вмешивались. Зато утром мы норовили встать достаточно рано, чтобы присоединиться к его завтраку. Случилось так, что я была с ним одна (сестра проспала); а накануне, за ужином, он излагал свои религиозные взгляды. И вот он обратился ко мне со словами: «Я, может быть, напрасно говорил свои мнения о религии при вашей младшей сестре?» (Сестре моей было 19 лет, но она выглядела гораздо моложе). Я успокоила его, как могла, даже, может быть, не совсем тактично, потому что сказала, что мать наша не боится за нас и не ограждает нас от посторонних влияний. Я была тронута этой заботой о сестре и поняла, как он бережно относился к молодежи.

В разговорах с дядей, с тетей, с Мишей, с Лизой, с доктором и учителями (они столовались у дяди) он не декретировал, а прислушивался к их возражениям, вникал в их мнения, в их мировоззрение, в их психику. Да и не мог иначе: ведь он был не только писателем, но и психологом; он вглядывался в души окружающих людей. Без этого разве мог бы он стать тем художником, типы которого стояли перед нами, как живые люди? Разговаривая о людях, о их поступках, разве нам не случалось говорить: «А вот Стива Облонский сделал же это»; или: «Анна Каренина бросила же сына; значит, это в жизни бывает». И ни мы, ни собеседники не замечали, что мы цитировали не жизнь, а Толстого.

Сколько различных типов дал нам Толстой! И как они правдивы! В этом он – гений; а в его попытках дать правила жизни и отдельным лицам, и обществу, и государству, и даже себе самому он – непрактичный младенец. К тому времени я уже давно перечитала все разрешенные в России его произведения, а там, у дяди, познакомилась и со всеми запрещенными. Они не могли ничего прибавить к его вполне заслуженной славе как великого художника слова.

Хочу записать на этих страницах те несколько мыслей, которые он мимоходом высказывал при мне. Раз, после утреннего завтрака, он предложил мне принять участие в его прогулке. Мы шли по прочищенным от снега аллеям парка. Он стал говорить о музыке: «Музыка представляется мне в виде горы. Подошва горы очень широка; столь же широк и тот слой людей, который понимает народную музыку. Выше идет музыка Бетховена, Моцарта, Шопена, Чайковского, Мендельсона. Число людей, понимающих эту музыку, хотя и не так многочисленно, но все же очень велико; там еще выше идут Вагнер, Лист, Бах; их уже не всякий поймет». (Известно, что Толстой очень любил Бетховена и недолюбливал новейшую музыку). Не помню, каких именно он называл композиторов, но этих, современных ему, он поставил еще выше на своей горе и под конец добавил: «Ну, а на вершине стоит тот музыкант, который только сам будет себя понимать».

Еще отмечу один его разговор с Лизой. С чего он начался, я не знаю. Я вошла в гостиную, когда он поставил вопрос: «Что такое молодость?» – и сам же ответил: «Скажите 15-летней девушке: знаете ли вы, что вы завтра можете умереть? – „Вот вздор какой!“ – ответит она вам. Вот это – молодость». Мне кажется, трудно более кратко и более верно определить столь богатое содержание слова «молодость».

Как-то вечером я заметила отсутствие Тани. На мой вопрос Лиза объяснила, что Таня по вечерам переписывает для отца его черновики. Мне стало жаль ее: мы тут все вместе, а она там одна. (В это время были дома и оба сына моего дяди). Тут пришла мне в голову мысль: а не можем ли мы, Анна и я, тоже переписывать? Таня спросила отца, и предложение наше было принято. До сих пор с гордостью вспоминаю, что и я помогала когда-то Толстому в его работе.

Переписывать его работу было не так легко. Во-первых, почерк, к которому надо привыкнуть, во-вторых, всякие значки и линии, указывающие, куда надо вставить то, что написано им на полях. Хорошо, что работали мы под руководством Тани. Переписывала она его повесть на одну половину обыкновенной ученической тетради; другая половина оставалась для его заметок. Переписывалась его работа не для печати, а для того, чтобы он мог легко и свободно прочесть все те добавки, которые он сделал накануне, и опять испещрить тетрадь новыми переделками. И неутомимая, преданная Таня снова и снова принималась за дело.

Лев Николаевич интересовался не только людьми, но и бытовой стороной жизни. Он никогда не жил в Малороссии, но знал, что там много евреев. Он просил меня рассказать, что я знаю о них. Я провела в Киевской губернии с пяти до одиннадцати лет и, конечно, многого рассказать не могла. Но я попыталась объяснить ему, почему государство не разрешало им селиться на севере и создало так называемую черту оседлости; причем и на юге они не были вполне равноправны, они не имели права приобретать в деревнях и селах недвижимую собственность. Жили они в городах и местечках, где сосредоточивалась торговая жизнь населения. В местечках были лавки, базарные площади с ежедневными или еженедельными базарами; на них устраивались и временные ярмарки. Туда крестьянки бежали продавать яйца, фрукты, холсты своего изделия, чтобы купить себе ниток, иголок, лент, головных платков, ситца; а мужики продавали излишки скота и урожая, чтобы приобрести необходимые для хозяйства орудия производства. Однако живали они и по селам: никто, как еврей, не умел так ловко обходить законы.

Рассказывала я Льву Николаевичу, как моя мать, приехав в этот край, заметила посреди какого-то села домик, под которым виднелись колеса. Оказалось, этот дом принадлежал еврейской семье, жившей в нем из поколения в поколение; дом этот был движимый; он имел дышло; можно было запрячь несколько пар волов и перевезти его на другое место: это была движимая собственность. Вот такой еврей безжалостно эксплуатировал селян, ибо легко доставал от своих родичей мелкий товар и продавал его на месте втридорога. Крестьянину некогда бежать в город; приходилось платить; а в душе затаивалась злоба.

Тот же еврей был и ростовщиком. У кого занять денег? У «жида», как их прозывали в простонародье. Он никому не откажет (в то время крестьянских банков не существовало, о кредитных товариществах и помину не было). Еврей был всюду необходимым лицом; в то же время он и был эксплуататором окружающего населения. И помещики нуждались в его услугах. Два раза в неделю, помню, по понедельникам и четвергам, появлялась еврейская тележка с мясом. Мясо было в те времена недорого: наш поставщик продавал его и нам и крестьянам по девять копеек за фунт.

Как-то раз, будучи в гостях в соседнем поместье, мать узнала, что та хозяйка платит своему еврею по восемь копеек за фунт. Мать просила ее прислать к нам этого поставщика; тот пообещал, но не приехал; так же неудачна была и повторная просьба. Оказалось, что в уездном городе существует так называемый еврейский кагал. Этот кагал, в лице своего главного раввина, распределяет весь уезд на участки, и торговец-еврей, которому отведен один из участков, не может продавать свой товар в соседнем. Этим они сами уничтожали конкуренцию между собой.

Выслушав этот рассказ, Лев Николаевич заметил: «Такое же явление существует и между нашими лесоторговцами». И вот вечером, помогая Тане переписывать повесть «Хозяин и работник», я наткнулась на полях на вставку, как помещик, желавший продать часть своего леса и не сошедшийся в цене с одним лесоторговцем, обратился к другому, но безрезультатно.

Из этого примера видно, что Толстой не выдумывал жизнь, а искал с натуры. Его описания дышат правдой. В своих исканиях «правды Божией» он был правдив и искренен. Он не столько стремился создать что-то свое, новое, сколько хотел сам для себя решить многие вопросы; он до старости лет мучился ими. Эти вопросы вставали перед ним, и он ставил их перед окружающими. Я видела его, искавшего ответа на свои вопросы у моей двоюродной сестры Лизы, я слышала и за обеденным столом, как он внимательно прислушивался к своим оппонентам. Он спорил с ними, как с равными, и они спорили с ним, как с равным.

Сколь далек был его обаятельный образ от личности нашумевшего в то время петербургского салонного проповедника Неплюева! Я была как-то приглашена «на Неплюева». Неплюев[40] изрекал. Окружающие внимали. Они могли ставить вопросы: но обмолвиться своим личным мнением было бы, в полном смысле слова, неприлично, бестактно; это заставило бы хозяйку дома покраснеть за своего невоспитанного гостя. Я молчала и даже вопросов не ставила: мне не был интересен ответ этого человека, до краев переполненного своим самомнением. Молчала я, правда, и за столом у дяди; но там я молчала потому, что мне интересен был спор, были интересны и мысли Льва Николаевича и мысли дяди, тети Лизы, ее братьев или ее подруги по высшим курсам, Матильды Павловны Моллас[41]. При Льве Николаевиче все мыслили свободно. Он ни на кого не давил своими мнениями.

Долго потом в моей жизни я старалась разобраться в его мыслях. Они у него исходили из чувств. Хотя бы его призыв к непротивлению злу. Его чувство отвращалось от всякого насилия. Кому приятно присутствовать при наказании розгами? Кто без ужаса может представить себя свидетелем смертной казни? Я лично с детства радовалась, что я – девочка, а не мальчик, что я не пойду на войну, что я не буду судьей. Но как решить этот вопрос для мужчин? Я – против войны, против смертной казни, даже против какого бы то ни было наказания; но я понимала, что без наказания появится разнузданность. Без войны (оборонительной) – насилие, порабощение. Как же быть? Человечество останавливается в бессилии перед этими вопросами, и не только оно, но и Толстой не мог дать на него практического ответа.

Чтобы доказать неизбежность насилия, оппоненты Толстого приводят такой пример: перед вами разбойник, занесший нож над ребенком; у вас ружье и уменье метко стрелять. Что вы должны сделать? Единственный для меня ответ на это такой: сделай то, что, на твоем нравственном уровне, самое лучшее. Если ты робок, боишься взять на себя грех убийства и отойдешь от греха, то ты покажешь свой эгоизм: предпочел спасение своей души спасению жизни ребенка (есть такие люди). Если ты боишься нести последствия за убийство и отойдешь со словами: «Моя хата с краю, ничего не знаю», то ты недостоин имени человека. Если ты готов поставить свою жизнь на карту, имея в виду лишь жизнь ребенка, то убей разбойника. Но если ты святой отшельник, тебе страшна не смерть ребенка, а грех разбойника; и тогда скажи ему: «Остановись! не надо греха»! И слова эти могут быть действенны. Они действенны, когда они искренни.

А что они бывают действенны, я могу привести факт. Моя знакомая, замужняя женщина, была вечером на кладбище и оказалась во власти только что выпущенного из тюрьмы. (В Одессе тюрьма расположена рядом с кладбищем). Она лежала, брошенная им на землю. Она стала крестить его и говорить: «Не надо греха! не надо греха!» Он оставил ее и ушел. Она была глубоко верующим человеком. Она была то, что называется «не от мира сего». А он? Он был в эту минуту, когда напал на нее, во власти диавола. Тот крест, который она налагала на него, и слова, обращенные к его совести (она верила в его совесть), заставили его отказаться от своего злого умысла. Ну, а если бы кто-нибудь из нас, маловеров, оказался в таком же положении и стал бы крестить нападающего и слова эти говорить – ничего бы не помогло, потому что мы думали бы о своем спасении, а не о спасении его души. Чтобы действовать как святой, надо быть им, а не рядиться в него.

А вот другой случай, где вряд ли и Толстой осудил бы насилие. В начале революции озверевшая группа солдат избивала еврея. Это случилось на вокзале. Молодой офицер, сильный, рослый, богатырского сложения, кинулся один на десять человек, разбросал их в стороны и спас еврея. Кругом было много народа, и никто не посмел вмешаться. А он посмел. Он был не физически только, но и морально выше этих робких зрителей. Он был молод и верил в правоту своего дела. Он не задумываясь пустил в ход свою силу, свои кулаки. И хорошо сделал.

Нельзя выводить одно общее правило для всех людей. Каждый должен делать «свое лучшее», поступать по своему лучшему побуждению. Надо раньше быть святым, а потом поступать, как святой; а не наоборот: поступать, как святой, чтобы стать святым – плохой рецепт. Будем же и воевать, и судить, и наказывать, лишь бы война имела целью оградить слабого, а не напасть на него; лишь бы суд и наказание не исходили из чувства мести.

Лев Николаевич искренне желал облагородить человечество. Но его ошибка была в том, что он стал издавать наружные правила жизни. Можно питаться растительной пищей, самому убирать свою комнату (не эксплуатируя чужого труда), носить войлочную обувь вместо кожаной, для которой надо убить животное. Все это проделать легко, но это не поможет нам стать внутренне лучше, чем мы были. Толстой ставил вопросы ярко, как гений, а отвечал на них как человек. Не будем же укорять его в последнем, а преклонимся перед его умением ставить эти вопросы. Глубоко ответил на них апостол Павел в своем Послании к Филиппийцам (3,16): «До чего мы достигли, так и должны мыслить и по тому правилу жить».

На этом я закончу эту главу – знакомства моего с интереснейшим человеком 19-го столетия.

Недели через три я возвращалась в Петербург (сестра моя осталась еще в Никольском) и везла к редактору уже законченную повесть «Хозяин и работник». Ехала я ночным поездом и, конечно, спать не могла: слишком боялась за целость моего чемодана, вмещавшего столь драгоценную рукопись.

16. Лиза Олсуфьева

Хотя я закончила предыдущую главу моим отъездом из Никольского, но я мысленно еще раз вернусь туда, чтобы описать столь любимую мною (да и не только мною, а всеми знавшими ее) мою двоюродную сестру Лизу. Познакомилась я с нею, когда мне было лет пять-шесть, а ей семнадцатьвосемнадцать.

Это было время нашего первого временного приезда в Петербург к деду Мейендорфу (Егору Федоровичу (см. гл. 3)). Брат матери, дядя Адам, с семьей и с матерью своей, то есть нашей бабушкой, жил тогда там, и мать часто с большой радостью навещала их. Когда она приводила и нас, Лиза всячески забавляла нас, малышей. Поиграв с нами в жмурки или пятнашки, она затевала сидячую игру в бирюльки или блошки, чтобы перед отходом домой мы не были разгорячены. Раз как-то она из нас, детей, устроила живые картины: нарядила нас, усадила и позвала старших смотреть на нас. Эта игра мне не особенно понравилась. Главное, меня поразила нелогичность названия: картины назывались живыми, а нам велели сидеть и не двигаться, как мертвым.

Во время этого первого знакомства с Лизой я уже чувствовала ее нежность и ласку. Но ласка ее не заключалась в поцелуях, объятиях, прижиманиях. Нет. Она у нее выражалась взглядом и улыбкой. Этим ласковым взглядом и радостной улыбкой она награждала и взрослых и продолжала награждать ими людей и тогда, когда и сама стала взрослой. Вторично я видела ее в Крыму в 1885 году; мне было пятнадцать лет, ей уже двадцать семь. (Наше пребывание около Ялты я уже описала в одной из первых глав моих воспоминаний). Была она небольшого роста, вернее сказать, малого, плотная, коренастая, всегда бодрая, всегда веселая.

Фото 33. Елизавета Адамовна Олсуфьева (1857—1898)

Жили они тогда верстах в двадцати на восток от Ялты, а мы на запад в сорока верстах. Виделись мы не часто. Раза два они приезжали нас навестить, а раз мы отправились (отец, мать и восемь человек детей) к ним в Гурзуф на целый день. Мы, детвора, бегали по окрестностям, лазили по скалам, а она хлопотала дома, чтобы вкусно и сытно прокормить всю эту ораву. Я была девочка, а она «большая». Я ее тогда очень полюбила, но полюбила извне.

Когда же в 1894 году я, как только что рассказала в предыдущей главе, провела три недели в гостях у дяди зимой, мне было уже двадцать четыре года, а ей за тридцать шесть лет, и тут у нас было уже больше общих интересов. Она уже разговаривала со мной, как со взрослой, и я лучше могла присмотреться к ее духовному облику. Она по-прежнему глядела снизу вверх своим умным, откровенным, красивым лицом, всегда покрытым ярким, здоровым румянцем, смеялась по-прежнему молодым, звонким смехом, и по-прежнему была окружена какой-то исходящей от нее атмосферой тепла и любви. Эту атмосферу чувствовали не только родственники, но и посторонние.

Как-то утром она позвала меня пройтись с нею «по хозяйству». Я не очень-то интересовалась хозяйством и думала даже, может быть, я буду стеснять ее или ее подчиненных своим присутствием. Но я скоро увидела, что, куда бы она ни приходила, у всех, находящихся в комнате, являлась какая-то радость на лице. Приветствия с обеих сторон были самые искренние. Разговоры с деловых быстро переходили на личные; у одной она спрашивала, вернулась ли уезжавшая куда-то ее сестра; у другой – помогло ли от кашля ее матери прописанное доктором лекарство; у прачки она осведомилась, выдали ли ей добавочное мыло, о котором она просила вчера. Видно было, что она была в курсе интересов каждого. Пошли мы с ней навестить и старушку (прежнюю служащую), уже дряхлую и жившую на покое. И мне, бывшей всегда немного застенчивой, оказалось совсем ловко и приятно ходить с ней по этим чужим, незнакомым мне людям. Так же ловко и весело мне было танцевать у них на так называемом всесословном балу. Уносился стол прочь из их громадной столовой, и собирались все живущие в усадьбе, начиная с доктора, учителей, управляющего и кончая кучером, дворником, водовозом, поваренком и, конечно, всем женским персоналом, до последней, принанятой крестьянской девочки-подростка. Такой бал устраивался у них регулярно каждую зиму. Играла музыка, было шумно, весело и непринужденно. Конечно, этой непринужденности все обязаны были радушной хозяйке, вдохновительнице и устроительнице, Елизавете Адамовне.

Это был конец либерального XIX века. Дядю, тетю и их детей никто из этих обывателей не величал графами, графиней, графинюшкой, а все звали по имени и отчеству: Адам Васильевич, Анна Михайловна, Елизавета Адамовна, Михаил Адамович и Дмитрий Адамович. В минуту, когда я пишу эти строки, никого из них уже нет в живых, а так как никто из детей дяди не был замужем, ни женат, то нет и внуков; вся семья ушла в вечность, оставив в сердцах знавших ее любовь, которую эта семья распространяла кругом себя на земле.

Второй раз побывала я в Никольском в мае месяце 1896 года. Как красивы в это время года виды, окружающие усадьбу! Только что зазеленевшие березы на фоне темных хвойных деревьев! Этот раз я была в сопровождении моих трех сестер (младших), им было тогда одиннадцать, пятнадцать и семнадцать лет. Как-то раз Лиза устроила прогулку в лес по-деревенски: запрягли телегу, взяли корзины для грибов; но вдруг мать ее, тетя Анночка, запротестовала; ей показалось, что в телеге ехать опасно, что может что-нибудь случиться, что порученные ее опеке дети могут пострадать. Но Лиза умела успокаивать нервы матери, и мы поехали. При этом Лиза распорядилась: «Скажите там всем девушкам, если кто-нибудь уже справился со своим делом и хочет ехать в лес, пусть приходит». Пришли две: одна постарше, другая молоденькая. Лиза всегда стремилась сделать удовольствие возможно большему числу людей.

Приходилось мне видеть Лизу задумчивой, даже грустной, но раздраженной, рассерженной – никогда. Она являла собой созвучный мажорный аккорд, без диссонансов, без фальшивых нот. Но как недолго звучал этот красивый аккорд! Едва ей минуло сорок лет, как она схватила где-то скарлатину, и через четыре дня ее не стало. Это было осенью 1896 года.[42] Я поехала на ее похороны. Это было мое третье и последнее посещение Обольянинова-Никольского. Потеря ее отозвалась глубокой, долго не заживавшей раной в моей душе. Вспоминается слово, сказанное батюшкой при ее погребении. Он говорил, что всякому рождающемуся в мир человеку поручено внести в жизнь свое «слово» и что вся жизнь человека и есть это слово. Лиза сказала свое слово: ее слово было «радость».

«Закатилось мое солнышко», – сказал огорченный до глубины души ее осиротевший отец. Она именно была солнышком, согревавшим и освещавшим всех вокруг себя.

17. Швейцария

В том же 1896 году летом мне удалось побывать в Швейцарии. Двоюродная сестра моего отца, Ольга Алексеевна Шафгаузен-Шенберг-Эк-Шауфус после смерти своего мужа[43] каждый год ездила за границу, чтобы там, вдали от домашних хлопот и многочисленных знакомых, предаваться, в сравнительном одиночестве, лицезрению красот природы и тем успокаивать свою грусть. Ездила она обыкновенно со своей племянницей, Марусей Левшиной. Почему-то в это лето Маруся не могла ее сопровождать, и тетя предложила моей матери взять с собой меня. (Она была уже старенькая, и ей была необходима молодая спутница). С восторгом приняла я это предложение. Это было мое первое посещение Европы. Все расходы были на ее счет.

Тетя никогда не ездила ночью. Мы ехали днем, на ночь останавливались в какой-либо гостинице и на следующий день продолжали свой путь. Таким образом, без всякого утомления, мы добрались до небольшого швейцарского городка Рагац, лежащего в горах, в очень красивой местности, с видом на Юнгфрау и на весь альпийский хребет. Расположен был Рагац около горячего горного источника. Источник этот протекал мимо искусственного, очень большого бассейна, в котором была проведена и холодная вода. Купаясь в этом бассейне с проточной водой, можно было подплывать и к его горячей части и к более прохладной, что я часто и проделывала. (Тетя брала там же лечебные теплые ванны).

Но главное мое удовольствие во время пребывания в Рагаце заключалось в моих утренних прогулках. Тетя отпускала меня на все утро с одним только условием – не опаздывать к обеду. Это условие я свято исполняла, понимая, что, раз тетя ездила туда для успокоения нервов, то тревожить ее нервы я не должна была – ни в коем случае. Меня, конечно, тянуло в горы, вверх. Не буду перечислять те вершины, на которые я взбиралась медленным шагом и с которых бегом спускалась вниз, чтобы не заставлять тетю ждать меня хотя бы одну минуту. Раз как-то поднялась я на открытое плоскогорье, красота и ширина картины, представшей предо мной, заставила меня пережить слова Лермонтова: «И счастье я могу постигнуть на земле, и в небесах я вижу Бога». (Из стихотворения «Когда волнуется желтеющая нива…»).

Другой раз я оказалась высоко над рекой, которая струилась около Рагаца. Она протекала в ущелье, между скалистыми берегами, нависшими над ней. В том месте, где я находилась, ее совсем не было видно. Надо было вплотную подойти к обрыву. Я подошла, но она все же была скрыта, тогда я схватилась рукой за растущее там молодое дерево и, вытянувшись, заглянула в пропасть. Я достигла своего, то есть увидела струю воды. Но овладевший мною страх был так велик, что я сначала медленно попятилась назад и только уже на довольно далеком расстоянии повернулась спиной к опасности и бросилась бежать.

Вообще я была не очень осторожна: ходила не по указанным дорожкам, а так, прямо, куда глаза глядят. Надо сказать, что в милой, любезной Швейцарии все было приспособлено для туристов. С большой дороги, например, в сторону вела меньшая; на ней столб с тремя дощечками: одна красного цвета с надписью: «развалины такого-то замка», другая – желтого с названием какого-нибудь горного «кафе», третья – синего и т. д. Дальше дорожка разветвлялась и одно разветвление носило один цвет, другое – два других, уже без названий. Я пользовалась этими знаками, чтобы доходить до заранее намеченной цели, но любила иногда побродить и просто без дорожек.

Однажды я заметила вдали, на обрыве, большой, незнакомый мне, очень красивый цветок. Я направилась к нему. (Я всегда возвращалась домой с букетом цветов, часто мне не знакомых, но знакомых тете). Путь мой к этому цветку оказался вдруг пересеченным чрезвычайно низеньким, ниже колен, заборчиком. Я удивилась. Для кого такой низкий забор? Любая овца с легкостью переступит через него. Не задумываясь долго, я перешагнула через это препятствие и направилась к соблазнительному растению. И вдруг из под моих ног посыпался песок, а потом более крупный гравий. Тут я поняла, что забор ограждал от опасности более послушных, чем я, европейцев и что вызванное мною, свободолюбивою россиянкой, маленькое движение почвы могло окончиться грандиозным обвалом. Цветок я все-таки сорвала и быстро отступила на прочную землю. Все окончилось благополучно: обвала не произошло.

После обеда и краткого отдыха тетя заказывала экипаж, и тогда мы совершали с нею более дальние прогулки. Иногда мы садились с ней в ползущие вверх по горам вагонетки и достигали очень больших высот. Милая тетя (теперь уже покойная)! Знает ли она, как я благодарна ей до сей поры за удовольствие, которое она мне доставила тогда? Рассказать словами красоту и симпатичность швейцарских видов, конечно, нельзя: их нужно видеть. Что касается самих швейцарцев, то я в восторге от них не осталась. Приехавши, я попросила молодую служанку в гостинице отправить мою телеграмму и, не знакомая еще со швейцарской монетой, я спросила ее, сколько она заплатила и сколько ей дали сдачи. Она ответила мне, что она и не считала, и не знает.

В Швейцарии обязательно семилетнее посещение школы. Наши деревенские дети, пробывшие какие-нибудь два года в школе, куда более расторопны в умении отдать отчет в деньгах. Другой раз, разговорившись во время прогулок с местной попутчицей, я сказала ей, что приехала из такой страны, где никаких гор нет, где вся земля плоская (новороссийские степи около Одессы). Она посмотрела на меня с таким удивлением и с таким видимым недоверием, что я опять вспомнила ее семилетнее сидение в школе. Еще раз я шла по городку (или селению) и спросила у идущего в том же направлении крестьянина, отчего у них днем горят электрические фонари. Он ничего не ответил. Я подумала, что он не понял меня или не расслышал. Но вот, пройдя шагов сто, он обернулся ко мне и сказал: «Это для того, чтобы не зажигать их». Время, протекшее между вопросом и ответом, показало мне, насколько швейцарец «тиходум». Не мудрено, что и с семилетним сидением в школе он не может угнаться за нашим деревенским двуклассником.

Мы пробыли в Швейцарии шесть недель. На обратном пути мы проехали по железной дороге по долине реки Инн. Трудно вообразить себе чтолибо красивее и грандиознее той панорамы, которая как бы проходила перед нашими взорами. Обращенная в эту сторону часть вагона состояла из коридора, стенка которого была сплошное стекло. Все пассажиры, выйдя из своих сидячих отделений, стояли и смотрели. Я думаю, что я простояла по крайней мере часа четыре не отрывая глаз от этих красот. На переднем плане величественный Инн, а за ним то свергающиеся с неимоверной высоты водопады, то нагроможденные друг на друга скалы, то темные леса, доходящие до нависших над ними туч, то светлые зеленые поляны с пасущимися стадами. Одним словом, ни в сказке сказать, ни пером описать! Слава Творцу, давшему нам глаза, способные любоваться этими дивными картинами, и сердце, умеющее чувствовать красоту и наполнять душу хвалой к Создателю мира! «Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе!»

Приехавши в Вену, мы провели там несколько дней. Я могла там многое повидать. Бегала по музеям, осматривала храмы, любовалась величественным собором Св. Стефана – образец старинной готической постройки; забралась и в усыпальницу с гробницами королей и королев, украшенными старинной скульптурой. Нас, туристов, водил туда по группам монах. Мне захотелось еще раз послушать его пояснения, еще раз рассмотреть виденное и, когда он выводил эту группу, чтобы привести новую, я незаметно стушевалась и осталась одна в этом подземелье. Я слышала, как захлопнулась выходная дверь. «А вдруг это последняя группа?» – подумала я с ужасом. Но нет: дверь снова открылась, и тот же монах повел следующий десяток людей. Монах, видимо, заметил меня: на следующий день я встретила его на улице, и он, улыбнувшись, поклонился мне.

Один из дней, проведенных нами в Вене, пал на воскресенье, и мы пошли с тетей к обедне в православный храм. Тут на меня нахлынуло чувство любви к родине, чувство, что я дома. Я совсем не ожидала силы этого чувства. Будучи в чужих местах и интересуясь всем тем новым, что меня окружало, я вовсе не скучала по России, я и не тянулась к ней и, быть может, и не вспомнила ее. А тут вдруг – знакомые молитвы, привычные возгласы, русское хоровое пение! Я насилу удержалась, чтобы не расплакаться. Я оглянулась на стоящую рядом со мной тетю: у нее тоже блестели слезы на глазах.

Второе ощущение родины я почувствовала в вагоне, когда мы переезжали границу и когда бригада немецких кондукторов сменилась бригадой русских, заговоривших с нами по-русски и потребовавших с нас наши русские проездные билеты. Все вдруг переменилось, как в театре при перемене декораций. И форма у кондукторов русская, и лица русские, и выражение лиц русское. Все свое, родное, привычное. Какое счастье? Какая радость? До этой радости я теперь уже не доживу. А если бы и дожила, она не была бы такой яркой, какой была тогда; на старости лет все наши переживания очень тусклы и бледны по сравнению с теми, которые мы испытывали в наши более молодые годы.

18. Свадьба сестры Алины

Фото 34. Алина (Александра Федоровна Мейендорф) невестой. Одесса, 1896

1896 год был для меня годом знаменательным: в начале его – знакомство с Толстым; летом – поездка за границу; и, наконец, осенью – свадьба моей старшей сестры Алины (Александры). Я была еще в Швейцарии, когда сестра моя, по народному выражению, заневестилась. Семья наша проводила это лето в Одессе, на даче. Я уже писала раньше, что мои родители не желали этой свадьбы из-за болезненности Коли Сомова и долгое время избегали Одессы. В этом году, однако, решили, что молодое увлечение уже прошло, и снова поехали к морю. Но оказалось не так – и Алина стала невестой. Ей было уже двадцать семь лет, и родители не могли уже протестовать против ее желания. Милый дядя Адам приехал к нам с Лизой из Москвы на эту свадьбу. Свадьба состоялась 27-го сентября. Погода была еще настолько теплая, что обед был накрыт в саду под открытым небом, с чудным видом на море.

Чтобы присутствовать на свадьбе, мне пришлось пропустить те два экзамена, которые я должна была сдать осенью, чтобы перейти с третьего курса на четвертый (он же и последний). Но свадьба самой близкой мне сестры и расставание с ней были для меня важнее скорого окончания Высших курсов, и я осталась на третьем курсе на второй год. С выходом Алины замуж я потеряла как бы свою половину. Слово «мы» лишилось для меня одного из своих смыслов: для меня «мы» значило – «Алина и я». Слушая за ближайшей после свадьбы обедней молитву «Отче наш», я вдруг заметила, что при словах «остави нам долги наша» я должна думать о всех грешных людях на свете, а я до сих пор думала только о себе и Алине.

После венчания, она поехала с мужем прямо к нему в то захолустье, где он служил тогда земским начальником, на маленькую железнодорожную станцию Голту, недалеко от Одессы.

Фото 35. Николай Сергеевич Сомов, Александра Федоровна (Алина) Сомова и их дети Котик и Сергуша

На следующий год, весной, проездом из Петербурга в Одессу, я посетила ее там и провела у нее около недели, а в июле она приехала с мужем к нам на дачу и под руководством матери родила у нас своего первенца, Николая. В отличие от отца его стали звать не Колей, а Котиком.

19. Каменный остров

В 1898 году, весной (я в это время держала выпускные экзамены на Высших курсах), отец мой получил другое назначение. Свою должность помощника генерала Оттона Борисовича Рихтера (См. пояснение в главе 13 про Оттона Борисовича Рихтера.) ему пришлось уступить своему помощнику Мамонтову, сам же он, получив чин генерал-лейтенанта, стал почетным опекуном Павловского Института благородных девиц Ведомства Императрицы Марии Федоровны, находившегося в Петербурге[44]. Плохо было то, что при этом он лишился казенной квартиры. Для нашего многочисленного семейства вопрос квартиры в Петербурге был очень труден. Квартиры были страшно дороги. О квартире в городе и думать было нечего. Стали искать за городом. Но и это было нелегко.

Наконец мать моя наткнулась на Каменном острове на дачу с печами во всех комнатах, то есть с возможностью жить там зимой. Однако хозяин ее, богатый коммерсант Нейшеллер, ответил, что, т.к. ген. Адлерберг нанимает у него эту дачу на летний сезон уже подряд 16 лет и платит те же гроши, что 16 лет назад, то ему, Нейшеллеру, неудобно отказать ему. Другое дело, если бы он мог продать дачу моим родителям. И вот тут пошли у нас всякие выкладки и расчеты: можем ли мы купить эту дачу? Нейшеллер согласился получить при продаже только половину ее стоимости, а остальное получать ежегодными взносами в продолжение десяти лет. У родителей не было капитала даже на первую половину. Надо было занять на стороне. Часть этой суммы дал дядя Адам Олсуфьев, брат матери; другую часть – очень небогатый, но хорошо знавший нас (и потому уверенный в нас) Сергей Александрович Вонлярлярский[45].

Оказалось, что, если отдавать дачу на лето в наем (а цены на летние дачи были высоки), то ежегодное погашение Нейшеллеру, плюс проценты по занятым долгам, и даже плюс расход по содержанию дворника, настолько мало превзойдут сумму, полученную с летних жильцов, что эта разница будет меньше, чем плата за самую дешевую плохонькую квартиру. Дача была куплена. И какая дача? Нарядная! Просторная! Удобная! Жили мы в ней, конечно, только зимой и должны были смываться на лето. Каждую весну были волнения: найдутся ли жильцы? И масса возни при сдаче ее с мебелью. Что же представлял из себя Каменный остров? И где он находился? Нарядная часть Петербурга, со своими дворцами, соборами, музеями и государственными учреждениями, находилась по левой, южной стороне Невы. С правой же, северной стороны ее (идя с востока) располагались Выборгская сторона, Петербургская сторона с Петропавловской крепостью и Васильевский остров. Каменный остров находился на север от Петербургской стороны, между двумя рукавами Невы, Большой и Малой Невкой. Через Неву к Петербургской стороне вел Дворцовый мост. От Дворцового моста до Каменного острова и дальше шел по прямой линии длиннейший Каменноостровский проспект. Наша дача была расположена по левую сторону этого проспекта, шагах в ста пятидесяти от него после моста, пересекавшего Большую Невку.

Каменный остров не был той окраиной города, где ютится беднота. Наоборот, это было нарядное, благоустроенное дачное место. Крупные участки земли с красивыми постройками служили украшением этой местности. Дороги, проходившие мимо дач в различных направлениях, были вымощены и хорошо содержались. Каждая дачка была окружена садом со старыми деревьями и с цветниками. Был на Каменном острове дворец принцессы Елены Георгиевны Альтенбургской[46], принадлежавший когда-то императору Александру I. Его кабинет оставался в нетронутом виде. Было на Каменном острове много дач, принадлежавших петербургской знати последнего времени. Все они съезжались туда летом. Зимой остров замирал.

Фото 36. Дача Мейендорфа, купленная у Нейшеллера на Каменном острове. Здание «разобрано» в 1968 году

Находясь между двумя церквами, он примыкал западной своей частью к Елагину острову, который на взморье Финского залива образовал мыс, носивший название Стрелки. Весной и осенью, когда солнце заходит около семи, восьми часов вечера, богатые жители Петербурга ездили в своих экипажах на Стрелку любоваться закатом. В те времена способом сообщения по Петербургу для небогатых людей служили «конки», то есть вагоны, везомые по проложенным рельсам парой или тройкой лошадей. Такая конка ходила в наши края по Каменноостровскому проспекту. Езды к нам от города на конке было минут пятьдесят, на извозчике – тридцать пять, на своих лошадях – минут двадцать—двадцать пять. Конка эта, дойдя до нас, шла дальше, переезжала по мосту Малую Невку и доходила, уже на материке, до пригорода, называвшегося Новой Деревней. Это было место жительства цыган, осевших в Петербурге. Название Новая Деревня встречается в старинной детской песенке, которую, благо я ее помню, я приведу здесь для любителей старины и народного творчества (фольклора):

Ты поедешь, моя радость, в Новую Деревню,

Ты увидишь, моя радость, великое чудо:

Козел муку сеет, коза подсевает,

А барашки – круты рожки в дудочки играют.

А сорока-белобока пошла танцовати,

А вороны-стары жены стали примечати.

А синичка на поличке ногою-то топ-топ!

А совища из углища глазами-то хлоп-хлоп!

Мелодия этой песенки соответствует мелодии «Во саду ли, в огороде».

На Каменном острове, направо от проспекта, находилась маленькая церковь из красного неоштукатуренного кирпича. Она называлась красненькой, а также цыганской (цыгане, издавна уже православные, ходили именно в эту церковь). Туда же и мы стали ходить к обедне по воскресеньям и праздникам. Старенький священник привлекал многих в этот храм своими простыми, но глубокими проповедями, доходившими до самого сердца.

* * *

Служба отца требовала от него посещения в различные часы дня вверенного ему учебного заведения. Эти посещения не носили регулярного характера. Когда он должен был ехать в город, к нему, конечно, присоединялись и мы, дети. В то время только младшая сестра Эльвета еще не окончила гимназию и ежедневно ездила туда на конке. Каждый из нас остальных ехал с отцом по своим различным делам: кому хотелось посетить выставку картин, кому навестить знакомых, кому побегать по магазинам и т. д. Когда желающих было много, то запрягалось парой лошадей «ландо» (четырехместный открытый экипаж). Кучеру говорился заранее обдуманный маршрут, и он развозил нас по Петербургу, выпуская на том или другом углу кого-нибудь из членов семьи.

Надо сказать, что все мы, начиная с отца, были очень рассеянны (мать составляла исключение). Были мы также очень общительны, не только с посторонними, но и между собою (оба эти свойства остались у нас до старости лет). И вот раз подвез нас кучер к какому-то углу и остановился, а мы сидим оживленно разговариваем и долго не замечаем, что мы не едем, а стоим и что никто из нас не вышел. Наконец заметили. Переглядываемся. Спрашиваем кучера. А он отвечает: «Ольга Федоровна сказала мне остановиться около почтового ящика». Тут Ольга очнулась, выскочила из экипажа, опустила в ящик письмо, и мы поехали дальше.

Когда отец ехал один или вдвоем, то запрягали в пролетку нашего рысака Сокола. (Рысаки – это порода крупных, но легких, красивых лошадей с широким размашистым шагом и очень быстрым ходом. Россия славилась своими рысаками). Мой брат Валя, восхитившись как-то раз быстрым ходом Сокола, воскликнул: «Вторая лошадь в Петербурге!» – «Кто же первая?» – спросили мы его. – «Первых много», – ответил он не задумавшись.

Когда родители решили купить эту загородную дачу, наши родственники и знакомые стали жалеть нас, едущих, как им казалось, в изгнание. Милая, сердечная тетя Надя Левшина, большая приятельница моей матери, прямо напала на нее. «Что ты делаешь, Маша? – говорила она. – Ведь вы будете там совсем одиноки! Кто поедет к вам в такую даль?» Но она ошиблась. Наши петербургские знакомые тоже имели лошадей, и прокатиться за город, да еще хлебнуть вкусного чаю с домашними булочками, приправленными нашим всегдашним весельем, стало для них лишним развлечением в жизни. Гостиная матери по средам, то есть в приемный день, была так же полна, как в Петербурге.

* * *

Весной 1898 года я окончила Высшие курсы. Но настоящей любви к науке у меня не было. Я удовлетворилась полученными знаниями по высшей математике и физике и, с одной стороны, ушла в жизнь окружавшей меня семьи, а с другой, заинтересовалась педагогической деятельностью. С ранней молодости я обучала грамоте всякую неграмотную поступавшую к нам прислугу. Летом в имении собирала по вечерам всех работавших в саду девушек и хлопцев, и к осени они уже умели читать. По окончании курсов моя педагогическая деятельность началась с того, что я подготовила двух сестер (Ольгу и Катрусю) и одну двоюродную (вторую дочь дяди Богдана – Маю) к сдаче экзамена на аттестат зрелости, дающий право преподавание в школах. Кроме того, я стала заниматься в близлежащем приюте, обучая детей арифметике и русскому языку.

Но даровые любительские уроки меня не удовлетворяли: я уже давно замечала, что ни берущие их, ни я, дающая, достаточно серьезно на них не смотрят. Так, например, когда мне понадобилось по делам куда-то выехать на целый месяц, я бросила занятия в приюте. Не будь я даровой учительницей, кто-либо из сестер или братьев заменил бы меня в моей деловой поездке. Поэтому, когда директор Высших женских курсов предложил мне взять место преподавательницы математики в старших классах Кронштадтской Александровской женской гимназии, то это предложение меня очень обрадовало.

В этом году впервые женщины были допущены к преподаванию в старших классах женских гимназий. Попечитель Петербургского учебного округа ввел это в виде опыта. Опыт удался, и скоро это разрешение распространилось на всю Россию.

Предложение Кронштадтской женской гимназии я получила не с начала учебного года (то есть не с 1 сентября), а в конце октября, когда занимавший это место преподаватель должен был неожиданно оставить должность. К этому времени мои бывшие товарки по курсам были уже все на местах, я одна была свободна; это и сыграло роль в моей судьбе. Жила я тогда на Каменном острове вдвоем с моей младшей сестрой Эльветой, девочкой-гимназисткой. Вся остальная семья была еще в имении. Началась у меня переписка с родителями. К моему удивлению, они определенно воспротивились этой моей «затее» и всячески старались меня от нее отговорить. Говорю «с удивлением», потому что и мать, и отец были всегда очень самостоятельны в своих взглядах на жизнь, никогда не считаясь с тем, как посмотрит на это так называемое высшее общество. Так, например, пять лет тому назад они нисколько не были против моего поступления на курсы. Когда, готовясь к переезду в Петербург, мы были еще в Одессе, моя мать прочла в газете объявление о предметах, которые будут читаться на Высших курсах, и, зная мою любовь к математике, сама спросила меня, не желаю ли я поступить на эти курсы. Я сразу согласилась. Отец мой, бывший уже в Петербурге, лично пошел, по моей просьбе, в канцелярию курсов и записал меня в число слушательниц. Это было столь мало обычно в то время, чтобы генерал записывал свою дочь в курсистки, что меня приняли, невзирая на отсутствие золотой медали в моем аттестате. Тяга женщин к высшему образованию была так сильна и количество получаемых со всех концов России прошений так велико, что, как правило, принимались только медалистки.

Итак, чтобы поступить на курсы, мне не пришлось добиваться родительского разрешения, мое желание учиться, приобретать знания им было понятно. Но затея стать простой платной учительницей будучи состоятельной, отнимать хлеб у той, которая в нем нуждается, им была совсем непонятна, и они стали письменно усиленно отговаривать меня от этого шага.

Однако я не посчиталась с их советами (мне было тогда 28 лет) и поступила по-своему. Практически это было очень нелегко. Переехать в Кронштадт и оставить четырнадцатилетнюю сестру одну я не могла. Приходилось каждый день проделывать путь в Кронштадт и обратно, то есть вставать очень рано, доходить до станции железной дороги, которая в полчаса довозила меня до пристани, и оттуда плыть около часа по Финскому заливу до острова Котлина, на котором стоит Кронштадт. Облегчением было то, что уроки были сосредоточены со вторника до пятницы, то есть всего на четыре дня в неделю. Такую напряженную работу пришлось тянуть недели две-три, пока семья не приехала наконец из деревни; тогда я могла, наняв комнату в Кронштадте, проводить рабочие дни там, а свободные – дома. Преподавать мне было и легко и интересно. И дело шло. Так закончился 1899-й год.

* * *

В январе 1900 года, во время моих рождественских каникул, я съездила с матерью в Одессу, к сестре Алине Сомовой, которая просила меня быть крестной матерью ее второго сына, Сергея.

Фото 37. Наталия Николаевна Мейендорф, урожд. Долгорукова (Наленька), жена Юрия (1882—1912)

В феврале этого года старший из моих братьев, Юрий, стал женихом прелестной семнадцатилетней Наленьки, княжны Долгоруковой, недавно потерявшей своего отца, кн. Николая Дмитриевича. Братья ее отца, близнецы Павел и Петр, были известными в то время общественными деятелями, принадлежавшими к конституционно-демократической партии, и впоследствии были членами Государственной Думы. Покойный отец Наленьки был предводителем дворянства Черниговской губернии. Мать невесты, Мария Павловна, рожденная княжна Голицына, была очень богата. Наленька была ее старшая дочь. Кроме нее, были два брата, Дмитрий и Владимир. Княгиня Мария Павловна хотела, чтобы свадьба ее дочери надолго осталась в памяти ее черниговских знакомых, и она устроила свадьбу в своем родовом имении Тополи Новозыбковского уезда.

Нельзя не остановиться на описании этой свадьбы. Кроме родственников с обеих сторон и знакомых друзей из обеих столиц, были созваны все черниговские соседи и сослуживцы покойного князя. В большой помещичьей усадьбе, с многочисленными службами и флигелями, нашлось место для всех. Гости съезжались за два и даже три дня до венчания. Свадьба была утром, непосредственно вслед за обедней; затем обед. После обеда на площади угощение для крестьян, с музыкой и народными танцами. После этого, уже под вечер, молодые отбыли в другое, принадлежащее им, имение, а гостям был предложен ужин в саду, под деревьями старого парка. Стол представлял собой беспрерывную цепь столов, опоясывающих большую группу высоких тенистых деревьев. Все это было ярко освещено висящими на деревьях цветными фонарями. Электричества в те времена по деревням еще не было. Каждый гость находил на указанном ему месте свое имя. Около каждого прибора лежали цветы. На следующий день гости стали разъезжаться.

Если я остановилась на описании этого великолепия и красоты, то отнюдь не для того, чтобы показать, какие бывали свадьбы в конце XIX столетия, наоборот, таких барских затей уже давно не было. Это анахронизм. Бывали они в XVIII столетии. Ими славилась когда-то наша матушка Россия.

Этим счастливым событием закончились те тридцать лет моей жизни, во время которых мне не пришлось встречаться со смертью моих близких. Была, правда, смерть жившей у нас бабушки (мать матери), но я была мала; мне сказали, что теперь бабушка уже не страдает, что ей хорошо там, на небе, и я была довольна. Умер и дедушка (отец отца), но умер где-то далеко, в Петербурге; притом я его почти не знала. Только с наступлением нового XX века пошли у нас в семье тревоги, потери и горести.

20. Тревоги и горе

В то время не только у нас за городом, но и в самом Петербурге не было канализации. Если не ошибаюсь, ее не было еще и в Москве. Устроить канализацию в Петербурге было трудно. Петербург стоит почти на уровне моря, и это не дает возможности поставить трубы достаточно наклонно для вывода нечистот. Вот причина тому, что в Петербурге брюшной тиф не переводился.

Весной 1901 года у нас захворали тифом сестра Катруся и брат Юрий, живший тогда со своей семьей в сотне шагов от нас, на даче принцессы Альтенбургской. У Юрия тиф был очень сильный; у Катруси более легкий: она стала уже поправляться. Так как дача была уже сдана на лето, то Катрусю, с согласия докторов, перевезли к Юрию; жена его Наленька, с годовалым сынком Николаем, переехала в город, к матери, а моя мать стала досматривать за обоими больными. У каждого из них дежурили, кроме того, сестры милосердия.

Вдруг у Катруси сильно подскочила температура. Начался так называемый рецидив, то есть болезнь, длящаяся обычно около шести недель, началась сначала. Тиф повторился, и притом в очень сильной форме.

В эту же весну гостила у нас сестра Алина Сомова. Она поспешила уехать обратно в Одессу. Там ждали ее муж, дети и сестра Анна, прожившая у них всю зиму. Анна не любила петербургского климата и всегда на зиму уезжала гостить или к нашей тете Дадае в Ковенскую губернию, или к Алине в Одессу. И вот в самый разгар вторичной болезни Катруси получается известие, что и Алина заболела тифом. Письма из Одессы приходили все более и более тревожные. А я тем временем была привязана в Кронштадте к моему делу.

Фото 38. Алина (Александра Федоровна Сомова, урожд. Мейендорф) (1868—1901). Одесса

Вот когда я почувствовала, как сильно была наказана за то, что пренебрегла родительским советом и поступила на службу. Приезжая к своим в свободные от уроков дни, я видела, как мать разрывалась между двумя больными, и не могла остаться ей помочь; я понимала также, что самая близкая моя сестра, Алина, при смерти, и не могла поехать к ней. Сколько неимоверных усилий воли потребовалось от меня, чтобы добросовестно составить задачи для экзаменов. (На обязанности преподавателя лежало приготовить билеты по числу учениц на все шесть моих классов, притом так, чтобы билеты исчерпали весь пройденный курс и были бы приблизительно одинаковой трудности).

Наконец экзамены кончились. Я бросилась в Одессу. Алину застала такой слабой, что она уже не могла внятно говорить. Через три дня она скончалась. Не буду описывать мое горе; скажу только, что по приезде моем я сразу увидела, что она умирает; муж ее и сестра Анна не сознавали этого, и кончина ее поразила их как громом. Во время ее агонии я послала родителям несколько телеграмм, одну тревожнее другой. Все эти телеграммы, так же, как и телеграмму о смерти Алины, они получили как раз в то время, когда и Катруся находилась между жизнью и смертью; доктора, навещавшие ее два раза в сутки, входя в переднюю, спрашивали, нужны ли они еще? Брат Юрий постепенно выздоравливал.

Тут мне хочется сделать маленькое отступление и рассказать случаи ясновидения, которые бывают у тяжело больных.

В момент смерти Алины Катруся, метавшаяся в сильном бреду, вдруг сказала сидевшей около нее матери: «Мама, Алина умерла». Другой раз та же Катруся, тоже во время сильного жара, вдруг ткнула доктора в грудь и отрывисто спросила: «Вы женаты?» Он сказал: «Да». – «Фу, как стыдно!» Доктор смутился. Оказалось, в семье у него происходила в это время драма; он был увлечен посторонней женщиной. Тогда никто у нас об этом не знал, тем более больная.

Фото 39. Сергуша и Котик Сомовы. Одесса. 1904

Третий случай произошел с моей троюродной сестрой, княжной Марией Шаховской. Она лежала тогда с воспалением в легких. Ее замужняя сестра, Катя Краун, сидела около нее. Вдруг больная сказала: «Твой муж погиб». Муж Кати, моряк, служил на броненосце «Петропавловск», который был взорван японцами. Через несколько часов весь Петербург узнал официально о гибели «Петропавловска». Краун действительно погиб.

Катруся поправлялась медленно. Все лето она просидела на строгой диете. Из полной, цветущей, краснощекой девушки она обратилась в какое-то миниатюрное существо (она была вообще маленького роста). О смерти сестры Алины ей долго не говорили. Свои пророческие слова она не помнила и узнала о нашем семейном горе только осенью.

Алина скончалась в начале мая (кажется, 3-го) 1901 года. Сестра Анна осталась жить у овдовевшего Коли, чтобы помогать ему поднимать его мальчиков: старшему, Котику (Николаю), было 4 года, младшему Сергушке полтора. Тут я прерву свое хронологическое повествование и расскажу о той, которая стала неотъемлемым членом нашей семьи. Мы ее звали Еленочкой[47].

21. Еленочка

Она происходила из рижской мещанской семьи. Отец ее был немец, мать – русская. Лет шести-семи она осиротела. Ее поместили в русский приют в городе Шавли[48] Ковенской губернии, в котором она и провела свои детские годы. Приют был поставлен очень хорошо. Детей сначала учили грамоте, арифметике, истории, географии, а потом предлагали избрать какую-нибудь профессию. Маленькая Еленочка захотела быть кухаркой. И вот четырнадцатилетней девочкой она приехала к нам в имение, в нашу любимую Томашовку, чтобы стать помощницей кухарки. Не по годам маленького роста, белокуренькая, с пухленькими розовыми щечками, приветливая, умненькая, доверчивая и добрая, она сразу снискала симпатию всех в доме. Сама она с любовью относилась ко всем окружающим, особенно любила детей. Помню, как в свободное время она приходила к нам, детям, показывала картинки из привезенных с собою книжек и читала нам из них историю про каких-то котят (мне было тогда лет шесть). Наша Лиляша сразу оценила ее. Старая экономка-ключница тоже полюбила услужливую, толковую помощницу.

Сама Еленочка очень старалась научиться всему, чему только можно научиться в хозяйстве. А в деревне есть чему: и варенье варить, и огурцы солить, и хлеб печь, и сушить грибы, ягоды, фрукты. С поварской книгой Молоховец она не расставалась; с увлечением готовила самые разнообразные блюда и скоро стала самостоятельной кухаркой. (А мы дети называли ее Дутей. Помню Дутины крендели колоссальных размеров, лучше которых я никогда не едал. Комментарий Н. Н. Сомова). Но еще больше, чем кухню, она любила чтение и детей. Через любившую ее Лиляшу (для нее – Елизавету Васильевну) она перечитала все доступные ей книги из нашей библиотеки, прочитывала получавшийся у нас ежемесячный журнал «Нива», а также и наши детские журнальчики. Знала она много сказок и рассказывала их нам. Память у нее была необычайная. Она была способна на все. Вскоре после ее приезда мама вздумала поставить детскую пьеску. Еленочке тоже досталась роль. Еленочка исполнила ее великолепно.

Когда мы, как я уже писала, переехали на житье в Одессу, Еленочка была у нас кухаркой, но одновременно во многом и правой рукой моей матери.

Мать моя ждала в это время ребенка; а так как после Катруси у нее 4 года не было детей, то Катрусина няня была уже отпущена. Тут мама и решила: чем приглашать какого-нибудь нового человека, предложить Еленочке стать няней. Еленочка согласилась. Она стала отличной няней. Она была и добра и умна. У людей часто одно из этих качеств преобладает над другим; Елена была равномерно и щедро одарена обоими. Эльвета была, не скажу капризным, но неподатливым, своевольным ребенком; Еленочка безумно любила ее; но спуску ей не давала: умела вовремя запереть ее в комнату и выпускала только тогда, когда взбунтовавшаяся Эльвета превращалась в покорную, хорошую девочку.

Когда Эльвета подросла, Еленочка (которую остальная прислуга и мой отец называли уже Еленой Ивановной) осталась в доме в качестве экономки. Она ведала всем хозяйством: покупала провизию, руководила прислугой, в том числе и кухаркой; смотрела за бельем и за вещами вообще, укладывая их на лето от моли; летом в деревне делала заготовки, зимой успевала испечь вкусные крендельки, булочки пляцки, как только к дневному или к вечернему чаю появлялись неожиданные гости; а уж к праздничным и именинным дням у нее всегда были готовы торты, крендели, пряники, пироги, а к Пасхе – куличи и бабы. Одним словом, она вела весь наш дом. При этом никаких недоразумений между нею и прислугой никогда не было, все ее уважали и любили. Как я уже писала, весной 1901 года сестра Алина гостила у нас в Петербурге. У нее уже было двое мальчиков, а няни к ним попадались неподходящие, и Алина очень просила добрую Елену переехать к ней. Трудно показалось Елене расставаться с нашим домом, но жаль ей было и Алину. После многих колебаний она наконец согласилась и обещала переехать к ней летом. Но когда Алина в мае месяце скончалась от тифа, Елена отказалась от своего намерения. Ехать к выросшей на ее глазах любимой ею и любящей ее старшей дочери нашей семьи – это одно: Алине было семь лет, когда Еленочка приехала к нам; а ехать к вдовцу – это другое. Тут, однако, мама сама, пожалев внуков, уговорила ее. Не легко было Елене решиться на это. К счастью, Анна, жившая с Алиной, по просьбе Коли, осталась у него присматривать за детьми и домом, и это помогло Елене переехать к нему.

Ее переезд к Коле был более чем своевременным: маленький полугодовалый Сергуша уже больше месяца болел каким-то хроническим поносом. Он был так слаб, что, когда его брали на руки, его головка не держалась на похудевшей шейке, а падала на плечо к тому, кто его нес. Его предыдущая няня, добрая, толстая, но недостаточно культурная, по всей вероятности, плохо исполняла предписанную доктором диету. Так или иначе, ребенок угасал. Но как только внимательная и чуткая Еленочка взяла его на свои руки, он, во-первых, перестал мочить штанишки (она умела предугадать его желания), во-вторых, в кормлении его она была чрезвычайно осторожна. Дней через десять он начал медленно, но видимо поправляться. Она буквально выходила его. Она стала для него матерью и привязалась к нему всей силою своей большой души и своего горячего сердца.

Фото 40. Письмо Сергуши Сомова Еленочке (Дуте)

На старшего, четырехлетнего, она мало обращала внимания, она умывала его, одевала, кормила, гуляла с ним, смотрела и за ним, но сердцем привязалась только у младшему. А Котик в это время переживал в своем маленьком сердце свою неизгладимую утрату. На предложение кого-то из нас, его теток, поцеловать ее он вдруг сказал: «Я теперь никого не целую, я только маму целовал».

Когда началась русско-японская война, Анна просила меня заменить ее при детях, поступила на ускоренные курсы сестер милосердия и, окончив их, уехала на фронт. А я, оставив весной Кронштадтскую гимназию, переехала в Одессу, поступила преподавательницей математики в Одесскую гимназию и стала жить у Коли.

* * *

Елена была человеком глубоко верующим. Кто вложил в нее религиозное чувство? Мать ли, которую она потеряла в раннем детстве? Приют ли? (Приют для православных детей в Ковенской губернии). Не знаю. Она любила ходить в церковь и читать духовные книги. Записки Иоанна Кронштадтского были ее настольной книгой. Читала с интересом «Жизнь Иисуса Христа» Фаррера. Мальчиков Сомовых она научила ежедневной молитве.

Когда они были маленькими, Елена заставляла утром и вечером говорить: «Благодарю Тебя Боже, за ночь спокойную (или день счастливый), подай мне день счастливый (или ночь спокойную) и сохрани меня от всякого зла». (До сих пор повторяю. Комментарий Н. Н. Сомова). К неправославным культам она относилась с уважением. Когда-то одного из наших мудрых епископов спросили, может ли человек спастись вне православия? Он ответил: «Спастись можно и на малой лодке, но на большом корабле вернее».

Отец Елены был лютеранин. Детство свое провела она около Вильно, где много католиков. Она чувствовала радость находиться на большом корабле православия, но не презирала и не осуждала тех, кто плыл на малых лодочках. Она ценила в человеке искренность его веры в Бога. Раз во время путешествия (мы ежегодно ездили то в Одессу, то в имение) какой-то пожилой спутник затеял с ней спор о вере в Бога. Я молча слушала этот диспут, молча потому, что вряд ли я могла бы так умно отвечать ему, как это делала она. В другой раз сектантка заявила ей, что Божья Матерь не осталась Девой, раз в Евангелии упоминаются братья Христа. «И какой вы вздор говорите», – воскликнула Елена. – Разве мог Христос постороннему человеку поручить Свою Мать, если бы у Нее были родные сыновья?» Такому мудрому, жизненно-мудрому ответу и сектантка ничего не могла противопоставить.

Еленочка, описывая какое-нибудь событие жизни, умела так хорошо и красочно рассказывать, что все заслушивались. Память у нее была удивительная. Рассказы ее часто начинались со слов: «Это было в четверг такого-то числа…» В дате рассказанного, как бы давно это ни было, она никогда не ошибалась. Так же она передавала и прочитанное ею. Раз и она, и я прочли в газете о каком-то происшествии. Случилось мне потом слышать, как она передавала кому-то об этом своими словами. Она ничего к этому факту не прибавила, ничего в нем не изменила, но впечатление у меня было такое, что она лично это видела. Столь же интересны, живы и красочны были ее письма. Мой отец называл их «письмами мадам де Севинье»[49].

Поселившись у Коли Сомова, Еленочка сразу нашла свое место. Она была тактична по природе. В качестве няни она обедала в столовой за одним столом со всеми членами семьи. Будучи поставлена по своему положению в доме выше остальной прислуги, она никогда не чванилась перед ними; они находили в ней заступницу, добрую советчицу, любящего их человека, входящего в их радости и горести, а потому любили и уважали ее. Дети дали ей от себя ласкательное имя: они стали называть ее «Дутя». Почему-то им свойственно было ласкательное окончание «тя»: отца своего они звали «папатя», тетю Анну – «Татя».

Фото 41. Ольга и Муся Стенбок-Фермор (в замужестве Богенгарт и Кузнецова), племянницы Коли Сомова

Войдя в дом, Еленочка сразу приняла участие во всех интересах семьи. Незамужняя сестра Коли, Надя, жила неподалеку с отцом и тремя детьми своей больной сестры Маши. (Сестра Папá, тетя Маша, провела свою жизнь в психиатрической лечебнице в Германии. В начале войны ее, как и всех других умалишенных, отправили на тот свет уколом цианистого калия. Комментарий Н. Н. Сомова). Идя со своими в церковь или на прогулку, Елена часто заходила к ним, забирала с собой и тех трех и отлично справлялась со всей пятеркой.

В 1908 году Коля переехал на лето в имение, доставшееся ему после смерти отца. К нему приехала туда его сестра Катя, и он смог отпустить Елену на два месяца, чтобы навестить ее любимицу Эльветочку. Эльвета только что вышла замуж и жила с мужем, Михаилом Михайловичем Родзянко, в их имении в Екатеринославской губернии.

Вот случай из ее пребывания там, ярко характеризующий нашу Елену. Эльвета только что начинала свое молодое хозяйство, и помощь опытной Еленочки была ей очень нужна. Раз молодожены вернулись откуда-то к обеду, приведя с собой много гостей. Елена первым делом разбранила их: «Разве так делают? Не предупредивши! Ведь у меня нечем их накормить, вот теперь и распоряжайтесь сами». И затем, уже в более мягком, но все же в приказательном тоне: «Идите с ними гулять и возвращайтесь через час – не раньше!»

Когда они вернулись, стол был накрыт, и все были накормлены обильным и притом очень вкусным обедом.

Тут я должна упомянуть, что еще в предыдущем году мы познакомились с семьей Анатолия Николаевича Куломзина[50], бывшего в то время председателем Государственного Совета. Его дочь, милейшая Екатерина Анатольевна, была замужем за Николаем Илиадоровичем Шидловским[51], членом Государственной Думы, а ее младший брат Яков, кончавший университет, стал усиленно ухаживать за моей сестрой Ольгой. Ольга уже кончила свое образование (среднюю школу) и очень в это время веселилась на всяких вечерах и балах.

Фото 42. Анатолий Николаевич Куломзин (1838—1923)

Весной 1901 года Яша Куломзин стал ее счастливым женихом. Все болезни, тревоги и смерть Алины, о которых я писала в предыдущей главе, случились после этого счастливого события.

Впрочем, первая из тревог 1901 года произошла чуть ли не в день помолвки. Жена моего брата Юрия, Наленька[52], ожидала через месяц, то есть в середине апреля, рождения своего первого ребенка; и вдруг 11 марта у нее начались преждевременные роды. Непосредственно вслед за благополучным рождением сына у нее сделались судороги (так называемая эклампсия). Она была на волосок от смерти.

Жили они тогда, как я уже писала, очень близко от нас, на Каменном Острове. Часа в четыре ночи меня разбудила ее мать и просила меня прийти сменить ее у постели больной. Два доктора сидели молча в соседней комнате и смотрели на часы. Припадок остановился, больная спала. «Если она проспит без припадка еще полчаса – сказали они, – то есть надежда на спасение». Она проспала и долее.

В другой комнате, еще более отдаленной, вызванный старичок – священник со Св. Дарами служил молебен о здравии рабы Божьей Натальи. Я горячо молилась о ней в эти минуты, но думаю, что брат Юрий молился еще сильнее, и, быть может, он-то и вымолил ее: припадок так и не повторился, и Наленька, прохворав недели три, поправилась.

20-го июля, в день Ильи Пророка, состоялась в Петербурге свадьба Ольги и Яши. Я оставалась в Одессе, на нашей приморской даче, куда приехали поправляться и Наленька и ее муж Юрий с сестрой Катрусей, только что перенесшие брюшной тиф.

Семья на приморских дачах. Большой фонтан. Одесса

Фото 43. Одесса, 1904. Сидят слева направо: на земле: Сергушка Сомов и Сережа Стенбок-Фермор; в первом ряду на стульях: Оля Стенбок-Фермор (в замужестве Богенгарт), Андрей Стенбок-Фермор, Котик Сомов, Муся Стенбок-Фермор (в замужестве Кузнецова), Эльвета Мейендорф (Елизавета Федоровна, в замужестве Родзянко); сидят во втором ряду: Катя Иловайская (урожд. Сомова), Федор Егорович Мейендорф держит маленького Никиту Куломзина, Мария Васильевна Мейендорф, Ольга Федоровна Куломзина (урожд. Мейендорф), Надя Сомова, Елизавета Васильевна Зенкова (Лиляша, воспитательница детей Мейендорф); стоят: Яков Анатольевич Куломзин, няня Никиты Куломзина, Марья Федоровна Мейендорф (тетя Маня), Еленочка Риль, гувернантка Андрея Стенбока, Евпраксия Стенбок-Фермор (Паша, урожд. Сомова) и Екатерина Федоровна Мейендорф (Катруся)

Фото 44. Купальни. На мостках сестры Мейендорф и Любочка

Фото 45. Купальни под дачами на Большом Фонтане

Фото 46. На приморских дачах готовят поле для игры в крокет. Справа можно узнать Эльвету (Елизавету Федоровну Мейендорф)

22. Помпея

Сестра Эльвета весной 1901 года окончила с золотой медалью гимназию Оболенской[53], а осенью того же года у нее на лице сделалась рожа. Весной 1902 года у нее заболела нога. Температура держалась на сорока градусах по Цельсию. Доктор не понимал, в чем дело. Пришлось созвать консилиум. Когда врачи разбинтовали ногу, то, к удивлению Эльветы, с веселыми лицами ушли в другую комнату. Обрадовались они потому, что картина была ясна: на большом пальце ноги они увидели появившийся пузырь – это была пузырчатая рожа. Когда острый период болезни закончился, Эльвету повезли на юг, сначала в Одессу, а потом на всю зиму в Италию. Она уехала с матерью и сестрой Катрусей. Отец должен был приехать к ним на Рождество. Я служила преподавательницей в Кронштадте и, решившись воспользоваться своими двухнедельными каникулами, чтобы побывать в Италии, поехала с ним.

Красота как самого города Неаполя, так и Средиземного моря превзошла все мои ожидания. Съездила я с отцом и на остров Капри; но мы попали в такую бурю, что наше суденышко не могло войти в знаменитую ярко-голубую бухту, и нас высадили на противоположной стороне острова. Но самое интересное из пережитого мною в Италии было мое посещение Помпеи, куда я отправилась с сестрой Эльветой. Родители с Катрусей должны были присоединиться к нам позже, вместе поехать осмотреть Амальфи и ее окрестности (оттуда я торопилась в Кронштадт) и посетить Помпею на обратном пути. С увлечением осматривали мы с Эльветой интересный древний городок. К пятичасовому поезду мы вышли встречать наших. Но их не оказалось. Тогда мы пошли в тот отель, который был рекомендован моей матери как более дешевый (он был расположен вдали от станции), выпили там кофе и снова вышли к поезду. Так ходили мы несколько раз, а наших все не было. В одну из таких прогулок мы попали под сильнейший ливень и промокли до костей. Ливень скоро прекратился, но переодеться нам было не во что (багаж наш был с родителями). Боясь простудить сестру, я решила продолжать ходить, пока не высохнем.

Настала теплая южная ночь. Вышла полная луна. Дневные поезда прекратили свои рейсы. До ночного времени было много. Мы шли по той же дороге и вдруг заметили, что через ближайший пустырь можно со стороны подойти к Помпее. Так мы и сделали. Мы очутились около «Пьяца Триангуляра». Нас отделяла от нее низкая (нам по колено) каменная стенка. Мы знали, что после пяти с половиной часов вход в Помпею запрещен; однако соблазн был слишком велик, и мы перешагнули через оба препятствия, моральное и физическое.

Днем мы ходили по Помпее в ту сторону, где, уже вне ограды Помпеи, находится амфитеатр. Найдя ее, мы поднялись по ней до уровня местности, окружавшей Помпею. (Все другие улицы упирались в высокие стены еще не раскопанной земли). Тут перед нами оказались железные резные ворота выше человеческого роста. Пролезть через них мы бы могли, но по ту сторону ворот виднелся домик, очевидно сторожа, и около него уже лаяла собачка. Я призадумалась, однако Эльвета спокойно заявила: «Разве сторож выходит когда-нибудь на лай своей собаки?» Она оказалась права; мы перелезли не без труда через ворота и, пройдя мимо лающей собаки, пошли к амфитеатру. В одном месте дорога шла между полем с картошкой и виднеющимся глубоко внизу древним городом. Настоящее лежало рядом с давно прошедшим!

Через полчаса мы подходили к амфитеатру. Мы стояли наверху трибун, воображая себя в ложе римского императора, а внизу перед нами была большая овальная арена. Кругом, темными отверстиями, зияли пещеры, из которых когда-то выпускались дикие звери.

Оттуда мы легко добрались до нашей гостиницы, в ожидании ночного поезда успели утолить свой голод и, пройдя еще раз на станцию, встретили наших. Оказалось, хозяйка комнат, занимаемых нашими в Неаполе, не захотела держать даром их вещей до их возвращения. Мама, в негодовании, пошла искать и нашла другую комнату, где денег за вещи, конечно, не потребовали; поиски и переезд заняли много времени; они опоздали к последнему дневному поезду и приехали ночным.

Ну и досталось же мне, взрослой 34-летней, от матери за мою неосторожность. Мало ли кого мы могли встретить в этом мертвом пустом городе? Сестре Эльвете было 16 лет, но выглядела она семнадцатилетней. Слава Богу, что наша прогулка ночью по Помпее окончилась благополучно!

Во время революции мы зачастую в опасные моменты бывали спокойны. Сестра Ольга Куломзина говорила: «Мы не умеем бояться от недостатка воображения». В данном случае со мной было именно так.

Из Амальфи я уже одна поспешила на мою службу в Кронштадт. Это было в январе 1903 года.

23. Кое-что о японской войне

Приближалась, а затем разыгралась и так грустно закончилась несчастная японская война. Все пережившие это время никогда не забудут тяжелого чувства, которое камнем ложилось на сердце. Гибель броненосца

Фото 47. Мария (Муся) Кузнецова (урожд. Стенбок-Фермор) и Анна Федоровна Мейендорф сестрами милосердия

«Петропавловск», отправка эскадры под начальством адмирала Рождественского, толки о том, что эскадра недостаточно вооружена. Цусимский бой, сдача Порт-Артура, поражение при Ляояне, при Мукдене и, наконец, необходимость подписать позорный мир. Газетные известия неслись с утра до вечера. При газетах прилагались списки убитых, раненых, взятых в плен, пропавших без вести и иногда заметки: «Слухи о пропавших без вести таких-то лишены всякого основания». Все это читалось даже малограмотными. Слуга одного моего знакомого пришел к своему барину и говорит: «Я понимаю, что значит убит, ранен, взят в плен; а вот „лишен всякого основания“ никак понять не могу». Не понимал простой человек и того, как Россия могла проиграть войну Японии: «Ведь Япония – что палец перед Россией!»

У нас были домики на берегу моря, которые на лето сдавались внаем. Их надо было ежегодно белить. Я ведала в этом году ремонтом этих дач. И вот маляр, исполнявший весной эту работу, запросил с меня что-то очень дорого. Я запротестовала и сказала: «Не могу платить такие деньги: ведь неизвестно еще, удастся ли сдать дачи в этом году». На это он ответил: «Не беспокойтесь! Проговнили свою Россию: не поедет никто за границу, все дома останутся». Простой народ чувствовал стыд перед Европой.

История соберет когда-нибудь все, что было пережито тогда на фронте. Я же могу прибавить лишь то немногое, что слышала от сестры моей Анны, в качестве сестры милосердия поехавшей на фронт.

При Мукдене, например, санитары и добровольцы подносили раненых к их пункту в таком количестве, что у некоторых студентов, добровольцев санитаров, нервы не выдерживали: она видела молодых людей, подавленных настолько, что они беспомощно опускались на землю и рыдали, как дети. Про нее рассказывали мне, как она, проработав без остановки 36 часов подряд, упала на какие-то мешки и крепко заснула. Над ней пролетали и рвались снаряды, кругом стоял грохот приближавшегося боя, из-под нее вытаскивали мешки, а она продолжала спать, у женщин часто случается, что нервы не отнимают сил, а утраивают их.

Фото 48. Екатерина Федоровна Мейендорф сестрой милосердия

Раз пришлось Анне работать в тифозном бараке, в нем было человек 40 лежащих в беспомощном, а то и в бессознательном состоянии. И вот в глазах этих несчастных мухи успевали заложить яички;

Анне приходилось освобождать глаза их от копошившихся там червяков. А винить было некого: виновато было количество больных. Когда раненых и больных довозили до какого-нибудь города, все население шло на помощь медицинскому персоналу (это я видела в Одессе), а там, в глуши Маньчжурии, приходилось обходиться с наличными, далеко недостаточными силами.

Во время отступления сестрам давались повозки, по дороге лежали ослабевшие раненые, не дошедшие пешком до медицинского пункта; сестры клали их на свои повозки, а сами шли пешком. В такие минуты надо было становиться либо черствым, либо святым. Сестра моя Анна не была среди уступающих свое место, и вот почему. Любительница верховой езды и умелая наездница, она испросила у начальства разрешения отступать верхом. Выбранная ею лошадь оказалась такой строптивой, что никто не мог на ней усидеть (даже мужчины), так что уступать своего «хунхуза» она никому не могла. Но она не становилась черствой. Про нее рассказывали, что, когда из ее палаты выносили умершего солдата, она не могла удержаться от слез, наполнявших ее большие выразительные глаза. (Один из таких умирающих солдат подарил Тате [так дети называли Анну. – Е.М.] свой значок «За отличную стрельбу». Вернувшись с войны, Татя, очень любившая меня, подарила его мне, и он всегда висел у меня на почетном месте у кровати. Комментарий Н. Н. Сомова).

К сестрам, как и к офицерам, прикомандировывались денщики. Один солдат отказался от этой, по его мнению, унизительной роли. Но вот он, раненый, попал в Аннину палату. Когда он поправился, он сам попросился в денщики к какой-нибудь сестре; ему хотелось заплатить услугой за услугу. Анна любила своих больных, и они любили ее. Пришлось ей везти из японского плена безруких, безногих, отпущенных японцами за ненадобностью. Длинен был их путь и длителен. Грустно было видеть эти обрубки бывших бравых солдат, лежащих на вагонных полках, а рядом с ними висящие их протезы. Да и сами-то они ехали невеселые. Входя утром в вагон, она шутливо приветствовала их по-военному: «Здорово, ребята», на что они хором отвечали ей: «Здравия желаем Вашему Милосердию». Да, много горя видела Россия в этот тяжелый год!

24. Бабушкин хутор

Как я уже писала, отец мой в 1898 году был назначен почетным опекуном Павловского Женского Института Ведомства Императрицы Марии. Служба эта была, в сущности, необременительна. У отца оказалось много свободного времени, и вот именно тогда он предался своему любимому занятию: по целым часам сидел в той или другой картинной галерее и писал копии с картин наших знаменитых пейзажистов. Это было как нельзя лучше для его здоровья. Доктора нашли его сердце не в полном порядке, у него были перебои; они назвали это миокардитом и прописали спокойный образ жизни. Очевидно, отец переутомился во время коронации 1896 года.

В 30 верстах от Умани и в стольких же от Томашовки было у нас еще маленькое имение, Ольшанская Слободка (десятин 400). Это имение отец купил одновременно с Томашовкой (см. гл. 1), оно было долго в аренде. Не будучи уже так сильно связанным с Петербургом, отец занялся теперь этим имением, и мы стали проводить в Слободке летнее время в небольшом доме, почти без сада, рядом с сельским выгоном, то есть совсем близко от села. В 1902 году родители задумали построить в этом имении другой дом, подальше от села. Отец начал с того, что в выбранном им очень живописном месте развел сад. Для этого он поселил там садовника, а сам каждое утро шел туда пешком из той старой усадьбы, где мы жили, и пешком же возвращался обратно к 12-часовому обеду. Сад требовал поливки. Мать моя, осматривая с отцом какую-то сельскохозяйственную выставку в Петербурге, обратила внимание на изобретение инженера Трембовельского[54]: особого вида таран, способный поднимать воду на очень большую высоту. Необходимым условием для действия тарана была определенная высота падения воды. И вот приехал к нам в имение сам Трембовельский, измерил скорость течения мелководной, но быстрой речушки и определил, что она сможет дать в минуту вполне достаточное количество ведер воды.

Фото 49. Бабушкин Хутор, 1912. Сидят на пледе слева направо: Никола Мейендорф, Котик Сомов, Маша Родзянко (дочь Эльветы), Лёка Мейендорф (дочь Юрия), Саша Мейендорф (сын Льва), Мака Мейендорф (дочь Юрия), Сергушка Сомов, Ксенья Мейендорф (дочь Юрия). Второй ряд: Эльвета (Елизавета Родзянко) с дочерью Ольгой (в замужестве Толстая), Софья Мейендорф (урожд. Голенищева-Кутузова, жена Льва), Лев Мейендорф, Коля Сомов, Мих. Родзянко (муж Эльветы), Юрий Мейендорф, Катруся (Екатерина) Мейендорф, Мария Васильевна Мейендорф, Анна Мейендорф.

По его совету была построена плотина нужной высоты. С одной стороны плотины образовался большой пруд, с другой низко падающая вода шла по широкой трубе и встречала внизу изобретенный им аппарат, который и заставлял воду подниматься по узкой трубе на очень отдаленный и высоко лежащий край будущей усадьбы.

Опыт увенчался полным успехом. Любой участок сада мог орошаться без всякого труда, человеку приходилось только менять направление воды, спускавшейся по склону. Дорога, окаймлявшая сад, шла от лежащего внизу пруда до угла усадьбы, где был непрерывно наполнявшийся бак воды. Весь избыток воды поливал посаженные вдоль дороги пирамидальные тополя. Всюду в Малороссии они растут в низких сырых местах; у нас они красовались на верху холма. Таран работал день и ночь: излишняя вода обтекала тополя и возвращалась в пруд. (Поразительно то, что прошло уже 65 лет, а цивилизованный Запад до сих пор не додумался до этого совершенно бесплатного качания воды. Комментарий Н. Н. Сомова).

Летом 1905 года, когда горели старинные усадьбы в разных концах России, мирное население нашего захолустного уголка принимало участие в постройке помещичьего дома. Строился дом из ничего не стоившего материала – из глины, смешанной с соломой и половой (мякиной); лошади ходили по кругу и перемешивали это своими ногами, как тесто, женщины и девушки подавали эту вязкую смесь мужикам, а те заполняли ею специально устроенные отцом формы, и стены росли.

Крестьяне строят свои хаты почти так же. От них отец и научился этому искусству: они вбивают по углам будущего дома очень толстые сваи, а по стенам менее толстые; и те и другие с желобками. В эти желоба закладывают жерди и через них перекидывают приготовленную глину. Месят женщины эту глину в большинстве случаев своими ногами без помощи лошадей и гладко приминают ее с обеих сторон; в нужных местах вставляются рамы для окон и дверей. Остов крыши делают из дерева; покатые ее склоны покрывают снопами соломы, вымолоченными цепами вручную. Во время пожара сгорает только крыша. Остальное дерево, густо покрытое глиной, не загорается. Остается нетронутым и потолок, доски которого тоже покрыты толстым слоем глины. Постройки эти боятся только воды. У плохого хозяина протекает крыша, и хата начинает разрушаться. За целостью стен следит трудолюбивая хозяйка: она замазывает глиной все щели, которые образуются от усушки между деревом и глиной, и белит свою хату перед каждым праздником. Строятся хаты без фундамента: место, предназначенное для постройки, твердо утрамбовывается. Это служит и полом. Он настолько тверд и гладок, что пыль и сор легко сметаются с него веником, а не ленивая украинка собственноручно замазывает его свежей глиной. Украинская деревня не знает ни клопа, ни таракана. Кучер-малоросс, приехавший с нами в Петербург, чуть не бросил места, так противны показались ему эти никогда раньше не виданные им насекомые. Отец проводил целые дни на постройке; обед мы привозили ему из старой усадьбы и сами с интересом глядели на то, что там делается. Дом был построен на гранитном фундаменте (гранитный остов земли в той местности, как и в Финляндии, выступал на поверхность). Стены были исключительно из глины. Никакого дерева в стенах не было. Когда стены высохли, их оштукатурили снаружи и изнутри, Чтобы держалась штукатурка, в стены были забиты камешки в то время, когда глина была еще сырая. Крыша была железная, крашеная. Дом был закончен в одно лето. (После революции крестьяне разобрали кровельное железо, и весь громадный дом после зимних дождей обратился в бесформенную кучу глины. Комментарий Н. Н. Сомова).

Если выйти из гостиной на балкон, то перед вами открывался вид на просторную лужайку, окаймленную справа и слева молодыми хвойными и лиственными деревьями. С правой стороны небольшая ложбина, заросшая густым кустарником, отделяла декоративный сад от молодого фруктового, где стояли и рамочные ульи с пчелами. Лужайка наклонно спускалась к высвободившейся из-под плотины речке, бежавшей по своему прежнему руслу. Там росли старые деревья. С левой стороны сад кончался обрывом. Этот обрыв издавна зарос непроходимыми кустами. Далее шел заливной луг (в Малороссии такой луг называется оболонью), а за ним небольшая река, в которую впадала наша речушка. Речка эта, тоже узенькая и быстрая, с каменистым дном, неглубокая и очень живописная, составляла границу нашего имения. Она-то и разливалась весной и заливала оболонь.

По другую сторону нашей маленькой речушки, продолжавшей течь после своей таранной работы, находился другой склон ее долины. Вверху этого склона, на плоском уровне, отец расположил дом управляющего и все хозяйственные постройки. Вода для скота и поливки доставлялась и туда тем же тараном. Вода для питья привозилась бочкой из родника, находившегося в долине.

Поселились мы в нашей новой усадьбе летом 1906 года; а ту старую усадьбу, находившуюся бок о бок с селом, и примыкающий к ней участок пахотной земли (11 десятин) отдали в аренду земству для устройства там так называемого «опытного поля».

С этого времени Бабушкин Хутор каждое лето стал оживляться приезжающими туда внуками со своими родителями, а иногда и с приятелями и приятельницами. В 1907 году было сорокалетие свадьбы моих родителей. Кроме молодого поколения, приехали сестра моей матери, 73-летняя тетя Алина Зубова, и двоюродная сестра моего отца, незамужняя тетя Варя Левшина. В большом новом доме места было для всех. Кроме гостиной, столовой и кабинета, в нижнем этаже было 4 большие спальни и 2 малые, а в верхнем еще 5 больших. Службы, то есть кухня, прачечная, молочная и комнаты для служащих, находились во флигеле, тоже двухэтажном, соединенном с главным зданием коротким коридором.

Софиевка

Описывая Бабушкин Хутор, не могу не упомянуть о нашем уездном городе Умани, вернее о находящемся около него знаменитом своей красотой парке. Когда-то Умань принадлежала богатому польскому графу Потоцкому. Он был женат на красавице гречанке по имени София. Она сильно скучала по своей живописной родине. Чтобы развлечь ее, Потоцкий и создал этот парк, в котором красота природы переплеталась со вкусом человека и с доступной уже к тому времени техникой. Окружающее население стало называть этот парк «Софиевкой».

Чтобы описать красоты его, я постараюсь передать впечатление того, кто впервые въезжает в него. Миновав ворота парка, вы едете в экипаже по дороге, окаймленной с обеих сторон лесом, растущим по склонам этой долины, пока не приблизитесь к большому павильону с колоннами в греческом стиле. Вы входите в него. Перед вами расстилается озеро воды. Это не озеро, это искусственный пруд с чистой прозрачной водой, с каменистым дном и крутыми берегами. Среди него возвышается группа камней, и из них тонкой струей бьет высочайший фонтан. Где-то недалеко, в гораздо более высокой части этой местности, бежит невидимая отсюда речка Уманька, приток Западного Буга. Потоцкий запрудил ее, и из образовавшегося там верхнего пруда провел под землей узкую трубу до середины нижнего. Разность высот этих двух прудов так велика, что получившийся фонтан бил выше знаменитого петербургского фонтана «Самсон». Идя по левой стороне южного пруда, вы любуетесь и фонтаном, и виднеющимися с правой стороны скалистыми ущельями, заросшими хвойными и лиственными деревьями. Одна высокая прямая сосна умудрилась вырасти на почти голой гранитной глыбе. (В Уманьском уезде из-под глубокого слоя чернозема почти всюду в оврагах выступает гранитная подпочва).

Дорожка, доведя вас до конца пруда, начинает пологими зигзагами подыматься по склону холма и показывает вам самые неожиданные виды. То при повороте, у самой дороги, появляется вдруг статуя какого-то греческого бога, то мраморная богиня еле виднеется из-за жасмина или сирени; чтобы полюбоваться ею, вы должны пройтись по специально ведущей к ней дорожке. То вы видите вдали быстро сбегающий по отвесной скале горный ручей; то широкий водопад тонкой водяной завесой заслоняет обнаженную Венеру, прикрытую его струями.

Наконец уже на некоторой высоте вы попадаете в местность совсем иного характера: ваша дорожка окаймляет зеленый мягкий холм, а далеко внизу виден плоский небольшой остров; на нем скамейки, клумбы с цветами, а к его берегам подплывает группа белых лебедей. На том же уровне, скрытый в тени густо растущих деревьев, вытекает родник очень чистой, холодной воды. Это вода не из реки или из прудов, это настоящий естественный ключ, годный для питья. Отсюда вода выведена за ограду сада, где всегда стоит очередь водовозов, развозящих ее городскому населению. А здесь, в парке, ключ бьет из каменной стены; под ним раковина и окружающие ее два бронзовых ужа. К ним на цепочке прикована кружка для желающих утолить свою жажду. Дорожка ваша ведет вас дальше, к верхнему пруду. Можно было проехать и в экипаже от нижнего пруда до верхнего – окружным путем, хотя и внутри парка, но минуя все описанные выше красоты.

Интересно было спускаться в лодке из верхнего пруда в нижний. Конечно, это было возможно только с помощью шлюза. Вы садились в лодку, ехали по верхнему пруду, въезжали в отведенный от него канал; за вами закрывали шлюз, и лодка, стоя на месте, опускалась вместе с водой вниз. Там вы въезжали в другой канал, потом в третий, находившийся еще ниже, и т. д. Иногда канал шел по туннелю. Вы ехали в мрачном сыром подземелье, вспугивая спавших там днем летучих мышей, которые, конечно, пугали и вас. С тем большим удовольствием выезжали вы из этого подземного царства и оказывались в прелестном маленьком озерце, отражавшим в себе окружающие его зеленые кусты и деревья, и, наконец, добирались до нижнего пруда. Таким же способом можно было проделать и обратный путь из нижнего пруда в верхний.

После первого польского восстания[55] все имущество графа Потоцкого было конфисковано. Софиевский парк стал государственной собственностью. В парке был поставлен Николаем I бюст императрицы Александры Феодоровны, и парк официально стал именоваться Александровским, но окружающее его население продолжало звать его «Софиевкой». При саде было открыто училище садоводства и сельского хозяйства (казенное). Оттуда выходили опытные и образованные садоводы и агрономы. В описываемое мною время парк содержался в образцовом порядке. Он был открыт для публики. По воскресным и праздничным дням играла в нем военная музыка. Вся округа съезжалась туда для гуляния. Островок со скамьями и цветами кишел народом. Мне удалось повидать этот парк в 1921 году. Он не был вполне заброшен. Правда, музыка уже не играла, не было и фонтана, не было и тех помещиков, которые съезжались туда; но ученики-садоводы продолжали любить и холить, по возможности, свое детище.

Дочь тети Ольги Васильчиковой (старшей сестры моей матери), о которой я упоминала, описывая свои детские годы, встретила нас, приехавших в Петербург, 20 лет спустя уже 40-летней, вращавшейся в близких к царскому Двору кругах, но все той же сердечной, родственной Машей. Замужем она не была. Она очень любила мою мать; и ей захотелось повидать созданный моими родителями уголок. Летом 1908 года она приехала нас там навестить. Ей, конечно, была показана и Софиевка. Так вот она, много раз бывавшая в Европе и повидавшая все красоты ее, пришла в восторг от Уманьского сада и сказала, что она нигде и никогда не видела парка такой красоты и величия.

25. Семейные события 1907—1909 годов

В 1907 году мне пришлось летом поехать на 6 недель лечиться за границу. Врачи заподозрили у меня внутреннюю опухоль. Рентгеновские снимки еще не были в ходу. Всякие злокачественные и не злокачественные опухоли лечились в то время грязевыми ваннами, преимущественно в Франценбаде. Русские врачи того времени при всяких серьезных болезнях посылали своих пациентов за границу. Около Франценбада такими же грязями славился маленький саксонский городок Бад-Эльстер[56]. Там было менее модно и гораздо дешевле. Туда я и отправилась.

Этот тихий городок с простодушным, слегка сентиментальным немецким населением пришелся мне совсем по вкусу. Я наняла себе комнату у доброй хозяйки, у которой были и другие жильцы. Все мы вместе обедали в беседке или сидели в саду за рукоделием или чтением. В свободное время я гуляла по окрестным горам, невысоким, доступным каждому, с ласковыми видами то на ручей, то на скалы, то на зеленые лужки, то на лесные пространства.

Чтобы не скучать, я взяла с собой знаменитый тогда, переведенный на русский язык «Капитал» Карла Маркса. Вопрос несправедливости распределения материальных благ на земле с ранней молодости волновал меня. Я уже была знакома с разными сочинениями, как тогда называлось, «политической экономии», и я должна признаться, прочла 1-й том «Капитала» с большим интересом. Нашла только, что книга написана для немецкого читателя: слишком многочисленными примерами и длинными рассуждениями доказывает он то или другое положение. Сестра моя Ольга Куломзина тоже интересовалась вопросами экономики. Так как времени у меня было много, я для нее переложила все написанное Марксом в более короткую статью, ничего не пропуская, пересказывая главу за главой своими словами.

Читала я, конечно, не только Маркса, но и просто всякие немецкие романы и повести (это исправляло отчасти мое плохое знание немецкого языка и помогало мне общаться с окружающим населением).

Так или иначе, я совершенно не скучала в своем одиночестве и с удовольствием вспоминала потом время, проведенное в Саксонии. На следующий год я поехала туда еще раз, а в 1909 году еще проделала курс лечения, купаясь в Одесском открытом лимане. От моей якобы опухоли ничего не осталось; по крайней мере, всякие явления, дававшие повод подозревать таковую, исчезли навсегда. Исчезла навсегда и рукопись моя с учением К. Маркса: она пролежала на Бабушкином Хуторе до времени революции и сгорела вместе со всей библиотекой.

В 1907 году, осенью, состоялась в Петербурге свадьба моего брата Вали (Василия). Он женился на своей двоюродной сестре Соне, дочери дяди Богдана. Браки между двоюродными в Православной Церкви не допускаются.

Поэтому родители долго отговаривали молодых влюбленных, но наконец сдались, видя их сильную любовь друг к другу. Пришлось преодолевать и формальные трудности. Брак состоялся в загородной церкви, в кругу лишь самых близких родственников, без всяких объявлений. Молодые сейчас же уехали на место службы брата Вали. Он служил начальником дистанции на станции Званка Витебской железной дороги. В ту же зиму (1907—1908 г.г.) мы познакомились с семьей председателя Государственной Думы Михаила Владимировича Родзянко[57]. Жена его Анна Николаевна, рожденная княжна Голицына, была троюродной племянницей моей матери. Старший сын их, Миша, стал женихом младшей моей сестры Эльветы. Весной 1908 года состоялась их свадьба, и они уехали в имение его родителей Отраду Екатеринославской губернии Новомосковского уезда.

Фото 50. Михаил Владимирович Родзянко (1859—1924)

В 1909 году летом женился и третий мой брат Лев. Женился он на дочери графа Александра Голенищева-Кутузова, правнука героя Отечественной войны. Льву было уже 32 года, а Соня была хорошенькой девятнадцатилетней девочкой.

Первые годы после брака они жили в Петербурге, а летом приезжали к нам либо на черноморскую дачу, либо на Бабушкин Хутор. Когда же в том имении Комаровцы Подольской губернии, которое мои родители выделили Льву, он закончил строящийся им там дом, они стали летом жить у себя в имении, а зимой в Киеве. Не помню, в котором из этих годов, а может и в 1910, скончалась сестра моей матери Дарья. Она очень поздно вышла замуж. До того она часто приезжала к нам и подолгу гостила у нас.

Фото 51. Елизавета Федоровна Родзянко (урожд. Мейендорф) с мужем Михаилом Михаиловичем Родзянко. 1908

Фото 52. Первенцы Михаила и Елизаветы Родзянко – Маша и Анна. 1909

Она была самая знакомая и самая поэтому близкая к нам тетя. Мы звали ее просто Дадая (это имя дал ей ее племянник Владимир Зубов. Вышла она замуж за Антона Александровича Моро (дома его звали Антось), происходившего из обедневшей старинной литовской семьи[58]. Детей у них не было. Они усыновили девятилетнего польского мальчика Игнася. Жили они в маленьком имении, которое дядя Антось подарил тете Даше[59]. Называлось оно Даибишки (По-литовски Даубишкяй. Прим. ред.) по имени протекавшей там речки. Домик довольно вместительный, хотя и небольшой, был окружен маленьким садом.

Фото 53. Лев Федорович Мейендорф (1876—1919). Убит махновцами

Вся местность кругом была очень живописной и радовала теми мягкими, веселыми пейзажами, которые часто встречаются в Ковенской губернии. Весной у тети в саду, чуть ли не на балконе, заливались по ночам соловьи, певшие не хуже знаменитых курских. Это было в нескольких верстах от уездного города Шавли. Город Шавли принадлежал когда-то предкам графа Николая Зубова, (Граф Николай Николаевич Зубов (1832—1898)) мужа тети Алины (Александры).[60]

В то время, которое я описываю, дяде Зубову принадлежал только дом и громадный парк. Дом, за его красоту и величественный размер, можно было бы называть дворцом или замком. Парк с одной стороны примыкал к саду и дому, с другой к городу, и горожане имели право им пользоваться. Муж тети Алины Зубовой происходил не от известного в истории Платона Зубова, а от одного из его братьев.

Бедная тетя Даша уже давно страдала открытым раком на груди. Как раз в это время в науке стало известно действие новооткрытого металла радия, и старший брат тети, дядя Алексей Олсуфьев, сейчас же купил за 1000 рублей и подарил ей применявшийся в медицине кусочек радия, заключенный в смолистый, полупрозрачный сплав. Эту смолистую бляху размером в двугривенный (серебряная монета стоимостью в 20 к.) надо было прикладывать к краям раны, перекладывая через очень короткие промежутки времени с одного места на другое, что тетя и делала. Это средство избавило ее от болей и от запаха, который всегда сопровождает эту страшную болезнь.

Кроме рака, у тети была болезнь сердца. И вот в этом году сердце ее стало сильно сдавать. Доктора предупредили дядю о грозившей опасности, и он сейчас же известил об этом ее брата Алексея и ее трех сестер, Ольгу Васильчикову, Александру Зубову и мою мать, и пригласил их приехать к ней. Остальных двух братьев этой дружной семьи, Адама и Александра, уже не было в живых.

Жила в это время у тети и наша Лиляша (Елизавета Васильевна Зенкова), под присмотром которой мы все, девять человек детей, проводили когда-то наши детские годы. Часто приезжавшая к нам тетя Даша очень подружилась с Лиляшей и даже перешла с ней на «ты». Приблизительно за год до своей смерти тетя попросила моих родителей отпустить ее к ней, что они и сделали. Для болезненной и стареющей Елизаветы Васильевны спокойная жизнь в деревне подходила больше, чем суета и вечные переезды в нашей семье.

Скончалась тетя буквально на моих руках: ей было трудно дышать, и она просила, чтобы ее поддерживали в сидячем положении: я была достаточно сильна, чтобы исполнять это ее желание. Накануне ее смерти у нее был сильный сердечный припадок. Все мы думали, что это конец. Случайно мимо усадьбы проезжал православный священник, обслуживавший эту округу. Его позвали к ней. Увидев ее состояние, он стал читать отходную (молитвы на исход души, которые читаются над умирающими). Припадок успокоился. Больная совсем окрепла. По ее просьбе священник исповедал ее и причастил. Он остался с нами ужинать. Тетя была настолько бодра, что в своем подвижном кресле была подвезена к столу и принимала участие в общем разговоре.

На следующее утро припадок возобновился и был на этот раз смертельным. Незадолго до ее смерти была снята очень удачная фотография: всех четырех сестер-старушек, младшей из которых, моей матери, было 68 лет. По словам моей сестры Эльветы, эта группа сохранилась в семье Николая Милорадовича, моего двоюродного племянника, внука тети Ольги Васильчиковой.

В этом месте моих воспоминаний необходимо сказать несколько слов о моем брате Юрии. Он уже был женат и служил, как я упоминала, в Петербурге, в Удельном Ведомстве.[61]

Фото 54. Юрий Федорович Мейендорф вольноопределяющимся (1873—1919)

В правительстве заговорили о своевременности введения земства в юго западном крае. Юрию очень хотелось стать земским деятелем. Для этого ему необходимо было иметь земельную собственность. Тогда родители занялись проектом раздела своего состояния между детьми. В это время кроме Томашовки, Ольшанской Слободки (купленной одновременно с Томашовкой) и Ягубца у них было еще одно имение в Подольской губернии Комаровцы. Приобрели они его по следующему случаю. Умер лечивший нашу семью доктор Строганов, с семьей которого мы были знакомы. Вдова его жаловалась моей матери, что она совсем не знает, что ей делать с оставшимся после его смерти имением.

Родителям моим пришла в голову мысль обменять его на наш дом в Одессе. Теперь, когда зимой мы стали жить в Петербурге, он уже не был нам нужен. Вдова доктора, жительница Одессы, очень обрадовалась их предложению, и сделка состоялась. В основе раздела родители мои положили принцип, что сестры и братья должны получить равные части. Решено было, оценив каждое из трех имений передать их сыновьям, обязавши их выплатить сестрам соответствующий капитал деньгами. Я помогала матери в этих расчетах и потому помню, что оставшимся в живых сестрам приходилось по 75 тысяч.

Дети покойной Алины (2 мальчика) должны были унаследовать участок земли около Одессы, одесские приморские дачи, дача на Каменном Острове и Бабушкин Хутор должны были, после смерти родителей, быть разделены нам по нашему усмотрению. Ягубец должен был достаться Вале, Комаровцы Льву, а Томашовка Юрию. Когда Юрий получил Томашовку по дарственной, он выставил свою кандидатуру в председатели Земской Управы Уманского уезда и был избран таковым.

Этого рода деятельность его очень привлекала. Оказалось она ему действительно не только по вкусу, но и по характеру. Он унаследовал от матери способность постоянно что-то затевать и приводить эти затеи в исполнение. Под его руководством Уманский уезд покрылся дорогами, ремонтированными мостами и плотинами, школами, открытыми в каждом селе и деревне, земскими больницами во многих селах и местечках, и, наконец, телефонным сообщением, соединившим все захолустья. Годовой бюджет он строил не по общепринятому методу: сначала сосчитать имеющиеся на руках деньги, а потом строить необходимое. Он поступал наоборот: сначала оценивал необходимые улучшения, а потом изыскивал на них средства. Прослужив два трехлетия, он чуть ли не догнал в своем уезде передовые, старые земства.

Человек он был очень мягкого, спокойного характера. Его служащие не только любили и ценили его, но и самоотверженно работали под его руководством.

Оторвала его временно от этого дела война 1914-го года, на которую он был мобилизован. В эти годы войны его заменял его помощник Елисеев. Последний даже хотел сам стать председателем и повел сильную агитацию против Юрия. Говорят, собрал к себе выборщиков крестьян и вкусно угостил их, но мужички пирожки-то его съели, а выбрали все же «барона».

26. Смерть отца

Это случилось 3-го октября 1911 года по старому стилю. Лето мы проводили на Бабушкином Хуторе. Брат Юрий просил отца поехать с ним осмотреть какое-то продающееся имение и дать ему совет относительно покупки. Как потом говорили, эта дальняя поездка в экипаже по тряской дороге утомила сердце отца. Но вернулся он с виду совсем бодрым, энергичным, как всегда. На Бабушкином Хуторе были тогда все три сына со своими женами и детьми. Была там и я с мальчиками Сомовыми, а также и сестра Катруся. Настала осень. Первыми уехали дети Сомовы со мной. Надо было спешить к началу учебного года. Как я уже писала, я состояла в то время преподавательницей в двух женских гимназиях, а также ассистировала профессорам математики на одесских, только что открытых, Высших женских курсах; я вела со слушательницами так называемые практические занятия, то есть проделывала с ними задачи по курсу. Эта работа очень занимала меня.

Через некоторое время по приезде в Одессу я получила письмо от своих, что папа не то простудился, не то заразился гриппом; у него был маленький подъем температуры, и он слег. Вскоре приехал в Одессу и брат Лев и поместился с семьей на нашей приморской даче. Он привез хорошие вести: «Папа значительно лучше, хотя он еще в постели, но вчера вечером играл с нами, тремя его сыновьями, в карты». Лев ускорил свой отъезд с Бабушкиного Хутора с целью переселить отца в ту большую, самую светлую, хорошую комнату, на юго-восток, которую он занимал с женой и детьми, он считал, что там отцу будет лучше и приятнее выздоравливать.

Фото 55. Барон Федор Егорович Мейендорф (1842—1911)

Вечером этого дня я, как обычно, пошла к моей знакомой, Прасковье Александровне Куколь-Яснопольской. (У нее был классический профиль Шерлока Холмса, она курила и носила жилет. По тем временам это было достаточно, чтобы стать предметом шуток всей мужской половины, особенно дяди Володи Стенбок-Фермора. Комментарий Н. Н. Сомова). Это была сорокалетняя незамужняя приятельница моей сестры Анны, проделавшая с ней в качестве сестры милосердия всю японскую войну и приехавшая в Одессу, чтобы дать отдохнуть своим вконец истрепанным нервам. Она жила одна в нанимаемой ею квартирке и очень тяготилась по вечерам своим одиночеством. Не могу вспомнить, где была в это время Анна, но Прасковья Александровна, познакомившись со мной, очень полюбила меня и по вечерам или приходила ко мне, или просила меня провести вечер с нею у нее. Придя к ней вечером, в день приезда Льва, я застала у нее нашу общую знакомую, Екатерину Евгеньевну Иваницкую, тоже старую деву, общество которой Прасковья Александровна очень ценила. Я обрадовалась, что могу уйти раньше обыкновенного. С последним глотком чая я встала и стала прощаться. Никто не удерживал меня, и в десять часов я была уже в постели. Обыкновенно приходилось мне ложиться гораздо позже, и притом такой утомленной, что я редко прочитывала те немногие молитвы, которые знала наизусть. Тут мне захотелось прочесть все вечерние молитвы по молитвеннику, лежавшему у меня на ночном столике. Но оказался он перевернутым. Открыв его, я попала не на начало, а на конец его. Передо мной – молитвы на исход души. Тут я вспомнила, что дядя Алексей, одолживший свой молитвенник батюшке, когда тетя Даша так сильно задыхалась, сказал нам потом: «В прежнее время каждый грамотный русский человек должен был знать эти молитвы на память». Я принялась со вниманием читать их. Дойдя до той чудной молитвы, которая говорится как бы от лица умирающего, я стала читать ее еще и еще раз, пока не выучила ее наизусть. Вот эта молитва: «Житейское море, воздвизаемое зря напастей бурею, к тихому пристанищу Твоему притек, вопию Ти: возведи от тли живот мой, Многомилостиве». Дочитав до конца и остальные молитвы, я потушила огонь и заснула.

В это самое время за триста верст от меня моя мать, сестра, брат Василий и его жена Соня хлопотали около отца, у которого сделался неожиданный и очень сильный сердечный припадок. Через полчаса отец скончался. О смерти его я и брат Лев узнали из телеграммы на следующее утро. Лев выехал обратно с утренним поездом, а я с вечерним.

В ряде обстоятельств, бывших со мной накануне, не было ничего особенного, сверхъестественного, чудесного по существу, но я не могу и по сей час не быть благодарной Тому, Кто подвиг меня в минуту смерти отца, вместо пустых разговоров с чужими мне людьми, молиться об умирающем. Этот умирающий был для меня умирающий вообще. Я и не подумала об отце, зная, что болезнь его не серьезная и что он на пути к выздоровлению. И вот, по милости Божией, в эти последние его минуты я душой была около него.

Хоронили его в Одессе, на том небольшом кладбище, где лежала уже моя сестра Алина и где родители мои, еще тогда, купили места для себя и для нас, двух незамужних дочерей, Анны и меня. От Бабушкиного Хутора до Уманской железной дороги тридцать две версты. Мои три брата и крестьяне почти всю эту дорогу по очереди несли гроб на руках. В десяти верстах от нашего села было большое казенное село. (Во время крепостного права при таких селах не было помещика, они принадлежали государству). Когда мы подходили к нему, нас встретили жители этого села, со своим священником во главе, просили разрешения нести гроб и проводили нас далеко за село.

Фото 56. Сидит Мария Васильевна Мейендорф. Стоят: Софья Мейендорф (урожд. Голенищева-Кутузова, жена Льва) и Анна Мейендорф. Бабушкин Хутор. После смерти отца

Я спросила, почему они оказали отцу моему это внимание. Оказалось, что в неурожайный год, когда люди нуждались в семенах для посева, отец продал им в необходимом для них количестве отборное зерно и не взял с них ни копейки дороже, чем стоила тогда обыкновенная пшеница. И вот такая малость вызвала в сердцах народа чувство благодарности и любви. И это чувство они выразили не словами, а молчаливым действием.

В Умани гроб был помещен в товарный вагон, а с Одесского вокзала, уже сопутствуемый одесскими друзьями, знакомыми и военной музыкой, был перевезен на кладбище Среднего Фонтана, в семи верстах от города. (Я помню эту нескончаемую процессию, начинавшуюся двумя конными жандармами по бокам дороги, хор, духовенство, катафалк и первой за ним дедушкина лошадь, вся покрытая черной попоной с отверстием для глаз. После этого только кареты с Бабушкой, родными и друзьями, потом взвод кавалерии, полурота пехоты и взвод артиллерии. Все движение на пересекающих дорогах, в том числе поезда, было остановлено. При опускании Дедушки в могилу пехота дала несколько залпов, а артиллерия стреляла из пушек. Комментарий Н. Н. Сомова). Кладбище это принадлежало тогда подворью женского Михаило-Архангельского монастыря[62], а место наше прилегало к месту кладбища князей Гагариных. Матери моей было тогда уже семьдесят лет. После горя потери старшей дочери ей пришлось теперь, с наступлением старости, хоронить спутника своей жизни. Сорок три года они прожили душа в душу. Перед ней была старость и то одиночество, которое не могло быть заполнено нами, любящими ее детьми. На короткое время она поехала к дочери Эльвете в деревню и присутствовала при рождении ее дочери Ольги, а потом уехала на Кавказ, в Кисловодск. С ней поехала дочь ее Анна и кухарочка Таня.

27. Смерть Наленьки

Недолго пришлось матери вести спокойный образ жизни. В январе месяце 1912 года я получаю, живя в Одессе, телеграмму: не посмотрев, откуда она послана, читаю: «Баронессе очень плохо, приезжайте, кто может». Подпись: «Аня». Мне приходит в голову, что сестра Анна ушла гулять в горы, что кухарочка Таня, которая была с ними, осталась с моей матерью, что что-то случилось с моей матерью, и Таня послала мне эту телеграмму. Что в подписи пропущена одна буква, меня не удивляет. В страшном волнении я хожу по комнате взад и вперед. Ведь так недавно я так же неожиданно потеряла отца. Я думала, что мать при смерти. Трудно передать мое волнение. Наконец, взяв себя в руки, я смотрю, в котором часу послана телеграмма, и только тут вижу, что она послана не из Кисловодска, а из Умани, где жил брат Юрий с семьей, что телеграмма касалась Наленьки.

Как потом оказалось, Наленька скончалась от эклампсии во время родов. Роды были преждевременные. Родила она мертвого ребенка, так и не приходя в сознание. Аня разослала всем родным такие телеграммы уже после ее смерти, чтобы подготовить нас к этому удару. Я сейчас же выехала к бедному Юрию. На следующий день приехали и мама с Анной с Кавказа, и Катруся из Киева. Юрий попросил Катрусю остаться в его семье, чтобы вести хозяйство и помогать ему в воспитании детей. Старшему Николе было тогда лет десять, младшей из трех девочек года два. Юрий, как я уже говорила, был в это время председателем земской управы Уманского уезда и жил в городе Умани в собственном доме. Наленька очень много занималась благотворительностью, вернее организацией всяких полезных учреждений (больниц, чайных, читален). Умерла она накануне устраиваемого ею благотворительного спектакля. Билеты уже были распроданы; но из уважения и любви к скончавшейся устроительнице спектакль не состоялся[63].

Похоронили ее около церкви села Томашовки. Впоследствии, несмотря на революцию, которая снесла и помещичий дом, и сад, и хозяйственные постройки, могила Наленьки оставалась долгое время в хорошем виде благодаря крестьянам, трогательно ухаживавшим за ней.

Моя мать уговорила Юрия взять отпуск и поехать со всей семьей в Кисловодск, куда и сама вернулась и пробыла там до весны с ними. На лето Юрий с семьей уехал в Томашовку, а мама поселилась со мной и Сомовыми на нашей приморской даче.

Под впечатлением того испуга за жизнь матери, который я пережила в январе, я решила не покидать ее и, оставив и службу и зятя с его мальчиками, переехала с ней на зиму в Петербург. И не напрасно: осенью она там серьезно переболела воспалением легких. Мальчики Сомовы уже вышли из младенческого возраста: младшему было двенадцать с половиной лет, старшему пятнадцать. Я провела с ними более восьми лет. Грустно было мне оторваться от них, тем более что отец уже был болен прогрессивным параличом. Но с ними оставалась наша верная Еленочка (мальчики звали ее Дутя); благодаря ее письмам, я имела частые и подробные известия о них. В Одессе жили две сестры их отца: старшая, Екатерина Сергеевна Иловайская[64], бездетная вдова профессора Одесского университета, и незамужняя Надежда Сергеевна, имевшая на своем попечении троих детей своей больной сестры Маши, графини Стенбок-Фермор, находившейся в Германии, в психиатрической больнице, и считавшейся неизлечимой.

Соболезнования на смерть Наленьки в местной прессе

Фото 57. Наталья Николаевна Мейендорф, урожд. Долгорукова

28. Смерть Коли Сомова

Отец мальчиков, Коля Сомов, уже не служил. Два года подряд ездил он с сестрой Катей по разным курортам за границу. Конечно, ничто не помогало. Он скоро и сам, бедный, понял, что протянет не долго. Он стал с интересом заниматься своим имением «Ставрово», вблизи Одессы, бывшим до этого времени в аренде. Сестра Катя ему в этом помогала. Он взял управляющего, расширил дом, вырыл артезианский колодец, вокруг дома насадил сад. Младший сын его Сергушка увлекся посадкой фруктовых деревьев, ездил в соседнее с ними имение князя Гагарина («Окна»), привозил оттуда черенки для прививки различных пород яблок и вообще стал правой рукой отца. В то же время он трогательно ухаживал за ним. Видавшие его с отцом и с теткой на курортах высказывали ей свое удивление: одиннадцатилетний мальчик не отходил от отца, ожидая минуты, когда он мог быть ему полезен. Отец переходил от одного кресла к другому или уходил к себе, опираясь с одной стороны на палку, а с другой на плечо сына.

В середине лета 1913 года у больного Коли (они были в это время в «Ставрове») вдруг поднялась температура: оказалось, что из-за потери чувствительности тканей он не заметил появившегося у него ниже спины карбункула. Следствием этого явилось заражение крови. Катя Иловайская, жившая с ним, выписала сестру Надю и меня, и мы трое сменяли друг друга, дежуря день и ночь у его постели. Физический уход за ним был возложен на сельского фельдшера. Посещали его доктора, приезжавшие из Одессы. Вскоре заражение крови бросилось на мозг. Он потерял сознание, лишь изредка приходя в себя. В одну из светлых минут он попросил привести к нему детей и простился с ними. Иногда с ним делались припадки форменного безумия: судороги лица и дикие протяжные крики. Эти судороги становились все чаще и чаще, а крики были так сильны, что слышны были во всем доме. Я уговорила сестер отправить детей в Одессу, чтобы избавить их от тяжелого впечатления видеть отца в сумасшедшем бреду.

Фото 58. Письмо тете Мане от дочери Юрия Маруси

Это было за два дня до его смерти. Детей своих он больше уже не звал. Только раз, в те часы, когда я пошла отдыхать, дежурившая у него его сестра Надя пришла меня разбудить, говоря, что он настойчиво меня требует к себе. Я сейчас же подумала, что он хочет поговорить со мной о детях. Когда я вошла, он сразу узнал меня. «Маня, – сказал он мне, – я хотел тебе сказать… я хотел тебе сказать… поздно! язык испортился… раз, два, три, четыре…» – говорил он отрывисто, в сильном волнении (он досчитал уже до пятнадцати). Тогда я сказала: «Коля, не беспокойся о детях, я возьму детей». Он сразу успокоился. На следующий день он, не приходя больше в сознание, скончался.

Верно ли я поняла и его волнение, и его молчание? Мне казалось вполне естественным с его стороны поручить детей мне, которая так долго помогала ему в их воспитании. Не так, однако, поняли эту сцену сестры. Они стали ревниво охранять и свое право на племянников. На семейном совете, после долгих разговоров, решено было найти достаточно большую квартиру, в которой поместились бы и их тетя Надя со своими опекаемыми, и я с моей матерью, и оба мальчика с неизменной Еленой. Квартира нашлась. Надя взялась вести общее хозяйство. Юридическими опекунами были назначены бабушка (то есть моя мать) и тетя Катя Иловайская. Последняя приняла на себя управление их имением. Моя мать в это совсем не входила. Она, как и раньше, продолжала иметь моральный авторитет на всех окружающих, в том числе и на своих осиротевших внуков. (Я всегда жалел, что нас не дали нашей Бабушке, с которой мы жили бы в Петербурге на Васильевском Острове. Потерявши родную мать 4-х лет, я всю свою детскую любовь перенес на Бабушку, но, к сожалению, видел ее только летом, в имении или на даче. Комментарий Н. Н. Сомова).

Квартира нашлась на Пироговской улице, дом №1, при выезде из города, с садиком, по дороге к дачной местности, называемой Малым Фонтаном. Таким образом, мальчики не были брошены, а, наоборот, стали центром нашей общей жизни. Похоронен был их отец рядом со своей женой Алиной на монастырском кладбище около Среднего Фонтана, о котором я уже говорила в главе двадцать шестой.

Смерть Коли Сомова особенно сильно отразилась на его старшем сыне, пятнадцатилетнем Котике. Он весь ушел в себя. Начались осенние занятия в школе. И что же? Котик приносил домой сплошные двойки (неудовлетворительные отметки) по всем предметам. По-видимому, он в классе смотрел в одну точку и на все вопросы преподавателей отвечал упорным молчанием. Попробовали пригласить репетитора; двойки не прекращались.

Фото 59. Николай Сергеевич Сомов (муж Алины) (1866—1913)

Тогда бабушка настояла на том, чтобы его взяли на год из гимназии и вообще переменили обстановку. Так и сделали. Катя Иловайская с ним с одной стороны, а мать со мной и с сестрой Анной с другой поехали в Кисловодск и там провели зиму. Прогулки по горам и верховая езда укрепили его здоровье, укрепили и нервы. Без утомления брал Котик частные уроки у приходящих к нему преподавателей. Между прочим, Анна предложила ему читать с ней французские книги и этим положила начало его хорошему знанию французского языка.

В следующем учебном году он стал вполне благополучно продолжать гимназический курс. Окончив классическую гимназию, он успел еще до революции поступить в университет.

Младший, Сергушка, не ездил с нами в Кисловодск. Он оставался у тети Нади и ходил в реальное училище, 6 классов которого тоже успел кончить к началу революции.

29. События в нашей семье во время Первой мировой войны

Наступил 1914 год. К войне с Японией (1904 г.) население готовилось исподволь. Желавшие поступать в ряды защитников родины проходили подготовительные офицерские курсы; во всех городах открывались ускоренные курсы для сестер милосердия.

Не то было в 1914 году. Приказы о спешной мобилизации чуть ли не совпали с моментом, когда немцы внезапно перешли границу.

Лето это мы проводили на Бабушкином Хуторе. Мать поручила мне, тогда уже более чем взрослой (мне было сорок четыре года) поехать в Петербург, чтобы оформить в Дворянском Банке перезаклад нашего имения. Было это еще до объявления войны. Все нужные бумаги уже были в банке. Мне надо было лишь лично (по доверенности матери) получить их. Я поехала в Петербург на несколько дней и остановилась у дяди Богдаши. (Дядя Богдаша – барон Феофил Егорович Мейендорф [см. примеч. 20]). Когда, в назначенный день и час, я пришла в банк за получением бумаг, я была поражена царившей во всем помещении необычайной суетой: мимо меня сновали чиновники во всех направлениях; на мои вопросы мне неизменно отвечали: «Простите, вам придется обождать». Когда я наконец дождалась, мне бросили на руки без всяких объяснении целый ворох закладных листов и сразу перешли к следующему ожидавшему. Я почувствовала, что что-то случилось, но что именно, сама не знала. На следующий день была объявлена война. Я поспешила обратно к своим.

Мне рассказывал один преподаватель гимназии, поехавший в Ялту на отдых, как он ушел на три дня в горы, а, вернувшись, зашел на почту, надеясь получить письма от жены. Писем не оказалось. Заволновавшись, он хотел послать ей телеграмму. Частных телеграмм не принимали. Он настойчиво требовал объяснений, почему он не может послать телеграмму жене. Отвечали ему вопросом: «Неужели вы не понимаете, что теперь не до частных телеграмм?» Он не понимал. «Да что же, неужели вы с неба свалились и не знаете, что вчера объявлена война с немцами?» Он свалился не с неба, а лишь спустился с одной из вершин окружающих Ялту гор.

Спешно, в полном порядке, население отдавало по мобилизации своих сыновей, мужей и братьев. Мобилизация коснулась и двух моих братьев: Юрия (бывшим в то время председателем Уманской земской управы) и Вали (инженера путей сообщения, служившего начальником дистанции одной из прилегающих к Петербургу железных дорог). Что они знали в военном деле? Юрий хоть отбыл год вольноопределяющимся. Молодым людям, находившимся в средней или высшей школе, давалось право записываться добровольно на военную службу. Поэтому они не призывались, а, отбыв после окончания школы год солдатами, держали офицерский экзамен и числились офицерами запаса. Валя же и того не сделал, потому что, из-за вывиха колена, не подлежал этой повинности. Столь же мало понимало в военном деле громадное число совершенно штатских обывателей, числившихся офицерами запаса и попавших неожиданным образом на поле битвы.

Помню, как тогда критиковали именно этот дефект мобилизации. Юриным детям, потерявшим мать два года назад, надо было теперь расставаться и с отцом. Средняя дочка, девятилетняя Мака, истерически вцепилась в отца, и пришлось силою оторвать ее от его ног.

Трудно было и сестре Анне снова идти на фронт: «Ведь после русскояпонской войны я и здоровых солдат без слез видеть не могу». Мы пытались уговорить ее остаться. Ей было уже за сорок. Она была некрепкого здоровья. Но она считала, что, будучи опытной сестрой, она не имела права отказываться от этого тяжелого долга. Она уехала в Петербург, чтобы предоставить себя в распоряжение Георгиевской Общины, сестрой которой она числилась. Назначили ее сестрой на санитарный поезд, возивший раненых с Карпатского фронта в Киев. После смерти моей старшей сестры Алины я очень сблизилась с Анной, и мне грустно было расставаться с ней. Не могу поэтому забыть свою встречу с ней на станции Казатин.

Случилось это так. Я ехала одна с Бабушкиного Хутора в Одессу. Села в поезд в Умани; я хорошо знала, что на следующей станции у меня пересадка на Одесский поезд; но я всегда была рассеянна. Читая книгу, я заметила только, что много пассажиров вышли в Христиановке и в вагоне наступила приятная для меня тишина. Через некоторое время поезд тронулся, а я и не спохватилась даже и продолжала читать. Только кондуктор, проверявший билеты, отрезвил меня вопросом: «Вы куда едете?» – «В Одессу», – ответила я спокойно. – «Вы должны были пересесть на предыдущей станции. Теперь вам придется доехать до узловой станции, Казатин, и там взять поезд на Одессу». В Казатине узнаю, что поезд на Одессу пройдет через два часа. Тут мне приходит в голову мысль: «Быть может, на мое счастье, Аннин санитарный поезд №106 находится сейчас в Казатине?» Так и оказалось. Иду на запасный путь, где он стоял (он шел на фронт без раненых), прохожу по его вагонам, пока не натыкаюсь на удивленную моим появлением Анну. «Ты каким образом здесь?» – «По глупости», – отвечаю ей. И вот, благодаря глупости, я украла у судьбы добрый час общения с покинувшей нас надолго сестрой.

Нелегко было и матери моей с одной только моей помощью управлять Бабушкиным Хутором. До сих пор все разговоры с управляющим и с крестьянами лежали на ее добром сыне Юрии, имение которого было близко от нашего. Я совсем мало понимала в сельском хозяйстве: все осени и весны я жила в городах: в Одессе, потом в Петербурге, потом снова в Одессе. К счастью, управляющий был честный и знающий человек. Только был он очень неприятного характера – самонадеянного и даже, можно сказать, нахального. То он не спросившись начинал строить необходимые, по его мнению, для хозяйства постройки, то покупал чудную пару лошадей для своего личного выезда. Он хорошо знал, что мы с матерью не могли обойтись без него, и давал нам это чувствовать.

Были у него и достоинства. У него были хорошие отношения и со служащими, и с крестьянами. Они ценили в нем хорошего хозяина и справедливого человека. В то предреволюционное время это было очень ценное качество. Впрочем, он был в некотором отношении предупрежден моим отцом. Я присутствовала при разговоре отца с ним, когда он, предлагая ему место управляющего, перечислял его будущие права и обязанности. «Предупреждаю вас, – сказал отец в заключение, – что, если вы позволите себе ударить кого-либо из рабочих, я никогда не буду на вашей стороне».

Получивши во время нашего наступления на Австрию австрийских военнопленных для сельскохозяйственных работ, он очень прилично обставил их и в смысле питания, и в смысле помещения. Заведующая нашим молочным хозяйством даже негодовала на него за то, что он так много требует молока, творога и масла для «своих» пленных.

Кроме управления Бабушкиным Хутором, на матери лежали заботы и о наших одесских дачах на берегу моря (летом находящиеся там домики сдавались внаем), и о даче на Каменном Острове под Петербургом.

Не могу не признаться, что впоследствии, когда мы были освобождены революцией от всякой собственности, я почувствовала большое, искреннее облегчение.

В начале войны одно большое французское торговое судно «Портюгаль» застряло в Черном море и стояло в Одесском порту. В 1915 году оно было переоборудовано для перевозки раненых с Турецкого фронта на Кавказ. Анна очень любила море, а особенно «наше Черное море», как мы с детства его называли. Плавать и нырять она умела как рыба. Она попросилась на «Портюгаль» и была назначена туда старшей сестрой.

Зиму 1915—1916 года мы провели в Одессе: мать моя с Катрусей и Юриными детьми на даче, а я с Надей и мальчиками Сомовыми в городе, на Пироговской улице. Анна со своим отрядом сестер жили уже на своем судне, готовые к отплытию и скучающие в своем бездействии. Анна организовала с ними шитье белья для армии и всячески развлекала их. Часто она в сопровождении нескольких сестер приезжала к нашим на дачу. Иногда, отпустив их по домам, и без них приезжала навещать нас. (А вечером, как я уже говорил, возвращалась со мной на дачном поезде в город. Когда я выходил на Пироговской улице, Татичка тянулась ко мне, чтобы я ее обнял, поцеловал на прощанье, но я по глупому гимназическому ложному стыду избегал этого. Потом только я понял, как ей было тоскливо покидать свою дорогую Мамá и всех нас, чтобы возвращаться на мрачный «Портюгаль», скоро ставший ее могилой. Комментарий Н. Н. Сомова). На Рождество она не была с нами на елке, так как устроила им елку на «Портюгале».

Называла она их своими дочками, и действительно в ее отношении к ним чувствовалось что-то материнское. За это время и они успели полюбить ее. Наконец «Портюгаль» вышел в море.

В начале 1916 года, я схватила где-то дифтерит. Благодаря быстро вспрыснутой сыворотке, я легко перенесла его; только долго пришлось мне быть изолированной в своей комнате. Ко мне была вхожа лишь добрая и всегда самоотверженная Еленочка. Никто от меня не заразился. В своем одиночестве я, с одной стороны, занималась кое-каким шитьем для бедных, а с другой – задумала пересмотреть мысленно и записать свое миросозерцание, вернее, нечто из него. Записки эти, к сожалению, у меня не сохранились (как, впрочем, и все, что мне принадлежало в то время). Когданибудь я примусь и за эту работу, а сейчас буду продолжать повествование о событиях в нашей семье.

30. Новое горе – гибель «Портюгаля»

Во все продолжение войны кроме утренних газет среди дня издавались добавочные листки. Мальчики-газетчики бегали по улицам и выкрикивали вкратце их содержание. Утром 16-го апреля, будучи вне дома, я услышала: «Гибель госпитального судна „Портюгаль“». Я тут же купила листок и прочла, что германская подводная мина потопила «Портюгаль», что на судне в этот момент раненых не было, что много погибших, среди них старшая сестра Мейендорф. Я бросилась домой, оттуда вместе с Надей Сомовой в Одесскую Касперовскую Общину. (Почти все сестры «Портюгаля» были из этой Общины). Там уже было получено официальное подтверждение этого факта. Тогда я и Сомовы поспешили на дачу, чтобы сколь возможно осторожнее сообщить это горе моей матери. Решили сказать ей лишь после дневного обеда. Она только что вернулась со своей утренней прогулки: ее почему-то в этот день потянуло к самому берегу моря.

Постепенно, отчасти из газет, а отчасти от спасшихся и вернувшихся в Одессу лиц, узнавали мы подробности этого преступного акта немецкого командования. К восьми часам утра 16-го марта «Портюгаль» стал на якорь на очень большой глубине, не дойдя до малоазийского берега. Необходимо было сделать какие-то починки на баржах, которые он вел на буксире. Эти баржи служили для перевозки раненых с берега на судно в тех портах, где глубоко сидящий большой пароход не мог подойти к берегу вплотную. Весь медицинский персонал стоял на палубе и любовался видневшимся берегом.

Вдруг с левой стороны судна появился перископ подводной лодки. Он был так близок, что, по словам прикомандированного к судну молодого священника, можно было бросить в него камнем и погубить эту вражескую лодку. Подводная лодка видела как красные кресты на трубах и флагах, так и сестер в белых халатах с красными крестами на груди. Поэтому для «Портюгаля» лодку эту никто не считал опасной. Вдруг от подводной лодки по направлению к «Портюгалю» побежала по воде зыбь пущенной мины. Капитан моментально забил тревогу и приказал всем находящимся на судне надевать на себя спасательные пояса. Сестры метались по палубе. Одна из них, надев один пояс, держала в руках другой, тщетно разыскивая свою родную сестру. Многие санитары, да и сам капитан, снимали с себя пояса и надевали их на сестер.

Фото 60. Гибель российского госпитального судна «Портюгаль»

Первая мина, однако, не повредила судно. Подводная лодка обошла «Портюгаль» и уже с правой стороны попала миной в самый центр его, как раз в машинное отделение. Судно раскололось пополам, и середина его стала погружаться в воду, а корма и нос подниматься над водой. Батюшка, бывший на верхней палубе, быстро сбежал на нижнюю и бросился к корме. Он был до войны священником в прибрежном рыбацком селении «Большой Фонтан» (в двенадцати километрах от Одессы). Умея хорошо плавать, он понимал, что его единственное спасение – это возможно дальше отплыть от тонувшего корабля. Когда он бежал по нижней палубе, он бежал уже не горизонтально, а в гору, добежав до края, он бежал наклонно по наружному остову до якорного каната и там бросился вплавь. Многие последовали его примеру, и из них многие тоже спаслись.

В виду «Портюгаля» стояли русские миноносцы. Они сейчас же поспешили к месту катастрофы. Они видели, как скрестились мачты кормы и носа, как эти мачты образовали на этот раз уже не красный, а черный крест и как под знаменем этого черного креста судно скрылось под водой. Они стали спешно подбирать людей, плавающих в волнах взбудораженного моря.

Сестра моя Анна в минуту тревоги, по-видимому, вспомнила о той молоденькой сестре, которая, будучи дежурной в предыдущую ночь, имела право не принимать участия в работах этого дня и мирно спала в одном из нижних помещений судна. Анна сейчас же бросилась за ней. Старший врач (он потом сам рассказывал это), видя ее намерение (она была уже около спуска), крикнул ей: «Что вы делаете? Нельзя идти вниз!» Но так как она даже не приостановилась, он добавил: «Я, как старший врач, запрещаю вам это». Она оглянулась, улыбнулась ему, махнула рукой и скрылась. Дальше рассказывала мне сама спасенная ею сестра. «Скорей, наденьте спасательный круг и бегите наверх!» – «А одеваться надо?» – «Нет! Бегите как есть». И я побежала за ней по лестнице. Тут меня захлестнула волна. Очнулась я уже на русском миноносце, где меня откачивали и приводили в чувство». Сестры моей Анны никто больше не видел. Море поглотило свои жертвы на такой глубине, что ни один труп не был выкинут на берег.

Анна любила море. И вот ей было суждено погибнуть в ее любимой стихии в тот момент, когда Закон Божий, написанный на скрижалях сердца, оказался сильнее всякого человеческого закона. А сколь многие считают незыблемыми законы дисциплины!

Для нас, родных и близких, было большим утешением, что ее гибель не была напрасной и что никто не скажет, что она погибла совершая бессмысленный, безумный поступок.

Со временем я повидалась с этой спасенной сестрой. Она была уже счастливой невестой. На мои слова, что Анне было бы тяжело остаться в живых, когда столько молодых жизней погибло, она ответила: «Нет, она утешалась бы, радуясь с нами, спасенными». Анна действительно умела радоваться с радующимися, и все знавшие ее знали в ней этот дар.

Как только грустная весть дошла до моих сестер и братьев, они поспешили в Одессу, чтобы разделить горе своей матери и пожить с ней некоторое время. И Ольга, и Валя, и Эльвета приехали с детьми, с нянями и педагогами. Все заботы по хозяйству легли на меня (я с первого же дня нашего горя переехала из города к Мамá). Поместить всех было не так уже трудно: кроме зимнего дома, на нашем приморском участке были летние домики, в этот момент еще не сданные внаем. Труднее было разместить всех во время еды. Пришлось обедать на площадке перед домом, благо погода все время стояла хорошая. Садилось за стол более 30 человек, особенно когда приезжали из города и мальчики Сомовы и сестры покойного их отца: Надя с тремя своими опекаемыми и Катя Иловайская с мальчиком, Сашей Трубецким, полубратом ее покойного мужа.

Фото 61. Врачебно-питательный отряд Касперовской Общины. Баронесса А. Ф. Мейендорф в белой шляпе

Посещали нас и другие близкие наши знакомые, и, как в то время бывало, каждый приехавший из душного города на дачу оставался обедать. Между навещавшими часто приезжала Аннина приятельница, Прасковья Александровна Куколь-Яснопольская, проделавшая с ней всю русско-японскую войну и часть войны 1914-го года. Она захотела написать свои воспоминания об Анне и, конечно, и об ее смерти. С этой целью она повидала почти всех очевидцев гибели «Портюгаля» и некоторых из них привозила к нам с собой. Написала она эти воспоминания очень хорошо. Ее книга, под общим названием «Портюгаль», разделялась на две части: первая «Анна», вторая «Портюгаль». В этой последней были ею записаны точные сведения о гибели судна, число спасенных, поименный список погибших и многие подробности из гибели. Книга была издана на хорошей бумаге, с хорошими иллюстрациями и продавалась с целью учредить в Касперовской Общине Красного Креста койку в память Анны. Думаю, что у кого-нибудь эта книга сохранилась. У меня ее нет. (Экземпляр этой брошюры хранился в Одессе у Любови Богдановны Аверкиевой, которая передала его моей матери, Марии Михайловне Муравьевой, посетившей ее в 1969 году. Прим. Е. Муравьевой).

Понемногу съехавшиеся родные стали нас покидать. Первым уехал Валя. Эльвета оставалась до начала июня. Только Ольга провела с нами все лето и уехала в начале ноября. Принимая во внимание одесский климат, нельзя сказать, что дожили они у нас до глубокой осени. Осень в Одессе – очень приятное время года. Был ли это исключительный год – не знаю, но помню, что они в последний раз выкупались в море 3-го ноября.

Про себя скажу, что я тяжелее других сестер и братьев переживала уход Анны из моей жизни. Они, создавшие уже свои молодые семьи, теряли Анну в прошлом; я же ощущала потерю в настоящем; у меня было чувство, что я где-то глубоко внизу лежу неподвижно под тяжестью своего горя и та же я тут, на поверхности земли, хлопочу с утра до вечера обо всем, что необходимо для съехавшихся гостей. (Для меня тоже это был ужасный удар. Бабушка продолжала получать письма с разными подробностями. Помню ее сидящей в кресле, окруженной несколькими тетями с листком письма в руках, на который падали ее безмолвные слезы. Я стоял тут же со щемящим горем на сердце. Мне хотелось стать на колени у бабушкиного кресла и целовать ее руки, но опять ложный стыд подростка помешал мне. Комментарий Н. Н. Сомова).

Зиму с 1916 на 1917 год мы провели в Одессе. Там узнали мы об убийстве Распутина, о февральской революции и об отречении Императора Николая II от престола.

Весною мы поспешили к источнику наших материальных благ – на Бабушкин Хутор.

Фото 62. Обложка «ПОРТЮГАЛЬ»

Фото 63. Из сборника «Портюгаль» памяти погибшей Анны Мейендорф

31. Снова на Украине

Слухи с севера о разных партиях доходили до населения в каком-то мирном виде. Штукатур, беливший наш дом, считал себя большевиком, ничем не проявляя своего большевизма. Один интеллигентный служащий земской управы был социал-революционером, другой – коммунистом, но пока они спокойно продолжали свою канцелярскую работу. Крестьяне тоже о чем-то говорили и о чем-то думали. Пришлось мне разговориться с одним стариком. Он недоверчиво относился ко всем будущим затеям, а на то, что земля будет отнята от помещиков и отдана крестьянам, сказал:

– Хорошего для нас от этого не будет: во время крепостного права мы одного пана содержали, а тут придется нам всех панов в городе содержать. Летом этого года мы неожиданно получаем телеграмму от дяди Богдана:

«Такого-то числа к вам приедет из Ростова птицеводка, Любовь Аверкиева. Письмо следует».

История этой девушки была такова. В Петербурге в приемный покой Надеждинской больницы явилась женщина, родила девочку и, не дождавшись девятого дня, исчезла, оставив ребенка на произвол судьбы. Дядя Богдан был попечителем этой больницы. Его попросили быть крестным отцом этой девочки. Вскормили ее в приюте для подкидышей, потом поместили, не помню, в какой детский приют, а оттуда в училище рукоделия имени Императрицы Марии Федоровны. Там она заболела костным туберкулезом спинного хребта и много лет провела в ортопедическом заведении в гипсовых корсетах или неподвижно лежа на спине.

Продолжать сидячий образ жизни рукодельницей доктора запретили, и тогда дядя поместил ее в Ростовское училище птицеводства, где южный климат и работа на свежем воздухе должны были восстановить ее здоровье.

Фото 64. Любовь Богдановна Аверкиева

Так и оказалось. С наступлением революции училище должно было закрыться, и учащимся было предложено уехать по домам. Но у Любы нигде не было дома, и она обратилась к дяде с вопросом, как она должна поступать. Дядя знал, что мы живем еще в своем имении, и направил ее к нам. Это было его последнее попечение об этой сироте; на следующий год его не стало.

Итак, приехала к нам Любовь Аверкиева, по крестному отцу Богдановна[65], уже взрослой девушкой, здоровой, но такого маленького роста, что ее скорее можно было счесть за ребенка. Миловидное, симпатичное лицо, большие красивые глаза, но с какой-то страдальческой складкой на лбу.

Среди лета я попросила жену нашего садовника (она ведала молочным хозяйством) научить меня доить коров. Я сознательно готовилась ко всяким новым положениям в жизни. И не напрасно: мне пришлось потом, в 20 г., доить корову сестры Ольги во время ее болезни, а также выдаивать за десятый стакан корову одной горожанки.

Осенью крестьяне нашего села пришли к матери просить дать им «испола» всю пахотную землю. «Испола» значит, что арендующий платит не деньгами, а частью будущего урожая, зерном. Мать согласилась. Это упростило наше хозяйство. Вместе с землей им были даны во временное пользование и рабочие лошади (в этой местности земля легкая, и волов для пахоты не употребляют). У нас остался молодняк. В качестве доходной статьи были заливной луг, искусственно орошаемый огород в несколько десятин, издавна арендуемый болгарином, фруктовый сад, довольно большая пасека (ульев сорок) под присмотром опытного пчеловода и молочное хозяйство. Был, конечно, при доме небольшой огород, были свиньи, куры, индюшки, утки и гуси.

Несколько слов о брате Юрии и его семье

Я уже упоминала о том, что Юрий был призван на военную службу в самом начале войны. Вернулся он с фронта в 1917-м году и снова стал вкладывать всю свою душу в дела Уманского уездного земства. Дети его с Катрусей провели зиму (с 1916-го на 1917-й год) у нас в Одессе, а зиму с 1917-го на 1918-й год в городе Умани, уже с отцом и с Катрусей, куда переехали с Бабушкиного Хутора и я с матерью. У Юрия в Умани был свой очень поместительный дом, хотя и одноэтажный, окруженный садиком. Неизменным окружением Юриных трех девочек были Настенька и панна Людвига. У мальчика Николы был учитель-швейцарец, преподававший всем им французский язык. (Его фамилия была Warnery. Вскоре после того как мы все поступили в Добровольческую Армию, он тоже присоединился. Хотел быть со мной, но по ошибке попал к Кирасирам Ее Величества, где отличился и получил Георгиевский крест. Впоследствии он выступал свидетелем в Швейцарском суде, когда судили двух русских эмигрантов, застреливших советского дипломата. Комментарий Н. Н. Сомова).

Настенька (Анастасия Степановна Лашкевич)[66] была молоденькая, очень хорошенькая барышня-сирота, жившая раньше в Москве у кн. Долгоруковой, матери Юриной жены, Наленьки, и переехавшая к Юрию после смерти своей покровительницы. Она была для детей и учительницей, и воспитательницей, и подругой.

Панна Людвига была сестра недавно поступившего к Юрию управляющего (Рудольфа Карловича Гуль). Она была многим старше Настеньки и ведала всем домашним хозяйством. Была в дружбе и с Настенькой, и с детьми.

Ни Катруся, ни я не несли никаких забот по внутреннему, домашнему хозяйству. Пользуясь этим, Катруся часто уезжала в Киев, где у нее было много знакомых, и, увлекаясь политикой, надолго застревала там. (Киев был столицей Украины). Я же не раз ездила на Бабушкин Хутор по делам тамошнего хозяйства.

Небезынтересно отметить, что крестьяне по-прежнему относились к нам с уважением, а мы к ним с доверием. В один из моих приездов они пригласили меня к ним в село на сходку. Забыла теперь, о чем я там с ними разговаривала. Другой раз ко мне из села пришла делегация, человек двадцать; они спросили меня, как им быть с арендованной у нас землей. Я ответила им, что при ожидающихся всяких неизвестных переменах легко может случиться, что многие земли останутся необработанными, и это вызовет голод. Поэтому я их очень прошу спокойно пахать и сеять на нашей земле, чтобы ни на их душе, ни на моей не было голодных. «А с полученным зерном поступите так, как распорядится будущая власть». Мое спокойное отношение к этому вопросу успокоило их.

Летом 1918-го года Юрий с детьми и Катрусей переехали в Томашовку (имение Юрия), а я и мама вернулись на Бабушкин Хутор.

Приблизительно в это же время на Украине установилась недолгая гетманская власть. Бывший кавалергардский офицер Павел Петрович Скоропадский, вероятно благодаря своей фамилии, был выдвинут на пост Гетмана всей Украины. Авантюра его была поддержана (или затеяна) немцами. Немецкие военные части от имени Скоропадского всюду стали наводить порядки. (Помню, как мы c Николой радовались, что и после революции нам не плохо, раз дядя Павлик (он был нам четвероюродным дядей со стороны Олсуфьевых) управляет всей Украйной. Это было чудное время, как затишье перед бурей. Благодаря ему масса людей спасли свои жизни, а иногда и состояния, что не мешало им ругать его за то, что он «сидит на немецких штыках». Комментарий Н. Н. Сомова).

В двух верстах от Бабушкиного Хутора находилось небольшое местечко Дубова. Оттуда явился к нам командир одного такого немецкого (как их прозвали, карательного) отряда. Видя нашу большую усадьбу, он обратился ко мне с просьбой поместить его у нас и предлагал при этом свои услуги по защите нас от населения. Я ответила ему, что нам это вовсе не нужно. Когда он продолжал настаивать, я от имени матери, с которой пошла переговорить, сказала ему, что она потеряла дочь, потопленную немцами в Черном море, и с тех пор не желает видеть немцев в своем окружении. Бедный мой командир, вместо того чтобы устроиться в помещичьем доме, окруженном красотой природы, так и остался в пыльном, душном местечке. Фамилия его была Зауерхеринг, в переводе – кислая селедка. Вероятно, он ушел от меня с кислой физиономией. (Благородный немец. Ведь он мог просто реквизировать дом и всех выселить. Американцы так и сделали бы, а французы выгоняли бы из дома еще и пинками ногой. Комментарий Н. Н. Сомова)

В один прекрасный летний день, кажется, все того же 1918 года входит в гостиную старый (вернее, даже дряхлый) господин. С ним дама, много моложе его. Здороваясь со мной, он называет себя «Метелицкий». Я вспоминаю, что это фамилия того давнишнего помещика, у которого было конфисковано это имение во время польского восстания 1863 года. Так и оказалось. Прибыли они из Севастополя. Какие чувства и мысли заставили их предпринять это длинное и трудное путешествие? На что могли они рассчитывать в это революционное время? Большинство помещиков опасались жить в деревне и жили по городам. На их счастье, мы были исключением, и нам пришлось, волей-неволей, принять в них участие.

Мы поместили их в одном из тех домиков для служащих, которые, как я писала, управляющий строил в излишнем количестве. Бедный старик, утомленный путешествием, слег и почти не подымался. Интересно, что из села приходили его навещать старики крестьяне и вместе с ним вспоминали давно прошедшие времена. Рассказывал он и нам между прочим, как, будучи молодым человеком, он отправился в Одессу за триста километров на бал, на четверке лошадей, конечно, с двумя или тремя подставами (то есть лошадьми, ожидавшими его по дороге), и на следующий уже день бывал дома.

Чтобы закончить о Метелицких, забегу несколько вперед. Настала зима, а с ней и холод. Я узнала, что у Метелицких сильно дует из-под двери. Взяла большой, теплый ковер, иду к ним вечером и приколачиваю его. Иду назад. Из темноты вырастает передо мной мужчина и спрашивает, где живут Метелицкие; узнаю от него, что он их сын, вернувшийся из немецкого плена. Я довела его до них и, впустив его, пошла домой, воображая себе глубину их радости и счастья.

Вот что впоследствии я узнала от молодого Коровай-Метелицкого о его предках, родителях и о нем самом.

Предок его, Самсон Караваев, русский боярин, во время Иоанна Грозного, бежал, подобно Курбскому, на Украину, тогдашнюю Польшу; там прославился, взявши какую-то крепость, Метелишки, и стал называться КоровайМетелицким. Со временем они ополячились. Старик Метелицкий, будучи очень молод во время польского восстания 1863 года, примкнул к восставшим и отсидел в крепости. Впоследствии, как он сам рассказывал сыну, он разочаровался в поляках: «В трудные минуты жизни, – говорил он, – мне помогли не поляки, а русские». Уже в преклонном возрасте он женился на русской (много моложе его). Потеряв имение, он не потерял своих дворянских прав. Благодаря этому и тому, что его дед дал деньги на постройку Киевского кадетского корпуса (времен Николая I), его сын, молодой Метелицкий, был принят в этот корпус на дворянский счет. Таким образом, он стал снова русским и считал себя таковым. В 1914-м году, уже окончивши корпус, Алексей Лонгинович попал на фронт в армию Самсонова и был взят в плен. В плену он сидел вместе с одним англичанином и использовал время, чтобы основательно научиться у него английскому языку. Благодаря тому, что родители его находились на Украине, он объявил немцам, что он «украинец», и его с другими украинцами отпустили из плена в первую очередь. Если бы не это, он был бы отпущен гораздо позже, был бы направлен не на юг, а на север, попал бы к большевикам и вряд ли уцелел. Поэтому он считал, что упорное стремление отца вернуться на родину спасло его от многого. Отец его, стремясь из Севастополя в Киевскую губернию, ничего этого, конечно, не знал. Бедная жена его, так же, как и все ее знакомые, считала его поступок безумием, но уломать старика ей не удалось, и она подчинилась. Когда все вышло к лучшему, она только могла сказать: «Пути Господни неисповедимы».

В начале этого же лета 1918-го года мои оба племянника Сомовы ушли добровольцами в Белую армию. Младший, Сергуша, окончил весной реальное училище, ему было 18 лет. Старший, Котик, был уже студентом. Они приехали на недельку, чтобы проститься с бабушкой и со мной и получить наше благословение. Нелегко мне было отпускать их. Я проводила их до Умани. Сергушка, увидев у меня слезы на глазах, спросил меня: «Отчего ты плачешь тетя Маня?» Я ничего не ответила ему. Я стояла на перроне вокзала, они на площадке вагона. Как сейчас помню длинную фигуру моего крестника и увозящий его от меня поезд.

Фото 65. Сергуша Сомов (1901—1919) в добровольческой армии, убит большевиками под Мариуполем

Сестра Ольга Куломзина, жительница севера (у ее мужа было имение в Костромской губернии), летом 1918-го года с мужем и пятью детьми была в Москве. Там она пережила длительный арест Яши (ее мужа), там же появились признаки недоедания, как городских жителей, так и окружающего Москву крестьянского населения; она решила уезжать. Надо было выбирать между двумя возможностями: бегством за границу или переездом к нам на Украину. Она выбрала последнее. Яша, после долгих колебаний, согласился. Приехала с ними и наша двоюродная сестра Теся, дочь дяди Богдаши. Через некоторое время после их приезда Теся получила телеграмму из Москвы о смерти своего отца. Ее брат Ника, находившийся в это время в Киеве, вызвал ее туда, чтобы вместе ехать в г. Новочеркасск к старшей сестре Ольге. Ольга только что потеряла своего мужа, Василия Орлова-Денисова (расстрелянного большевиками), и старшего сына Петра, умершего от тифа.

Хотя у нас было еще сравнительно спокойно, но Яша Куломзин все время испытывал страх. Чтобы быть менее заметным, он решил уходить на целые дни к нашему садовнику и под его руководством работать в саду в качестве простого рабочего. Узнав, что молодой Метелицкий хорошо знаком с английским языком, он сейчас же пригласил его преподавателем этого языка к своим двум старшим сыновьям. Я занималась с ними по математике и не могла не удивляться способностям их к этому предмету, особенно старшего из них, Никиты[67], у которого сейчас живу и который на очень хорошем счету среди американских инженеров.

Революция 1917-го года застала моего брата Льва с семьей в его имении Комаровцы Подольской губернии, где он только что построил большой помещичий дом. Он решил переехать в Киев. Там им пришлось пережить эпидемию дизентерии, от которой умерла старая няня и их десятимесячная девочка. Два мальчика и девочка остались живы. Досидели они в Киеве до артиллерийского обстрела. В их дом попало шесть снарядов. Чтобы укрыться от них, они ютились в большом темном коридоре. К тому же у старшего мальчика был дифтерит. Когда он поправился, в конце зимы 1917-го – 1918-го года, они приехали к нам в Умань, а оттуда весной, вместе с моей матерью и со мной, на Бабушкин Хутор. Лев часто уезжал, а семья оставалась с нами и переживала все дальнейшие наши тревоги.

Бывало, что мимо нашей усадьбы проходили какие-то воинские части, являлись в экономию, забирали, сколько им требовалось, лошадей, оставляли расписки управляющему и были таковы. Другие забирали молодняк рогатого скота, необходимый им для еды. Сопротивляться не приходилось. Мы знали, что, по частям или сразу, но мы будем лишены всего нашего имущества.

Раз ночью я слышу звук выстрела около самого дома. Я высовываюсь в окно верхнего этажа, где была моя комната, и спрашиваю, в чем дело. Вижу всадников, слышу ругань. Слышу голос нашего садовника (человека очень благородного характера), который ведет с ними какие-то переговоры. От всадников узнаю, что, подъезжая к дому и переезжая мостик, ничем не огражденный, один из них свалился в каменистый овражек; лошадь его сломала себе ногу, и ему пришлось ее пристрелить. Эти не пришли нас грабить: им нужна была только ночевка. Дней десять мы провели с ними под одной кровлей. Их было шесть человек. По утрам они куда-то исчезали и возвращались к ночи. К какой партии они принадлежали, так и осталось неизвестным. Исчезли они так же внезапно, как и появились.

Поздней осенью 1918 года приезжает к нам из Умани брат Юрий и с ним Эраст Константинович Андриевский, уманский предводитель дворянства. Последний в полной панике и в таком нервном состоянии, что даже не пришел с нами поздороваться, а просил Юрия оставить его в темной комнате, пока запрягали свежих лошадей, чтобы его здесь никто не видел. Было ли действительно опасно для него оставаться в Уманском уезде или он боялся какой-то личной мести, но он умолял Юрия помочь ему скрыться. Юрий, как мягкий и добрый человек, согласился: привез его из Умани к нам на своих лошадях (тридцать верст), от нас на станцию другой железной дороги (сорок пять верст) и с ним же поехал по железной дороге и дальше; куда именно – Юрий, сохраняя его тайну, нам не сказал. (Все это не помогло, и Андриевский был потом убит своими крестьянами. Комментарий Н. Н. Сомова).

Какие в это время были события исторического характера, сказать не могу: где-то шли бои Белой армии с коммунистами; куда-то ушли немцы, поддерживающие Скоропадского; появились петлюровцы, боровшиеся и с большевиками, и с Белой армией, и со Скоропадским. В результате сообщения, что как почтовые, так и железнодорожные движения прекратились окончательно, мы были отрезаны от мира, и Юрий вернуться к нам уже не мог. Летом 1919-го года Эльвета, бежавшая в Анапу (курорт на восточном берегу Черного моря, недалеко от Новороссийска), встретилась там с ним и с братом Львом. Вскоре после отъезда Юрия случился такой эпизод.

Поздний вечер. Я собираюсь ложиться спать. Прибегает ко мне Яша. «Маня, кто-то стучит к нам в окно, хочет говорить с тобой». Прихожу. Какой-то мужской голос просит впустить его, чтобы поговорить со мной с глазу на глаз. Голос умоляющий, трезвый. Рискую впустить со стороны флигеля. Веду его в кухню. Закрываю за собой дверь. Оказался он полицейским приставом местечка Дубова. Ему нужно убегать. Он просит у меня дать ему лошадей для этого побега. Я призываю нашего ночного сторожа Севастьяна, того, который недавно отвозил Юрия, и говорю ему: «Отвези этого человека, куда он скажет. Я разрешаю тебе взять пару наших лошадей и бричку». А приставу говорю: «Об остальном договаривайтесь с ним», – и с этим выхожу из комнаты. Пристав был спасен. Сторож и лошади благополучно вернулись домой на следующий день.

Наступило Рождество. Для детей была устроена елка. Среди вечера являются к нам ряженые крестьяне; один в виде козы со своим поводырем, другой, одетый медведем, со своим. В начале моих воспоминаний я уже рассказывала об этом обычае. Все было как всегда. Я упомянула об этом, чтобы еще раз отметить, как все было спокойно. Даже Яша успокоился. Ольга рассказала нам, что у них в Костромской губернии приходят ряженые с медведем (но без козы) и проделывают над медведем ровно такие же движения палкой (это они изображают, что медведь помер, и измеряют его, чтобы заказать ему гроб). Такое совпадение обычаев еще раз показывает, что южная Украина и север России – это один и тот же народ. Единым он был когда-то и, я надеюсь, единым и будет потом.

Часть вторая

32. 1919-й год

Наступил 1919 год. Тревожным и грустным был он для нас. Тревожным не потому, что мы жили окруженные крестьянским населением: население это не изменяло своего мирного отношения к нам; а потому, что Украина стала ареной борьбы между петлюровцами, махновцами, большевиками и Белой армией. Началась анархия. Появились всевозможные банды; одни из них нападали на местечки и города и устраивали еврейские погромы, не трогая остального населения; другие разоряли помещиков, третьи грабили кого придется.

Зиму эту (1918 на 1919-й год) проводила с нами наша хорошая знакомая, старушка Анна Семеновна Ганнибал. Она была двоюродная сестра поэта Александра Сергеевича Пушкина. Годами она была настолько моложе его, что ей даже ни разу в жизни не пришлось видеть его. В год его трагической смерти она была еще маленькой девочкой[68], воспитывавшейся в одном из петербургских институтов. Впоследствии она осталась в том же институте преподавательницей географии и французского языка. Там она подружилась со всей семьей начальницы этого института Чикуановой и с ней переехала в Одессу, когда Чикуанова[69] стала начальницей одесского института. Тут она встретилась с моей матерью, всем сердцем привязалась к ней и часто гостила у нас. В начале февраля 1919 года она получила письмо от своей и нашей знакомой, в котором та просила ее подготовить бабушку и сообщить ей, что ее внук, Сергей Сомов, погиб в бою с большевиками под Мариуполем[70]. Анна Семеновна прочла мне это письмо, а я пошла к матери и сказала ей об этом. Подробности его смерти были таковы: командир той пехотной части, в которой он служил (Лейб-Гвардии Преображенский полк. Комментарий Н. Н. Сомова), вызвал во время боя охотников вынести с поля битвы оставшийся там пулемет, чтобы он не достался врагу. (Тетя Маня неправильно описывает обстоятельства подвига Сергуши. Надо было не вытащить оставленный пулемет, а наоборот: втащить его на пригорок, чтобы его огнем остановить наступавших красных и тем спасти нашу отступавшую роту. Показаться на гребне холмика было смертельно опасно, т.к. красные с недалекого расстояния подстрелили бы каждого, кто показался бы на хребте. Командир роты даже не счел себя вправе давать об этом приказ, а только вызвал добровольцев. Отозвались только двое: Сергуша и его приятель Хвостов. Взявшись с двух сторон за пулемет, они быстро втащили его на холмик, и Сергуша тут же был сражен пулей, прошедшей оба его легких с одной стороны на другую. Хвостов успел лечь и открыть по красным губительный огонь с близкой дистанции. Рота была спасена. Сергуша поистине «отдал душу свою за други своя», а совсем не так бесцельно, как написано у Тети Мани. Комментарий Н. Н. Сомова). Девятнадцатилетний Сергушка (ему 1-го января минуло девятнадцать лет), не задумавшись бросился исполнять это приказание и упал, как думали, раненный в ногу. Не знаю, был ли спасен пулемет, но Сергушку товарищ его вынес с поля битвы и довез до перевязочного пункта. Увы, он был ранен не только в ногу, но и в грудь и через несколько минут скончался на руках врачей. В кармане его нашли письмо. Он писал: «В случае моей смерти прошу сообщить моему брату Николаю (следует адрес) и передать ему прилагаемое письмо». Его воля была исполнена. Котик присутствовал на его похоронах: его хоронили как героя. (Тоже ошибка. Я опоздал на день. Поехал на кладбище и нашел его свежезасыпанную могилу. На кресте висел большой венок с красными Преображенскими лентами. На одной золотыми буквами было написано: «Преображенцы своему герою», а на другой – «Добровольцу Сергею Сомову». Я взял первую ленту и послал ее с письмом в Одессу Бабушке Наде. Почта по инерции так хорошо еще работала, что письмо прошло через два воюющих фронта и дошло до нейтральной Одессы. Другую ленту я оставил, надеясь со временем найти потом могилу. До чего наивны и оптимистичны были в то время наши представления о будущем. Комментарий Н. Н. Сомова).

В своем письме к брату он, между прочим, просил его обеспечить старость их няни (нашей Еленочки). Исполнить эту просьбу Котик не смог: вместе с Врангелем и его армией он был выкинут за границу, и связь с Россией оборвалась. Для Елены смерть ее любимца была таким большим горем, что она не в силах была сама написать нам об этом.

Весной 1919 года приходят ко мне днем два солдата; один из них, бойкий и нахальный, требует выдачи ему двух лошадей и показывает свой документ, в котором я ничего не понимаю. Я предлагаю им идти к управляющему. Через несколько минут управляющий по телефону говорит мне: «У нас только что из конюшни два грабителя увели жеребца и еще одну лошадь. Я уже дал знать в полицию, в Дубову, и организовал погоню». Прошло два часа. Я сижу в столовой и продолжаю свою работу – заготовку на зиму консервов из овощей. Слышу у подъезда ржание жеребца. Очевидно, погоня была успешная. Выхожу. Ко мне подводит человек жеребца со словами: «Я тот, которому осенью вы спасли жизнь, и рад, что могу вас отблагодарить моей услугой». Оказался тот же пристав и уже снова на своей прежней должности. Увы, не надолго!

В начале лета Умань взята большевиками. В нее входит полк №1. Начинаются обыски, аресты, грабежи. Какие-то пьяные солдаты входят в дом Юрия, делают обыск, натыкаются на ручную гранату, конечно, не заряженную (Юрий привез ее с фронта для показа), объявляют его детей подлежащими расстрелу и выстраивают их в столовой. Один из солдат (офицера с ними не было) подходит к Николе[71] с грубым, угрожающим жестом. Никола (ему было восемнадцать лет) останавливает его словами: «Расстрелять можешь, а ударишь – получишь сдачи!»

Несколько солдат окружают его и ведут к начальству. Девочки и Настенька убегают в свою комнату и запирают за собой дверь. Их служанка Полечка, девушка-малоросска, приглашает оставшихся солдат в погреб и угощает вином. Когда они, еще более пьяные, возвращаются и ломятся к детям, дети выскакивают в окно и убегают с Настенькой и панной Людвигой к нашим друзьям Войцеховским. Пьяные солдаты засыпают.

В оставленном пустом доме вскоре поселился военный руководитель, или, как тогда называли, «военрук», со своей дамой. Эта дама объявила солдатам, что все женские вещи отныне принадлежат ей, и не допускала их к ним. Между тем Полечка приходила к ней и переносила тайком своим хозяйкам их белье, платья и даже простыни (добрая дама военрука обертывала ее ими под ее платьем). Солдаты, уведшие Николу и плохо знавшие город, долго водили его в разных направлениях, пока Никола не взялся сам «привести себя», если так можно выразиться, к одному из главных начальников. Тот спросил его: «Почему же вы сказали им привести вас ко мне? Разве вы не знали, что я могу вас расстрелять?» – «Знал, – ответил Никола, – но я тоже знал, что вы – человек». Никола был отпущен и поселился, насколько помню, также у Войцеховских.

Фото 66. Письмо тете Мане от Котика Сомова о гибели его младшего брата Сергуши в 1919 году

Надежда Федоровна Войцеховская писала нам на хутор письма, успокаивая нас насчет детей, но все же, через некоторое время, они переехали к нам. Добрая, самоотверженная подруга Ксении, Леля Войцеховская, приехала с ними. В это же лето Николе удалось поступить к партизанам, боровшимся с коммунистами.

Я уже упоминала как-то, что у нас была пасека. Никита (старший сын сестры Ольги Куломзиной), мальчик пятнадцати лет, заинтересовался пчеловодством и стал помогать нашему пчеловоду в его занятиях. Этот пчеловод потерял на войне ногу, прошел курс пчеловодства и нашел у нас применение своим новым знаниям. Никита полез на очень высокую липу, чтобы поймать севший на нее рой. Он не знал, что липа – весьма ломкое дерево. Ветка под ним обломилась, и он упал на землю. Прибежавшая мать увидела его почти бездыханным. Доктор, вызванный из находящейся в полутора верстах от нас земской больницы, нашел его состояние очень опасным. Он не позволил трогать его с места; это могло бы вызвать внутреннее кровоизлияние или усилить его, если оно было. «Если он не скончается в первые полчаса, то можно на что-то надеяться», – сказал он отцу. Я спросила его, надо ли предупредить также и мать. Он мне ответил: «Мать и так видит». Затем он с грустью добавил: «Остановить внутреннее кровоизлияние можно только дав внутрь несколько капель скипидара, но теперь скипидара нигде не достать». И вдруг старушка Анна Семеновна Ганнибал своим, как всегда, спокойным голосом (И очень скрипучим голосом, который мы иногда, когда старшие не слышали, передразнивали. Комментарий Н. Н. Сомова) говорит: «У меня есть скипидар». Не знаю, скипидар ли или просто на то была Господня воля, но мальчик выжил. Вечером доктор переложил его на матрац, под которым был сбит деревянный помост, и Никита так и лежал на нем днем и ночью, чуть ли не больше месяца, благо погода стояла летняя, теплая, сухая. Кроме того, доктор посадил его на самую строгую, голодную диету. Он объяснял, что если было какое-нибудь кровоизлияние, то оно может образовать внутренний нарыв и этим тоже причинить смертельный исход. Чтобы сгусток рассосался, необходимо, чтобы организм голодал. Никита до сих пор помнит, как, вместо еды, приходили к нему по очереди не только мы, взрослые, но и его двоюродные сестры (дети Юрия), чтобы утешать и развлекать его, и как он больше всего ждал старшую из них, свою сверстницу Ксению.

В течение этого месяца власть как будто укрепилась за большевиками. В селах образовались сельские комитеты – селькомы, а в местечках месткомы с комиссарами во главе. Между прочим, в местечке Дубова таким комиссаром оказался избран мастер слесарных работ, чинивший в прежние времена наши экипажи, а в последнее время даже и тот таран для подъема воды, который был устроен инженером Трембовельским, так что этот мастер ходил у нас под кличкой «второй Трембовельский».

Лев в это время был с нами. Как только стало известно, что власть укрепилась за коммунистами, Лев явился в Дубовский местком (я сопровождала его) и объяснил им, что мы живем в нашей усадьбе, вдали от села, и можем легко подвергаться нападениям всяких банд; поэтому он спрашивает их, можем ли мы и при их власти рассчитывать на их защиту в таких случаях. Надо было видеть, как они были довольны таким оказанным им доверием! И действительно, их опека мне очень пригодилась.

Внезапно явилась к нам коммунистическая делегация от крестьян села Комаровцы, в котором брат Лев был помещиком и лишь недавно построил большой, нарядный дом. Село Комаровцы находилось в Подольской губернии, граничащей с нашей Киевской. Делегация имела предписание привезти брата Льва в Комаровцы. К счастью для него, он был в отсутствии. Узнав, что его здесь нет, они хотели взять его жену. Бедная Соня лежала в этот день в сильном жару. Не вводя их в ее комнату, я с Любочкой (добрая Любочка всегда была с нами в такие минуты) подвела их к окну и оттуда показала им больную. Соня хворала очень красочно: имея вообще чудный цвет лица, она вследствие высокой температуры лежала красная, как рак.

Тогда они постановили взять меня, как сестру. Они не соглашались вернуться с пустыми руками. Пришлось мне собрать вещи и провизию и сесть с ними на их телегу. Вот тут-то и пригодились мне наши местные коммунистические власти. Я попросила арестовавших меня делегатов остановиться в Дубове для переговоров с местным комитетом. Наш комитет дал им официальную бумагу о том, что они меня не отпускают, и я, передав своим успокоенным спутникам всю взятую с собой провизию, вернулась с чувством глубокого облегчения.

Чтобы показать, как мало деревенские власти понимали суть возглавляемого ими коммунизма, свои права и бесправие бывших помещиков, я приведу такой факт: моя мать получила от дубовского комиссара официальную записку за подписью и печатью. Эта записка гласила: «Госпожа баронесса, прошу вас разрешить мне и моему племяннику ловить рыбу удочкой в вашем пруду». И моя мать милостиво разрешила.

В продолжение этого времени мне не раз приходилось ездить в Умань. В одну из таких поездок я шла по довольно пустынной загородной улице. Вдруг нагоняет меня добрая дама «военрука» (я знала ее в лицо, но никогда не разговаривала с ней) и сообщает мне, что военрук – офицер Белой армии, что он только играл роль коммуниста, а она, будучи женой другого офицера, взялась помогать ему в этой его опасной работе. Сейчас обстоятельства сложились так, что им обоим приходится бежать. Он уже скрылся, а она просит у меня позволения приехать на Бабушкин Хутор и провести там сутки. Доверяя своей физиономистике (лицо у нее было и красивое, и приятное, голос честный, манера говорить прямая, откровенная, доверчивая), я тут же дала свое согласие. Впрочем, советоваться с кем бы то ни было было нельзя: ведь она доверила мне свою тайну. Я сознавала, что рискую, так как ее могли начать искать. Но это было время, когда все рисковали. Так как я должна была уже ехать домой, а ей надо было дать время собраться, то я привела ее к Юриному управляющему, бывшему в это время в городе, и ему поручила привезти ее к нам, что он и сделал часа два спустя. По приезде ее (дома я уже рассказала матери, на что решилась), мать долго разговаривала с ней и не только поверила ей, но и успела полюбить ее. Девочки и Настенька были в восторге, что могут наконец открыто высказать ей свои чувства симпатии и благодарности. На ночь ей отвели комнату рядом с ними, в верхнем этаже нашего дома.

Вечером Анне Семеновне вздумалось спросить меня, не забываю ли я закрывать на ключ дверь, ведущую во флигель. Я ответила, что никогда ее не запираю. Она заволновалась, и я, чтобы успокоить ее, дверь эту заперла. Эта дверь вела во флигель из столовой, где я временно спала, так как все спальни были заняты съехавшимися членами нашей семьи. Среди ночи я вдруг была разбужена громким стуком в эту дверь. Вскочив с постели и подойдя к двери, я спрашиваю, что случилось. Оттуда грубые мужские голоса заявляют мне, что они большевики и что я должна их впустить. Мне с ужасом приходит в голову, что это – погоня за нашей таинственной гостьей. Слышу голос нашего ночного сторожа; он просит открыть дверь, иначе они убьют его.

Я предлагаю им переночевать во флигеле и явиться разговаривать со мной днем. Они продолжают ломиться. «Я не могу открыть вам двери», – говорю им я. «Почему?» – «Потому что я вас боюсь». Это не была уловка с моей стороны: я действительно боялась их. Я даже не стояла против дверей, ожидая, что они начнут стрелять в меня сквозь дверь, а пряталась в стороне от двери, за нашими толстейшими глиняными стенами. Слышу, ведут какие-то переговоры со сторожем. Значит, собираются идти другим путем. Тут я вспоминаю, что забыла запереть парадную дверь. Бегу в переднюю, через комнату матери, ничего не отвечая ей на ее вопросы, успеваю запереть дверь на ключ и разбудить спящего рядом с передней Юриного управляющего. Он выскакивает в окно и бежит в экономию за помощью (экономия наша была расположена очень далеко от нашего дома). Обойдя флигель, большевики ломятся в парадную дверь. Массивная дубовая дверь не поддается.

В это время Анна Семеновна – ее комната по другую сторону передней – зажигает у себя свечку. Нападающие видят через легонькие ставни свет и, разбив ее окно, лезут к ней в комнату. Бедная моя Анна Семеновна, уже севшая было на свою постель, сгибается и прячется комочком за спинку кровати. Я им говорю: «Не трогайте ее – это бедная учительница; я – хозяйка дома!» Влезающий в маске говорит мне: «Повернись к стенке!» Но я от страха сделать это не могу. Маска с него сползает. Я смотрю на него во все глаза и говорю: «Что вам от меня нужно?» – «Давайте деньги!» – отвечает он. У меня как гора с плеч: я понимаю, что это не большевики, а грабители.

«Ну, – говорю, – давно бы так». Веду их, человека четыре или пять, к себе и предоставляю им рыться в комнате и в моем большом письменном столе. Никогда, я думаю, грабители не были встречены с такой радостью.

Конечно, по тем временам деньги не лежали в одном месте. Несколько думских тысяч лежали между листами книги; другими были завернуты стеариновые свечи и вложены опять в те пакеты из синей бумаги, в которых свечи продаются; третьи находились в картонке с шляпами и т. д. Я себя чувствовала любезным приказчиком, указывающим покупателю, где он может найти желаемый товар. Они, конечно, не верили мне и искали рядом. Покончив с моей комнатой, они перешли в кабинет отца, двое принялись за его стол, а остальные, через гостиную, перешли в коридор, засовывали за свои голенища ложки, вилки и ножи из стоявшего там посудного шкапа, хозяйничали также в шкапу Анны Семеновны и кое-что взяли оттуда.

Из гостиной дверь вела в комнаты, где помещалась семья Льва, но, так как на двери была изображена масляными красками братом Львом картина трех Васнецовских богатырей, то они к этой двери и не подошли. Очевидно, они решили, что гостиная заканчивает наши апартаменты; не пошли дальше и по коридору (иначе наткнулись бы на комнату Куломзиных и на лестницу, ведущую наверх). Вместо того они тщательно обыскивали большой письменный стол отца. Он был оставлен, после его смерти, в нетронутом виде, а у отца лежали в нем всякие сломанные вещицы (рамочки, дверные ручки, задвижки, детские игрушки). Он любил чинить весь этот хлам и не позволял выбрасывать его. Наконец снаружи послышались голоса их сообщников: «День, день, пора кончать!» И в один момент они испарились. В это же время подошла и помощь. Первым предстал предо мной наш калека пчеловод. Я невольно оценила его храбрость. Любитель охоты, он явился один, со своим ружьем, задолго до управляющего, пришедшего с кучерами, сторожами, скотниками и прочим населением экономии.

Наша гостья, продрожав от страха добрых два часа (я не могла сбегать к ней и объяснить, в чем дело), уехала на следующий день по пути намеченного своего бегства.

Страдная пора (называемая на Украине «жнива») подходила к концу. В экономию приехали из Умани уполномоченные коммунистической власти, чтобы распорядиться остатками прошлогоднего урожая и приготовить место для свозки нового. Нас об этом даже не уведомили. От одного из наших рабочих я узнаю, что оставшееся зерно делят между селянами по количеству душ в семье. Я его спрашиваю: «А как же будет с тем зерном, которое ты должен был получить от нас за свою работу?» – «Я уже получил». – «Ну, молодец!» Все обошлось честь честью. И на нас и на нашу прислугу выделили ту же подушную порцию. Уполномоченные уезжают, оставив распоряжения крестьянам: половину снятого с помещичьей земли урожая свезти в экономию, теперь уже принадлежащую государству, остальное взять себе.

Ко мне снова приходит группа крестьян и спрашивает, как поступать со своим долгом нам. Я им говорю: «Ведь вы же слышали распоряжение властей?» А они мне отвечают: «Что нам эти власти? Власти у нас поденные, а мы сговаривались с вами и привезем вам не половину, а две трети урожая». Насилу я их уговорила этого не делать, объяснив им, что я за это буду сильно отвечать. Они поняли и привезли в экономию приказанную половину, а себе все же взяли не половину, а треть. Оставшуюся же часть свезли в поле и сложили там в отдельную скирду.

Время шло. Никита поправлялся. Его перевели в дом. Днем он лежал на большой крытой террасе.

Вдруг вламываются в усадьбу какие-то четыре всадника. Привязав лошадей, делают в доме обыск. Забирают у Яши его высокие сапоги. Входят в кабинет и снимают телефон. Двое из них потребовали от Яши его обручальное кольцо. Ольга сейчас же отдала и свое но мать моя, снявши свои два кольца (она была на террасе), передала их Любочке и сказала бросить их в кусты, что та и сделала. Один из грабителей, рассердившись, бросился на мою мать с поднятой нагайкой. Яша преградил ему дорогу. Тогда он отступив, направил на Яшу поднятое ружье. Тут Ольга, как дикая кошка, прыгнула ему на грудь. Я замерла от страха. В это время послышался спокойный голос матери: «Перейдемте в гостиную, тут больной». Сказала она это как хозяйка дома, как власть имущая, и мы оказались в гостиной. Опасный момент миновал.

Они стали требовать денег. Объявили мою мать, Яшу и меня арестованными, велели нашему кучеру запрячь бричку, нам сесть в нее, а Яшу посадили на козлы. Они сказали, что везут нас в поле на расстрел. В этот момент Ольга, сдав своего младшего, годовалого мальчика, Ярослава, на руки няни, села на скамеечку брички перед нами со словами: «Куда муж, туда и жена». Лошади тронули; мы ехали, эскортируемые четырьмя всадниками. Но они не повезли нас в Дубову, а велели кучеру свернуть налево, то есть по направлению нашего села. По дороге они велели Яше снять с себя подтяжки и дать им. Местности нашей они, очевидно, не знали. Когда перед ними оказалась, как на ладони, наша маленькая Ольшанская Слободка, они обратились к кучеру и приказали: «Вези господ туда; там наш штаб», а сами быстро отъехали и скрылись из глаз.

Я давно подозревала, что они проделывали всю эту комедию, чтобы мы дали им денег, которых у нас на руках не было. Тут и все мои спутники поняли, что это были грабители, ничего общего с властями не имеющие. С холма, на котором мы расстались с ними, мы съехали вниз в село. Никакого штаба, конечно, там не было. Мы заехали к агроному и просили его поместить нас у себя, чтобы нам не подвергаться более нападению всяких насильников. Он согласился; дал в наше распоряжение одну большую комнату и две малых.

На следующий же день мы перевезли туда матрацы и два сомье (матрацы на пружинах) для матери и для Анны Семеновны и расположились как на бивуаке. Прислуга и вещи оставались в усадьбе. Обед привозил нам кучер в бричке. Он приспособил для этой работы пару двухлетних жеребят, которых никто не реквизировал.

Ходили слухи о приближении Белой армии. Не помню, по какому делу мне надо было поехать в Умань. Я попала в тот момент, когда петлюровцы спешно покидали город. Они реквизировали мою бричку с лошадьми и кучером, и я уже не могла вернуться к своим. Все случившееся в мое отсутствие на хуторе я знаю только по рассказам. А случилось там вот что.

Пришла банда махновцев. Увезла Яшу и Ольгу в соседнее имение Андриевских, Крутеньки, в восьми километрах от Ольшанской Слободки. Там был штаб самого Махно. Ольга рассказывала мне, как их вместе с другими арестованными посадили на повозку и куда-то везли. Потом, остановившись, отделили мужчин от женщин и опять повезли. Она спросила возницу, куда же повезли ее мужа. Он ответил: «А ваше сердце вам ничего не говорит?» И действительно, когда их вернули снова в Крутеньки, она услышала, как подчиненный докладывал начальнику о произведенном расстреле. Про одного упомянул: «А один все смеялся». Ольга поняла, что это был Яша, который говорил ей раньше, что смехом можно остановить их злые поступки. Увы! это их не остановило. Ольге сказали, что она свободна. Она вышла, как помешанная. Она шла, не гдядя перед собой, сама не зная куда. Дождь лил, как из ведра. Помнит, что какая-то женщина привела ее к себе в хату, переодела во все сухое (дождь уже перестал) и указала дорогу. Дальше рассказывала мне потом наша кухарка, Адельфина: «Ольга Федоровна с утра забирает всех своих детей и прячется с ними весь день в кукурузном поле».

Яша погиб 9-го сентября. Тут фронт придвинулся вплотную. С утра начиналась артиллерийская стрельба. Сношения наши с усадьбой окончательно прекратились. Но крестьяне не дали им заголодать: на рассвете, до начала стрельбы, крестьянки приносили им пищу на целый день, на восемнадцать человек.

Наступает снова перерыв в канонаде. Ольга берет с собою няню и младшего Ярослава и идет в Крутеньки, желая отыскать хотя бы труп мужа. Она находится уже в приемной самого Махно. Вдруг мимо нее проходит какой-то тип, бросает на нее взгляд и, ускорив шаги, входит к Махно. Чутьем она понимает, что ей грозит опасность. Она говорит своей спутнице: «Нам надо спрятаться. За нами сейчас будет погоня». Они выходят, бросаются в кусты, прячутся в ров около дороги. Через некоторое время видят верховых, проехавших мимо. Когда она вернулась домой, ей рассказали, что действительно приезжали верховые и искали ее. Тем временем был налет целой банды махновцев на усадьбу Бабушкиного Хутора; эти не только разграбили что могли, но даже вытащили мокрое белье из лоханки. В своем диком зверстве они поставили ульи с пчелами один на другой и подожгли их. Прислугу они не тронули. Впоследствии я узнала от молодого Метелицкого, что и он с родителями бежал от них в село к агроному.

Близко от дома находилось помещение для наших молочных коров. Банда махновцев была очень большая, и коровам грозила опасность попасть в их котел. Однако находчивый скотник вовремя дал знать в село, чтобы крестьянки пришли забирать якобы своих коров. Он заявил махновцам, что господ давно нет, что эти коровы принадлежат селянам, и когда они все же, не желая ему верить, хотели гнать коров в свой штаб, то наткнулись на собравшихся баб, которые, хватая ту или иную корову, неистово кричали: «Эта моя, эта моя!» Десять коров были этими женщинами угнаны в село, и только четыре попали махновцам на обед.

Всем сердцем люблю я умных, находчивых, если хотите, хитрых украинцев. Умеют они, когда надо, разыгрывать комедию и в жизни. Недаром, во времена моей молодости, мы все восхищались театральной малороссийской труппой Крапивницкого со знаменитой Зенковецкой. Кроме тех драматических мест, где талантливая актриса заставляла рыдать публику, поражало и то, как естественно и верно проводил свою роль и самый последний маленький актер. Когда возник Московский художественный театр, говорили, что большое влияние на него оказала эта малороссийская труппа. В ее репертуаре были драмы и легкие комедии; и те и другие сопровождались всегда песнями, музыкой и танцами. Музыка была всегда неразлучна с жизнью малороссов. Когда во время страдной поры помещик хотел привлечь рабочих, чтобы не дать осыпаться урожаю, он нанимал музыкантов и уборка шла под музыку; а ночью та же неутомимая молодежь убирала и свои полосы.

Пока махновцы бесчинствовали у нас (мы были на тридцать верст южнее Умани), отступавшие петлюровцы оставили город Умань в руках большевиков. Как я раньше писала, я в это время находилась там. Иду я по улице и встречаю бледного, как смерть, страшно расстроенного уманского городского главу. Он скороговоркой рассказывает, что был арестован вместе с одним из земских деятелей Максимчиком. Они были уведены в лес, их заставили вырыть себе могилу, Максимчика расстреляли, а его почему-то отпустили. Он просит меня зайти к жене Максимчика и узнать, что с ней. Сам он, конечно, сделать этого не мог.

Я вхожу к Максимчикам и вижу открытые сундуки: обыск в полном разгаре. Какой-то тип сидит за столиком и говорит мне, что он член ЧК и спрашивает, кто я такая. Меня, как молния, пронизывает мысль: дом Максимчиков чуть ли не рядом с домом моего брата Юрия, откуда только что бежали их враги петлюровцы; там был их штаб. Назвать свою фамилию нельзя. Так же молниеносно я вспоминаю, что в начале войны с немцами некоторые лица, носившие немецкие фамилии, официально меняли их на выдуманные русские. Мы не были из таковых, но, смеясь, говорили, что вместо Мейендорф (мое село) мы должны были бы принять фамилию Моеселовых. Без малейшей запинки я отвечаю чекисту: «Госпожа Моеселова». – «У нас нет господ». – «Ну, пишите, Мария Моеселова». – «Вы арестованы». Мне ничего не оставалось, как остаться стоять тут же, в этой большой передней. Прошло минут двадцать. Я стояла не шевелясь, критически и спокойно глядя, как обыск напоминал грабеж. Чекист заметил это и бросил мне: «Идите, вы свободны». Так я и не дошла до несчастной вдовы. Я жила у Войцеховских. Мои лошади и кучер все еще не возвращались.

Недолго, однако, хозяйничали в городе большевики. Они отступили без боя от приближавшейся Белой армии. Но вместо ожидаемых спасителей к городу подошли махновцы. Городские деятели успели выйти к ним навстречу и столковались с ними: обещали им, что пропустят их без сопротивления, если они пройдут стороной и не станут грабить город. Те согласились (я думаю, не обошлось без полученной ими от города соответствующей дани).

Наступил праздник Крестовоздвижения, 14-го сентября. Я только что вернулась от обедни; и вот, вместо радости встретить белых, ко мне с Бабушкиного Хутора приходит расстроенная кухарка Адельфина и рассказывает, что Яков Анатольевич расстрелян и что, по слухам, убиты и два моих брата, Юрий и Лев. Через несколько минут известия по телефону: что вчера вечером в Дубову уже вступили белые, что махновцы ушли, что братья и Яша погибли и что сейчас вся семья прибудет в Умань, везя с собой три гроба с покойниками.

* * *

Я уже писала, что Юрий и Лев встретились в Анапе с моей сестрой Эльветой Родзянко. Они пробыли у нее лето и в начале сентября собрались ехать к своим, то есть к нам. (В это же время и я заехал к Тете Эльвете в Анапу, возвращаясь из отпуска после очередного моего ранения. Дяди Льва уже не было, а с Дядей Юрием мы провели несколько дней и вместе поплыли на пароходе в Новороссийск. Дядя Юрий был уже как обреченный. Душа его очевидно готовилась уже перейти в лучший мир. У меня, двадцатидвухлетнего, было впечатление, что я, взрослый и сильный человек, везу с собой нежного ребенка, за которым я должен присматривать и от всего оберегать. На нашем дальнейшем пути, не помню уже где, мы попали к Диди [Дмитрий Федорович Лёвшин – будущий тесть Котика] (для меня тогда еще Дядя Митя). Диди был тогда еще молодой, здоровый и уверенный в себе генерал и говорил с Дядей Юрием соответствующим голосом, а мне все казалось, что он с Дядей Юрием недостаточно ласков, и как бы он его не обидел чем-нибудь. Оттуда наши пути разошлись. Я вернулся в полк с щемящим сердцем расставаясь с милым Дядей Юрием, а он поехал на свою мученическую христианскую кончину. Комментарий Н. Н. Сомова). Сестра говорила мне впоследствии, что они с мужем настойчиво уговаривали их подождать еще несколько дней. Армия уже была в районе уманского уезда, но братья говорили: «Если Умань еще не будет взята, мы пойдем через фронт пешком». Так оно и случилось. По рассказам, они пытались нанять подводу, но никто из жителей не соглашался их везти в район стрельбы. Тогда они пошли пешком. От местных жителей они уже знали, что мы переехали в Ольшанскую Слободку к агроному. Они шли уже по противоположному склону реки, составлявшей границу имения, откуда были видны и дом и сад. Они сели отдохнуть около скирды; два мужика, узнав их, говорили им: «Бароны, не идите, там махновцы; но воны махнули ручкою, тай пишлы». Они были арестованы и привезены в Дубову: оттуда ночью, уже связанных, их повезли в Крутеньки. Путь лежал через Ольшанскую Слободку, мимо дома агронома. Юрий упросил возницу остановиться, разбудить агронома и вызвать его к ним. Юрий попросил агронома не будить мать сейчас, а только утром сказать ей, что их повезли арестованными в Крутеньки к Махно.

Как только мать узнала об этом, она сейчас же захотела ехать туда. Вопрос был в том, где найти лошадей. Но в эту же минуту явились верховые с обыском.

Моя мать обратилась к старшему из них со словами: «Дайте мне возможность повидать моих сыновей». Он резко отказал и прибавил: «Терпеть не могу видеть женские слезы!» – «Разве вы видели мои слезы? – отвечала моя мать. – Я обращаюсь к вашим человеческим чувствам!» – «Я не человек, я зверь», – ответил он ей. У него было очень красное лицо, и мать не иначе говорила о нем, как называя его красным зверем.

Алексей Лонгинович Метелицкий, который из Умани увез своих родителей обратно в Севастополь, оттуда бежал с генералом Врангелем в Европу и очутился в одном городе с моей знакомой, Набок-Васильковой, писал мне: «Ваша матушка держалась с Малютой Скуратовым (как назвали его ваши племянницы), как римская женщина. Никогда не забуду, с каким неподражаемым достоинством и самообладанием она отвечала на его вопросы. Ни одной слезы, ни малейшей тени слабости, когда этот мерзавец мучил ее своими вопросами».

Бандиты, со свойственным им цинизмом, откровенно говорили, что они уничтожат все это отродье, только двух старших девочек возьмут с собой (то есть пятнадцатилетнюю Ксению и ее подругу Войцеховскую). Однако этого им сделать не удалось: когда они поехали в село за подводой, то не нашли у крестьян ни одной лошади. В начале XX века мирные малороссы еще не забыли, как их предки прятали лошадей от врага. Я до сих пор не могу понять, как они это делали в этой красивой, но открытой местности, называемой теперь Украиной.

* * *

Я не сказала в своем месте о том, что, когда 9-го сентября утром махновцы увезли Яшу и Ольгу, их второй сын Федор, тринадцатилетний мальчик, встревоженный их долгим отсутствием, попросил агронома указать ему путь в Крутеньки, чтобы он мог пойти узнать, что сталось с его родителями. У агронома гостил в это время его взрослый племянник, уже побывавший в боях. «Жорж, куда же пойдет ребенок? Поди ты!»

И вот этот Жорж рассказал нам потом весь ужас, прошедший перед его глазами. Вместе с другими арестованными (их было человек пять) он сидел арестованный с момента своего появления в лагере Махно в одном из помещений Крутеньковской экономии, когда ввели туда моих двух братьев, уже полураздетых. Брат Юрий сейчас же обратился к старшему, прося позволения написать письмо матери и детям.

Тот разрешил. Ему дали бумагу и чернила. Написав, он передал свое письмо этому старшему (это и был тот красный зверь, который допрашивал мою мать). Тот взял, обещался передать по назначению и не читая сунул письмо в карман.

Тут, на глазах всех арестованных, они начали немилосердно избивать Юрия, приговаривая при каждом ударе; «Признайся! Признайся!» С ужасом бедный Лев смотрел на эту пытку. Наконец не выдержал и воскликнул: «Да что вы от него хотите?» Они бросили бить Юрия и со словами «а! ты тоже этого хочешь!» принялись за Льва. Избитый, измученный Юрий сидел на полу у стенки и широко раскрытыми глазами смотрел на умирающего под ударами брата. Когда Лев скончался, они вытащили его вон и возобновили свои старания над Юрием. К несчастью для Юрия, у него оказался такой живучий организм, что эта ужасная сцена все длилась и длилась. В это время прошел через помещение сам Махно. Юрий подполз к его ногам и просил его прекратить эту муку. Махно распорядился: «Пристрелите его». – «Патрона жалко», – ответили они. Махно ушел, а они продолжали. Наконец один из них ударил Юрия носком своего сапога в область сердца, и ударил так сильно, что в этот же момент Юрия не стало. Тогда «Красный зверь» вытащил из кармана письмо и с усмешкой сказал: «А ну, посмотрим, что он тут пишет?»

Вот что писал Юрий:

«Милая мама, родная моя, прости, я хотел своим приездом порадовать тебя, а вышло, что нанес тебе большое горе. Но, что делать, на то, видно воля Божия. Говорят, наше дело плохо, и нас могут расстрелять. Я не жалею своей жизни, видно, так надо; возможно, что моя смерть делу добра сделает больше, чем дальнейшая жизнь. Если меня не станет, прошу тебя не бросать моих детей и взять их под твое покровительство. Они наверное тебе не будут в тягость, а станут твоим утешением. Прости мне, если в чем еще перед тобой виноват. Прошу прощения и у всех родных и знакомых. Христос с вами. Да хранит вас Бог.

Юрий

Милые мои родные дети!

Возможно, мы больше не увидимся с вами на этом свете. Простите меня, мои родненькие, я хотел скорее доставить вам радость свидания, а оказалось, принес вечную разлуку. Но, видно, так Богу угодно. Не горюйте обо мне, а терпеливо перенесите свое горе и своей жизнью умножьте больше добра на земле и правды. Не мстите никому за мою смерть, ни делом, ни даже помыслом. Так попустил Господь. Молите только, чтобы Он простил мне все мои прегрешения. Я не боюсь смерти и иду к Господу дать ответ в своей жизни с теплой надеждой, что Он примет мою жизнь. Я прошу бабушку взять вас под свое попечение. Будьте ей хорошими, добрыми внуками, утешьте ее в ее горе. Благословляю вас. Да хранит вас Господь и да направит на все доброе.

Ваш отец

По мере чтения (это рассказал нам все тот же Жорж) этих писем голос читавшего, сперва насмешливый и громкий, становился глуше и серьезнее. Когда он кончил, палачи стали молча один за другим выходить из комнаты. Вышел и начальник.

Уже другие рассказывали нам, что часа через два разнесся слух, что махновцы уходят. Кто-то объявил заключенным, что они свободны, все разошлись, кроме Жоржа; он сидел в оцепенении, и его долго пришлось расталкивать и убеждать, чтобы он шел домой.

А «Красный зверь», вероятно, почувствовал себя человеком. Он снова явился к матери и передал ей письмо. Улучив минуту, когда он был с ней без сопровождавших его товарищей, он сказал ей: «Если вы можете мне еще сколько-нибудь верить, оставайтесь здесь, и я завтра дам вам возможность выехать отсюда со всей вашей семьей». Но на следующий день их уже не было. Много месяцев спустя моя мать, вспоминая убийцу своих сыновей, сказала мне: «Я все думаю, что он когда-нибудь очнется». Значит, она думала о нем без злобы, а наоборот: она думала о спасении его души. Сама того не замечая, она исполняла завет Христа: «Любите врагов ваших».

Не успели махновцы уйти, как появились белые, конечно, и они предложили свои услуги перевезти всех в Умань. Моя мать сейчас же стала обдумывать, как это сделать. Она дала знать бабам, спасшим наших коров, что она согласна продать их им по существующей цене. Бабы с радостью согласились и одна за другой стали приносить указанные деньги. Заказали гробы, и Ольга, все еще ни на минуту не расставаясь с детьми, поехала с ними на четырех подводах в Крутеньки, искать трупы мужа и братьев. Теперь, как из-под земли, у населения нашлись и лошади.

Когда они подъезжали к Крутенькам, раздался голос ее детей: «А вот дядя Юрий и дядя Лев лежат!» Трупы их были совершенно синие от побоев. Они лежали выброшенные при дороге. Труп своего мужа Ольга, по указаниям крестьян, нашла в поле, в общей могиле, в этой могиле оказались также священник, кузнец и еще кто. Лицо Яши было так изуродовано, что она узнала его только по руке. Трупы были едва прикрыты землей. Священника взяли две монашки, кузнеца – его жена и дочь, а за четвертым никто не явился. Тогда Ольга попросила монашек помочь ей отрыть и его; она уступила для него четвертую подводу, а сама с детьми пошла пешком. Этот последний оказался владелец мельницы, католик, и они его труп оставили в католической часовне. Когда я потом жила с Ольгой в Умани, его родные не могли забыть ей эту огромную ее услугу и часто снабжали нас продуктами.

14 числа вся семья, с моей матерью во главе, явилась с тремя гробами в Умань. Покойников поставили в Уманский военный собор и сразу отслужили панихиду. Собор был уже полон народу, так что мне было трудно протиснуться к гробам.

Уманцы, потрясенные случившимся, были очень отзывчивы к нашему горю. Рядом со мной стояла женщина. «Кого это хоронят?» – спросила она меня. Я назвала. «Неужели тех вольноопределяющихся, которые двадцать лет тому назад нанимали у меня комнату в Царском Селе?» Это была та, которая боялась было пустить их, а потом не могла ими нахвалиться.

После отпевания моя мать уже ничем больше не распоряжалась. Все взяли на себя власти города Умани и сослуживцы Юрия. Были заказаны цинковые гробы. Похоронены были Яша и братья в ограде собора, с левой стороны. На похоронах теплое слово сказал батюшка из села Томашовки, а также многие земские деятели, сослуживцы Юрия.

С приходом белых Юрин дом оказался снова в нашем распоряжении. Вернувшись с похорон, моя мать сразу слегла. У нее поднялась температура. Однако и тут она мне говорила: «Нам надо, Маня, с тобой помочь Ольге: она ведь в таком расстроенном состоянии». Мать моя, потеряв двух сыновей и зятя, не считала себя наиболее пострадавшей.

Через несколько дней, когда она поправилась, было решено двинуться в Одессу. Для этого был выхлопотан товарный вагон. Один из крестьян нашего села взялся быть толкачом нашего вагона, то есть по всему пути хлопотать перед начальниками станций о прицепке этого вагона к тому или другому из идущих в этом направлении поездов. Хотя такие вагоны называются теплушками, но в них было не особенно тепло, и Ольга, боясь простудить детей, осталась зимовать в Умани.

В Одессе мы разместились так: Соня с детьми поселилась на даче, в большом зимнем доме. Девочки Юрия и Настенька с моей матерью и со мной – у Нади Сомовой на Пироговской улице, в самой Одессе; с нами была и Любочка, а также три женщины-прислуги.

К нам стал приходить, чуть ли не ежедневно, дворник наших дач с докладом: то лестницу унесли с одной из летних дач, то балкон разобрали… Конечно, он не в силах был это остановить.

Моя мать приняла героическое решение: все летние дачи продать на слом со всей растительностью кругом. Продали мы это не только за деньги (они уже начинали падать), а главным образом за деревянный лом.

Своим приездом мы, конечно, стеснили Надю. И вдруг с фронта Белой армии является к Наде ее племянница, сестра милосердия, Оля Стенбок-Фермор, уже невеста, со своим женихом-офицером. (По фамилии Богенгардт. Прим. Е. Муравьевой.) Их отпустили на очень короткий срок, чтобы дать им возможность обвенчаться. После венчания бедных молодых разлучили: Оля спала с теткой и сестрой, а ее муж с другими племянниками Нади Сомовой. Мы почувствовали, что нам надо куда-нибудь переехать.

Найти в Одессе свободное помещение было совершенно невозможно: вся южная Россия устремилась к черноморским портам. Подвернулся случай: в районе Черноморской улицы была частная лечебница для нервных больных. Но кто мог тогда лечиться от нервов? Владелец санатории, доктор Лихницкий, объявил, что сдает по комнатам весь верхний этаж своего заведения. Однако никто не решался получить репутацию нервнобольного.

Фото 67. Ольга Богенгарт, урожд. Стенбок-Фермор, с племянниками Мишей и Алешей. Одесса – 1915 год.

Нас это не испугало. Мы взяли у него четыре комнаты и предложили ему расплачиваться дровами. Он с радостью согласился. В подвале у него было много места; туда можно было складывать наше дровяное богатство. Соня с детьми тоже переехала туда: на даче зимой ей было одиноко и жутко.

Подводы с дровами не всегда легко доезжали до нас. Один раз на моих глазах полиция завернула такую подводу в участок, и мне стоило больших хлопот освободить ее от инсценированного ареста. Упоминаю об этом, чтобы показать, какой тогда царил повсеместный грабеж.

Рождество в этой сутолоке прошло совсем незаметно. В январе 1920 года появился Котик, получивший отпуск из-за незначительной раны, и поместился с нами у Лихницкого. За ним и Никола из своего партизанского отряда, посланный с каким-то донесением в Одессу. Он остановился на Пироговской, то есть у Нади Сомовой. Его два рассказа настолько красочны, что мне хочется здесь их привести.

Направляясь в Одессу, Никола перегонял последовательно партизанские отряды, останавливаясь с ними на ночевку в том или другом селении. Один раз они были окружены и почти все перебиты. Из-за наступившей темноты оставшиеся были размещены по хатам. В Малороссии хата состоит из двух половин: зимой все ютятся в той половине, где находится печка; другая половина называется летней, туда их и поместили. Эти арестованные знали, что на рассвете они будут расстреляны. Никола говорил, что находящийся в таком положении не чувствует ничего, кроме своей обреченности; даже не испытывает страха. С ним сидело еще пять человек. Двое из них были кавказцы. Когда один из них увидел, что часовой, стороживший их у двери, задремал (другой часовой стоял у ворот), то он тихонько обратился к арестованным товарищам: «Мы снимем часовых, согласны ли вы на побег?» Получив утвердительный ответ, он неслышно подошел к стоявшему и, обняв его, положил мертвым к своим ногам. Ни вздоха. Ни шороха. Вот когда, говорил Никола, при надежде на спасение, появилась жажда жизни, проснулись волнение и страх. Другой кавказец так же поступил и со вторым часовым. Все шестеро вскочили на своих коней и были таковы.

Второй раз Никола с отрядом партизан ночевал в селе. Он и офицер стояли у батюшки. Накануне было дано распоряжение к такому-то часу утра собраться у моста. Никола был уже готов; лошадь оседлана. Но офицер предложил ему обождать его, пока он еще раз проверит приказание начальника. Не успел он отъехать, как в хату вбегает бледный сын батюшки: «Цепь противника залегла у нас в огороде». Приходилось притаиться и ждать. Когда цепь прошла, Никола вскочил на лошадь и понесся вокруг села, надеясь обогнать неприятеля. На повороте он увидел четырех пулеметчиков. Он бросился на них с поднятой шашкой и веселым, бодрым криком «ура!» Обман удался: пулеметчики, бросив пулеметы, скрылись в кустах. Никола помчался дальше. Но когда он подлетел к мосту, свои уже были на другой стороне; половина моста была занята противником. Он был окружен. Руки его опустились: он бросил поводья и взялся уже за свой наган, чтобы пустить себе пулю в лоб. В эту минуту за его спиной раздался взрыв брошенной кем-то ручной гранаты. Лошадь испугалась и понесла. Все знают, что если лошадь несет, то остановить ее невозможно. Как в эту секунду Никола не слетел с лошади, можно объяснить только тем, что и дед его, Мейендорф, и отец были кавалеристами. Промчавшись через мост, лошадь не только донесла седока до своих, но промчалась еще дальше, версты две.

На этой лошади, спасшей ему жизнь, он и явился к нам в Одессу.

Сестер своих он уже не застал. В воздухе уже чувствовалось, что Врангелевская армия долго не удержится. Котик особенно настаивал, чтобы девочек Юрия отвезли хотя бы на Кавказ. У матери моей был в это время глубокий бронхит; Соня заболела сыпняком. Тогда моя мать поручила своих внучек и Катрусю уезжавшим в Новороссийск Богенгардтам; они уехали. Котик выехал с ними же, но только до Севастополя, где вернулся в свою воинскую часть.

В Одесский порт заходили иностранные пароходы и увозили тысячами русских беженцев в Константинополь. Бегство это принимало все большие и большие размеры. Владельцы банков вызывали вкладчиков с ключами от сейфов и выдавали им их бумаги и драгоценности. К сожалению, мы получить свои не могли: Катруся, уезжая, забыла оставить мне ключи от нашего сейфа.

Никола, конечно, должен был тоже уезжать. Я уже выхлопотала ему место на одном из отходящих в Константинополь пароходов. И вдруг, за несколько дней до отхода этого парохода, у него делается приступ возвратного тифа. При этом тифе температура, очень высокая и очень ослабляющая больного, держится несколько дней, потом резко падает, а через несколько дней снова поднимается. За Николой ухаживает проживавшая все это время на Пироговской улице наша Еленочка. Она же хлопочет о продаже его лошади какому-то извозчику. Можно себе вообразить, с какой грустью расстается он с лошадью, спасшей ему жизнь!

А большевики все приближаются и приближаются. Надя Сомова колеблется: уезжать ли ей со своей племянницей Мусей или оставаться? Ее племянник, брат Муси Сережа, служит в Белой армии и находится в Крыму, под начальством генерала Врангеля; ее сестра, Катя Иловайская, полукалека, определенно остается. Наконец Надя решает уезжать. Она оставляет на Елену квартиру и старушку немку, Амалию Андреевну, всю жизнь прожившую в семье Сомовых, и едет в порт. С тех пор мне так и не пришлось с ней увидаться.

Фото 68. Ксения Георгиевна Шидловская (урожд. Мейендорф), дочь Юрия и Наленьки (1902—1995)

К счастью, у Николы температура падает накануне выхода его парохода. Говорю к счастью, потому что при нормальной температуре его с парохода не ссадят. Завтра последний день отхода всех пароходов. Никола может ехать. Но дойти до парохода он не в силах. Надо его отвезти. На чем? Ни извозчика, ни подводы, ни тележки, ни даже ручной тачки нигде не найти. Я избегала весь околоток. С отчаянием в душе поздним вечером возвращаюсь домой (то есть в санаторию). Завтра город будет взят. Никола не избежит расстрела. В темноте, в передней санатории, натыкаюсь на больничное кресло. Меня осеняет мысль. Бегу к доктору; его нет дома, но сестра его дает мне разрешение взять кресло. Никола спасен! (А Тетя Маня совершает еще один героический поступок. Везет Дядю Николу в больничном кресле на другой конец города, в порт, и умудряется убедить капитана битком набитого парохода взять еще одного, при этом больного. После этого Тетя Маня возвращается к моей Бабушке и Дуте и начинает с ними страдную 20-летнюю горемычную жизнь под большевиками. Комментарий Н. Н. Сомова).

Маленькое отступление

Давно (лет пятьдесят до описываемого времени) все улицы Одессы были засажены белой акацией, деревом, не требующим ни поливки, ни ухода, растущим в этой местности, как сорная трава, одно из его свойств: свежесрубленное, оно горит так же хорошо, как самые сухие дрова.

Когда я, рано утром, вышла с креслом за Николой, я увидела, что трех деревьев, росших перед одним домом нашего переулка, как не бывало. Дровяной голод в Одессе был так велик, что в ночь перехода власти из одних рук в другие такой же участи подверглись очень и очень многие деревья в разных концах города; а деревья были кое-где огромного размера. Обыватели умудрялись за несколько ночных часов не только срубить дерево и распилить его на дрова, но и выкорчевать корень (ведь это тоже топливо) и все это унести в свою квартиру, подметя все следы своего преступления.

Итак, я на рассвете тороплюсь на Пироговскую. С помощью Елены одеваю Николу, хотя и ослабевшего, но с нормальной температурой, и сажаю в кресло. В ногах у него его маленький чемоданчик. Кухарка везет кресло. Я иду рядом. Над городом слышна канонада. Я ввожу Николу под руку на переполненный пароход. На палубе люди стоят стеной: яблоку упасть некуда. Никола притворяется здоровым. Но оставить его на палубе нельзя. Протискиваюсь с ним через толпу. Веду его по какой-то лестнице вниз; на повороте помещение со скамьей вдаль полукруглой стены. С краю скамьи может сесть еще один человек; сажаю туда моего бедного больного мальчика и, перекрестив оставляю его. Пароход дает сигналы к отходу. Схожу на берег и смотрю, как пароход отчаливает. С тех пор я Николу уже не видела[72]. И я жива, и он; но мы все раскиданы по белу свету.

33. 1920-й год. приход большевиков в Одессу. Смерть матери

В ожидании прихода большевиков многие умудрялись переменить ходившие тогда добровольческие деньги, ростовские, с изображением вечевого колокола (называвшиеся колокольчиками), и деньги Временного Правительства с изображением здания Государственной Думы (называвшиеся думскими) на большевистские керенки. Добрый доктор Лихницкий хотел оказать мне эту услугу, и я дала ему всю нашу небольшую наличность. Увы, переменить мои деньги ему уже не удалось. Когда я вернулась из порта, он пришел мне их отдать с глубоким сожалением и извинениями. В это время Любочка, Поля и Адельфина сидели вокруг кипевшей на примусе кастрюли: они готовили обед. Я объявила им: «С этой минуты у меня больше нет ни гроша; у вас же есть возможность заработать вашим трудом, а потому считайте себя свободными». Они не задумавшись ни на минуту чуть ли не хором ответили: «Что бы ни было, мы остаемся с вами». Затем я сговорилась с Лихницким, чтобы он принял всех нас в пансион за те же находящиеся в его подвале дрова.

* * *

Первые дни прихода победителей всегда очень тяжелы для обывателей. Нам лично не пришлось с ними сталкиваться: мы жили в стенах лечебного заведения. Хуже могло быть на Пироговской. После отъезда Надежды Сергеевны в ее большой квартире нижнего этажа оставались только две старушки: наша Елена Ивановна Риль и Амалия Андреевна Рейн, немка, о которой я уже упоминала. Дом этот когда-то был за городом. Владелец его любил азартную картежную игру, всегда опасался полиции, а также грабителей, и построил его как крепость: на окнах были плотные внутренние дубовые ставни, все ставни и двери имели изнутри железные болты, плотно прижимавшие их к оконным и дверным рамам. Вломиться было невозможно. Вот этим-то и воспользовались покинутые там две старушки. Они заперлись и притаились.

Вторые жильцы этого дома (евреи Рабиновы) занимали верхний этаж. По просьбе Елены, с которой они были в самых хороших отношениях, они объявляли всем приходящим к ним, что нижний этаж заколочен и что там никого нет. Елена и Амалия Андреевна для выхода из дома поднимались к ним по внутренней лестнице и выходили на улицу как бы из их квартиры. Так благополучно миновали для них эти первые дни оккупации.

Обшарив всю Одессу, новые власти стали официально распоряжаться всеми общественными и городскими учреждениями. В первую очередь захватили банки. Наш сейф оказался в их руках. Они разыгрывали в то время джентльменов: раньше, чем овладеть нашим сейфом, они вызвали в банк мою мать, как его владелицу. Мать уполномочила Елену пойти вместо нее. За неимением у нас ключей, они, в присутствии Елены и директора банка, взломали сейф, взяли из него бриллианты и золото, взвесили это и даже дали Елене расписку на взятое. Бриллиантов у нас оказалось пятьдесят три карата. Остальные украшения позволили унести домой. И за то спасибо. Часто мы из них продавали то брошку, то серебряный браслет, то часы или цепочку.

В четырех верстах от Одессы (по направлению к Большому Фонтану) находился «Поселок Самопомощь». Это был участок земли, на котором каждый член кооперации строил себе домик – дачку по своему вкусу. Поселок имел избранного заведующего, который управлял общим дворником, общим садовником и другими служащими.

Владелец одной из этих дач, итальянец, собрался уехать и объявил свою дачу внаем. Это было еще до прихода большевиков. Помещение оказалось для нас подходящим, и мы наняли его, заплатив владельцу за год вперед. Деньги у нас были от продажи наших дач на слом.

Когда мать моя и Соня совсем поправились (это было уже после прихода большевиков), мы от Лихницкого переехали в поселок. Пользоваться своей дачей на Большом Фонтане мы не могли: чугунка (маленькая железная дорога), служившая сообщением с городом, доходила от города только до шестой станции, а дача наша была на двенадцатой. Это было в конце февраля 1920-го года.

Занявши Одессу, большевики еще не интересовались ее пригородами, и мы больше месяца прожили в поселке, не имея удовольствия с ними встречаться. На что мы жили? Тут вывезла нас кухарка Адельфина. Адельфина появилась на нашем горизонте за несколько лет до того. Мы жили на нашей даче. Одна из нашей прислуги, Виктося, была литовка. В Одессе существовало литовское общество, дававшее временный приют работницам, приезжавшим из Литвы на заработки в Одессу (все литовки сохраняли живую связь с этим учреждением). Виктося рассказала нам, что у них там сейчас находится «спящая женщина». Уже десять дней, как она спит не просыпаясь; доктора следят за ней с большим интересом; временно живущие ухаживают за ней и кормят ее. Она ест и пьет, но не просыпается. Наконец, проспав недели две, она проснулась. Доктора прописали ей полный покой. Виктося получила у нас позволение взять ее к нам на дачу и поместиться с ней в одной из наших пустующих осенью дачек. В Одессе осень – лучшее время года. Больная Адельфина совсем поправилась и окрепла. Тогда мы взяли ее на службу, сначала прачкой, а потом кухаркой.

Когда мы поселились в поселке, он был еще занят своими владельцами. Контора поселка имела лошадь и линейку. Линейкой назывался либо экипаж в виде длинного сидения, на котором люди сидели спиной друг к другу, либо экипаж в виде двух сидений по бокам экипажа, на котором люди сидели лицом друг к другу, в обоих случаях сидели боком к поступательному движению экипажа. В поселке была линейка второго типа. На этой линейке мужья ездили на службу, а женщины на базар за продуктами. Можно было пользоваться и чугункой, которая ходила редко и неаккуратно.

Для многих жителей поселка вопрос питания становился все труднее и труднее. Адельфина явилась ко мне с таким предложением: «Будемте выдавать обеды. Желающие найдутся, у меня уже есть один, который тайно у меня питается». Вероятно, это был кто-либо из скрывающихся от большевиков. Мы с матерью, во-первых, разрешили ей кормить его, а вовторых, осуществили предложенную Адельфиной выдачу обедов. Дело пошло. Цены на базаре росли ежедневно; я постановила, что за обед мне будут платить столько, сколько стоит на базаре фунт мяса в этот день. Но мяса на обед я не давала: борщ или другой суп был на мясных костях или сале и предлагался в любом количестве, а на второе подавались пшенные котлеты под более или менее вкусным соусом или форшмак из селедки, запеченный с картошкой в духовке; по воскресеньям давались даже вареники с творогом, политые сметаной и сливочным маслом. У Адельфины было достаточно воображения, чтобы всякое блюдо подавалось не чаще, чем раз в неделю.

На базар за продуктами ходила я. Иногда я брала с собой что-нибудь для продажи на черном рынке (тогда еще это благодетельное учреждение работало открыто) и возвращалась домой с куском сала или с необходимою картошкой, зеленью и т.п., купленными на вырученные деньги. Пока заборщиков было мало, я покупку носила в руках, чаще за плечами. Потом я достала детскую колясочку и пихала ее перед собой (голь на выдумки хитра).

Исчерпались наконец и наши дровяные запасы, но, с увеличением числа заборщиков, росла моя денежная касса и я могла прикупать и дрова, а также находить среди жителей поселка таких, которые за скромную плату, со мной вместе распиливали их. Я была одновременно и хозяйкой, и кухонным мужиком, а часто исполняла и роль валерьянки. Если из-за плохих дров обед опаздывал, то я, с одной стороны, должна была успокаивать нервную Адельфину, а не торопить ее, а с другой, выходить в переднюю и заговаривать зубы ждавшим свою порцию заборщикам.

Недалеко от поселка была церковь бывшего артиллерийского училища. Церкви в то время еще функционировали, но для матери было трудно ходить туда пешком. Я побывала у доктора Лихницкого и вторично выпросила у него его больничное кресло. На нем я возила мать к церковным службам (наступил Великий пост), а иногда и просто на более дальние прогулки. По гладким асфальтированным дорожкам поселка моя мать ежедневно совершала свои маленькие прогулки пешком. Пасха в 1920 году была довольно поздняя. На Страстной моя мать посетила много церковных служб, а в ночь с субботы на воскресенье была и на пасхальной заутрене и у обедни, которая служится непосредственно после заутрени. За этой обедней она приобщилась Святых Христовых Таин.

Она очень хотела, чтобы для детей Сони праздник Пасхи отмечен был традиционными куличами, сырной пасхой и крашеными яйцами. Узнав о ее желании, Елена продала оставшиеся в квартире на Пироговской какие-то подушки и привезла нам в субботу вкусное и обильное разговение. С этого дня Елена осталась жить с нами. В понедельник, на второй день Пасхи, мы всей семьей побывали на дорогих нам могилках, на монастырском кладбище 9-й станции. Я везла мать в больничном кресле. Остальные шли пешком. Мы взяли с собой и угощение. Вышел маленький пикник, или так называемые в народе «поминки». Отпустив нас погулять по окрестности, мать долго сидела одна около могил нашего отца и нашей старшей сестры Алины.

В четверг на Святой моя мать почувствовала себя слабее обыкновенного и лежа принимала свою добрую знакомую, Ольгу Ивановну Лишину, которой почему-то очень много рассказывала о своих сестрах и братьях, тогда уже покойных. В пятницу она слегла окончательно. Ей стало трудно находить слова. Температура поднялась до 39,6 по Цельсию. Доктор, живший в поселке, стал навещать ее ежедневно. Хотя сыпи у нее никакой не было, он предположил, что это сыпняк. Температура слегка опустилась, но речь становилась все более затрудненной. Скоро она стала только отвечать «да» или «нет». Наконец совсем замолкла, но сознание не покидало ее. Еленочка не отходила от нее во все дни ее пятидневной болезни.

Много видела я доброты от окружавших меня полузнакомых заборщиков. Одни снабдили меня термометром, другие поделились своим драгоценным запасом камфары для прописанных доктором вспрыскиваний. Когда появилось затруднение с мочеиспусканием, беспомощный, неэнергичный доктор только руками развел и сказал: «Катетера у меня нет, а достать таковой теперь нигде нельзя». Я моментально съездила в город и достала катетер у заведующей санаторией Лихницкого. В поселке нашлась и сестра милосердия, которая приходила спускать мочу по нескольку раз в сутки. Я уже понимала, что дни жизни матери сочтены.

Накануне ее смерти я спросила доктора, могут ли вспрыскивания камфары вернуть ее к жизни. Он ответил: «Могут только продлить ее болезнь, но не спасти от нее». Я вспомнила, как мать часто возмущалась, когда родственники больного, не желая его смерти, стараются продлить вспрыскиваниями мучительную агонию. При этом она прибавляла: «Когда я буду умирать, прошу тебя, Маня, этого не делать». Я исполнила ее желание и отпустила доктора.

Прошла ночь. Мать моя спокойно затихала, изредка взглядывая на нас таким сияющим взглядом, что те, кто окружал ее в эти минуты, этого взгляда, наверное, не забыли. Часов в десять утра она тихо отошла в вечность. Это было 25-го апреля (по старому стилю) 1920 года.

Хочется вспомнить те семь месяцев, которые она прожила после смерти сыновей и зятя. Как я уже говорила, до похорон она держалась крепко. Потом свалилась из-за какого-то воспаления на большом пальце правой ноги. Быть может, это было нечто вроде рожи, а рожа часто бывает нервного характера. После этого краткого заболевания она, собрав вокруг себя нас, взрослых дочерей, заставила племянника агронома, Жоржа, не утаивая рассказать нам подробно все, чему он был свидетелем. Видя ее мужество, он свято исполнил это.

Ей казалось, что слова Юрия: «Возможно, что моя смерть делу добра сделает больше, чем моя дальнейшая жизнь» – обязывают ее запротоколировать картину смерти его и его брата. Она просила Жоржа, кроме того, записать это и подписаться. Казалось ли ей, что эта картина ударит по нервам Западную Европу и вызовет ее вмешательство – не знаю. Знаю, что Жорж исполнил и эту ее просьбу, и она передала этот документ на хранение Войцеховскому. Сохранил ли он его? Не думаю. Вероятно, уничтожил, когда вся Россия подпала под коммунистическую власть.

Знаю, что свое горе она не отгоняла от себя и не прятала его от окружающих. Нет-нет да и скажет: «Быть может, это мне за то, что я так гордилась моими сыновьями».

Живя своим горем, переживая его ежедневно, она, однако, сохранила свою участливость к окружающим ее людям. Я видела ее беседующей со случайными знакомыми, поверявшими ей свои скорби, свои переживания, свои тревоги. А тревог у людей в те дни было не мало.

Один раз я даже удивилась: она читала письмо Юрия преподавателю Одесского военного корпуса, с которым только что познакомилась. И что же? Уже после ее смерти я узнаю, что он был расстрелян. Она знала, с кем она разделяет свое святое святых. Знакомство с Юриным письмом не облегчило ли ему его последние минуты?

Не переставала она и славить Бога за красоту природы. Ей нравился поселок с его хорошенькими дачками и садиками. «Купи себе, Маня, здесь дачку», – говорила она мне. Раз вечером она вышла на балкон. На небе светила полная луна. «Приди, Маня, посмотреть на это великолепие!» До сих пор не могу себе простить, что я не пошла на ее зов: после очень утомительного дня я уже лежала в постели и поленилась встать, чтобы разделить восторг перед величием Божьего мира. Вышла к ней вместо меня наша добрая, всегда отзывчивая Еленочка.

Потеря матери была для меня очень сильным ударом. Я почувствовала, что осиротела; а мне было пятьдесят лет. Ей было почти семьдесят девять; мне ее смерть казалась преждевременной. День или два спустя я узнала, что каменный дом на нашей даче разрушен. Я рада была, что моя мать не дожила до этого огорчения, но я лично этого огорчения даже не заметила: я потеряла мать, все остальное мне было все равно. Большевики по субботам посылали канцелярских служащих разбирать дачи, оставшиеся необитаемыми. Вероятно, не только нам, обывателям, но и им самим казалось тогда, что они захватили власть ненадолго. Когда впоследствии им стало не хватать жилой площади, они, наверное, сожалели о своем таком нелепом распоряжении.

Фото 69. Церковь Марии Магдалины на более не существующем кладбище, где покоятся Ф.Е. и М.В.Мейендорфы, Н.С. и А.Ф.Сомовы без могил

Похоронили мы нашу мать рядом с отцом на том участке, который был приобретен после смерти Алины, то есть на монастырском кладбище в районе Среднего Фонтана. Денег у меня в тот момент не было. Но у нашей Еленочки хранился десятирублевый золотой царского времени. Эти деньги на черном рынке стояли так высоко, что их было достаточно на все расходы, связанные с похоронами. Вернуть ей этот долг она мне не позволила: она горячо любила мою мать, и ей приятно было оказать покойной эту последнюю услугу.

После смерти матери мы стали не только отпускать обеды приходящим за ними, но и кормить у себя желающих.

На девятый день мы собрались было в церковь, чтобы служить панихиду. В эту минуту приходят к нам с обыском. Это означало, что власти уже обшарили всю Одессу и перешли на пригороды. Ничего компрометирующего они у нас не нашли. Забрали только некоторые вещи, оставшиеся от владельца дома. Кое-кто в других домах был арестован.

34. Мой переезд к Ольге

Время шло. Я была занята по горло. Грусть по матери не заслонила, однако, мое беспокойство о сестре Ольге, оставшейся с пятью детьми в Умани. Железнодорожных и почтовых сношений с ней не было. Да и по всей России о почте забыли и думать. Я не имела возможности сообщить моим отсутствующим сестрам и братьям о кончине матери. Со мной была только невестка Соня, вдова Льва, с тремя детьми. И вот я узнаю, что одни мои уманские знакомые собираются нанять подводу и вернуться в Умань. Я, конечно, попросила их взять меня с собой. Соню с детьми и прислугой я поручила доброй, умной и распорядительной Елене. Елена перевезла их на Пироговскую, где еще оставались незанятые комнаты. После нашего отъезда из Умани Ольга поселилась с семьей у сестры бывшего Юриного управляющего Гуля, у панны Людвиги. Вскоре сыновья Ольги, Никита и Федор, поступили скотниками в Софиевку, то есть на молочную ферму уманского училища садоводства. Сестра переехала в отведенные ей две комнаты в доме для служащих, в нижнем этаже с цементным полом. Приезд мой к сестре оказался более чем своевременным.

Старший сын Никита смотрел за молочным скотом, Федор за свиньями. В одну из комнат Ольга поместила ту корову, которую наши крестьяне постановили выделить для нее, потому что у нее были дети. Эта корова была для них спасением. Места для меня не было. Мне пришлось устроиться в закоулке перед общественной кухней, в самом проходе; даже ночью сторож то и дело проходил мимо моей постели, чтобы закурить у огня свою трубку.

Прибыла я к сестре днем и застала ее на лужайке перед домом, сидящей на траве, окруженной кастрюлями и тремя младшими детьми, Лиленькой[73], Серафимом и Ярославом (шести, четырех и двух лет). У нее на ногах были венозные язвы, она почти не могла ходить; дети приносили ей картошку и зелень; она готовила обед. Старшие еще не вернулись со службы. Я стала во всем помогать ей и только удивлялась, как она справлялась без меня.

Вскоре ее мальчики вырыли во дворе нечто вроде погреба, куда поместили корову; а Ольгу со мной и детьми заведующий фермой перевел в большую комнату в верхнем этаже. Комната эта занимала всю ширину строения, в трех ее стенах было 8 окон. Когда-то там были две большие угловые комнаты; в каждой была плита. Потом перегородку сняли, и эта комната служила помещением для столь необходимых коммунистам собраний. Язвы на ногах у Ольги не заживали. Уговорить ее совсем слечь мне никак не удавалось, пока об ее положении не узнала добрейшая Ольга Ивановна, жена местного доктора Давыдова. Она стала ежедневно приезжать с противоположного конца города, чтобы делать ей перевязки, и Ольга вынуждена была подчиниться ей и не вставать с постели. После двух или трех недель раны затянулись.

В первый же день своего посещения Ольга Ивановна увидела в углу груду нестираного белья. Не сказав ни слова, она на следующий день явилась со своей дочерью, увезла это белье к себе, а через два дня привезла его чистым. Если я упоминаю об этом, то для того, чтобы мои племянники и их дети знали, сколько добра мы видели от посторонних даже мало знакомых людей, и чтобы они таким же образом относились к каждому, кому могут прийти на помощь.

Кто-то подарил Ольге породистого петуха, а вслед за тем в хозяйстве нашем явилась и курочка той же породы. Мы им устроили насест над площадкой ведущей к нам лестницы. Но соседи стали обижаться; тогда мы перевели их в нашу большую комнату. Федору обещали в награду дать поросенка. Братья спешно стали и для него рыть яму.

Наступила осень. Чтобы обогреть наше помещение, надо было топить обе плиты, но они быстро остывали, особенно ночью. Дрова нам выдавали в виде целых деревьев. Мы с Никитой распиливали их, а он потом раскалывал их на мелкие поленца. Пилить-то я научилась, а когда, в отсутствие Никиты, я бралась за топор, всегда находился идущий мимо мужчина, который и делал это вместо меня. Так я за время революции и не научилась рубить дрова.

Мой день складывался так: вставала до света и бежала собрать хвороста на растопку; варила что-нибудь горячее для наших молодцов, которые очень рано должны были быть около скота. Потом шла доить корову.

Младших детей кормили молочной кашкой по очереди за неимением посуды. Раз при мне был такой случай: рано утром Ольга сажает на колени Лиленьке маленького Ярослава, чтобы она кормила его кашкой. А Лиленька, нехотя исполняя эту работу, пискливым голосом говорит: «Я ведь тоже есть хочу». Тогда Ольга ласково говорит ей: «Тебе трудно, потому что ты не так думаешь. Я тебя научу: давая ему кашку, ты с каждой ложечкой представляй себе, как ему вкусно и как он рад, и сама радуйся с ним. А потом я тебе дам кашки, и тебе тоже будет и вкусно и весело». Лиленька успокоилась. Вот как умела Ольга по-христиански воспитывать детей.

Позавтракав, я отправлялась на базар купить кусок мяса или сала, иногда захватив с собой на продажу наименее необходимый предмет из сохранившихся вещей. От базара ходьбы было больше часа через весь город и парк, за которым находилось училище. По возвращении надо было вычистить из-под коровы навоз, отвести ее на водопой, задать ей корму и сварить обед и ужин на семь человек. Иногда приходилось затеять стирку, для этого принести ведер шестнадцать воды из долины, где протекал ручей. А иногда замесить хлеб и испечь его.

Будучи по натуре очень не проворной, я работала без передышки целый день и сильно уставала, несмотря на то что Ольга брала на себя всю сидячую работу. Возвращаясь с базара, я знала, что вся недоделанная дома работа не даст мне возможности отдохнуть. Поэтому я зачастую малодушно ложилась по дороге под каким-нибудь деревом и засыпала на полчаса крепким сном, смущая этим проходящих. Но мне было все равно. Раз зимой я возвращалась темным вечером и стала засыпать на ходу: пройду несколько шагов и пошатнусь, потому что уже заснула. Я боялась упасть в снег и заснуть на морозе. К счастью, до дома было уже недалеко.

Так проходила зима. Вещей на продажу оставалось меньше и меньше; корова отдаивалась и обещала в скором времени подарить нам теленка. Чтобы поддержать питание детей на должном уровне, Ольга стала фабриковать сухие дрожжи взамен трудно доставаемых свежих и продавала их. В большом недостатке оказывалось мыло. Никита, который еще раньше из любознательности и любви к физике и химии научился у какого-то знакомого создавать из золы суррогат каустической соды, решил заняться по вечерам фабрикацией мыла. Это ему вполне удалось; его мыло чуть ли не превосходило качеством хорошие сорта, имевшиеся на базаре. Беда была лишь в том, что на маленькой плите кипятить золу, обращая ее в щелок, можно было лишь в небольшом количестве. Определить крепость полученной соды, за неимением ареометра, было нелегко. Проработав вечера два, запылив всю комнату золой, Никита только на третий день получал (а иногда и не получал) желаемый фунт мыла.

Оба мальчика иногда за отдельную плату нанимались в том же управлении, где служили, на сверхурочную работу при какой-нибудь машине. Со своей стороны и я предлагала свои услуги, когда в экономии требовался побочный поденный труд. Так, помню, я целый день просидела в сыром, холодном погребе, отбирая хорошую картошку от гнилой, а другой раз, тоже целый рабочий день, поднималась по лестнице с двухпудовым мешком зерна на спине, чтобы высыпать его в так называемые закрома. Хотя мне в том 1921 году стукнуло зимой 52 года, у меня не заболевала ни спина, ни мускулы рук или ног. Я всегда благодарила Бога за дарованные мне силы и всегда хвасталась ими. Подвернулся мне и урок с одной девочкойполькой.

Подходила весна. Федор получил своего поросенка; он сидел в яме и благополучно рос там. И вдруг он умудрился выбраться из ямы и побежал. Я за ним. Он дальше. Я ускоряю шаги. Он тоже. Я замедляю, надеясь, что он повернет или остановится. Но нет. Продолжает все по той же дороге дальше и дальше. Я упорно поспешаю за ним. Вспоминаю украинскую поговорку:

«Не мала (не имела) баба хлопот – купила порося, та и на свои гроши». Смеюсь над собой, но продолжаю погоню. Наконец какой-то встречный помог мне его поймать, и я на руках как ребенка принесла его домой. Пришлось взять его в нашу комнату, пока мальчики не удосужатся углубить его яму. А тут еще предвидится прибыль: корове время отелиться. Соседки наши (жены других работников) обещают помощь, осматривают корову, говорят: «Не раньше, как через неделю».

Я под вечер, как обычно, иду вычистить помещение коровы, вывожу ее, привязываю к столбу. Накрапывает дождик. Корова начинает нетерпеливо мычать. Я приписываю это ее нежеланию стоять под дождем. Оканчиваю свое дело, ввожу ее обратно. Она успокаивается, и я запираю за ней дверь. На следующее утро натыкаюсь в ее темноватом погребе на громадного теленка. Добросовестное животное, корова-мать, исполнила свое дело без всякой человеческой помощи.

Теперь надо теленка отделить от коровы, выдаивать ее и кормить этим молоком бычка. Куда поместить его? Берем и его к себе в комнату и ищем на него покупателя. А пока он то и дело растопырив ноги становится посреди комнаты, а по полу (пол в комнате имеет покатость) бежит ручей под детские кровати. Итак: с одной стороны теленок, с другой бегающий по всей комнате поросенок, а с третьей петух и курица. Нам с сестрой приходится убирать за ними весь день. Только перед самой Пасхой нашелся покупатель на теленка.

Яма для поросенка была углублена, мы вздохнули свободно. Не могу удержаться, чтобы не привести анекдот. Бедный многосемейный еврей пришел к раввину и жалуется ему, что не может никак славить Бога.

«Слушайся только меня, – ответил раввин, – и через неделю ты прославишь Бога». Он приказывает ему в его тесную единственную комнату взять сначала петуха и курицу, потом утку и гуся, ягненка и овцу. Каждый день еврей приходит к нему и говорит: «Совсем не стало легче», наконец раввин велит взять в комнату и козла. И вот на седьмой день раввин предлагает ему выпустить из комнаты все это население. «Слава Богу!» – восклицает от глубины души бедняга. Мы с сестрой буквально пережили это чувство.

Была уже Страстная неделя. Мы принялись за приведение в чистоту нашего помещения. Сестра настаивала на том, чтобы побелить стены, хотя бы до уровня человеческого роста; мы начали эту работу в пятницу утром и не отдыхая проработали всю ночь, а потом и всю субботу, то есть 36 часов без отдыха и без сна. Но добились своего: комната была приведена в праздничный вид. В пасхальную ночь сестра осталась ночевать с детьми, а я и Никита отправились к заутрене. Не пропускать же этого всепобеждающего возгласа «Христос Воскресе!» и ответа на него «Воистину Воскресе!»

Вспоминая все трудности той зимы, я могу сказать, что хотя мы с сестрой и недоедали, но голода в полном смысле слова не испытывали. Что было трудно – это резкая боль в пальцах, когда приходилось голыми руками работать на морозе: прорубивши прорубь, полоскать белье в ледяной воде или, еще хуже, брать охапку замерзшей соломы и нести ее в хлев. Холодно бывало и в доме: иногда картошка, лежащая на полу, замерзала, но у нас было чем укрыться, только раздеться и вымыться было почти невозможно. Мы жили в пыли (от золы, которую Никита просеивал тут же в комнате) и в копоти (от топки дымящих плит). Но мы жили в своем окружении и не страдали от насекомых. Не было у нас ни блох, ни клопов, ни вшей.

35. Переход Ольги через границу

Наступила весна. Курочка приносила яички. Корова снова обильно снабжала нас молоком. Все было хорошо. Но сердце матери ныло и щемило: неужели сыновья ее так и останутся чернорабочими? Надо как-нибудь выйти из этого положения. Поэтому, когда она узнала, что некоторые жители Умани нашли пути для перехода границы (путь шел через Волынскую губернию), она сейчас же решила присоединиться к ним. Она двинулась с детьми, я осталась в резерве.

Еще до их отъезда я заблаговременно попросила заведующего фермой взять меня на службу. Он дал мне должность ученой птицеводки. Таким образом, за мной осталась квартира. Когда я пришла к главному заведующему извиниться за племянников, что они не могут вернуться вовремя после разрешенного им отпуска, я увидела, что он очень вознегодовал на них; и увидела также, как лицо его смягчилось, когда я открыла ему, что вся семья уехала навсегда, делая попытку перейти границу.

Перед отъездом Ольга поручила мне найти какую-нибудь женщину, нуждавшуюся в молоке для своего ребенка, и снабжать ее молоком от нашей коровы. «Быть может, тогда найдется кто-нибудь, кто будет подкармливать и моих детей», – говорила она. Я исполнила ее просьбу, и даже мне удалось через кого-то устроиться так, что получавшая молоко не знала, от кого оно. Мои обязанности птицеводки состояли в следующем: я была одновременно и «опытная» птицеводка и чернорабочая. Я утром щупала кур, выпускала тех, которые снеслись, каждую породу в свой садик, задавала им корму и чистила курятник. Часам к двенадцати я снова навещала своих опекаемых. Вечером, накормив их еще раз, ждала, чтобы они устроились на своих насестах, и тогда запирала их на ночь.

Птицеводство в этом хозяйстве было совсем небольшое. Особенно мало было курочек породы черных лонгшанов, очень длинноногих, разводимых на мясо. С ними был такой анекдот: на 5 или 6 кур вместо одного было целых 4 петуха. Они, конечно, не могли помириться между собой. Более слабые боялись более сильных и потому шли на покой по очереди, ожидая, пока уснет самый сильный, потом второй и т. д. Мне приходилось долго ждать, когда все четыре окажутся в курятнике.

Я предъявила начальству требование оставить только одного петуха, но начальство долго не знало, куда деть нежелательных. Наконец я с радостью узнала, что их передали в какое-то другое куроводство: обязали приехавшего оттуда заведующего взять их и увезти. Каково же было мое удивление, когда моя знакомая пригласила меня к себе на обед. Она, оказывается, была знакомая этого награжденного петухами заведующего, а он, не желая возиться с петухами, подарил их ей на зарез, с тем чтобы она скрыла их у себя на чердаке. Так она и сделала, а я очень вкусно пообедала в этот день.

Привожу это как пример того, что всюду заботились не о пользе государственного хозяйства, а лишь о том, чтобы в книгах прилично вывести в расход ту или другую живность.

Был и такой случай. Одна курица никак не могла снести яйцо и могла даже околеть в этих страданиях. Избавить ее было очень легко: смазать проход яйца постным маслом. Я просила дать мне таковое; но в хозяйстве ни подсолнечного, ни деревянного (лампадного) масла не оказалось: купить же его по базарной цене не имели права. Так мне и отказали. К счастью, у меня нашлась сердобольная соседка, которая, пожалевши курицу, подарила мне для нее чайную ложечку своего запаса, и курица была спасена.

За это время мне удалось, не помню, по какому делу, побывать на нашем покинутом хуторе. Поехала я с чужим крестьянином, путь которого лежал мимо наших мест. Не доезжая нашей Ольшанской Слободки, он остановился в чужом селе и, попросив позволения навестить своего знакомого, оставил меня сидеть на возу. Но сидела я не долго: он является со своим знакомым, и тот просит и меня к себе. Там меня угощают горячими малороссийскими варениками с творогом; да еще к ним подана и сметана. Я для обоих – чужая. Но не сидеть же этой чужой на возу у ворот, пока они завтракают! Из разговора выясняется, что я бывшая помещица соседнего села.

Когда мой возница подвез меня к указанному месту и я протянула ему обещанную сумму денег, он наотрез отказался их взять. «Нет, с вас я не возьму». – «Да ведь ты же сговорился со мной?» – «А я тогда не знал, кто вы».

Привожу этот факт, чтобы еще раз подчеркнуть, что «классовой ненависти», даже среди посторонних крестьян, я не видела. В его глазах я была помещица, то есть наиболее пострадавшая.

Я посетила наше пепелище. Говорю пепелище, потому что мы уже знали о том, что наш дом был сожжен. Начали его грабить жители села Большой Ольшанки, расположенной недалеко от нашей усадьбы, по ту сторону речки, составлявшей границу имения. К ним присоединились и свои. Думаю, что они раньше разобрали все деревянные части, полы, стропила, растащили мебель, а потом уже сожгли и библиотеку и весь оставшийся хлам. Во всяком случае, когда я подошла к месту дома, то увидела только каменный фундамент и кое-какие остатки глиняных стен. Полов не было, но и обугленных балок было не видать. Пожар был, очевидно, после ограбления, чтобы скрыть следы преступления.

Прошлась я и по саду. Он сохранился в нетронутом виде: власти передали его в пользование группе работавших в нем прежде крестьян. Проходя по фруктовому саду, я наткнулась на сидевшего там на скамейке монаха. Оказался священник-монах, отец Фавст, появлению которого селяне очень обрадовались и дали ему право пользоваться двумя рядами яблонь с еще не поспевшими яблоками. Стояло у него там и несколько ульев. Он посадил меня рядом с собой и долго описывал мне окружающую его идиллию.

Между прочим, узнав от меня, кто я, он рассказал мне, что в день Марии Магдалины (22 июля старого стиля) он служил в церкви заказанную ему крестьянами панихиду по моей матери; это был день ее Ангела. Было это в 1921 году. Мать моя скончалась весной 1920 года. Ехала я туда с тяжелым чувством, а возвратилась в Умань, после беседы с отцом Фавстом, с каким-то чувством умиротворения и умиления.

Дни шли за днями, недели за неделями. Наконец уже в августе получила первые известия от сестры:

«Три подводы проехали благополучно; две задержаны, одна из них наша; находимся в Новоград-Волынске (следует адрес). Приезжай скорей. Привези денег и теплые вещи».

Я решила ехать по железной дороге. Для этого надо было иметь на руках документ о командировке (поезда ходили редко и были так перегружены, что рядовым обывателям ездить по железным дорогам не разрешалось). Наша Софиевка дала мне бумагу, по которой я якобы должна была закупить в Новоград-Волынске каких-то особенных семян свеклы. Я продала корову, заняла у бывшего арендатора нашего огорода (болгарина) двадцать три тысячи думскими деньгами, у нашего бывшего слесаря пятирублевый золотой (его цена была на керенки сто рублей), взяла два полумешка теплых вещей, которые повесила себе через плечо, как перекидную сумку, взяла чемодан и двинулась в путь. На станции Умань нашла себе место на одной из скамей, стоявших в товарном вагоне. В Казатине нас, едущих, высадили и предложили ждать поезда, идущего на Волынь. Ждем. Поезда нет. Иногда не останавливаясь проезжают мимо нас поезда, в которых не только площадки вагонов густо забиты стоящими солдатами, но есть люди, разместившиеся и на крышах.

Ждем сутки, вторые, третьи. Ночуем на перроне (в помещение вокзала нас не пускают). Наконец объявляют нам, что сейчас подойдет поезд, который сможет забрать хоть часть ожидающих. Но как мне, да еще с багажом, попасть в него? Все стоят вдоль пути, готовые брать приступом тот вагон, который остановится перед ними. Я вижу молодого человека, чрезвычайно энергичного, без поклажи, и становлюсь рядом с ним. При подходе поезда, в самую последнюю минуту, я быстро становлюсь перед ним, хватаюсь за перила, которые находятся вдоль ступеней вагона, и уже стою на первой ступеньке. Он за мной. «Ну, думаю, этот меня протолкнет». Но один из моих мешков за что-то задевает. И вдруг я вижу его длинную, ловкую ногу, перемахивающую через мое плечо. Выбрала я хорошо: самого бойкого, но не я, а он вошел первым; меня протолкнули в вагон уже следующие за ним.

Радость сестры при моем появлении была, конечно, неописуема. Она и плакала, и смеялась. Между прочим, она сказала: «А ты обратила внимание, какой прелестный город Новоград-Волынск?», а потом прибавила:

«Это только мы так можем говорить: я тут с детьми чуть не умерла с голода!» (Этим «мы» она намекала на наш семейный оптимизм, на наше умение видеть хорошее среди дурного). Новоград-Волынск не может даже называться городом: это сплошная зелень: ряд больших и малых садов, окружающих спрятавшиеся среди них дома.

Нашла я сестру свою в чердачном помещении того детского приюта, в котором она служила кухаркой. Она рассказывала, что, когда их перехватили на границе, ее с детьми посадили в тюрьму. Через два дня служащие тюрьмы подписали, что ручаются за нее, и ее выпустили. Она с детьми временно приютилась у русского батюшки, и они стали искать себе заработка. Двое старших, побегав по советским учреждениям, поступили в одно из них рассыльными, а она, наткнувшись на детский приют, зашла туда с надеждой, что там смогут принять, хоть временно, ее младших трех детей. Оказалось, что только что была уволена служившая там кухарка, и ее приняли, чтобы заменить ушедшую. Первое время ей позволили ночевать всей семьей на кухне, но с тем чтобы с шести часов утра не было и следа их пребывания, то есть главное начальство не должно было и знать о такой сделанной ей поблажке. Только потом удалось переместить ее в единственную комнату верхнего помещения, окруженную чердаком; комната была с окном.

Ее пятилетний мальчик Серафим успел за это время перенести скарлатину и воспаление почек и сидел, по настоянию доктора, лечившего его даром, на ячменном отваре. Одна из дам, посещавших приют, посоветовала Ольге подать прошение о том, чтобы детей ее официально приняли на казенный паек. До этого момента Ольга очень удачно разыгрывала вид простой женщины. Но, забыв свою роль, она тут же, на глазах благотворительной дамы, стала быстро и толково писать это прошение. «Ольга! так вы интеллигентка!» – воскликнула эта дама. После этого какая-то ее знакомая предложила старшим двум, Никите и Федору, поступить сторожами в ее большой фруктовый сад, решив, вероятно, что они обкрадывать ее не будут.

На следующий день моего приезда Ольга пошла со мной на базар и в первую очередь подошла расплатиться с той торговкой, у которой накануне решилась попросить даром белую булку для своего голодного Ярослава. Было уже лето. Поспевали груши. Я увидела Никиту на верхушке очень высокого грушевого дерева. Несмотря на свое недавнее падение на Хуторе, он собирал там груши без всякого страха. Надо сказать, что грушевое дерево считается одним из самых прочных деревьев; оно тверже дуба, и поделки из него ценятся очень высоко. Ночью оба мальчика должны были охранять сад от воров и для этого спать на воздухе. С момента моего приезда Ольга оставляла на ночь маленьких детей со мной, а сама уходила стеречь сад, чтобы дать сыновьям возможность спокойно предаваться их молодому сну.

Надо было думать о зиме. Жить на чердаке зимой было невозможно. Ольга стала искать должности сельской учительницы. Мы с ней отправились в так называемый «Наробраз» – городское учреждение народного образования. Видя в ней человека интеллигентного, от нее не потребовали документа об окончании какой-либо школы, но предложили ей самой отыскать себе то село, которое нуждалось бы в учительнице. У них таких сведений не было. Тогда Ольга, оставив на меня Федора, Лиленьку и Серафима, взяла с собой Ярослава и Никиту, который мог бы носить его, и пошла пешком бродить по Волынской губернии. Переходя от одного села к другому, дошли до села Жукова, где и постучались к священнику. Священник этот, о. Николай Львович, бывший в то время благочинным на всю округу, человек семейный (жена и три молоденькие дочки), очень сердечно принял их и, как говорится в сказках, «обогрел, накормил и спать уложил». Он же указал ей то село, Хоровец, которое желало иметь учителя.

Ольга отправилась туда и, сговорившись там с председателем Хоровецкого сельского совета, вернулась в Новоград-Волынск. Спустя некоторое время получила от Наробраза назначение и даровую подводу. От Новоград-Волынска Жуково отстоит в пятидесяти верстах да еще семнадцать верст до Хоровца. Выехали мы утром. Ольга чувствовала какое-то недомогание, но объясняла это утомлением и суетой сборов. Не доезжая до Хоровца наш возница, ссылаясь на наступившую темноту, предложил нам переночевать в каком-то селе у его знакомого. Мы с радостью согласились. Его знакомый предоставил нам просторную комнату, и мы стали перетаскивать туда свои вещи. Ольга изнемогала от сильной головной боли.

Когда я сняла с воза последнюю укладку, мужик, который нас вез, повернул лошадей, хлестнул по ним и был таков. Мы поняли, что он нас бросил. Но негодовать на него не приходилось: ведь он отбывал свою даровую сельскую повинность и никто не мог знать, до какого пункта он нас довез. На следующее утро я нашла мужика, желающего доставить нас в Хоровец за плату. Зная наше безвыходное положение, он мог заломить любую цену. Он поставил только одно твердое условие: чтобы ему было заплачено царскими деньгами. У меня были и таковые, в мелких рублевых, трехрублевых и пятирублевых бумажках. Я отговаривала его, объясняя, что они теперь ни к чему. Но он настоял на своем. Пришлось взять грех на душу и избавиться от этого ненужного хлама. А быть может, он у себя в селе и платил ими за то или другое.

Приехали в Хоровец. В школе была большая классная комната (может быть, и две; теперь не помню) и малюсенький уголок для учителя; дверь из классной, окно и вдоль стенки против окна узенькая койка. Только и места, что возможность подойти к этой койке. Было лето; учение еще не началось. Уложив Ольгу на койку, мы, остальные, расположились в классной. Тут Ольга, у которой температура была уже выше тридцати девяти по Цельсию (у нее сохранился термометр), требовала от меня, чтобы я не теряя ни минуты шла в Жуково к отцу Николаю и предложила себя в учительницы к их двум барышням. Старшая уже кончила учение и сама служила учительницей в какой-то соседней сельской школе.

Когда Ольга ночевала у Львовичей, он вечером за ужином жаловался ей на свое положение: его девочки учились в городе, который сейчас оказался по ту сторону границы. Им оставалось пройти только два последних класса. Надо было пройти их дома и сдать официальный экзамен в Словуте (пограничная станция в 11 верстах от них). Ольга говорила мне, что она без всякого зазрения совести меня расхваливала, и они согласились поговорить со мной лично. Я не хотела оставлять больную Ольгу, но она так сердилась на меня, доказывая, что у нее есть дети, которые вполне способны смотреть за ней, так настойчиво повторяла «иди сейчас же, иди скорей», что мне пришлось подчиниться.

И хорошо, что я послушалась ее: Львовичи, не зная, ждать ли меня или нет, уже успели начать переговоры с другим лицом. В данном случае Ольга была почти ясновидящей. (В Шотландии есть народная примета: седьмая дочь седьмой дочери бывает ясновидящей. А Ольга была не седьмой дочерью, а только седьмым ребенком своей матери, которая была не седьмым, а шестым ребенком в своей семье).

Пришла я к Львовичам уже под вечер, и мне пришлось у них переночевать. Очевидно, я не произвела на них впечатления слишком старой; пройдя семнадцать верст пешком, я не изнемогала от усталости; мне было около пятидесяти трех лет, но я все еще была в состоянии все, что делала, делать вполсилы. Я условилась с матушкой о вознаграждении: кое-что деньгами, но главное натурой; я у них жила на всем готовом, а в субботу, закончив свою рабочую неделю, я шла к сестре, неся ей один фунт сала, один фунт мыла, соли и столько буханок печеного хлеба, сколько могла взвалить на свои тогда еще очень могучие плечи.

Крестьяне Хоровца дали знать в Новоград-Волынск, что, за неимением помещения, они не могут согласиться на такую многосемейную учительницу, и Ольгу перевели в другое село, в Семаки, в тринадцати верстах от Жукова. Тамошние крестьяне предпочли, чтобы учителем был ее долговязый старший сын Никита, а самой Ольге в Наробразе обещали место заведующей приютом в тех же Семаках. Приют должен был прибыть из южных голодающих губерний.

Настала осень, и Никита стал учить детей грамоте. Ольга давала ему указания. Никакого букваря в школе не было; не было и тетрадей. У кого-то из крестьян нашелся один букварь. Из центра ничего на школу не присылали. Федорчик стал переписывать этот букварь (вернее, перерисовывать его печатными буквами). Крестьяне заказывали ему такие буквари, каждый для своего сына, и платили ему за это мукой, крупой или другими продуктами. (Лиленька помогала ему и к концу зимы уже умела читать, хотя ее никто не учил). Крестьяне постановили, что в уплату учителю каждый день один из учеников по очереди должен приносить ему что-либо на обед: приносили не обед, а продукты, то есть крупу, картошку, иногда кусочек сала и тому подобное. Приносили не на семью, а на одного человека. Никита в свободное время варил мыло. Получив от мужика один фунт сала и сделав из него два фунта мыла, он давал этому мужику один фунт, а другой менял где-нибудь на другие продукты.

С наступлением осени, дождей, слякоти, грязи вся семья почувствовала почти полное отсутствие обуви. Все они ходили в веревочных туфлях. Ольга заворачивала Никите его ноги полотенцами и тряпками; но доходил он до школы с насквозь мокрыми ногами. Однажды, когда он шел домой, какой-то крестьянин, живший вдоль дороги, зазвал его к себе и сказал: «Сядьте на лавку и разуйтесь, вы не так себе ноги заворачиваете; я вас научу, как надо». С этими словами он достал из своего сундука куски старого кожуха (кожухом на севере называется овчинный тулуп) и куски свитки (прочная ткань из бараньей шерсти, тоже носимая как верхняя одежда, но менее теплая, чем кожух). Обернув ему ноги этим непромокаемым материалом и надев сверху его мокрые веревочные туфли, предложил ему идти дальше, прибавив: «Вот как надо обертывать ноги.»

Погода становилась все холоднее и холоднее. Перед зданием будущего приюта лежало заготовленное на зиму топливо: стволы срубленных громадных деревьев, в два обхвата толщины; но сторожа для приюта, который мог бы распилить и разрубить их на дрова, еще не было. Ольге приходилось собирать хворост в ближайшем леску; но для хороших герметических печей хворост не может служить годным топливом: комната за ночь остывала окончательно.

А приюта все еще не видать и не слыхать. Наступило Рождество. Мне и моим ученицам дали двухнедельный отпуск. Добрые Львовичи отвезли меня к Ольге на своей единственной паре лошадей, оставленной им большевиками после почти полного уничтожения их небольшого хозяйства. В этот раз они привезли с собой всяких продуктов в количестве большем, чем я могла относить ей идя тринадцать верст пешком.

Приехавши к ним, я застала почти всех детей простуженными; особенно сильно кашлял Федорчик. Кашель его был похож на глубокий бронхит. Тот участок, на котором был дом, отведенный для приюта, был окружен хорошим дубовым частоколом. В другом конце этого дома жил со своей женой старый служащий уехавших помещиков. Он, как умел, охранял их имущество. Увидев, что в некоторых местах колья забора расшатаны, я ночью по колено в снежных сугробах добрела до этих брусьев, с трудом вытащила несколько толстых досок и принесла их, чтобы хорошенько натопить наше помещение. На мой вопрос Ольге, почему Никита не может этого делать, она ответила: «Ему это кажется недопустимым преступлением». Раз я взяла грех на себя, он молча расколол их на дрова, и в комнате стало тепло.

Не помню по какому случаю я была, уже после Рождества, отпущена к ним на целую неделю. Однажды утром проснувшиеся дети, лежа еще под всякими одеялами, коврами и прочими теплыми вещами, попросили хлеба, и Ольга предложила мне пойти за ним в кладовую. В кладовой я увидела один последний буханок. Я в ужасе пришла шепотом объявить ей об этом и спросила, принести ли весь или отрезать от него лишь кусок. Сестра ответила: «Принеси весь, пока он есть, пусть дети едят вволю». Я предложила сестре отправиться в Хоровец (это было центральное село, где сосредоточивалось все управление этой округи) и испросить там помощи. Сестра согласилась. Я пошла. Долго пришлось мне ждать своей очереди в этом учреждении. Изложив мою просьбу, я получила такой ответ: «Пока приют не прибыл, я не имею права выписать что-либо для будущей заведующей. Могу дать вам от себя лишь немного чая и сахара».

Рядом со мной стоял председатель сельского совета села Семаки (бывшие старосты назывались теперь председателями). Он слышал полученный мной категорический отказ. Я обернулась к нему и сказала: «В таком случае примите вы какие-нибудь меры, ведь если семья умрет с голоду, то все равно селу придется сколотить шесть гробов, чтобы хоронить их». Он ничего мне не ответил.

Погода была в этот день холодная и ветреная. Пошел снег. Я не могла засветло вернуться домой и осталась ночевать там же, в управлении, на какой-то скамье. С тоской и тревогой шла я на следующий день домой. Ольга встретила меня радостным восклицанием: «Маня, смотри!» Она открыла мне дверь в комнату, полную продуктов: стояли мешки с картофелем, с горохом, с крупами, с мукой, на столах лежали буханки испеченного хлеба.

Оказалось, что вернувшийся староста сейчас же мобилизовал двух женщин, которые, несмотря на вьюгу, объехали все село и привезли Ольге, еще с вечера, все это богатство.

А приют не приезжал и не приезжал. Ольга была в постоянном страхе за детей. Кто мог сказать, на сколько времени хватит этой сухой провизии? О том, что дети были урезаны в жирах, в молоке, в мясе, и говорить не приходилось. Она сама боялась пользоваться хлебом и крупами. Ела только горох, который считала неудобоваримой пищей для детей. Мы с ней варили его по ночам: зальем горшок гороха водой, поставим его в герметическую печь, потом на минутку откроем печь, снова зальем водой, и, таким образом, имеем с ней пищу на весь следующий день.

«Как-то раз, – рассказывала она, – сижу задумавшись, и слезы у меня на глазах. Передо мной шесть печеных картофелин. Выводит меня из задумчивости голос четырехлетнего Ярослава: „Мама, эта картошка вся для тебя: я уже съел свою картошку“. Он думал, что я плачу от голода».

Через неделю я снова ушла к Львовичам. Вот тут-то и прибыл приют. Однако приют прибыл со своей заведующей, и Ольге пришлось занять должность кухарки этого приюта. К счастью, все ее дети были приняты на казенные харчи. Был нанят и сторож, который рубил дрова. Он тоже харчевался в приюте. Иногда по воскресеньям он не приходил съедать свою порцию, и тогда Ольга могла ею угостить и меня. Но когда он обедал в приюте, я уходила назад в Жуково пораньше, чтобы обедать у Львовичей.

Еще до приезда приюта матушка Львович предложила мне привести к ним, хотя бы на месяц, Лиленьку, чтобы она подкрепилась на их харчах. Потом ее сменил Серафим.

Недолго оставалась Ольга кухаркой. Ей пришлось сдать свою должность какому-то повару. Жуковский псаломщик предложил ей поступить за харчи к его маленьким двум девочкам в качестве учительницы. Она переехала к нему с Лиленькой и Ярославом (Серафим жил и кормился со мной у батюшки).

Это было уже весной 1921 года. В это время сельские учителя прекратили работы в школах и были мобилизованы для вычисления продналога (т.е. налога с крестьян, который они должны были выплачивать продуктами). Для вычисления продналога необходимо было хорошо владеть всеми действиями с дробными числами. Далеко не все учителя могли удовлетворить этим требованиям. Людей не хватало. Тогда Никита предложил своего брата Федора в качестве работника. Федорчик, будучи очень способным мальчиком (ему было четырнадцать лет), оказался сразу на высоте этих требований. Его стали посылать даже проверять те вычисления, в которых происходила путаница.

Оба брата были командированы в разные села. Крестьяне по очереди должны были давать им ночлег и питание. Они переходили из хаты в хату. В результате, приходя домой с субботы на воскресенье, они наградили всю семью неимоверным количеством вшей. А я ведь стирала все это белье у матушки Львович! Удивляюсь, как она не запретила мне этого. Правда, у меня была отдельная комната и я могла, сев у окна, уничтожить каждое насекомое и только потом нести это белье в кухню, где и ошпаривала его кипятком. (Надо заметить, что эти насекомые никогда не убегают и не расползаются, так что уничтожение их требует только времени и внимания).

На Пасху старшие мальчики были свободны. Они приехали и остановились недалеко от Львовичей у какого-то жуковского мужика; и хотя они, сестра и я квартировали в разных домах, но все это было близко, и мы радовались общению друг с другом. Серафим пошел раз с батюшкой и с народом на кладбище, где батюшка служил литию на могилах, и, вернувшись, рассказывал мне, как там было хорошо. Ему было в это время семь лет.

Через несколько дней у него высоко поднялась температура. Доктор жил неподалеку. Он определил брюшной тиф, который через два дня осложнился воспалением легких. Милые Львовичи ничего не жалели, чтобы спасти ребенка. Так, батюшка обертывал его листами бумаги, густо намазанными салом. За доктором посылались лошади ежедневно. К воспалению легких прибавилось и воспаление почек. Через несколько дней мальчика не стало. Скончался он ночью, когда я сидела у его кроватки, а мать спала в моей комнате. В комнате больного на диване спал и Федорчик. Больной Серафим как будто тоже спал.

Вдруг он открыл глаза, узнал, что около него я, и сказал: «Позови мамá и дай мне пить». Я спросила его, раньше ли дать пить или раньше позвать мамá. «Раньше дай пить», – ответил он, что я и сделала, успев по дороге растолкать Федорчика и послать его за матерью. Серафим сделал несколько глотков. Я заметила во взоре его что-то тревожное, и вдруг его протянутая ручка судорожно сжалась в кулачок. Мать пришла в эту минуту; но он уже не дышал. Конечно, мать не могла так быстро понять или признать, что все кончено, и стала просить послать за доктором. И вот батюшка, понимавший, как и я, что ребенок уже скончался, все же сейчас распорядился, и через полчаса доктор уже был здесь.

А как трогательно они хоронили его! Всем помогавшим при похоронах (тем, кто копал могилу, кто нес и крест и гроб) матушка устроила угощение и подарила от себя вышитые полотенца, которые по обычаю полагались им от семьи покойного. Это не был кусок черствого хлеба, брошенный голодному, это была ласка к нам, а главное, к матери ребенка.

36. Переход Ольги через границу (продолжение)

Материально мы как-то существовали. Но видеть своих детей без образования было для моей сестры очень тяжело. За свою усердную работу при подсчете продналога Федорчик получил пару кожаных сапог и был, конечно, очень горд этим. Но Ольга говорила мне: «Какое самомнение может развиться в этом мальчике-недоучке! Что будет с ним в будущем?» – и шутя называла его «прихвостень советской власти». Мысль о переходе границы не покидала ее. Но как осуществить ее? Отец ее покойного мужа был уже в это время во Франции. Но сношений с ним не было. За границей была и сестра наша Катруся, благополучно выехавшая с детьми Юрия из Новороссийска вместе с сестрой Эльветой и семьей Родзянко в Югославию. Но как дать им знать о своем положении?

И вдруг немецкий пастор в Новоград-Волынске оповещает Ольгу, конечно негласно, что у него есть письмо для нее из-за границы и он просит прислать к нему верного человека за этим письмом. До Новоград-Волынска из Жукова пятьдесят километров. Летом я свободна от уроков. И вот я иду за письмом. Переходя от одного села к другому, когда по десять – пятнадцать верст, когда и больше, я останавливаюсь в первой попавшейся хате на ночевку. На просьбу переночевать хозяйка отвечает обычно: «Ну, что ж, ночуйте; хату не перележите». Но, кроме того, она кормит меня ужином, хотя я и несу с собой свою провизию, а утром, снова накормив, снабжает еще кое-какими продуктами.

Один раз я воспользовалась таким же радушным гостеприимством у сельского батюшки, окруженного многочисленной семьей: сам он с женой, две его тетушки, два брата, один из них тоже священник, вдовец, со взрослой барышней-дочкой. По их настоянию я побывала у них и на возвратном пути. Очень милая дружная, образованная семья. Я воспользовалась воскресным днем, исповедалась у этого батюшки и причастилась.

На личном опыте я убедилась, что можно в России проходить большие пространства не претерпевая никаких особых затруднений. В одном из моих переходов ко мне присоединились две молодые спутницы. Они возвращались пешком из какой-то далекой ссылки и не выглядели ни изнуренными, ни голодными. Они подходили уже к своим, которые не имели и понятия об ожидавшей их радостной встрече.

Лютеранского пастора я застала в минуту, когда, окруженный женой и многочисленными детьми, он благословлял свою скромную трапезу. Я была тут же приглашена к столу. Как дошло до него письмо? Как разыскал он Ольгу? Он, конечно, не рассказал мне, не желая подводить тех, кто ему в этом помог.

Письмо было от Катруси из Чехословакии, из города Требова (которое там произносится Тшебова), в котором находится школа для русских беженцев; по ее письму там наша знакомая из Одессы, Елизавета Владиславовна Курис, состоит в педагогическом персонале, у нее есть триста рублей для семьи Ольги, туда Ольга и должна направиться. Конечно, после такого письма оставалось только решиться. Для этого времени потребовалось немного. Ольга сразу решила переходить границу. Я, так же сразу, решила с ней не идти. С одной стороны, потому, что она с четырьмя детьми, хоть в первую минуту, будет вызывать сочувствие и станет предметом благодеяний, а я, работоспособная тетушка, буду казаться человеком, могущим содержать их, во-вторых, мы слишком много получили любви от семьи Львовичей, чтобы я могла оставить подготовку их дочек к экзамену; наконец, в третьих, и это главное, надо было оставаться, чтобы заметать следы.

Исчезнуть со всей семьей сестра должна была так, чтобы ни малейшая тень не пала на о. Николая Львовича. Нам это вполне удалось. Мы включили в наши планы, во-первых, отца Николая, а по его совету и семью учителя жуковской школы, Малия. Жена его часто переходила границу, неся туда сало, масло, яйца и пр., а возвращалась с сахарином, мылом, нитками, иголками и т. п. мелкими предметами жизненного обихода. Недалеко от Жукова, пройдя город Анополь, находилось село, через которое проходила прямолинейная граница. Эта граница отрезала крестьянские поля от их места жительства, и они имели право переходить границу, чтобы обрабатывать свои участки. (Все тогда у большевиков делалось наспех, на скорую руку). Вот через этих-то крестьян и шла мелкая спекуляция.

Добрая жена учителя взялась устроить Ольге ее переход. Она пошла к знакомому ей крестьянину и сговорилась с ним насчет вознаграждения и ему и тем стражникам, которые стояли на пути, потом она еще раз пошла со мной, чтобы все мне показать и познакомить меня с мужиком. Потом я уже без нее водила туда Федорчика. Лето было в полном разгаре. Начали снимать урожай. Никита и Федор смолотили несколько снопов хлеба, снятого с учительского участка.

Ольга с детьми переехала из Жукова в Семаки, чтобы своим отъездом не подводить о. Николая. Дождавшись ярмарочного в городе Анополе дня, Ольга с двумя младшими, Федорчик с мешком намолоченного зерна и я присоединились к священнику села Семаков, ехавшему на крестьянской подводе на эту ярмарку. Федор ехал, чтобы продать зерно, Ольга – якобы, чтобы купить детям обувь. Приехав в Анополь, мы все разошлись в разные стороны. Подвода ждала нас в определенном месте. Посидев с Ольгой и детьми недалеко от базара минут пятнадцать, я вернулась к подводчику. Тут же оказался и Федорчик, уже успевший продать свое зерно.

«Представь себе, – начала я говорить ему радостным голосом, – твоя мама встретилась со своей подругой по школе. Она тут замужем, живут недалеко. У нее двое детей. Она просит маму переночевать с ней в Анополе, а завтра поехать к ним погостить, так что ты дождись батюшку и поезжай с ним домой, а я потом вернусь пешком». Все это было оговорено раньше. Федорчик знал, что я вру, но хозяин подводы слышал все и мог оповещать это самым правдивым голосом и батюшке, и любому любопытствующему.

Я вернулась к Ольге, и мы двинулись в путь по направлению к границе. Дойдя до села, где жил ее проводник, я пошла к нему одна (так он научил меня), а Ольгу с детьми оставила на дороге ждать нас. Дома его не оказалось, была лишь старшая девочка, качавшая в люльке младенца. Она взялась сбегать за отцом и оставила меня смотреть за ребенком. Ждать мне пришлось очень долго. Я сидела как на иголках, но я была прикована. Мне казалось, что прошло часа полтора. Наконец он явился, и мы с ним, пройдя село, вышли на то место, где Ольга должна была нас ждать. Но она, очень благоразумно, удалилась от дороги, чтобы не быть заметной. Мы скоро нашли ее. Она вся дрожала от волнения и от негодования на меня: «Что ты с нами сделала? Разве ты не понимаешь, что не только наш переход, но и жизнь Никиты, с его ростом молодого новобранца, висела на волоске?» Я не успевала и рта открыть в свое оправдание. Она торопила мужика и детей и, не дав мне времени проститься как следует ни с детьми, ни с ней, ушла от меня. Мне оставалось только благословить их в спину большим напутственным крестом. Набежали тучи. Разразилась гроза. Я шла домой под проливным дождем.

Заранее мы сговорились с Ольгой, что будем стараться поменьше врать, что мы будем Елизавету Владиславовну называть ее именем и ее местонахождение называть Требова. Войдя в наше помещение, я застала там Никиту и зашедшего к нему батюшку, это было очень удачно для моего метода; врать не в глаза тому, кого я собираюсь одурачить, а мимо. Я рассказывала Никите, в присутствии батюшки, что подругу его матери зовут Елизавета Владиславовна Курис, что муж ее очень хорошо устроился, что живут они в Требове, что мальчику девять лет, а дочке семь. Тут же я сказала Никите, что он с Федором должны будут завтра очень рано выйти из дома, чтобы отнести туда необходимые ей вещи. Они ушли еще до света. Федор уже знал дорогу, и они с Никитой благополучно дошли до мужика, у которого Ольга переночевала с двумя младшими. (Я встретилась с Никитой через двадцать шесть лет. Сестру мою я так больше и не видела. Она скончалась во Франции в 1938 году).

Чтобы батюшка села Семаков и прочее окружающее население не спросили меня, куда делись старшие мальчики, я на следующее же утро сделала вид, что получила от сестры письмо, в котором она оповещает меня, что приняла предложение этой своей подруги стать учительницей ее детей и поселиться у ней в Требове; что эта подруга ее, Елизавета Владиславовна Курис, посоветовала ей взять и старших сыновей с собой, что Никите она найдет заработок, а Федору возможность продолжать учение. Письмо это я даже сама себе написала от ее имени и показывала кому придется, будучи уверена, что никто не знает ни ее почерка, ни моего. Пропустив один день после ухода Никиты и Федора, я сказала окружающим, что ухожу в Жуково, а сама, как было условлено с мужиком, переводившим их, пошла к нему узнать, как все обошлось. По дороге я присела отдохнуть. На перекрестке стоял высокий крест и большая икона на нем. (Такие кресты, иногда и часовни, часто встречаются на Волыни). Раньше, чем идти дальше, я подошла рассмотреть икону. Издали я не сразу узнала, что это было изображение апостола Луки и на его груди икона Спасителя (св. ап. Лука был живописцем, и потому его изображают именно так).

Мое поведение, столь естественное для интеллигентного человека, показалось, однако, чем-то подозрительным шедшим мимо двум стражникам, обходившим эти приграничные дороги. Они сразу же подошли ко мне и потребовали мои документы. Документ мой был из села Семаков (так называемый «вид на жительство»), но он был немного просрочен. Когда я, во время Ольгиных сборов, хотела возобновить его, она посоветовала сделать это после ее ухода, чтобы ничем пока не привлекать к себе внимания властей. Когда стражники увидали документ, то заявили мне, что я арестована.

Меня охватил ужас при мысли, какими последствиями это может грозить батюшке Львовичу. Но я быстро овладела собой: я запретила себе думать о всем плохом, что могло случиться, и спокойным голосом объявила им, что иду в Анополь купить себе кусок мыла; а что документ просрочен, это не так важно; два дня тому назад я была в Анополе на ярмарке и меня с ним туда пропустили. «Чего же вы тогда не купили себе мыла?» – прервал меня один из стражников. – «А вот и купила, – ответила я не задумавшись, – но мой племянник положил его вчера вечером на окно, а наутро его не стало», – соврала я. «Ну, все равно, сидите здесь с нами; скоро будет проезжать начальство; оно разберется».

Я со вздохом покорилась. Через некоторое время стала бормотать про себя: «И дернуло же меня пойти за мылом! Ведь целый день пропадет даром. Какой же это несчастливый день выдался мне сегодня!» После долгой паузы я опять заговорила: «А кого вы, собственно, должны задерживать по дорогам?» – «Дезертиров, шпионов, спекулянтов». – «Да когда же подъедет ваше начальство? Оно-то сразу увидит, что я – старуха, а не дезертир, вы сами это видите; а что я не спекулянтка, так обыщите меня. Ни товара, ни больших денег у меня нет. Да, впрочем, что с вами разговаривать. Начальство умнее вас. Придется сидеть да ждать! Горе мне, да и только!»

Мой намеренный намек на их неумение разобраться в таких простых делах подействовал на младшего из них. Спустя некоторое время он предложил старшему обыскать меня. Завели они меня в какой-то сарай, денег у меня оказалось рубль с чем-то, товару никакого, и они отпустили меня, но не в Анополь, а обратно в Семаки, для приведения моего документа в должный порядок. Слава Богу, гроза миновала!

Потеряв этот день и следующий на исправление документа, я добралась-таки до Ольгиного проводника и узнала, что они ночью благополучно перешли границу в крестьянских платьях, в которые он их нарядил, он оставил их на большой дороге, идущей вдоль границы, верстах в пятнадцати от нее.

От проводника я отправилась в Жуково, чтобы успокоить Львовичей; я рассказала им мою выдуманную версию и ее же повторяла и другим, интересовавшимся судьбой Ольги. Между прочим, доктор, услышавши, что они отправились в Требову, заметил: «Требова здесь не так далеко, в Гусятинском уезде». Один из следующих собеседников прибавил, что скоро в Гусятинский уезд пройдет ветка железной дороги. В дальнейшем мой рассказ уже был украшен и этими новыми подробностями. Так как в детстве мне не приходилось лгать, то на лице моем не было складок лживости и все мне верили с первого слова.

Вполне спокойной за сестру я еще быть не могла; что еще могло с ней случиться по ту сторону границы? Мы с ней заранее придумали «шифр». Я ждала письма, а его все не было. Я стала писать сама себе письма из Гусятинского уезда от нее, чтобы не зародить подозрений среди окружающих. Только через два месяца получила от нее открытку, из которой поняла,

что она добралась до имения наших знакомых Мирковичей, до «Разважи», управляющий которого и приютил их там. До этой открытки я мучилась полной неизвестностью.

37. Женя

Было это летом. Занятия с девочками Львович еще не возобновились. Успокоив Львовичей, я вернулась в Семаки. Мне надо было получить тот хлеб, который причитался Никите, как учителю, и который стоял в копнах на его полосе. Я сговорилась с одним крестьянином, чтобы он свез этот хлеб до времени к себе. Помню, как он подъезжал со своей «гарбой» (телегой) к каждой копне и как мы с ним считали снопы, накладываемые на воз; помню, как я величественно воссела на этот воз, высокий, как дом, и как я вспоминала при этом гоголевские комические описания. Проезжая сидя на возу мимо школы, в которой я продолжала жить после отъезда Ольги (занятий в ней летом не было, мы занимали одну из больших классных комнат этой школы), я обратила внимание на девочку лет десяти с исхудавшим лицом и страшно распухшими ногами. Она еле шла. Мой мужик тоже заметил ее: «Должно быть, из голодных губерний прибрела» (в этом году на юге был страшный голод). Сдав мужику хлеб и вернувшись домой, я собралась постирать свое белье. Собрав его и положив на верх забора, я пошла к соседке попросить ее одолжить мне корыто. Затем затопила печку, согрела воду и подошла к своему белью. Когда я положила его в корыто, я с ужасом увидела, как по нему ползало множество вшей. Я недоумевала, откуда они могли взяться. Вернулась к забору. Внизу его лежали какие-то грязные вещи. Эти вещи имели вид разворошенной кучки муравейника. Но это были не муравьи, а вши.

Оказалось, что матушка, увидев эту несчастную, голодную сироту, задумала взять ее в няньки к своему младенцу. Она переодела ее во все чистое, а ее вещи положила под забором, то есть под моим бельем. Девочку она у себя не оставила, а направила ее в больницу, находившуюся в конце села. Тогда мы с матушкой сожгли одежду девочки, а я стала усердно заливать свое белье кипятком и благополучно отделалась от непрошеных гостей.

На следующий день вижу снова ту же девочку идущую мимо школы. Окно мое выходило на улицу. Я подозвала ее и спросила, почему она не осталась в больнице. Она ответила: «Я переночевала у них, а сегодня они сказали, что взять меня в больницу не могут, и сказали, чтобы я шла». И вот этот ребенок шел. Куда он шел? Кто во время страдной поры уборки урожая мог позаботиться о нем? Подадут ей кусок хлеба, быть может, яйцо. Ну, а дальше что?

У меня была большая комната и были вещи, оставшиеся от Ольгиных детей. Я не имела, с уходом Ольги, никаких забот, никакого дела. И я не могла не взять ее. Не вводя ее в глубь комнаты, я выделила ей угол близ входной двери; поставила ее на разостланную тряпку, остригла, велела раздеться догола, вымыла ее, дала ей другую одежду, а снятое завернула в разложенную тряпку, сунула в горящую печь и сожгла. В том же углу устроила ей постель, то есть солому, покрытую простыней, и не позволила ей ходить по комнате. Утром бедная девочка сказала мне: «Я будто на другой свет попала». В дальнейшем я ежедневно меняла ее одежду, уже не сжигая ее, а бросая в кипяток. И все-таки только недели через три на ней уже совсем не было больше насекомых.

Из ее рассказов я узнала следующее. Отец ее служил на железной дороге. Однажды мать нашла его утром раздавленным на рельсовых путях. Семья стала голодать. Их у матери было трое девочек: одна старше ее, одна моложе. В это время в той стороне настал голод и многие потянулись на Волынь, где в этом году хороший урожай. Мать со своими тремя присоединилась к другой женщине, у которой был сын, и они побираясь пошли на север.

В дороге мать ее захворала тифом и умерла; Женя тоже переболела тифом. Когда она встала на ноги, женщина со своим мальчиком и тремя сиротками пошла дальше. В одном селе какой-то крестьянин взял младшую сестру Жени «за свою». В другом – ее старшая сестра поступила к кому-то в услужение. Женщина с мальчиком и с Женей продолжали свой путь. У Жени распухли ноги и начался понос. Как-то раз ее покровительница послала ее собрать по селу подаяние. Когда она вернулась к месту, где рассталась со своей спутницей, там уже никого не было: женщина с мальчиком ушла. Женя оказалась брошенной и пошла одна. Тут-то судьба и свела ее со мной.

Об учительском хлебе мне больше не пришлось беспокоиться; вышел приказ свезти его в какое-то центральное учреждение. Хранивший его крестьянин должен был это исполнить. Мне же оттуда выдали на первый месяц три с половиной пуда зерна. Этого было достаточно, чтобы прокормить меня с Женей этот месяц. Половину мы съедали хлебом, другую меняли на все, что там называлось «до хлеба». К сожалению, понос у девочки не прекращался. Я отправилась с ней к доктору. Тот, осмотрев ее и отведя меня в сторону, сказал мне, что вылечить ее нельзя и что надо отдать ее в больницу. Он спросил меня: «А зачем вы взяли ее?» Я ответила: «По глупости». Затем я спросила его: «А в больнице она может поправиться?» – «Конечно, нет, – ответил он, – она и в больнице умрет».

Я оставила ее у себя. Она не умерла, а поправилась. Оставалось позаботиться об ее будущем. Поручив ее временно матушке, я пошла бродить по уезду, всюду посещая священников, в надежде, что найду кого-нибудь, кто бы взял ее в прислуги.

В одном селе я попала в церковь. Там служили панихиду по неизвестной никому жительнице прибрежной полосы Черного моря. Мне рассказали, что ее уже несли хоронить, когда она очнулась от своего летаргического сна. Она прожила еще несколько дней и высказала перед смертью такое пожелание: пусть после панихиды в одном селе две женщины отправляются в два соседних села и там заказывают панихиды, с тем чтобы и из тех сел шли по две женщины и налаживали дальнейшее исполнение ее просьбы. Перешла ли эта панихида через границу Украины на север и на восток, у меня сведений нет, но что она перекатилась на запад, перейдя большевистскую государственную границу, – это мне определенно сказали.

Вернулась я домой ни с чем: Женю устроить мне не удалось. Но нашла я ее уже служащей у той самой семаковской матушки, которая к тому же была очень ею довольна.

В столе у меня лежал официальный отказ Никиты от своей должности сельского учителя села Семаков. Он был им заблаговременно написан перед их уходом. Я предъявила его и затем, распростившись с Семаками и с Женей, вернулась в Жуково к моим ученицам. Всю зиму я усердно готовила их к предстоящему им экзамену в словутской школе. Словута была по эту сторону границы и находилась в двенадцати верстах от Жукова. Чтобы быть уверенной в программе, которую надо было сдавать, я пошла в Словуту пешком и пешком же возвратилась в тот же день. Другое длинное путешествие я проделала на пограничную станцию Шепетовку, чтобы возобновить мой постоянный паспорт, с которым я выехала из Умани. Мне говорили, что без крупной взятки мне это сделать не удастся. Он нужен был мне для возвращения в Одессу, куда я собиралась вернуться после окончания моей службы в Жукове, и я рискнула.

Пришла я туда под проливным дождем. Мое летнее платье висело на мне, как старая тряпка. С седыми вьющимися или, вернее, сказать, растрепанными волосами я была похожа на старую еврейку.

В приемной народа было много. Я подошла к стойке. Мне сейчас же чиновник заявил, что это дело длительное, и предложил мне прийти в другой раз. Я сделала вид, что не так поняла его, отошла в сторону к окну и, сев на подоконник, стала спокойно читать взятую с собой книгу. Приблизительно через час я снова подошла к нему. «Ведь я вам сказал, что сего дня я сделать этого не могу». – «Но я пришла издалека, и остановиться мне негде: мне придется переночевать тут у вас, в канцелярии. Очень прошу вас исполнить мою просьбу. Я могу рассчитывать только на вашу доброту, поблагодарить вас за эту услугу я не могу ничем: я – неимущая в полном смысле этого слова». – «Но не могу же я вам это сделать вне очереди?»

Тогда я обратилась к публике, и публика без протестов уступила мне. Вероятно, вид у меня был очень жалкий. Чиновник сдался, принял от меня мой паспорт и вскоре вернул мне новый. В нем были три ошибки: я была записана вдовой вместо незамужней, еврейкой вместо православной и год моего рождения, 1869, был указан как 1864. Они меня состарили на пять лет; но я на это не обратила внимания и только попросила исправить две первые неточности.

Революция отняла у меня все имущество. Благодаря той же революции, я познакомилась с отцом Николаем Львовичем и его семьей. Я выиграла больше, чем потеряла. Яркий след чего-то доброго, хорошего, достойного оставило в моей душе это знакомство. Я прожила с Львовичами почти три года.

38. Отъезд из России Сони Мейендорф

Когда мои ученицы благополучно сдали экзамены, я распростилась с милыми Львовичами и вернулась в Одессу. К этому времени в СССР уже были налажены и почтовые и железнодорожные сообщения, и путешествие из Волыни в Одессу не представило для меня особых затруднений. Моя Еленочка во время моего отсутствия перевезла из Поселка всех мною там оставленных и поместила их в доме на Пироговской улице, где жила и сама, и старая Сомовская немка, и оттуда в начале 1920 года выехала за границу Надежда Сергеевна Сомова со своей племянницей Мусей.

Покинутые мною Люба (Любовь Богдановна Аверкиева), Полечка (горничная Юриных детей) и Адельфина (кухарка) нашли себе заработок в городе. Между прочим, Люба, очень любившая детей и всегда любимая ими, зарабатывала сначала тем, что водила гулять группу детей дошкольного возраста, а потом работала в качестве руководительницы в советских яслях (так называемых детских домах). Моя невестка Соня поступила на одесский вокзал подавальщицей. Смотрела за ее детьми Елена. Она же готовила на всю братию. Однако когда я приехала, то Сони и детей я уже не застала. Брат Сони, граф Сергей Александрович Голенищев-Кутузов, через знакомую ему сестру милосердия Марию Мерседес, служившую на немецком пароходе, и с помощью капитана этого парохода организовал тайный выезд сестры своей из Одессы. Вот как рассказала мне Елена это происшествие.

«Утром, когда София Александровна ушла на службу, ко мне приходит незнакомая мне сестра милосердия и говорит, что она прислана братом Софии Александровны и должна немедленно ее видеть, чтобы увезти тайно всю семью на стоящем в порту иностранном пароходе. Тогда я иду на вокзал и вбегаю в зал с криком, чтобы София Александровна скорее шла домой (при этом делаю ей потихоньку знак, чтобы она не боялась и не верила моим словам), и громким голосом рассказываю, что младший мальчик порезался и кровь так и хлещет: „Скорее, бросайте все и бегите за мной“. По дороге я объясняю ей, в чем дело. Дома нельзя было терять ни минуты. Сестра Мария переодела Софию Александровну в принесенный с собой костюм сестры милосердия. Детей одели в чистое белье в двойном количестве, а сверху надели на них самые старые разорванные вещи. Сестра Мария и София Александровна пошли по одной стороне улицы, а дети, как будто чужие, бежали по другой, разыгрывая роль каких-то беспризорных. На следующее утро сестра Мария пришла, по моему указанию, к Екатерине Сергеевне Иловайской (где я передала ей еще кое-какие вещи для уезжающих) и рассказала, что все обошлось благополучно. При входе на пароход никто не обратил внимания, что сестра, ушедшая одна, вернулась вдвоем. Детей помощник капитана усадил в какую-то лодку и только при наступлении темноты поднял краном на пароход».

Впоследствии, уже в эмиграции, мне пришлось прочесть ту часть воспоминаний этой сестры Марии, где она рассказывает, как много волнений и она и капитан пережили перед отплытием из Одессы. Агенты советской власти делали свой обычный осмотр парохода. Соня с детьми сидела в помещении, где были приборы для радиопередач. Это помещение было запечатано. Но капитан как-то умудрился не нарушив печатей поместить туда своих пленников. Он выпустил их только тогда, когда пароход был уже далеко от берегов России[74].

39. Еще раз Одесса

Итак, я вернулась в Одессу. Но Одесса была теперь для меня пустой Одессой. Когда-то я жила в ней, окруженная многочисленными родными. Теперь там была только Елена. Все мы давно уже привыкли смотреть на нее как на члена нашей семьи. Поэтому не мудрено, что я стремилась к ней. Она сохранила для меня комнату на той же Пироговской улице, и я прожила под ее крылышком года четыре.

Приехавши, я сейчас же начала давать частные уроки, главным образом по своей специальности – математике. Специальность эта была доходная: во все времена ученики блуждали в дебрях этой науки и прибегали к помощи репетиторов. Давала я уроки не скрывая этого и добросовестно платила правительству требуемый с меня налог. (Налогами обкладывались даже нищие). В другом конце города жила Екатерина Сергеевна Иловайская, тоже одинокая, знавшая хорошо иностранные языки и зарабатывавшая уроками и переводами. Она была единственная, с которой я была на «ты». Были у нас с ней еще кое-какие общие знакомые. Уроки давать я очень любила.

Вспоминала четверостишие Ломоносова: «Науки юношей питают, отраду старцам подают, в счастливой жизни украшают, в несчастный случай берегут».

Ученики у меня были самые разнообразные и по возрасту, и по развитию. Приходилось давать уроки и русского языка. Для характеристики того времени расскажу про одного ученика, мальчика четырнадцати – пятнадцати лет, попросившего меня научить его ставить правильно знаки препинания. Я взяла басни Крылова (уж каких только там знаков нет!). После одного из первых уроков он попросил: «Дайте мне эту книжечку на дом почитать». На следующий урок приходит с томиком Крылова и говорит: «Вот хороший писатель! Мы весь вечер с мамой читали». Оказывается, в первые годы советской власти из русских классиков был допущен только Пушкин. О Крылове мальчик ни от кого и слова не слыхал. Я была глубоко тронута за моего любимого Крылова, он получил от этого юноши такую в полном смысле слова самостоятельную, никем не навеянную, оценку.

Амалию Андреевну Рейн (Сомовскую немку) я, приехавши, застала еще на ногах. Она была уже очень стара. Вскоре после моего приезда она слегла (скорее от старости, чем от болезни) и умерла на моих и Елениных руках. Екатерина Сергеевна Иловайская в эти последние дни ее жизни почти ежедневно навещала ее. В это же время лежала больная Анна Семеновна Ганнибал. После смерти своих друзей, Чикуановых, с которыми она всегда жила, ее приняли, как совершенно одинокую, в одну из хорошо обставленных богаделен города Одессы, а потом ей даже дали, как двоюродной сестре Пушкина, комнату в так называемом «доме ученых».

Там она расхворалась. Ее знакомые посещали ее и, наконец, вынуждены были приставить к ней добрую женщину, но платить этой женщине было некому. Екатерина Сергеевна Иловайская написала в Москву, чтобы выхлопотать для Анны Семеновны пособие. После смерти Амалии Андреевны у меня нашлось время посетить Анну Семеновну.

Я нашла ее в очень жалком состоянии. Ее сиделка стала спрашивать меня, кто же заплатит ей за ее труд. А Анна Семеновна обратилась ко мне со словами: «Мария Федоровна, возьмите меня к себе». Она была так слаба, что уже почти не могла глотать. Хорошо, что у меня только что освободилась комната Амалии Андреевны. На следующий день я перевезла ее к себе в «карете скорой помощи». Так называлась крытая рессорная повозка, запряженная лошадьми. Такая даровая перевозка больных была учреждена известным в Одессе благотворителем, графом Михаилом Толстым. Большевики закрыли все благотворительные общества, но эту перевозку больных не уничтожили, а взяли на государственный счет.

В это время приехала из Томашовки к Елене погостить Аня Плюто, бывшая когда-то подняней Алининых и Колиных детей, а потом горничной Юриной покойной жены, Наленьки. Благодаря ей, я могла продолжать мою беготню по урокам. Я никогда не видела более умелого, мягкого и любовного ухода за больной, чем тот, который она сумела дать моей бедной Анне Семеновне. Мне жаль, что теперь Анна Плюто так далека от меня: я бы непременно призвала ее ухаживать за мной, когда я буду умирать. Сторублевое пособие пришло наконец из Москвы, и Анна Семеновна собственноручно передала эти деньги сиделке, пришедшей ее навестить. И больная и ухаживавшая с облегчением вздохнули в этот момент. Через несколько дней Анна Семеновна тихо скончалась.

40. Похороны отца Ионы Атаманского

Одесский порт расположен в широкой бухте Черного моря. Северный край этой бухты представляет из себя низменный песчаный берег, к которому подходят плодородные степи юга России. Противоположный берег бухты, наоборот, очень высок, он спускается к воде уступами. На этом-то высоком берегу бухты и расположен город Одесса. Бухта эта, а в ней и порт, находятся на север от Одессы, и приезжающие в Одессу туристы, принимающие широкую бухту за море, очень удивляются, видя море не на юг, а на север от города. Вдоль идущих к порту уступов, наверху, на уровне города, находится очень красивый бульвар, усаженный широколиственными платанами. Из высоких домов, расположенных вдоль бульвара, открывается чудный вид на бухту и на порт.

Чтобы спуститься с бульвара к порту, надо либо колесить по дорожкам, вьющимся по уступам, либо воспользоваться грандиозной лестницей. Ширина ее такова, что на каждой ступени могут выстроиться в ряд человек сорок, размер ступеней дает место трем таким рядам, а ступеней таких семьдесят или восемьдесят. Внизу, почти уже на уровне моря, идет улица, окруженная портовыми зданиями. Весь шум и гам портовой жизни не доходит наверх до гуляющих на бульваре. Одесса, в полном смысле слова, может быть названа нарядным городом.

На нижней улице в порту находилась небольшая церковь. Ее купол виднелся с бульвара глубоко внизу. В этой церкви и был настоятелем о. Иона Атаманский. Незавидный был этот приход, когда стал во главе его тогда еще совсем молодой отец Иона. Рабочие портовых заводов, грубые, пьяные грузчики, случайные матросы временно стоявших в порту пароходов были его прихожанами. Говорят, что Максим Горький свою пьесу «На дне» списал именно с картин, наблюдавшихся им в Одесском порту.

Батюшка Иона был сыном весьма уважаемого священника одного из пригородов Одессы, так называемой Пересыпи. Сын пошел в отца. Искренность его веры, любовное отношение к людям, праведность жизни и полная бессребренность приобрели ему глубокое уважение его паствы. Пустовавший в былые времена храм стал наполняться народом. Мне лично пришлось побывать в этом храме у обедни, когда о. Иона был уже стариком; церковь была переполнена.

При мне тогда произошел случай исцеления припадочного. Пришел в церковь человек, издававший время от времени какие-то дикие крики. Услыхав их, батюшка попросил молящихся не обращать на больного никакого внимания. Когда обедня отошла, он остался один с больным и его спутниками и через некоторое время вышел из церкви с совершенно успокоенным человеком. Этим умением останавливать словом истерические припадки он прославился на всю округу, и ему привозили со всех сторон кликуш и беснующихся. Его бессребренность выражалась в том, что он никогда не назначал цен за исполняемые им требы, а смиренно брал то малое, что ему давали. Однажды епархиальное начальство предложило ему более доходный приход, но он от него отказался.

Был известен в Одессе и такой случай. Одна богачка принесла ему 15000 рублей, прося принять эти деньги для бедных прихода. Он ответил ей: «Моя обязанность давать им духовные блага, а не материальные». Дама настаивала, говоря, что не знает, кому их дать. Он ей ответил: «Бог Сам укажет вам; отдайте их тому первому, которого вы встретите, идя от меня домой». Она шла по описанной мною выше лестнице. Навстречу ей шел бледный человек, смотревший перед собой неподвижным взглядом. Она остановила его словами: «Отец Иона велел мне передать вам эти 15 000 рублей». Человек бросился к ее ногам. Он растратил 15 000 казенных денег и шел к морю, чтобы утопиться.

Скончался о. Иона весной, вскоре после Пасхи, не помню теперь, было ли это в 1925 или в 1926 году. В то время еще не была введена на заводах и фабриках непрерывная суточная работа в три смены. Все рабочие были заняты утром и освобождались к четырем часам. Поэтому рабочие просили, чтобы похороны были назначены попозже. Однако городские власти, зная, как покойный был чтим простым народом, боялись, как бы не случилось слишком большого скопления людей, и велели духовенству начать похороны в 10 часов утра. Они знали, что похороны с отпеванием простого мирянина длятся 1 час, но не знали, что отпевание священника длится 4 часа. Да еще перед отпеванием надо отслужить заупокойную литургию, которую можно затянуть всякими песнопениями. Так духовенство и поступило: оно и властям не перечило, и рабочим угодило.

Когда мы с Еленой пришли на бульвар, то и бульвар, и лестница были уже полны народом. Было около двух часов дня. Нам удалось спуститься вниз к самой церкви. В церкви шло отпевание. Проникнуть в нее мы и не пытались. Простояли мы там более часу. Наконец из церкви вышел диакон и предложил стоящим расступиться и очистить место для шествия. Я отступила к железной ограде церкви. Елена оказалась на другой стороне улицы. Перед моим взором возвышалась лестница; и лестница и бульвар были усеяны народом. Тысячная толпа стояла в ожидании. Из церкви вынесли крест, вышел сонм духовенства, за ними рабочие, которые несли гроб с покойником, за гробом двинулся и катафалк, утопавший, как и гроб, в цветах и венках. Я взглянула на толпу, заполнявшую лестницу и бульвар, и подумала: «Вот теперь все это множество народа ринется вниз!» Этого не произошло: мы, стоявшие по бокам улицы, пропустили всех бывших в храме и сомкнули за ними свои ряды, а за нами, медленно и чинно спускаясь по лестнице, заполняли улицу все люди, пришедшие проводить своего дорогого батюшку.

Я никогда не боялась толпы. Была я и на улицах Петербурга в толпе, приветствовавшей воцарившегося Государя Императора Николая II; бывала в Кронштадте в Андреевском соборе, когда служил в нем о. Иоанн Кронштадтский, бывала в толпе, осаждавшей поезд или просто трамвай и стремившейся занять там место: всюду я чувствовала толпу, плотно сжимавшую меня и спереди, и сзади, и по бокам. А здесь я шла совершенно свободно. Кругом меня была толпа не эгоистическая, а толпа сосредоточенно грустная, отдающая последний долг покойному. Как близкие родственники не чинятся местами, провожая гроб отца или друга, так и эта толпа исполняла священный долг: она хоронила батюшку; она священнодействовала. Спокойствие этой толпы я ощутила как чудо, при котором мне пришлось присутствовать.

Во время шествия идущий передо мной, обернувшись, сказал мне: «Остерегитесь, тут яма». Передо мной была яма, вырытая для посадки дерева. Обернулась и я, предупредила идущего за мной и обошла яму. Так поступали все, и в эту яму никто не упал. Из всех поперечных улиц в толпу вливались новые и новые сотни людей, но в этих местах рабочие организовали цепи и впускали их только в хвост шествия. Полиции не было. Одни говорили, что рабочие обещали властям собственными силами поддерживать порядок шествия, другие – что власти нарочно сняли полицейскую охрану, назло народу, чтобы вызвать «Ходынку».

Шествие растянулось кварталов на восемь. Давки нигде не было. Шли не молча: пели хором пасхальный тропарь: «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ (поправ – значит „уничтожив“) и сущим во гробех живот даровав». Трамваи по пути шествия оказались остановленными потоком людей.

В это время в Одессе оставалось еще много нетронутых церквей. Проходя мимо церкви, всякое похоронное шествие делает остановку перед храмом, совершается краткая служба, называемая литией, и процессия идет дальше. На нашем пути было несколько таких остановок, но мне особенно запомнилась одна. Один из одесских очень больших храмов стоял посреди базарной площади (находящейся на Коблевской улице). Храм был огражден железной решеткой. Гроб внесли в одни ворога этой ограды и, отслужив литию, вышли в другие. Казалось бы, что в воротах должна была произойти давка. Я вспомнила как на большом царском балу (таковой давался раз в год), когда пришлось из танцевального зала переходить в зал, где были приготовлены столы с ужином, меня не только сдавили в дверях, но даже порвали мое платье; а здесь все проходили в ворота, уступая место друг другу, никуда не торопясь, никого не перегоняя.

Миновав город, процессия двинулась к тому кладбищу на Пересыпи, где были похоронены родители о. Ионы (он завещал похоронить его рядом с ними). Путь был далек. В одном месте дорога спускалась в долину и дальше поднималась по другому ее склону. Когда я подошла к спуску, я увидела, что перед процессией тоже шла толпа народу. Ее передние ряды уже начали подниматься в гору. А там, наверху этого склона, стояла новая группа людей. Это из ближайшей церкви вышло духовенство и народ, которые ждали возможности присоединиться к похоронам. Солнце было на закате и освещало стоявшего неподвижно впереди священника с высоко поднятым золотым крестом. Рядом с ним был еще священник. Люди шли прямо на них, подходили под благословение этого второго священника и шли дальше, обходя всех стоящих, кто справа, кто слева. Казалось, что какая-то река, обходя преграждавшую ей путь скалу, разделялась, а потом снова соединялась и входила в свое прежнее русло.

Когда мы вошли в ограду кладбища, было уже совсем темно. Чтобы не растеряться, я спросила Елену, здесь ли она. Эти вопросы раздавались и по всему кладбищу. Кругом слышался какой-то приглушенный гул, вроде шумящего пчелиного роя. И вдруг от того далекого места, где была приготовлена могила, к нам стала приближаться тишина и воцарилась на всем пространстве кладбища: там, у могилы, начались последние возгласы священников. Их не было слышно в том месте, где я стояла с Еленой; об этом свидетельствовала только полная тишина застывшей толпы. И тишина эта произвела на меня одно из самых сильных впечатлений в моей жизни.

Вы спросите: «А кликуши? а истерички? а припадочные?» Они тоже молчали. Значит, о. Иона не только их лечил: он их вылечил. Ведь не могли же они не прийти на его похороны?

Елена спросила одного из несших гроб: «А вы не устали?» Он ответил: «Такого батюшку и на край света отнесли бы и не устали». Вернулись мы с Еленой домой поздней ночью.

* * *

Хочется мне в этом месте своих воспоминаний коснуться того явления, которое сопутствует недостаточной осведомленности населения обо всем, что происходит кругом, а именно слухов. То пройдет слух, что такой-то смещен с должности, а оказывается совсем наоборот: он повышен или приближен к Сталину. То, что такой-то не умер своей смертью, а выбыл из числа живущих по желанию Сталина. Пройдет такой слух, да сразу же и замолкнет: слишком опасно его повторять. Но такого рода слухи доходили до меня редко. Атмосфера вокруг меня была насыщена более невинными слухами. Стоило какому-нибудь красивому и высокому человеку появиться в качестве продавца на барахолке (рынок, на который обедневшие обыватели несут свои вещи на продажу), как уже громко говорили: «Это, наверное, один из Великих Князей». Такой же слух долго держался о появившемся в одесском городском соборе владыке Ювеналии. Он был высок ростом и красив. Быть ему Великим Князем не было никакого смысла, тем более что он был из «живистов», то есть принадлежал к той части духовенства, которое пошло было на призыв властей внести в православие всякие изменения. Затея эта провалилась очень скоро: живистские церкви перестали посещаться народом и захирели.

Ходили слухи и более правдоподобные и невинные, например о том, что на Большом Фонтане (рыбацкий поселок в двенадцати верстах от Одессы) живет какой-то старый батюшка, и власти об этом не знают. Про меня лично, когда я с сестрой жила на Волыни, ходил слух, что я – не я, а жена бывшего председателя Государственной Думы.

И вот однажды, когда я уже вернулась в Одессу, одна из усердных прихожанок той церкви, в которую мы с Еленой Ивановной ходили, заходит к нам в качестве знакомой и хочет поговорить со мной наедине. Я увожу ее в отдельную комнату и слышу от нее, что одна из дочерей Николая II, избежавшая смерти во время драмы в подвале Ипатьевского дома, скрывается на Большом Фонтане среди рыбаков и живет там среди совершенно неподходящего ей грубого общества. Она просит меня пожалеть молодую Великую Княжну и взять ее к себе. Слух об уцелевшей Великой Княжне Анастасии не был для меня новостью, но мысль поселить ее у меня, то есть у бывшей баронессы, в доме, переполненном жильцами, показалась мне столь нелепой, что я заподозрила добрую прихожанку не в глупости, а в желании подвести меня (а может быть, и Великую Княжну, если она действительно жила у рыбаков). Другими словами, я сочла ее за провокаторшу. Несколько дней перед тем, едучи в трамвае, я наблюдала, как муж ее громко ругал советскую власть, вероятно желая вызвать сочувствующих, но никто не отозвался. Я почти не дала ей договорить все ее попытки вызвать во мне сочувствие к несчастной Великой Княжне, а сухо и деловито сказала ей: «Обещаю вам все сказанное вами оставить между нами. Если Великой Княжне удается скрываться среди рыбаков, то это ее счастье, а переселять ее ко мне будет для нее более чем опасно». С этими словами я вышла из комнаты.

Никаких дальнейших отголосков нашего разговора я не слыхала. Теперь, после шума, поднятого вокруг имени несчастной Анастасии (еще в двадцатых годах в Германии вышла книга «Анастасия», написанная Ратлеф-Кейльман, переведенная позднее на английский язык Ф. Флинт и изданная в Нью-Йорке в 1929 году), этот слух может показаться знаменательным, но тогда я была далека от мысли, что под этим слухом мог лежать действительный факт.

41. Арест, тюрьма и ссылка

Это было летом 1927 года. Я в это время была завалена уроками. Утром ходила давать уроки по домам. После часа дня ученики приходили ко мне, благо наша квартира пользовалась небольшим садиком, где я давала уроки приходящим. Не успевала я закончить один урок, как в отдалении ждал уже меня следующий ученик. Непрерывность моего внимания сильно утомляла меня. Когда, окончив с последним, я шла пройтись по улице, то я нервно зевала каждые двадцать – тридцать шагов (гораздо легче давать уроки, когда между ними приходится пройти более или менее далекое расстояние). Как-то на рассвете стучится ко мне дворник и говорит, что кто-то требует одного из членов домового комитета. Я была одним из этих членов. Выхожу. Вижу одного вооруженного (с ружьем), другого с папкой. Спрашиваю, кого им нужно. Оказывается, меня. Но при обыске должен присутствовать член домкома; пришлось разбудить мою сотрудницу. Ей предъявляют ордер на обыск у меня и на арест. Веду их в свою комнату. Первым делом от меня требуют мою корреспонденцию. А надо сказать, что, несмотря на всеобщие страхи, я вела переписку с сестрой Эльветой Родзянко и с братом Василием, вернее с его женой Соней, бывшими за границей. Все полученные от них письма я бережно хранила, именно на случай каких-либо недоразумений. Я села за мой большой письменный стол. Он сел рядом. Я спросила, какая их интересует переписка, заграничная или внутренняя? Он ответил, к моему большому удовольствию, что заграничная. И я стала письмо за письмом класть в две разные кучки, приговаривая: «заграничное, здешнее». Я знала, что мои родные в письмах ко мне никогда не касались политики.

Фото 70. Тетя Маня со своими ученицами. Одесса

Закончив содержимое стола, он взял пачку только заграничных, сосчитал их (оказалось девяносто листов) и попросил иглу с ниткой, чтобы сшить их. У меня отлегло от сердца: никого из живших в России я не подвела. В другой комнате Еленочка уже успела приготовить мне кофе. Пока он сшивал письма, я получила разрешение пойти позавтракать, а потом стала собирать необходимые мне вещи. Я спросила, могу ли я взять извозчика. Он с удовольствием разрешил. Тогда я набрала целый мешок вещей, положив туда и толстую занавесь, чтобы постелить на пол, и простыни, и подушку, и одеяло, и много мелких вещей. Захватила и колоду очень маленьких пасьянсных карт, чем привела в неистовый восторг моих сокамерниц, и иголки, и нитки, и материал для вышивания. Шел дождь, и я, под взятым с собой мужским зонтиком, торжественно выехала из дома. По дороге увидела свою знакомую, пожилую даму, бывшую владелицу того дома, в котором мы квартировали, госпожу Стороженко. Она шла пешком в сопровождении своего солдата. С позволения моего мы повезли и их. В то время обыватели острили: все жители города разделяются на три категории: одни уже сидели в тюрьме, другие сейчас сидят, третьи будут сидеть. Я из третьей переходила во вторую.

Арестный дом, куда нас привезли, находился в громадном барском доме (кн. Урусовых), выходившем с одной стороны на лежащую довольно высоко Новую улицу, а с противоположной стороны на параллельную ей, но лежащую гораздо ниже Канатную. Мы подъехали со стороны Новой. При входе в здание я наложила на себя большой размашистый крест. Для многих крест – это символ ограждения от всякого могущего случиться несчастия. Для меня это символ принятия всякого положенного мне от Бога страдания.

После беглой проверки вещей (до игральных карт они не добрались, а я по наивности и не знала, что они запрещены) меня повели сначала по светлому коридору, потом, спустившись по лестнице вниз, по более темному и, наконец, остановились перед замкнутой железной дверью, где пришлось ждать, чтобы она изнутри была кем-то отворена, и мы попали в полную темноту. Любящая воздух, свет, солнце, я старалась, послушно воле Божьей, примириться с темным казематом. В это время открыли боковую дверь в мою будущую камеру. Она находилась хотя и в полуподвальном этаже, но ее окна были в уровень земли, и перед ними находился небольшой садик с цветущими розами, залитый ярким солнцем. Дождь уже перестал; в нашей солнечной Одессе он долго не длится. Вы можете себе представить, какой счастливой улыбкой озарилось мое лицо. Мои подруги по несчастью говорили мне, что я вошла к ним сияющая и радостная. В камере нас было человек двадцать, двадцать пять.

Когда я ознакомилась с людьми, собранными там, я недоумевала: неужели власти не могли арестовать хоть кого-нибудь, более похожего на действительную контрреволюционерку? Все были самые обыкновенные обывательницы. Между прочим, просидели там с нами целые сутки три старушки-вегетарианки – новые блюстители порядка не знали, не опасная ли это какая-то неслыханная ими организация, и на всякий случай взяли и их.

Вдоль одной из стен камеры были устроены нары. Кому не хватало места на нарах, устроились на полу. Я была между последними. У меня было достаточно постельных принадлежностей, а чтобы свет от горевшей среди камеры лампы не бил мне в глаза, я укрепила над своей головой мои большой зонтик. Конечно, большинство заключенных находилось в очень нервном состоянии. Одна из них, жена всем известного в Одессе врача, увидев, как я тщательно устраиваюсь на ночлег, расхохоталась и долго не могла успокоить свои смех, перешедший в истерику. Вскоре то одну, то другую из нас стали вызывать к следователю на допрос. Жена врача вернулась в очень нервном состоянии: ее попросили назвать ее знакомых. «Не могла же я сказать, что у меня их нет, когда весь город знает моего мужа! Я только думала, как бы не подвести кого-нибудь, старалась называть тех, кому, я думала, мое знакомство не может повредить».

Дошла очередь и до меня. Я вошла в кабинет. За большим столом сидел следователь. Он привстал, затем предложил мне сесть в кресло, стоявшее с моей стороны стола, и начал задавать вопросы, записывая мои ответы. Я спокойно отвечала ему. Оповестила и о бывшем имуществе покойных родителей: три имения в Киевской губернии, одно в Подольской, дача на Каменном острове в Петербурге, дача близ Одессы. Указала, что сейчас живу частными уроками. На вопрос о родственниках ответила, что их очень много, упомянула, что и отец и мать были седьмыми детьми в своих семьях, что у меня двенадцать тетей и двенадцать дядей и что все они со своими семьями находятся за границей.

Испугавшись моего многоречия, следователь прервал меня вопросом: а родные братья и сестры есть? Я ответила: «Да, и тоже за границей; три сестры и один брат». К счастью, он спросил только о брате, и я сказала, что он вполне законно был кооптирован Эстляндским государством как эстляндский подданный и находится около города Ревеля (Таллинна).

После этого он стал расспрашивать меня о делах той церкви, которую я посещала и в которой числилась не только прихожанкой, но и членом так называемой «пятидесятки». Все церкви были в то время обложены налогом сообразно со своими церковными доходами, и пятьдесят членов прихода должны были ручаться за аккуратный взнос этого налога. Не так давно было общее собрание прихода. Прихожане просили меня быть секретарем собрания. На таких собраниях присутствует в обязательном порядке представитель власти. Он сидел рядом со мной за небольшим столиком. Так как незадолго до моего ареста, за обедней (у которой я случайно не была), произошел инцидент в связи со слишком большим скоплением народа, то интерес следователя к этому делу я сочла просто за честное желание узнать что-либо об этом от меня как прихожанки. Я не обратила на это особого внимания, а когда он спросил меня, с кем я познакомилась в связи с церковными делами, я подумала: «Ишь, хитрый, начинает с моих случайных знакомых, а потом перейдет к моим давнишним друзьям из бывшей одесской знати, застрявшим, как и я, в Одессе».

Вспомнив жену доктора и ее волнение по поводу упоминания знакомых, я сразу же решила на эту удочку не идти и на его вопрос ответила: «Я не желала бы здесь называть своих знакомых». – «О! не беспокойтесь, – сказал он, – вашим знакомым ничего от этого не будет». Я прибавила: «Если кто-нибудь из них примет лишних пять капель валерьянки, мне уже будет неприятно». Мы оба замолчали. Я сама прервала паузу вопросом: «Имею ли я право не называть своих знакомых?» – «Имеете», – ответил он сухо. Я видела, как изменилось выражение его лица. Мне показалось, что он рассердился.

Наскоро закончив допрос, он предложил мне подписать то, что он записывал с моих слов. Я внимательно прочла; попросила исправить некоторые неточности и подписала. Я удивилась только, что мне не было указано, в чем я обвиняюсь, даже в чем меня подозревают. Мне казалось, что, получив от меня кое-какие обо мне сведения и ни в чем не обвинив, ГПУ (государственное политическое управление) логически должно будет отпустить меня домой или вызвать меня на допрос еще раз.

На следующее утро я была вызвана в комендатуру; там мне предъявили обвинение по 34-й статье и предложили подписаться, что я об этом осведомлена. Солдатик, отобравший от меня эту подпись, конечно, не мог мне ответить, что подразумевается под статьей №34. Ни я, ни он этого не знали. Уже потом мне удалось раздобыть кодекс закона и узнать, что по 34-й статье (впоследствии она шла под другим номером) гражданин обвиняется в контрреволюции, шпионаже и распространении ложных слухов. Когда я шла в комендатуру, многие предсказывали мне, что, вероятно, меня отпустят домой. Некоторые давали мне свои адреса и устные просьбы сказать то или другое их родственникам или друзьям. Но, к моему и их разочарованию, мне пришлось вернуться в камеру.

Недели через две или три нас перевели в тюрьму, находившуюся вдали от города. Шли мы пешком, не только политические, мужчины и женщины, но и уголовные; образовалась большая группа. Вещи наши везли на повозках. Тут мы увидели, как много священников возглавляли это шествие. Повели нас на рассвете, пока улицы города были пусты. При выходе из города я заметила повозку с молоком. Молодая девушка, увидев это множество людей, окруженное вооруженными солдатами, с рыданием бросилась на шею своей более пожилой спутницы.

В одном месте путь наш проходил под мостом, на столбах были надписи: «грозит смерть»; я понимала, что это должно было ограждать от проложенных там электрических проводов. Но я подумала; если за мной нет никаких контрреволюционных действий, то, быть может, я просто взята как заложница, и что именно мне этот путь грозит смертью. В это время прошел слух, что Коверда убил русского посланника Воровского[75]. Впрочем, я была из тех людей, на которых ни страшные слова, ни страшные мысли не производят сильного впечатления; поэтому, когда я поднималась по лестнице во второй этаж здания, где находились наши камеры, меня очень позабавил лозунг, написанный над аркой этой лестницы. Он гласил: «Октябрь дал свободу женщине».

Женская тюрьма находилась в здании бывшей военной гауптвахты. Тюрьма носила название «ДОПР», то есть «дом принудительных работ». Преступный мир должен был быть перевоспитан. Заключенных обучали там ремеслам: переплетному, столярному, а самым неспособным давали расщипывать паклю, чтобы делать из этого канаты. (В Одессе существовал канатный завод).

Нас, политических, не беспокоили перевоспитанием, и мы мирно сидели в своих камерах. Наши камеры представляли из себя небольшие комнаты. Против двери окно; по бокам вдоль стен можно было поставить по две койки. Нас разместили по три в таких камерах; там для нас стояли обтянутые полотном складные кровати. С заключенными из преступного мира мы общались во время утреннего умывания и во время прогулки.

Первым делом нам предложили побелить самим свое помещение. Мы, конечно, не знали, как за это взяться; но те, которые сидели не в первый раз, научили нас обратиться за этим к уголовным, которые нам за плату это и сделали. Небольшую часть денег нам разрешалось иметь при себе, более крупные суммы сдавались в контору. При ДОПРе имелась лавочка, где заключенные могли покупать себе те или другие мелочи, поручая эти покупки специальному служащему. Мне этим пользоваться не пришлось: все необходимое передавала мне моя Елена в дни передач. Дали нам также возможность получить кипяток, чтобы ошпарить свои койки и избавиться от бывших или могущих быть в них клопов. По утрам камеры открывались, и заключенные шли умываться в один конец коридора и пользоваться ватерклозетом в другом его конце. Затем нам разносили хлеб и кипяток для чая. Чай и сахар надо было иметь свой. По утрам нас выпускали на большой тюремный двор, где мы гуляли целый час; впоследствии нам предложили вести какую-либо культурную работу с уголовными и за это нам давали днем еще один час прогулки. Я взяла на себя обучать по вечерам грамоте желающих. Обед и ужин были достаточно сытные, но, увы, далеко не летние: суп из круп, каша, вареный сухой горох, фасоль и проч., но свежей зелени мы за все лето ни разу не видели. Однако одна тринадцатилетняя воровочка (заморыш в полном смысле слова) заметно поправилась при мне на этих однообразных харчах.

Была в ДОПРе и библиотека, совсем не бедная. Я перечла там Лескова, Тургенева и других классиков. Не мудрено, что в одной из своих записок к Елене я написала ей, что сижу здесь, как в доме отдыха. Да я и действительно отдыхала от моих уроков.

Ну, а относительно классовой ненависти, я и тут ее не замечала. Укажу обратные примеры. Заведующая баней из простых (мы пользовались баней каждые две недели) предложила нам, политическим, идти мыться во время утренней общей прогулки, чтобы успеть сделать это до бани так называемой «шпаны».

Одна из заключенных смеялась над той, которая белила наши камеры, дразнила ее, называя ее «панской подлизой», а через некоторое время, тронутая тем, что я каждому одалживала свой карандаш и давала бумагу, чтобы девчонки могли писать записочки своим «чудакам» из мужской тюрьмы (а может быть, тем, что я давала каждое утро по куску сахара в соседнюю камеру «малолетних»), преподнесла мне в подарок маленькую скамеечку собственной работы (она работала в столярной мастерской).

Камера малолетних была наполнена не только действительно молоденькими воровочками, но и гораздо старшими: они при аресте уменьшали свои годы, зная, что до такого-то возраста они подлежат менее длительному заключению, чем взрослые. Сахара же у меня было много, потому что все мои ученики и ученицы спрашивали у Елены, что мне передать; а я, зная, что многие из моих соседок, не имея ни чая, ни сахара, вынуждены были пить просто горячую воду, написала Елене, чтобы она просила их давать мне кусковой сахар.

Был и такой случай. Во время прогулки стал накрапывать совсем маленький дождь. Я попросила позволения вернуться домой (то есть в свою камеру) и, зайдя в умывалку, забыла на гвозде свою шерстяную пелерину. Когда вся тюрьма вернулась с прогулки, одна из воровок принесла мне мою пелерину с вопросом: «Мария Федоровна, кому это вы подарили вашу накидку?» – «Не я ее подарила, а вы мне ее дарите в эту минуту», – ответила я ей.

Когда я схватила дизентерию (была тогда летняя эпидемия этой опасной и неприятной болезни), тюремная больница была переполнена, и меня оставили болеть в камере. Наша камера оставалась открытой день и ночь. Это была очевидная поблажка низших служащих тюрьмы. Как правило, все камеры запирались на ночь, ключи уносились и даже во время пожара или землетрясения никто не имел возможности выпустить заключенных, потому что ключи от камер увозились из тюрьмы. Узнала я это правило после того, что в мою бытность в тюрьме случилось ночью небольшое землетрясение, которое я, грешным делом, мирно проспала.

Окно нашей камеры выходило на тюремный двор. Туда же смотрело окно камеры малолеток, из блока, находившегося под прямым углом к нашему, так что мы могли и видеть друг друга и даже перекидываться словами. Однажды я сидела у окна и вышивала, а из камеры малолеток послышался голос одной из них: «Мария Федоровна, отойдите от окна, я ругаться с часовым хочу, а при вас мне неудобно».

Не доказывает ли это скорее уважение к интеллигенции, чем какую-нибудь мною нигде невиданную классовую ненависть?

Сказать, что медицинское обслуживание тюрьмы было на должной высоте, я не могу. На наш женский корпус было два врача: один по женским болезням, другой – зубной врач. Почувствовав себя скверно перед моим заболеванием, я пошла на прием к первому из них и просила разрешения получить из дома красное вино и право иметь в камере примус. Доктор, очевидно, видел, чем я заболеваю; знал он, что поместить меня в больницу не удастся, а также знал, что он завтра уезжает в отпуск, никем не замененный; он разрешил мне и вино, и примус. Были врачи в мужском корпусе, но корпус тот находился очень далеко от нашего. На следующий день мне принесли по его рецепту порошки танина для прекращения поноса и сказали, что была прописана и касторка, которую я должна была принять в первую очередь, и только после действия ее начать лечение танином. Касторки мне не принесли за неимением таковой. Хорошо, что я достаточно понимала в медицине, чтобы не принять порошки не прочистив желудка. За принесенное лекарство я поблагодарила и тайно ото всех выбросила танин. Так и проболела я и без доктора и без лекарств. Доктор-дантист не посмел предложить мне свои услуги после того, что женщины грубо заявили ему, что он может осматривать их только со стороны рта.

У меня высоко поднялась температура, и начался сильный кровавый понос: раз по 20 в сутки. Начальник тюрьмы зашел ко мне и сказал: «Вы не беспокойтесь, в случае чего мы имеем право вызвать вам доктора из города». Что он понимал под словами «в случае чего», я не знаю. Думаю, что в случае, если я начну «отходить». Но уход моих добрых соседок, прикладываемые ими бутылки с горячей водой, диета, которую мне посоветовала одна из них, а именно, сутки полного воздержания от какого бы ни было глотка пищи или питья, произвели свое действие. Я стала выздоравливать, особенно от чудесного старого вина, переданного мне от моего знакомого доктора, Льва Васильевича Сахарова. Благодаря той милой моей соседке, которая взяла на себя весь физический уход за мной и исполняла его очень аккуратно, я никого не заразила.

Так прошло лето. Я проделала опыт тюрьмы в то время, когда у нас был тот же режим, что и у уголовных; кроме того, это было время, когда уголовных старались всячески не только занимать работой и чтением, но и развлекать кинематографом.

Политических в кино не водили. Кино было устроено в мужской тюрьме. Когда нас вселили в здание гауптвахты, приспособленной для тюрьмы, то окна наши до половины были заложены строительным камнем, и уже при нас их снова открыли во всю их величину: мы могли любоваться зеленью соседнего с нами кладбища; наши камеры стали, конечно, совсем светлые. Разница между политическими и уголовными была внутреннего характера; они с нетерпением ждали срока своей отсидки, мы решительно не знали, что готовит нам наша будущая судьба. Ряды наши постепенно редели: выпускали из тюрьмы под расписку о невыезде, а затем ссылали в тот или другой уголок нашей необъятной родины.

Из разговоров с окружающими меня заключенными я узнала, что закон, дающий право не называть знакомых, существовал еще и в царской России, и коммунисты сохранили его. После этого я более или менее поняла, что послужило моему аресту:

Первое: я обратила на себя внимание властей во время общего приходского собрания.

Второе: давая уроки двум мальчикам, сыновьям одного из священников нашей церкви, и дочери псаломщика, я раза четыре в неделю входила в церковную ограду.

Третье: следователю надо было приписать приходу и настоятелю церкви какую-нибудь организацию. Он надеялся получить от меня имена, которые он мог выставить как принадлежащих к этой организации. Наткнувшись на мой отказ назвать знакомых, он промолчал, но тут же решил, что организация на самом деле существует и что я к ней принадлежу. Настоятель церкви, как я узнала потом, был арестован тоже и сослан.

Одна знакомая Екатерины Сергеевны Иловайской, бывшая в царское время сосланной в Сибирь и причислявшая себя к политкаторжанам, повидала по просьбе Екатерины Сергеевны моего следователя и захотела меня выгородить. Она спросила его: «Разве у вас есть какие-нибудь доказательства преступной деятельности заключенной?» Он ответил: «Наши доказательства невесомые».

Так или иначе, я просидела в тюрьме четыре с половиной месяца и была выпущена оттуда предпоследней из нашей группы политических.

По выходе из тюрьмы я могла жить совершенно свободно. Я сейчас же снова стала давать уроки. Это было поздней осенью. Тут я узнала, что выпустили меня потому, что целая группа знавших меня педагогов обратилась в одесское ГПУ с просьбой выпустить меня под их ручательство. На мой отказ называть знакомых они ответили этим красивым поступком. Кроме того, один из одесских профессоров математики, которому я в свое время сотрудничала, находился сейчас в Москве и имел большое влияние в правящих коммунистических кругах: бывшая его (и моя) ученица, теперь уже сама преподавательница на математических курсах в Одессе, написала ему письмо и просила его замолвить за меня словечко. Я получила от него милое письмо, в котором он просил меня рассказать ему все откровенно о себе. Сделать мне это было очень легко, скрывать мне было нечего, и я думаю, что действительно его заступничество сыграло немалую роль в моей дальнейшей судьбе. Московский суд не выслал меня в определенное место, а только предложил мне выехать из Украины и поселиться где угодно, за исключением Петербурга, Москвы, Киева, Харькова, Ростова и той местности, из которой я была выслана. Это называлось «высылка минус шесть». Пока пришло решение суда, я прожила в Одессе на свободе всю зиму.

Конечно, я посетила всех, кто за меня ходатайствовал, чтобы поблагодарить их. Зашла и к доброй политкаторжанке. Пришла я к ней в очень холодную погоду, очень тепло одетая: на мне были шуба и валенки. Увидев меня в таком теплом наряде, она воскликнула: «Как хорошо, что вы запаслись теплыми вещами!» Из этого я поняла, что мне могла грозить ссылка на далекий север.

Судили меня в Москве, как и прочих со мной арестованных. Назвать это судом более чем трудно. В Москве заседала комиссия из пяти человек. Она рассматривала все то, что им докладывали о нас письменно власти на местах, и, попросту говоря, решала безапелляционно нашу дальнейшую судьбу. Никто из обвиняемых не видел судей своих. Судьи не видели обвиняемых. Некоторые в тюрьме были вызываемы к следователю по нескольку раз. Я – только один раз, это единственное свидание я и описала в начале этой главы.

Решение пятерки мне было объявлено в следующей форме: меня вызвали в комендатуру и сказали, что я должна выехать из Одессы в течение недели, куда сама укажу, и пробыть там три года. Я указала коменданту, что хочу поехать в Уральск, где находится моя родственница, но прошу дать мне десять дней сроку, а не семь, так как я должна списаться с ней и узнать, жива ли она. «Мы ведь все под Богом ходим», – добавила я и, спохватившись, что упомянула Бога, сказала: «Извините». – «Пожалуйста», – ответил он мне. Потом я спросила, могут ли они вернуть мне взятую у меня переписку. Он ответил: «Если она осталась в Одессе, то мы вам ее вернем: если она послана в Москву, обратитесь туда письменно. Зайдите к нам послезавтра». Я зашла и получила пакет писем в том самом виде, в каком он был сшит во время ареста. А сшит он был наспех, одни письма навстречу другим, так что не разрезав нити их и прочесть было нельзя. Нить оказалась не разрезана. Тут уж я окончательно убедилась, что они вовсе и не интересовались личностью обвиняемого. Зачем было им читать какие-то письма, когда они с любым из нас могли поступить как им вздумается, ни перед кем за это не отвечая?

Расставаясь с Одессой, я дико устала. Я не только обегала всех моих знакомых, но и всех учеников, объясняя им причину, по которой покидаю их. Отец одной из учениц трогательно, сверх платы за уроки, вынес отдельно 25-рублевую бумажку и дал мне ее на дорогу; но я и без того имела деньги. Случилось это так. У одного из жильцов нашего дома, пользовавшихся обстановкой уехавшей Надежды Сергеевны Сомовой, стоял ее рояль. Как-то раз, зайдя в их гостиную в присутствии сына квартиранта, молодого студента, я увидела открытую крышку рояля и помещение струн, засыпанное не только пеплом, но и окурками папирос. У этого студента часто собирались его товарищи. На мое замечание, что так с чужим инструментом не обращаются, он мне ответил, что останавливать своих товарищей он не намерен. Тогда я пригрозила, что запру рояль. Зная, что мне некуда его поместить, он ответил: в таком случае возьмите его совсем. Я в запальчивости ответила: «И возьму». На этом мы расстались.

Я пошла советоваться с Еленой. Она же, недолго думая, пошла к своему другу, коммунисту, женатому на одной из дочерей верхних жильцов. Он согласился, чтобы мы временно поставили рояль у него. Тогда я сбегала в контору, занимавшуюся перевозкой пианино и роялей, и за пять рублей они вынесли инструмент из нижней квартиры и не выходя на улицу отнесли его наверх. Кто-то из его домашних встретил меня в этот момент и спросил, что это означает; я ответила: «Делаю это с ведома и по просьбе Сергея Ипполитовича». Вернувшийся домой молодой Сергей так никогда и не простил мне этого поступка. (Я даже понимаю его негодование; я его поймала на слове).

Так вот, перед моим вынужденным отъездом Елена Ивановна через своих знакомых (а у нее их было очень много) сумела продать этот рояль за шестьсот рублей. Двести рублей взяла себе сестра Надежды Сергеевны – Екатерина Сергеевна Иловайская; двести рублей она дала Елене Ивановне, а двести мне. Я брала эти деньги совершенно спокойно, потому что, когда у меня были деньги от продажи дров, я ими вывела из денежного затруднения и Надю Сомову, и ее сестру, Пашу Стенбок-Фермор. Всех моих знакомых я просила отнюдь не провожать меня на вокзал (поезд уходил утром), допустила я только своих самых близких. Собрались у меня многие милые мне люди вечером, и я уехала под теплым чувством сердечных проводов.

Ехала я по литере, правительство сочло своим долгом оплатить мне мой далекий путь в Уральск (город на берегу реки Урал, вытекающей с Уральских гор и впадающей в Каспийское море). Ехала я в вагоне второго класса и играла в шахматы с каким-то военным, и не подозревавшим, что я имею литеру не как жена какого-нибудь важного коммуниста, а как политическая ссыльная.

Это мое путешествие происходило в апреле 1928 года. В Одессе была весна. По мере приближения к востоку становилось все холоднее. Мы стали пересекать степи, покрытые снегом, а Волгу переехали таким допотопным способом: вагоны наши были поставлены на лед, а лошади, запряженные справа и слева, бежали рядом с нами и на привязанных к вагонам канатах перетащили нас на ту сторону этой находящейся еще в зимних оковах реки. Как это было оборудовано технически, я не знаю. Видела только с моей стороны вагона лошадей и понукающих их людей.

42. Уральск

Меня встретила моя троюродная сестра Таня Олсуфьева[76], жившая в малюсенькой избушке со своей невесткой Соней, вдовой покойного уже в то время ее брата Саши. В том же дворе был и домик самой хозяйки, молодой докторши, жившей в нем со своей матерью-крестьянкой. Докторша была временно в отсутствии, и меня поместили в ее комнате. Чтобы не стеснять занимавшуюся Таниным хозяйством ее родственницу, я столовалась отдельно. Моя хозяйка наотрез отказалась меня кормить, но любовно давала мне кулинарные советы, и под ее руководством я научилась пользоваться для стряпни простой русской печью.

Таня Олсуфьева состояла преподавательницей английского языка в одной из тамошних школ. Она была ссыльной, и она же преподавательница в государственной школе – как будто бы не совсем логично; но, оказывается, вполне законное совместительство, допущенное особенно на окраинах. Я обошла заведующих всякими школами и просила рекомендовать меня как репетитора по математике. Вскоре и у меня оказался приличный заработок. Каждую субботу мы, все ссыльные, должны были являться в ГПУ и расписываться в особой книге в доказательство того, что мы из Уральска не убежали. Границами нашего местопребывания служили с одной стороны река Урал, с другой – его прелестный приток Чаган, с третьей – железнодорожный путь. Побывать на станции мы могли, но отнюдь не сесть в вагон и уехать. Почему я назвала Чаган прелестным? Урал мчится с неимоверной быстротой – Чаган течет плавно и тихо. Устоять, купаясь в Урале, на одном месте очень трудно: его течение срывает вас и влечет за собой. Если не стоите на дне, а поплыли, то только будучи исключительным пловцом вы сможете преодолеть течение; а люди, просто умеющие плавать, в лучшем случае, плывя против течения, останутся на месте. Поэтому я не любила купаться в Урале и ходила далеко от дома, чтобы выкупаться в Чагане. Там я могла, например, спокойно вымыть голову: уроненный гребешок ложился на мягкий песок у самых моих ног – стоило только нагнуться и поднять его.

Город Уральск представляет из себя бывшую казацкую станицу. Все домики одноэтажные; разве иногда под домом виднеется подвальный этаж; тогда уже он называется двухэтажным. Каждый дом окружен забором. Ворота очень оригинальные, перекладина над ними расположена страшно высоко (выше крыши дома); это чтобы во двор мог въехать верблюд, на котором привез что-нибудь житель соседней казахстанской степи. Почти у каждого жителя города одна или несколько коров. Утром на рассвете обывателей будит рожок пастуха, и из каждого двора выходят коровы, и выбегают овцы. Во дворах летом сушат коровий навоз, нарезанный на продолговатые кизяки, ими население отапливается. Те, кто не имеет коров, платят очень дорого за дрова; кругом Уральска лесов совсем нет.

Живя в Уральске надо было привыкнуть к запаху навоза. Зато молоко было в четыре раза дешевле, чем в Одессе, а с ним и творог, и кислое молоко, и прочие молочные продукты. Дешева также была и рыба; а что особенно поражало – это дешевизна свежей икры; все, что не отправлялось на север, должно было быть съедено сегодня. Калмыки, или, как они себя называли, казахи, привозили в Уральск чудесное топленое масло, которое мы с удовольствием ели с хлебом. Можно было сразу купить большой запас, и оно не портилось стоя просто в комнате (лишь бы в темном углу). Поэтому и плату за уроки я могла брать гораздо меньшую, чем в Одессе.

При первом субботнем посещении ГПУ я получила те шесть рублей, которые мне, как и всем ссыльным, полагались в месяц, пока я не найду себе заработка; и меня сразу записали на биржу труда. В Одессе я этого сделать не могла; чтобы записаться на биржу, я должна была принести справку с моей последней работы; поступить же на работу я не могла иначе как подав справку с биржи труда. Это был заколдованный круг.

Сперва мне не пришлось искать казенного места; я удовлетворялась частными уроками, которые я давала по семьдесят пять копеек за час. Когда кассир ГПУ, в начале моего пребывания в Уральске, выдал мне мои шесть рублей, он спросил меня: «Чем вы живете?» Я ответила: «Жить на шесть рублей в месяц я не привыкла, я даю уроки». – «Сколько вы берете за урок?» Я подумала: не надо ли преуменьшить свою цену? Но тут же решила, что врать не стоит. Дня через два пришел ко мне молоденький мальчик, положил на стол семьдесят пять копеек и сказал: «Мой отец, кассир в ГПУ, просит вас заняться со мной по геометрии». (Хорошо, что я не преуменьшила своей цены). Я оценила деликатность этого служащего в ГПУ: он не хотел, чтобы я хоть на минуту подумала, что он воспользуется своим положением, чтобы эксплуатировать меня. Потом я узнала, что он не коммунист, но вынужденно служит у них чиновником.

Докторша, комнату которой я занимала, вернулась после отпуска. Я нашла себе очень веселую и светлую комнату в нескольких шагах от Тани и попала, к тому же, на очень милую хозяйку. Там случился со мной такой анекдот. Однажды в воскресенье, когда, пообедав после обедни, я убирала свою посуду, входит ко мне один из ссыльных. Я часто видела его по субботам в нашей очереди при записях. Это был человек высокого роста, с проседью, благообразный, с правильными чертами лица. В это утро он показался мне слегка выпившим, поэтому, стоя около своей плиты, я продолжала загораживать собою вход в комнату. Свой разговор он начал с того, что похвалил мою комнату. У хозяйки моей только что выехали жильцы: я подумала, что он желает посмотреть их комнату, и предложила показать ему ее. Он ответил: «Да, комната тоже будет нужна, но это потом». Я знала, что в доме против меня живут несколько ссыльных, и спросила, не живет ли он там. Он ответил, что да, но там они живут все вместе и это неудобно. Он узнал от меня, что я живу одна и зарабатываю уроками. Потом он спросил, сколько мне лет; и на мой ответ – пятьдесят восемь, сказал: «А мне шестьдесят два, самое подходящее». На его замечание, что женщине трудно жить одной, я ответила: «Это вам, мужчинам, трудно, без женщины; вам надо, чтобы она вам и обед сварила, и белье постирала…» – «Зачем же белье стирать? Мы с вами белье на сторону будем отдавать».

Тут только я поняла, что это было не что иное, как формальное «предложение». Хоть я и не хотела обижать его, но не могла не расхохотаться вовсю, особенно когда подумала, как я ловко выговорила себе право не заниматься стиркой. Смеялась я безудержно и откровенно, но он не обиделся и еще долго убеждал меня, прося согласиться. Очевидно, хлебнул он для храбрости. Никому, кроме Тани, я в Уральске не рассказала об этом. Конечно, описала этот юмористический эпизод Еленочке в Одессу. Встречаясь с ним, мы продолжали молча раскланиваться. Он служил в мясной лавке, так как до ссылки был в Воронеже мясоторговцем.

Ученики у меня были самые разнообразные. Приходилось мне давать уроки и калмыкам. Что меня порадовало – это то, что законы логики одинаково характеризуют человеческое мышление, какова бы ни была раса человека или цвет его кожи.

Так прошел год. На следующее лето Таня решила съездить в Одессу, чтобы полечиться солеными ваннами. Она уже отбыла свою ссылку. В Москве стали принимать в высшие школы по конкурсному экзамену, и кончившие уральскую гимназию молодые люди и барышни бросились ко мне, чтобы под моим руководством подготовиться к этим экзаменам. Удовлетворить всех желающих было трудно. Мне пришлось вести групповые занятия, человек по шести в каждой группе. Занятия эти были очень приятные: у меня собрались самые способные, а не отстающие, которым нужны были репетиторы. Добрая Соня Олсуфьева взялась кормить меня в это время.

К осени Таня опять была с нами, и вдруг к ней являются с обыском и арестом. Молодой брат докторши (ее звали Анна Маркеловна Башмачникова) присутствовал при этом и восхищался спокойствием Татьяны Васильевны: когда обыскивающие кончали рыться в одном сундуке и принимались за другой, она спокойно клала все на место и вообще убирала за ними моментально, так что, когда ее увели, она оставила Башмачникову ключ от квартиры, в которой все было в полном порядке. Узнав об ее аресте, я сейчас же пошла в ГПУ, повидала там начальника, поговорила с ним по душе, но, конечно, пользы для Тани от этого было мало; я получила право носить ей передачу, и только.

Вы, может быть, спросите меня, почему же была арестована Таня? Спустя некоторое время после ее ареста появилась в местной газете заметка. В ней говорилось, что была раскрыта противоправительственная организация, в ней были замешаны священник (отец Левшин), псаломщица (это была довольно старая больная женщина, когда-то бывшая опереточной певицей), купец (фамилии его не помню, тем более что до ареста и Таня не была с ним знакома) и, наконец, Татьяна Олсуфьева, поддерживающая связь с заграницей. У Тани во Франции была сестра, с которой она и была в переписке. Все четыре были арестованы и сосланы. Таня и псаломщица – в один и тот же город Шадринск в Сибири. Они поселились вместе, и бедная старушка псаломщица, страдавшая внутренним раком, о котором и не знала, умерла на руках у доброй Тани. Пожалуй, это было для ее счастья: в Уральске она была очень одинока. Конечно, для нас, знавших и священника, и псаломщицу, и Таню, было ясно, что это дело было сфабриковано. Такие сфабрикованные дела происходили тогда во всех концах России: сосланные священники и епископы никогда не ссылались как таковые, а всегда как контрреволюционеры.

Невестка Тани, Соня, уже не была с ней в Уральске. Она уехала к своим родственникам в Москву. Таня, уезжая в Шадринск, предложила мне занять ее опустевшую квартиру и поселить с собой хорошо ей знакомую старушку, Екатерину Андреевну Рождественскую, чтобы мне не быть совсем одной. Это было весной.

Школьные занятия пришли к концу, а летних уроков – ни одного. Причиной тому была следующая (я сказала бы, очередная) перемена в декретах министерства народного просвещения: в высшие школы стали принимать и не по экзамену, и даже не по отметкам средней школы, а по происхождению, то есть детей рабочих и крестьян, закрыв доступ в них детям и духовенства, и бывшей знати, и даже просто детям интеллигенции.

Вот тогда-то я и пошла на биржу труда. Я метила на место одной счетоводки, которая, будучи таковой, вела при какой-то амбулатории очень несложный подсчет больных. Она хотела уехать из Уральска и просила меня ее заменить.

Как я уже рассказывала в начальных главах моих воспоминаний, я знала счетоводство как любительница, нигде счетоводкой не служила, никаких курсов счетоводства не проходила, никаких дипломов о знании счетоводства представить не могла. Но этого в такой глуши и не требовалось. Я записалась на биржу труда как счетоводка. На указанное мною место уезжавшей барышни биржа, однако, меня не направила, а предложила мне место в аптеке, куда требовался кассир-сигнорант. Объяснить мне значение слова «сигнорант» на бирже не могли. Я рискнула и, получив направление от биржи, пошла в аптеку наниматься. Там оказалось, что под сигнорантом понимается человек, знающий латинскую азбуку и могущий переписывать рецепты врачей. В аптеке я сказала, что это я делать могу. Прослужила я в аптеке год с чем-то.

Обратясь снова на биржу, я получила направление в магазин швейных машин, причем узнала там, что заведующий искал счетовода со знанием бухгалтера. Я испугалась было, но он просил меня попробовать свои силы и взял меня временно на две недели.

Раньше он был заведующим магазином, а теперь из Москвы его магазин был переименован в Депо. Раньше он без всякого счетоводства отчитывался перед «Депо» большого соседнего города, оповещая, сколько чего и за сколько продано, а тут на него возложили ежемесячно выводить «баланс» и отправлять в Москву. К счастью для меня, он был человек честный и аккуратный; все записи были в полном порядке; и я, тряхнув мозгами и вспомнив молодые годы и молочную ферму, благополучно к сроку свела баланс и послала в Москву. Меня приняли на постоянную работу на службе, но мне пришлось совмещать три должности: продавца, кассира и счетовода.

Я еще работала там, когда кончилась моя трехлетняя ссылка. Меня уже вызвали с целью освобождения в ГПУ, оставалось лишь оформить мое новое свободное состояние; как вдруг из центра пришел приказ, чуть ли не телеграфный: всех политических ссыльных задержать на неопределенное время. Мне рассказывали, что двух из них остановили уже ехавшими по железной дороге и вернули обратно.

Я говорила, что жилось в Уральске сравнительно сытно, но, по прошествии трех лет, условия жизни стали меняться. Жителей Казахстана, то есть жителей прилегающих к Уральску степей, поделили на богатых и бедных. Первых причислили к кулакам и раскулачили. А ведь это они снабжали нас мясом, маслом и хлебом. Стали и у жителей Уральска отбирать запасы муки. Так что мы с Таней приобретенный недавно пятипудовый мешок с мукой запрятали в сарай и скрыли среди дров. Началась борьба властей и со свободной рыбной ловлей. Появился и черный рынок и продажа из-под полы. Помню, как по утрам, за неимением хлеба, я заедала кофесуррогат куском сырой морковки.

Завелись в Уральске покупки по карточкам, по продуктовым книжкам и так далее. Если в лавке какого-нибудь продукта было много, его продавали не отмечая в книжке; если мало – то записывали в продуктовые книжки, которые покупатели приносили с собой. Рассказывался такой анекдот. В одной казенной лавке залежался лавровый лист, и заведующий забеспокоился, не достанется ли ему за это. Продавец пообещал ему распродать весь запас в три дня. Что же он сделал для этого? У первой покупательницы, желавшей купить лаврового листа, он громко спросил: «А продуктовая книжка при вас? Покажите!» В книжку он ничего не вписал, только внимательно просмотрел ее и отпустил ей просимый товар. Но очередь услыхала это. (В лавках всегда стояла очередь). Публика сообразила: «Значит, скоро лавровый лист исчезнет из продажи». И вот все, кому надо и кому не надо, стали покупать на всякий случай лавровый лист. Через три дня лист был распродан.

Заведующий тем магазином, где я была счетоводом, кассиром и продавцом, поступил иначе. Ему прислали из центра не только части швейных машин, но, по ошибке, какие-то крючочки, которые употреблялись для прикрепления проводов к телеграфным столбам. Отослать их назад он не решался: это значило бы причинить начальству неприятность. Тогда он предложил мне, как продавцу, обязывать всякого, кто покупал челнок для своей швейной машины, купить и крючок. Так и удалось нам распродать не нужные нам крючки. Такие не нужные покупателю предметы назывались «нагрузкой».

Сказать, что мой заведующий был столь же доволен мной, как я им, я никак не могу. Совмещать три должности – счетовода, кассира и продавца, было мне не по силам: я суетилась, торопилась, ошибалась в сдаче, ошибалась в записи проданных вещей, и в результате вечером, когда я должна была сдавать заведующему свою кассу, наличных денег оказывалось больше, чем по записи. Он понимал, что у меня это выходит нечаянно, что я уже не молода, что меня утомляет восьмичасовое стояние на ногах. Надо прибавить, что и все счетоводные записи я вела стоя, на пюпитре, приспособленном в уровень стоящего, а не сидящего человека, поэтому он не сердился на меня, но это его раздражало, и он решил заменить меня другим лицом.

Я уже упомянула, что мои три года ссылки прошли. Я не хотела сразу возвращаться в Одессу, а думала поехать в Шадринск, к Тане; поэтому, когда заведующий объявил мне, что завтра придет мой заместитель и что он просит меня ознакомить его с моим делом, я с радостью подчинилась. Но найти желающего ему так и не удалось: ни один уважающий себя счетовод не захотел быть единым в трех лицах. Тем временем сам он был мобилизован на какую-то другую работу в другой город, а его роль занял другой человек. Этот был совсем еще молодой, с молодой женой и двумя маленькими детьми, неопытный в деле управления магазином и сильно нуждавшийся в моих указаниях. Принадлежа к союзу металлистов, он мог легко и толково руководить тем мастером и его подмастерьем, которые чинили приносимые в магазин швейные машины, но что касается письменной части, он был не особенно боек. Мы были с ним в дружеских отношениях.

Раз как-то он подозвал меня к себе в отделенное стеклянной перегородкой помещение, где он сидел за своим большим письменным столом. «От меня потребовали мою биографию», – сказал он мне. «Вам интересно будет знать, как и где я участвовал в боях, прочтите». Написано было хорошо и толково. Но когда я бросила взгляд на заглавие, то с ужасом увидела выведенные большими буквами слова: «Моя Автогеография», – «Михаил Михайлович! – воскликнула я. – Надо писать „автобиография“, а не „автогеография“». – «Неважно», – ответил он мне. Это был уже чистовик. Так и пошла в Москву его «автогеография».

Недолго пришлось мне работать с этим милым человеком, наивным энтузиастом советской власти, с гордостью чувствующим себя партийцем. Во время празднования 1-го мая он выпил лишнюю рюмку (вино всегда действовало на него губительно, он становился невменяемым) и пустил себе пулю в лоб. Была, конечно, назначена ревизия магазина. Там все оказалось в порядке. Приехавший ревизор согласился со мной, что невозможно одному лицу совмещать три должности, и я была освобождена от роли продавщицы.

43. Шадринск

Вскоре после этого я была наконец освобождена из ссылки и получила право не только вернуться в Одессу и на Украину, но даже посетить столицы и другие запрещенные мне города. Но, как я уже упомянула, я решила поехать к Тане в Шадринск.

Первый заработок, подвернувшийся мне там, было место преподавательницы немецкого языка в сельской школе недалеко от Шадринска. Власти поместили меня в крестьянской семье. Вероятно, это были бывшие кулаки: жилье их состояло из довольно больших комнат, одна из которых и досталась мне. За мою комнату им никто не платил. В одном из углов комнаты у них висели и стояли на угловой полке их иконы. Я молча поставила рядом и мою. Но ни они ни я о религии не заговаривали.

Семья, видимо, голодала: к концу зимы хлеба у них не было: они утром ставили на стол кипящий самовар, обваривали листья капусты и ели их. У молодой невестки был грудной ребенок. Мать была малокровная и болезненная. Она обратилась к даровому, как всюду там было, доктору. Он посоветовал ей отнять ребенка от груди. Конечно, сделать это она не могла. Я, как учительница, имела право на бутылку молока, а она, как кормящая, этого не имела. Мою бутылку я ей уступила. Также я подарила ей и те двадцать фунтов муки, которую получила в прибавку к жалованью. Но и мать и младенец продолжали иметь вид заморышей. Была у них, правда, кое-какая птица. Я заметила, что то одна курица, то другая околевала. Я спросила, не эпидемия ли это. Но мне ответили, что кур нечем кормить и они мрут от голода. «Отчего же вы их не режете и не едите?» Оказалось, что свекровь – хозяйка дома – куда-то уехала, а невестка не смела без нее зарезать курицу.

Во время зимних морозов посещаемость школы резко уменьшилась. Заведующий был в отчаянии: пропускали ученики школу из-за недостатка обуви, но показать эту причину, отписываясь перед начальником, он не решался и не знал, что ему придумать. Когда, не дожидаясь конца учебного года, вышло распоряжение прекратить преподавание немецкого языка, я была рада, что меня отпустили. Очень тяжелое чувство осталось у меня от этой полузимы, проведенной в деревне.

Вернувшись к Тане в Шадринск, я нашла место в редакции издававшейся там газеты, а именно заняла должность корректора газеты. Дело это было для меня совершенно новое, незнакомое. Служившая до меня корректорша очень хотела уехать из Шадринска, но не могла этого сделать не найдя себе заместителя.

Во время моего пребывания в СССР всякий служащий или рабочий, бросивший службу не найдя себе заместителя, считался «летуном», и никакое государственное учреждение не принимало его на работу, а частных предприятий к тому времени уже не было. Уйти с работы самовольно значило быть выкинутым за борт и умирать с голоду. Закона о прикреплении человека к работе не было, но фактически мы все были прикреплены. Бывшая корректорша и уговорила меня ее заменить и обучила меня своему ремеслу. Оно оказалось немудреное, и я согласилась.

Наняли мы с Таней две смежные комнаты в доме одной старушки, жившей там со своим тринадцатилетним внуком-сиротой, несчастным полуидиотом. Когда ему было четыре года, он заболел воспалением мозга и остался на всю жизнь с развитием четырехлетнего ребенка. Участок земли вокруг домика был довольно большой, и весной старушка выделила для Тани место под огород. Таня была любительницей садоводства и огородничества. Она сама обработала этот клочок земли и летом кормила меня и своей зеленью, и огурцами, дынями и столь любимыми мной помидорами.

Таня жила уроками языков. Редактор газеты знал, что я живу со своей родственницей – ссыльной. Ей было тогда семьдесят с чем-то лет. В той местности людей старше семидесяти называли «излетками» (вышедшими из лет). Вдруг ранней весной редактор объявляет мне, что ему, как издателю газеты, неудобно иметь среди служащих родственницу ссыльной. Вскоре явилась приехавшая из другого города моя заместительница, молодая женщина, и я должна была уступить ей свое место. Раз как-то в поисках новой службы я зашла очень далеко и, возвращаясь домой, почувствовала в пути некоторую усталость. Кроме того, у меня сделались перебои в сердце. Я вспомнила, что отец мой умер от миокардита, и зашла к знакомой докторше, прося ее проверить мое сердце. Она нашла его в полном порядке и не могла определить причину перебоев. Однако на следующий день, вызванная ко мне Таней, она нашла меня в сильном жару, в полузабытьи и со всеми признаками сыпного тифа. Когда я услыхала диагноз «сыпняк», я только обрадовалась, что мне не придется решать вопроса о больнице, я знала, что больница обязательна, а решать что-либо я была не в силах. Почему-то мне не пришло в голову, что болезнь моя опасна (вероятно, для таких мыслей я была слишком слаба). Во время болезни я изредка приходила в себя. Видела, как снаружи у окна, находящегося рядом с изголовьем моей кровати, стояла навещавшая меня Таня. Видела временами палату, в которой лежала. Иногда видела подходившего ко мне доктора. Говорят, что когда меня привезли, доктор покачал головой и сказал окружающим: «Ничего из этой старухи не выйдет». И он же, когда я пришла в себя, говорил: «Я никогда не видел такой спокойной больной». Спокойной же он называл меня потому, что, будучи гомеопаткой, я никогда не просила у него лекарств, могущих облегчить мне те или иные болезненные или просто неприятные ощущения. Я знала, что тиф надо перетерпеть и что он сам со временем должен пройти. Так он и прошел. Интересен был момент, когда я как-то внезапно пришла в себя. До этой минуты, хотя я и замечала то, что происходит вокруг меня, но все же я была в каком-то тумане, в каком-то полусне. Я знала, что я больна, что я в больнице, но себя как таковую я не ощущала. И вдруг, очнувшись, я подумала: «А кто же это я? Та ли это я, которая раньше жила на свете? Та прежняя?» И чтобы ответить окончательно на этот вопрос, я сунула палец в рот и пересчитала, сколько у меня не хватает зубов. Оказалось, что я – та самая я. В эту минуту не было у меня ни доктора, ни Тани за окном. Я долго смирно лежала и, шевеля оживающими мозгами, понемногу стала вспоминать свое недавнее прошлое. Физические силы возвращались гораздо медленнее умственных, и не так уже скоро я была в состоянии встать на ноги. Наконец меня выписали из больницы. До дому было совсем близко. За мной пришла наша старушка-хозяйка, она несла мои кое-какие вещи, а я шла самостоятельно. Однако когда я ступила ногой на дощатую площадку перед дверью дома, мои мускулы не были в силах приподнять вес моего похудевшего тела даже на эти два дюйма высоты над уровнем земли, и мне пришлось помочь себе, ухватившись руками за ручку двери. Так как это было начало лета, то я еще долго лежала в саду целыми днями на вытащенном в сад матрасе. Именно тем, что после всех моих серьезных заболеваний я имела возможность пользоваться полным отдыхом, я и объясняю то, что ни стрептококковая ангина, ни дифтерит, ни даже сыпняк не оставили следов на моем сердце и что оно до моих преклонных лет продолжает добросовестно обслуживать мой организм.

Когда я стала подумывать о новом заработке, редактор газеты пригласил меня снова занять временно место корректора. Навязанная ему молодая моя заместительница оказалась беременной и потребовала полагающийся ей временный отпуск перед родами и после них, конечно, с сохранением жалования. Таким образом, бедный заведующий сильно просчитался. О том, что я была родственницей ссыльной, он больше не вспоминал.

К концу лета я уже совершенно окрепла. Знаю это по тому, что весь состав служащих газеты был в какое-то воскресенье в конце августа мобилизован на помощь сельскому хозяйству: нас поставили вокруг молотилки, и мы весь день исполняли всякие работы, не исключая бросания снопов с зерном в жерло машины. Это считалось самым утомительным делом. Будучи всю мою жизнь спортивной и сильной, я, когда дошла моя очередь, от этой работы не отказалась. По окончании рабочего дня не все было вымолочено; заведующий работами предложил добровольно довести дело до конца; все согласились. Я сначала отошла в сторону, потом незаметно подошла к заведующему и сказала ему, что я устала н больше работать не буду. – «Кройте домой», – ответил он мне. До дому было верст пять, и я отмахала их пешком как ни в чем не бывало. Вот каковы были мои силы в мои шестьдесят лет! Было мне за что благодарить Бога.

Таня заканчивала в это время срок своей ссылки. Сестра ее Анна[77] уже выписывала ее к себе в Париж.

Я знала, что моя служба была временная, и я стала готовиться к своему отъезду в Одессу. Пишу о своем решении Елене и Кате Иловайской и с нетерпением жду от них ответа. Долгое время спустя получаю письмо, но не от них, а от нашей общей знакомой, которая подробно пишет, что привести мое желание в исполнение – немыслимо, что управляющий любым домом в Одессе не имеет права прописать приехавшего из ссылки дольше, чем на две недели; что одна наша даже еврейская знакомая семья, находящаяся в ссылке, давно уже хлопочет о возвращении в Одессу и не может достигнуть желаемого; что Екатерина Сергеевна оттого и просила ее написать мне об этом, что у самой рука не поднималась отклонить мой приезд. Когда я прочла это письмо Тане, она спросила; «Что же ты в таком случае будешь делать?» Я ей ответила: «Поеду в Одессу». Я сообразила так: если я не могу оставаться в Одессе, я поселюсь на ближайшей железнодорожной станции; оттуда я всегда смогу навещать своих; я не буду закинута в какой-то далекий от Одессы город, я смогу и Елену со временем переселить к себе. Из моего опыта пребывания в Уральске и Шадринске и моего умения нахально браться за любой труд я верила, что нигде не пропаду.

Железные дороги были переполнены: очень трудно было доставать билеты. Кто-то посоветовал мне обратиться в рабоче-крестьянскую медицинскую комиссию и получить направление на лечение в Одесском курорте. Я так и сделала. Доктора по всей России были в то время люди прошлого. Они всегда рады были так или иначе помочь бывшим людям. В доме одного из докторов, заседавших в этой комиссии, Таня давала уроки детям и передала ему мое желание ехать в Одессу. К другому, глазному, я пошла сама и попросила его мне содействовать. Третьему вероятно эти два передали мою просьбу. Во время осмотра в присутствии представителей от рабочих и крестьян доктора меня выстукивали, выслушивали, а я стояла молча (рабочие и крестьяне хлопали ушами). Меня отпустили, предложив прийти в такой-то день и час, чтобы получить постановление комиссии. Я пришла. Мне пришлось ждать в соседней комнате, а там сидел в одиночестве секретарь комиссии, молодой человек очень болезненного вида. Я искренне пожалела его и заметила: «Это Вам надо ехать лечиться и отдыхать, а не мне». По свойственной мне общительности я разговорилась с ним; сказала ему, что стремлюсь в Одессу, чтобы остаться там жить, что не знаю, удастся ли мне это, что очень трудно достать железнодорожные билеты и т. д. Наконец ему выносят бумаги и он передает мне касающийся меня документ. Важный бланк. Перечисление болезней (полиартрит и неврастения и еще другие даже мне малопонятные болезни). Дальше постановление докторов: лечение грязевыми ваннами на Одесском Лермонтовском курорте, с подписями врачей и представителей рабочих, и учреждениям предлагается всемерно содействовать постановлению этой комиссии.

Тогда я обращаюсь к секретарю с просьбой дать мне добавочно что-нибудь для облегчения получения проездных билетов по железной дороге. Он поворачивает бумагу на левую сторону и пишет на ней: «Гражданка такая-то едет в Одессу на постоянное жительство для лечения». Ставит какую-то треугольную печать и подписывает: Печенкин. С этой бумагой я легко получила билет до Одессы. Тем временем и Таня с помощью Пешковой, жены писателя Горького, получила право ехать к сестре за границу. В России все возможно. Таня, сосланная дважды по двум различным обвинениям, получает законное право ехать во Францию, а я – по предписанию врачей рабоче-крестьянской комиссии – ехать в Одессу на постоянное жительство.

Выезжаю я раньше Тани и еду в Одессу через Москву. В Москве жили в это время наши одесские друзья, рожденные Стенбок-Фермор, одна замужем за профессором Прендель, другая – за доктором Тарасевичем. Еще до революции они были, что называется, очень передовыми женщинами. Они сумели ужиться с новой властью и не побоялись дать мне у себя приют на несколько дней во время моего проезда через Москву. Я посетила в Москве мою двоюродную сестру Машу, рожденную Зубову, а теперь жену старшего сына гр. Л. Н. Толстого, Сергея. У нее удалось мне повидать также моего двоюродного брата, Юрия Олсуфьева (См. примеч. 22.), работавшего в том музее, в который была обращена Троице-Сергиевская лавра. Побывала я и у двоюродной сестры Нади Раевской, дочери дяди Богдана Мейендорфа. Виделась с ее мужем и младшей из ее уже взрослых трех дочерей, со старшими двумя познакомиться не удалось.

Мой билет из Шадринска в Одессу имел какой-то срок, и я должна была ехать дальше.

Я забыла еще рассказать, что пока я служила в Шадринске в редакции газеты, по всей России была проделана паспортизация. Новая форма паспорта не имела рубрики, в которую можно было бы вставить, что я когдато была ссыльной. Таким образом, я приехала в Одессу с совершенно чистеньким паспортом, выданным мне в Шадринске.

Поместиться на Пироговской улице с Еленой Ивановной я не могла: дом был реквизирован и Елена, а также жившая с ней рядом Ольга Владимировна Розен и Ольга Васильевна Степанова были помещены на той же Пироговской улице двумя домами ближе к городу; комната у Еленочки была слишком маленькой, чтобы меня могли туда прописать. Я остановилась в доме, где жила Екатерина Сергеевна Иловайская, в одной комнате с ее бывшей кухаркой, с которой жили ее две племянницы и у которой временно находился приехавший из деревни ее брат, кучер. Но комната была достаточно просторная, и они меня там приютили. Управляющий домом взял с меня личную расписку в том, что я обещаю выехать из дома в течение месяца. Чтобы прописаться, я должна была побывать в милиции и принести оттуда управляющему домом бланк для прописки. Они меня спрашивают, дать вам белый или розовый; розовый – это на временное пребывание; белый – на постоянное. Я храбро отвечаю: «Дайте белый». – «Какое у вас на это основание?» – Я протягиваю докторское направление с припиской Печенкина. Они удовлетворяются и дают белый бланк (Где им в Одессе знать, кто такой Печенкин?). Чтобы не затруднять управдома, заполняю сама все параграфы, ставлю, где надо, что приехала на постоянное жительство, и иду в контору дома. Тут, думаю, управляющий начнет протестовать. Но, на мое счастье, он в это время ругается с какими-то рабочими, недовольными своей платой. Ему не до меня, он не глядя ставит печать и подпись! – и я в Одессе навсегда. Остается вопрос квартиры.

Я ежедневно бываю на курорте. Тамошние доктора знают, что брать грязевые ванны человеку за шестьдесят лет нельзя; слишком они сильно действуют; они прописывают мне массаж, и ванны из морской воды, и электрические токи, и еще что-то. Я провожу там целые дни. В двух шагах от курорта живет знакомая всей нашей семьи, Ольга Егоровна Старкова (лет на пятнадцать старше меня), и я в промежутках между процедурами сижу у нее. Она живет в большой комнате с сыном. Через несколько дней узнаю, что сын должен покинуть ее и переселиться в Петербург, где находится его семья. Чтобы не оставаться одной, Ольга Егоровна сразу соглашается на мое предложение поселиться у нее. Когда сын уехал, я переехала от Екатерины Сергеевны к ней и записалась у нее как домработница. Как человек старый, она пользовалась правом иметь таковую. Она была еще очень бодра для своих семидесяти пяти лет. Единственная серьезная услуга, которую я для нее исполняла: я приносила ей дешевый обед из морской столовой. В остальном моя должность была чисто номинальная. Я просто жила с ней как знакомая; даже оплачивала ей половину ее квартирной платы. К этому времени я закончила курс лечения.

В эту же зиму власти предложили устраивать запрещенные до того елки для детских приютов и в школах, конечно не на Рождество, а в канун Нового года. Надо сказать, что рождественские елки далеко не были старым русским обычаем. Моя мать не знала елок в своем детстве. Обычай этот перешел к нам от немцев. Но в России в нем не было ничего религиозного. В русских семьях накануне праздника Рождества люди шли ко всенощной. А елка устраивалась в любой день в течение тех 2-х недель, которые назывались святками. (Время от праздника Рождества 25-го декабря до праздника Крещения – 6-го января). Поэтому в городах детям удавалось побывать и на своей елке, и на елке у родственников или знакомых.

Ольга Владимировна Розен, любившая писать для своих знакомых всякие забавные рассказики и стихи, написала, как забытый всеми «дед Мороз» живет в каком-то лесу, окруженный оставшимися у него игрушками, не зная, как свести концы с концами, как забегает к нему его приятель, – почтальон и оставляет ему газету с официальным разрешением устраивать елки; как сыпятся на него со всех сторон заказы и как приходит бедный ночной сторож. Дед Мороз и рад бы поделиться со стариком своим возобновляющимся заработком, но он еще нигде не побывал. Старик сторож перебивает его и говорит: «Я к Вам только за советом: мог ли бы я теперь подойти к кому-нибудь и поздравить с праздником? Конечно, к хорошему человеку.»

Прочтя это, я решилась в день Рождества поздравить с праздником нашу дворничиху, простую деревенскую женщину, и протянула ей трехрублевую бумажку, а она меня – «чмок» в руку. С этой минуты наши отношения вполне определились. В начале она, конечно, видела, что я не настоящая работница. Тем более, что по субботам к Ольге Егоровне продолжала приходить женщина, делавшая у нее еженедельную уборку комнаты. Дворничиха раз даже спросила Ольгу Егоровну: «А где же Ваша „губернантка“?» Теперь я могла спокойно говорить при ней, что хочу давать уроки.

44. Жить Стало Легче, Жить Стало Веселей

В описываемое мною время дома уже не принадлежали их бывшим хозяевам. Принадлежали они городу. В починке их не было заинтересованного лица. Дома разрушались. Новые не созидались. Квартирный кризис возрастал. Появились законы об уплотнении квартир. Человек не имел права занимать площадь, превышающую определенный размер. В отдельные комнаты вселялись целые семьи. На несколько семей была одна коммунальная кухня. К одной из моих учениц я не могла пройти иначе, как мимо трех небольших комнат, в каждой из которых жили чужие для этой ученицы люди. В другом доме я была по делу у одной женщины, из разговора с которой я узнала, что вот уже месяц, как она развелась с мужем, но ни он, ни она не могут до сих пор найти другого помещения. Выселять людей из занятой ими площади город не имел права, мог только уплотнять их.

А вот что случилось почти на моих глазах. В доме, в котором я жила, в полуподвальном этаже жила семья: мать (та Пелагея Ивановна, которая приходила убирать по субботам комнату Ольги Егоровны) с двумя дочерьми: младшая девочка лет тринадцати и старшая, уже замужем за шоферомкоммунистом. Все четверо помещались в одной комнате. Они давно уже хлопотали, но безуспешно, чтобы им дали квартиру в две комнаты.

Как-то я вернулась домой после моих уроков, а Ольга Егоровна говорит мне: «Идите, поздравьте Пелагею Ивановну: она переехала в дом напротив». Оказалось, что несколько дней тому назад там был арестован учитель. Жилищный комитет хотел поселить туда какую-то «знатную» даму; ей квартира не понравилась, она удалилась не заперев дверей. Это стало известно, и Пелагея Ивановна рискнула: мобилизовав всех друзей из нашего дома и подруг своих дочерей, она в течение нескольких часов не только перебралась туда со своими вещами, но успела прибрать свое новое помещение. Когда я пришла к ней, я увидела и картинки, висевшие на стенах, и фотографии, стоявшие на полках, и цветы в вазах, красующиеся на столах.

А в подвальном этаже уже располагалась другая счастливица: женщина с годовалой девочкой. Этой давно было обещано, что ей дадут ордер на комнату, если она таковую найдет. Находясь в канцелярии жилплощади в тот момент, когда служащие взволнованно обсуждали факт занятия квартиры нахрапом, она, даже не осмотрев освободившегося подвала, подошла к столу чиновника, выдававшего ордера, и сказала: «Я нашла свободную комнату в подвале на Черноморской улице, дом 13; дайте мне на нее ордер». (Вот как ловили каждый угол несчастные обыватели!) Ей было все равно: сырой ли подвал? Темный ли? Она знала только одно: она будет там одна со своим ребенком. Не знаю, из какого «советского рая» бежала она в тот день. Подвал оказался и сухим и светлым. Я недаром назвала ее счастливицей.

В одной из своих речей Сталин сказал: жить стало легче, жить стало веселей! В мое время эти слова звучали такой глубокой иронией, что никто никогда, ни устно, ни письменно, ни даже в самой серьезной статье, не решался их приводить.

Хочется познакомить вас, читателей, еще с фактами, которые нельзя назвать иначе, как анекдотами.

Случилось (я повредила себе ногу), что не я ходила к ученикам, а ученики ко мне. Милая Ольга Егоровна не противилась этому. Сидит передо мной довольно великовозрастный молодой человек и усердно одолевает математическую задачу, изредка подымая взор от тетради; а за мной на стене висит большой портрет Ольги Егоровны, изображающий ее в молодости, в натуральную величину, в длинном черном бархатном платье, с открытой шеей, с руками в кружевах, с браслетами, с кольцами, с веером в руке, с розой в волосах. И вдруг молодой человек бросает мне короткий вопрос: «Это – Бог?» Я долго не понимаю, что он мне говорит, но наконец вижу, что он глядит на портрет. Он портрет принял за икону а икону назвал Богом. Он слышал, что старые люди верят в Бога и чтут иконы. Этим кончались его сведения о религии. Мне пришлось сдержать улыбку и серьезным тоном осведомить его, что это не икона, а портрет.

А вот что рассказала мне одна из моих учениц. В их дворе живет девочка лет четырех-пяти с матерью и бабушкой. Она начала ходить в так называемый детсад. Как-то бабушка взяла ее с собой в церковь, а девочка на следующий день возьми да и объяви сотоварищам: «А мы вчера с бабушкой в церкви были». Старшие дети сейчас же решили устроить над ней товарищеский суд; посадили ее посреди комнаты на стул и стали выносить разные постановления: «Девочку исключить; родителей призвать, сделать им выговор». Пока они обсуждали ее судьбу, девочка молчала, сопела, о чем-то думала. Когда они кончили, она с лукавым видом объявила им: «Дулни! Мы с бабушкой в цылке были». Тем дело и кончилось. Одна из присутствовавших при этом учительниц, знакомая моей ученицы, со смехом рассказала ей эту сценку. Конечно, в дальнейшем бабушка уже не брала с собой в церковь свою хитрую внучку.

Рядом с моей Еленой Ивановной жила крестьянка, работавшая на фабрике. К ней приехала ее племянница из деревни с целью пройти в городе какие-нибудь курсы и иметь таким образом лучший заработок. И тетушка и племянница очень любили и уважали Елену Ивановну. Вернувшись с какой-то лекции, племянница обратилась к Елене Ивановне по-украински:

«Скажит мне Елена Ивановна, хиба ж у Бога была дочка?» (хиба значит разве) – «Что ты! Что ты! – воскликнула моя Еленочка. – Откуда ты это взяла?» – «А это нам учитель сказал, что гигиена так называется по имени Гигии, дочери бога медицины». Тут мне пришлось этой крестьянке прочесть целую лекцию из греческой мифологии про бога медицины – Эскулапа. (Гомер считает Эскулапа смертным, а не Богом). Профессор, доктор, читавший будущим фельдшерицам курс по гигиене, не представлял себе культурный уровень своих слушательниц. Не могу не прибавить здесь, что девушка эта была и толковая, и сметливая. В фельдшерское образование входило между прочим и знание начальной химии. Она обратилась ко мне за помощью в вопросе о валентности химических элементов. Ее преподавательница посоветовала ей взять несколько частных уроков по этому отделу. В качестве знакомой я занялась с ней бесплатно. Через четыре урока она все отлично поняла, выдержала экзамен, а на вопрос преподавательницы, сколько уроков она взяла, ответила: «Восемь». Из опыта моих уроков зная, как трудно внедрить понятие о валентности даже гимназисткам, я была просто поражена способностью этой крестьянки. Во время моего пребывания в Советском Союзе я часто натыкалась на недостаток культуры молодежи, в то же время одаренной недюжинными способностями.

45. Новая паспортизация и смерть сестры моей Ольги Куломзиной

Подходил срок моего паспорта. Не только моего, но и всех жителей СССР. Появилась и в Одессе комиссия по обмену паспортов. В какой-то день все жители нашего дома должны были явиться в эту комиссию. У нас отобрали наши паспорта, заставили ждать там несколько часов и затем, вызывая того или другого, выдавали ему новый, на этот раз пятилетний паспорт. Вызвали и меня. Спросили, я ли та, которая приехала из Шадринска, и сказали:

«В таком случае подождите: мы вас вызовем позднее». Я села было на свое место, но потом подошла еще раз, чтобы спросить: «Ждать ли мне сегодня или позднее означает в другой день?» – «Конечно, в другой день». И я ушла без паспорта. Прошел месяц, другой, третий. Я не знала, должна ли я напомнить о себе, хлопотать как-нибудь о новом паспорте или просто ждать. Я продолжала ждать, пока в газетах не появилось объявление, что всем, не успевшим переменить паспорта, предлагается явиться тогда-то туда-то. Я, конечно, поспешила явиться. Застала в комиссии толпу народа. К концу рабочего дня я все же не была вызвана. Схватив чуть ли не за пуговицу уходящего председателя комиссии, узнаю от него, что я должна явиться в следующий, на этот раз последний, день паспортизации. Явилась. Встала в очередь. Обдумываю: что я им должна говорить? о чем умалчивать? что со мной будет? предстоит ли мне новый арест и новая высылка? Но я уже тертый калач, то есть все такое уже пережила, и мне не особенно страшно. Подхожу. У меня на руках бумага от домового комитета о том, что я служу домашней работницей у такой-то. Меня ничего не спрашивают, а говорят: идите к окошку №3. Я туда. Снова жду. Снова молчу. И вдруг мне протягивают готовый паспорт на мое имя на пять лет, но подписанный не этим числом, а тремя днями раньше, то есть тем днем, в который они должны были закончить паспортизацию. (Они скрыли от центрального органа, что в Одессе они не закончили ее вовремя, и, конечно, им было не до меня и до моей биографии). Тем и окончился период моей жизни, когда дальние знакомые, случайно встречавшиеся со мной на улице, восклицали: «Как я рада вас видеть! Ну, как с вашим паспортом?» – «Пока ничего не знаю». – «Да как же вы живете в полной неизвестности того, что с вами будет завтра?»

Тогда я, не без иронии, отвечала: «Да ведь и вы не знаете, что с вами будет завтра. Я привыкла к этому неведению».

Итак, я стала жить с паспортом, но продолжала, как и сейчас в Америке, не знать, что со мной будет завтра. А пережила я там страшное «ежовское» время. Ежов был назначен начальником ГПУ (Государственное Политическое Управление), получившего наименование НКВД (Народный комиссариат внутренних дел). При Ежове чрезвычайно усилился террор, количество арестованных увеличивалось с каждым днем. По ночам разъезжал закрытый автомобиль без всякого освещения внутри, и люди надолго, а иногда и навсегда были изъяты из своих семей и увозимы в этом темном грузовике. Многие обыватели не спали целыми ночами, все прислушиваясь, не приедет ли за ними «черный ворон» (так назывался этот грузовик). Но я привыкла не думать о моем будущем. Раз как-то ночью в нашей части дома раздался резкий звонок. Все соседи мои подумали с испугом обо мне. А я, спросонья, не успела испугаться, а подумала, что это кому-то телеграмма. Так оно и оказалось. Я – фаталист по характеру. Поэтому, хотя я и прожила под советским режимом больше двадцати лет, но эта жизнь не отразилась на моих нервах. Нервы мои отзывались только на семейные потери и горести, и их было достаточно. Меня ждало одно из них.

Вскоре после моего отъезда из Шадринска двинулась и Таня Олсуфьева в Париж к своей сестре, Анне Левитской. Она сейчас же начала, по своем приезде в Европу, мне писать оттуда. Она хорошо знала, что в Советском Союзе всякого можно арестовать, как при наличии писем, так и без них, и что письма ничего не прибавляют к судьбе намеченной жертвы царящего в России произвола. От нее-то я узнала грустную весть, что сестра моя Ольга Куломзина заразилась туберкулезом. Я сразу сообразила, что пользоваться уходом детей она не могла из страха заразить их, а я, как достаточно старая, заразой от нее не рисковала, а ухаживать за ней еще вполне могла. Я обратилась во французское консульство и узнала все, что она должна была мне выслать из Франции, чтобы вызвать меня к себе. Дело уже было на мази. Но тут-то и наступило ежовское время, и она не решилась продолжать свои хлопоты. Ей было около шестидесяти лет. Для чахоточных, хворающих этой болезнью смолоду, эти годы не опасны, но для тех, которые схватывают туберкулез под старость, болезнь эта становится скоротечной. Так и случилось. В апреле 1938-го года ее не стало.

Во время своего пребывания во Франции она успела выдать замуж свою дочку Лиленьку за А. А. Ребиндера, ставшего священником в городе Биаррице, и женить двух старших сыновей – Никиту на Софии Сергеевне Шидловской, дочери члена Государственной Думы, и Федора на Марии Николаевне Щербатовой, племяннице тех Анны и Мери, о которых я упоминала в главе 14.

Фото 71. Никита и София Куломзины женихом и невестой

46. Начало Второй мировой войны

Отношения Гитлера с Советским Союзом были в 1938 году самыми дружескими: летом этого года из СССР шли в Германию вагоны со свиными тушами, да еще зашитыми в чистейшие мешки из белого полотна. И это в то время, когда население России не знало, во что одеться, и сидело на полуголодном пайке! Где-то, не помню в Москве или в Киеве, была в это время сельскохозяйственная выставка. По поводу снабжения Гитлера продуктами из России остряки говорили (конечно, шепотом), что Гитлер получит на этой выставке первый приз «как лучшая доярка СССР».

1 сентября 1939 года Гитлер напал на Польшу. Это заставило Францию и Англию вмешаться в войну. Но они не успели спасти Польшу: к Гитлеру, нападавшему на нее с севера, присоединились и 17 сентября войска СССР, напавшие с востока. Это и было началом второй мировой войны. Через десять дней Варшава пала. Польша была раздавлена, правительство ее выехало в Англию.

30 ноября СССР направил свои освободившиеся войска на Финляндию. Зима была крайне суровая. Русские, недостаточно тепло одетые, гибли от морозов. Финны так упорно защищались, что, несмотря на большой численный перевес войск, коммунисты только в марте 1940-го года подписали мир с Финляндией, но не овладели ею. Между тем Гитлер продвигался через Бельгию и Нидерланды и в мае 1940-го года напал на Францию.

В это же тревожное время Ольга Егоровна заболевает воспалением легких. Ей уже 85 лет. Сын ее, доктор-хирург, приглашает к ней другого доктора, по внутренним болезням, и оба навещают ее ежедневно. В то время пенициллин еще не был в употреблении. Несмотря, однако, на это и на свой более чем преклонный возраст, она выкарабкивается и выздоравливает.

В самом начале ее заболевания в Одессе случилось землетрясение. В Одессе не бывает сильных землетрясений: бывают толчки, но ничего не разрушается, так что одесситы не очень-то их боятся. Но на этот раз (это случилось ночью) толчки были сильнее обыкновенного и притом очень равномерные: стены качались и отбивали какой-то такт. По дому начался шум и беготня. При Ольге Егоровне проводила ночь сестра милосердия, друг всей ее семьи. Сестра волновалась; то выскочит из комнаты (а может быть, и из дома), то опять вернется. Мне так и не удалось уговорить ее уйти совсем. Сама же я и не собиралась покидать больную; она была в полузабытьи и ничего не замечала. Потом смеясь я говорила, что уйти я не могла, потому что это было бы с моей стороны верхом неучтивости. Глядя на качающиеся стены, я вспоминала библейский рассказ о падении стен Иерихона от звука труб. Меня пугала именно эта равномерность качания. Но все окончилось благополучно.

Не буду дальше продолжать ни истории Франции, ни вообще истории второй мировой войны. Перейду к тому, что весной 1941-го года отношения между СССР и Германией стали натянутыми. Многие в это время в России стали смотреть на немцев как на будущих освободителей от коммунистического ига. Мне рассказывали, как в Одессе одну простую женщину высадили из трамвая за слишком большую поклажу, которую она хотела везти с собой: а она, рассердившись, воскликнула на всю улицу: «И где же этот Гитлер запропастился?» Помню и происходивший при мне разговор между сыном Ольги Егоровны, морским инженером, и нашим соседом по комнате, евреем, бывшим богатым владельцем этого дома. «Если Гитлер пойдет на Россию, – сказал Старков (человек уже пожилой), – я первый возьмусь за ружье». На что еврей ответил: «Это у вас какой-то болезненный патриотизм». Моя свойственница, Екатерина Сергеевна Иловайская, уже старая (ей было под восемьдесят лет), умная, образованная, начитанная, всей душой противилась немецкому наступлению, зная, как давно и как упорно немцы твердили о том, что русские представляют собой лишь хорошее навозное удобрение для европейской культуры.

При первых слухах о том, что Гитлер затевает войну против СССР, евреи начали свой «исход» на восток. Они знали, с кем будут иметь дело. Слухи о том, что происходило в Германии, быстрее армии доходили до нас. Тот самый наш сосед-еврей, который год назад ждал спасения от Гитлера от коммунизма, теперь зашел к Ольге Егоровне, чтобы проститься с нею.

Он плакал, как ребенок. Со своей семьей он покидал свою родину – Одессу. Ведь у евреев нет другой родины, кроме давно насиженного ими места или жительства. Весь их домашний скарб был нагружен на телегу. Там сидели женщины и дети. Старик, сгорбленный, подавленный, шел рядом пешком. Так они выехали из дома. Я не могу забыть этой грустной картины.

21 июня 1941 года Гитлер напал на СССР. Фронт нападения растянулся от Ленинграда до Черного моря. Наступление велось тремя большими армиями: северное – на Ленинград, среднее на Белоруссию и Москву, южное – на Украину и Черное море. Шло оно быстрыми шагами. Ленинград был окружен со всех сторон, однако держался, несмотря на голод осажденных жителей. Помню, как среди моих знакомых одни с ужасом, а другие с надеждой ждали падения Ленинграда. Я принадлежала к первым.

Одессе грозила бомбежка. Построить бомбоубежища для населения Одесса не успела. Едва успевали рыть окопы для задержки неприятеля. Жителям предоставлялось либо спускаться в подвалы и погреба, либо становиться в подворотни домов, либо прятаться в наскоро вырытых подземных помещениях. Слой земли над ними ни в коем случае не мог быть защитой от бомбы. Все эти убежища спасали только от «зениток». Зенитками называли орудия с дулами, направленными вверх; они стреляли в пролетавшие неприятельские бомбовозы и они же, взрываясь на высоте, ранили и убивали прохожих возвращавшимися на землю тяжелыми осколками. От настоящих же бомб укрыться было негде.

Целью неприятельских нападений был порт. Жители домов, близких к порту, быстро выселились в предместья Одессы; многие селились в заброшенных, темных каменоломнях, находившихся недалеко от города, делая оттуда вылазки за продуктами. Всякий выбирал место, по его мнению, наименее опасное.

Оставшиеся жители нашего дома (еврейские квартиры давно пустовали) собирались в подворотне и стояли там до конца налета. Наша улица шла вдоль берега моря. Аэропланы, летевшие в порт, были вполне безопасны; но те, которые не успели выпустить свои снаряды на порт, должны были возвращаться на свои далекие базы и, освобождаясь от излишнего груза, били бомбами по домам прибрежного района. Ольга Егоровна, после своей болезни, была не в силах сойти с лестницы (мы жили, выражаясь по-русски, во втором этаже; жилье в уровень с землею называлось первым этажом), и она проводила дни лежа на своей постели, хотя и одетая.

Вспоминаю первый налет: она лежит. Я сажусь в кресло у ее постели и говорю: «Если летящая бомба наша, то куда бы мы ни ушли, она нас найдет; если не наша, то мы и оставаясь на месте ее избежим». Шум летящей над головой вражеской эскадрильи (немцы специально усиливали этот шум воющими сиренами для устрашения неприятеля), шум стреляющих зениток длился и длился. Наконец налет закончился; водворилась тишина.

Ольга Егоровна считала себя женщиной нервной и часто прибегала к валерьянке. Поэтому, когда при наступившей тишине она сказала «Марья Федоровна», я ожидала, что дальше она скажет «дайте мне валерьянки»; вместо того она спросила: «Успели ли вы вынуть из воды намоченную утром селедку для нашего обеда?» Так мы с ней и жили в эти страшные дни. Она оказалась такой же фаталисткой, как и я. Каждый день доходили до нас слухи о несчастных случаях. То бомба разорвалась посередине пустой широкой улицы, а своими осколками убила нескольких человек, находившихся в окружающих домах, проникнув туда через разбитые ею окна. То угодила в едущий трамвай, оставив десятки убитых. То попала в бомбоубежище и погребла там 200 человек. Иногда попавшая в дом бомба отрезала часть дома, как ножом, оставив совершенно целой другую его часть. В доме недалеко от порта лежала в верхнем этаже больная. После бомбежки ее нашли невредимой на ее кровати около вполне уцелевшей стены, а комнаты перед ней уже не было.

Смерть Ольги Егоровны

Ольга Егоровна Старкова получила домашнее и далеко не разностороннее образование. По ее словам, до двенадцати лет она жила на антресолях с двумя сестрами, с немкой и с француженкой, и говорила только на этих двух иностранных языках, совершенно не зная русского. Родители жили своей жизнью в нижних парадных комнатах, и дети мало общались с ними. Незнание русского языка осталось у нее до конца жизни. Так, например, рассказала она мне про себя такой анекдот: желая привести русскую пословицу, она сказала: «Конь копыту не товарищ», – и не понимала, почему все рассмеялись.

Отец ее, богатый коммерсант Парпутти, выходец из Долматии, жил с семьей в Одессе. Семья была большая: четыре сына и три дочери. Ольге Егоровне было лет тринадцать, когда отец ее разорился и ее образование оборвалось. О православии, да и вообще о религии, она имела самые слабые представления. Она помнит, что при наступлении Великого поста отец на весь пост запирал фортепиано на ключ. Помнит она также, что накануне Рождества она, уже взрослой барышней, навещала какую-то свою тетушку, именинницу Евгению, и должна была, поста ради, отказываться от разных вкусных угощений. В дальнейшей жизни она отказалась не только от постов, но, попав при исповеди на возмутившего ее священника, перестала раз и навсегда исповедоваться и приобщаться. Но верующей она осталась; только верующей по-своему. Я слышала, как она просила сына узнать имя родившейся в семье внучки, чтобы она могла молиться о ней.

Себя она откровенно причисляла к эгоисткам: любила свои удобства, любила, чтобы ей первой предоставляли выбирать из поднесенной ей коробки конфет свою любимую; но эгоисткой она не была. Свои досуги она наполняла мыслями не о себе, а об окружающих; когда заходила к ней та или иная соседка по комнате, она сейчас же начинала расспрашивать ее об ее отсутствующих детях. Знала она и моих учениц по моим рассказам о них и раз вывела меня из затруднения: я должна была ответить на запрос ученицы, прекратившей за год до того свои уроки; ученица дала свой адрес, но подписалась просто «Женя», и я не могла вспомнить ее фамилию; Ольга Егоровна сейчас же сказала мне ее (мне было тогда семьдесят лет, а ей восемьдесят пять).

Как-то жившие над нашей комнатой коммунисты устроили у себя вечеринку с танцами, длившуюся всю ночь, и такую шумную, что, конечно, не давали нам спать. Я не заговаривала с ней, думая, быть может, она все-таки спит. Из тех же соображений молчала и она. Когда под утро шум утих, она сказала: «Мне приятно было сознавать, что хоть немногие могут веселиться в это тяжелое время». Она «сорадовалась радующимся», кто бы они ни были. Вряд ли она знала эти слова апостола. Я думаю, что она и Евангелия не читала; она раз спросила меня, не знаю ли я, кто составил эту странную молитву, где говорится, что мы якобы прощаем своих должников. А между тем она без надрыва, без старания, без усилия исполняла и другую столь трудную для нас заповедь Христа: «Не судите, да не судимы будете». Она никого никогда не осуждала. О чужих недостатках она говорила с доброй, снисходительной улыбкой: «Французы говорят «tout comprendre c’est tout pardonner». (Все понять – это все простить (фр.).) А она не только понимала, но и любила их. Она была мало образована и даже мало начитана, но очень была умна по натуре. Она обладала тем природным умом и тактом, который позволял ей вращаться в любом обществе. Вращалась она и среди одесской богатой знати, вращалась в ученых, профессорских кругах. Муж ее был большой любитель математики; зять (муж старшей сестры) профессор физики. Всюду она умела вставить умные свои замечания, острые словечки, умела и молчать, и не выдавала своего незнания в той или другой области. В то время, когда я у нее поселилась, она была уже вдова. Ее две дочери и три сына были уже замужем и женаты; но она никогда не жила с их семьями. «Нема дурных», – говаривала она и устраивалась самостоятельно; во время большевиков имела уже не квартирку, а комнату.

Когда к Одессе приблизился фронт, ее сын, единственный живший в Одессе, врач-хирург, был мобилизован и назначен в Севастополь. Семью свою он эвакуировал заблаговременно куда-то подальше на восток. Ему пришлось мать свою оставить на моем попечении. Уехавши, он стал снабжать нас деньгами. Уроки мои сошли постепенно на нет: сначала уехали еврейские семьи, дававшие мне наибольший заработок, потом, когда начались воздушные налеты, то и я перестала навещать моих учениц, и они меня. Однако мне все же нередко приходилось оставлять Ольгу Егоровну одну: я не прекращала навещать мою Елену Ивановну, а также и Екатерину Сергеевну: по дороге к ним я забегала в лавки для покупки необходимых нам продуктов.

В одно из таких моих отсутствий соседка по комнате угостила Ольгу Егоровну чечевицей. Ольга Егоровна, любившая покушать, особенно что-нибудь необыкновенное, обкушалась этой не совсем проваренной кашей и захворала: у нее начался понос, который усиливался с каждым днем и не поддавался ни лекарствам, ни прописанной доктором диете. Несмотря на трудности, мне все же удавалось доставать ей и красное хорошее вино, и рис, и делать ей крепкий куриный бульон; однако силы ее слабели, а понос усиливался. Ожидаемые от сына деньги вовремя не пришли, а имевшиеся у меня на руках приходили к концу. Но, как часто бывает в жизни, какая-то неожиданная помощь является извне. Живший в нашем дворе старый учитель, совсем одинокий, влачивший бедное существование, неожиданно умер. Соседи дали знать в полицию. Полиция знала, что он человек неимущий и, под предлогом войны, ответила им: «Нам не до похорон. Хороните его сами». Делать нечего: добрые соседки решили оказать ему эту последнюю услугу. Рассматривая его вещи, чтобы одеть его, они наткнулись в его кармане на пакет с деньгами, и притом немалыми: там оказалось 4000 рублей. На этот раз они уже не беспокоили полицию, а постановили разделить эту сумму между несколькими жильцами, находившимися в трудном положении. Предложили они и мне получить 600 рублей для Ольги Егоровны. Я приняла с благодарностью. За день до этого я получила телеграмму от доктора – сына, в которой он запрашивал меня, получила ли я посланные им деньги. Я ответила, что еще не получала. И вдруг, дня через три, сталкиваюсь с ним в коридоре. «Владимир Алексеевич! Какими судьбами?!» – «Не спрашивайте, не спрашивайте! Я к маме на полчаса». Этот любящий сын удрал с фронта, чтобы посетить умирающую мать и привезти нам деньги. Приехал он, очевидно, тайно, в трюме какого-нибудь военного судна. Получить официальную отлучку в разгаре боев он, конечно, не мог. Уходя он мне сказал: «Говорю Вам как врач, что положение моей матери безнадежно: в ее годы эти поносы неизлечимы, и не удивляйтесь, если Вы не сможете справиться с ее болезнью». Через несколько дней она скончалась.

Жильцы дома постоянно справлялись о здоровье больной. Приходила и та женщина, которая летом убирала еженедельно ее комнату, а теперь ежедневно брала стирать запачканные простыни. Нас навещала и моя Еленочка и одна немка-колонистка, знакомая Ольги Егоровны; последняя очень мне помогала тем, что доставала и вино, и курятину, и вообще диетную пищу для больной. Но весь физический уход днем и ночью лежал на мне. Раз только удалось мне заполучить смену на одну ночь. Это была бывшая прислуга Екатерины Сергеевны, очень добрая женщина и очень умелая при больных. Однако несмотря на 20 рублей, которые я дала ей за ее дежурство, она отказалась повторять его. Да и понятно, ведь ей надо было добираться до меня под летающими над всем городом бомбами.

Ольга Егоровна тихо и безропотно переносила свою болезнь. Болей у нее не было никаких. Чуть ли не в день ее смерти я еще раз спросила ее, не страдает ли она. Она ответила: «Нет, у меня ничего не болит; чувствую только полную слабость: даже ногой не могу двинуть», – и попросила меня переложить ее ногу на другое место. Лечивший ее доктор был у нее накануне ее смерти. Она просила его прописать ей банки, жалуясь, что ей трудно дышать. Утром пришла присланная им сестра милосердия. Я видела, что уже начинается агония, и предложила Ольге Егоровне воздержаться от банок. Но она запротестовала. Сестра тоже видела, что банки могут ослабить больную, по моему знаку она только едва к ней прикасалась ими. Скончалась Ольга Егоровна в тот же день, в пятом часу вечера. Это было в воскресенье. Я сидела возле нее. Она отходила совершенно спокойно. Вдруг я заметила, что она посмотрела куда-то в сторону. Взор ее застыл в этом положении. Я поняла, что наступила смерть, и, подойдя, закрыла ей глаза, а потом уведомила о ее смерти соседей.

Видя, как я была утомлена последними днями ее болезни, все они всячески стали мне помогать. Явилась возможность дать знать о ее кончине и сыну, в Севастополь: муж одной из жилиц дома служил официантом на пароходе, идущем туда на следующий день, и я могла написать ему письмо. Особенной помощью мне была ее уборщица, Евдокия Ивановна, о которой я только что упоминала. Она оказалась чрезвычайно расторопной, практичной и решительной женщиной. С раннего утра в понедельник она побывала и в полиции, и у доктора, раздобыла все необходимые документы, заказала гроб. После этого побежала она, по моей просьбе, и к Елене Ивановне с моей запиской, и все это она проделала под летающими бомбами.

Я ждала только ее возвращения, чтобы приступить к похоронам. Как потом оказалось, она уже вернулась, но соседи не допустили ее до меня: она принесла известие, что в ночь с пятницы на субботу та часть громадного дома, в котором жила Елена Ивановна, была разрушена бомбой и что одна старуха там убита, другая отвезена в больницу, которая именно – неизвестно. Чтобы сказать мне об этом, соседи мои ждали более точных сведений, а пока одна из них принесла мне полный обед и заставила меня подкрепить свои силы.

Сейчас, много лет спустя, когда я пишу эти строчки, во мне подымается чувство благодарности к тем, кто так заботливо меня берег в эти трудные минуты моей жизни. Только когда дошли до них более точные сведения, что именно Елена Ивановна, раненная в голову, отвезена в больницу, соседи решились сообщить мне это известие. Трудно передать, что почувствовала я в эту минуту: все прошлое и настоящее покрылось густым туманом. Перед моим внутренним взором стояла лишь картина: «раненная в голову моя Еленочка», а в уме сверлил вопрос: «жива ли еще?» И я бросилась к ней. Окружающим я сказала: «Хороните Ольгу Егоровну без меня». С этими словами я вышла из комнаты.

Как потом я узнала, та же уборщица нашла извозчика, сговорилась с ним за сто рублей, села сама, а рядом с ней немка-колонистка; гроб положили поперек у их ног, и они поехали на кладбище под вой летающих бомб. Другие способы перевозки найти было невозможно. Само собой разумеется, заказать могилу заранее было тоже нельзя. Они ехали на авось. К счастью, на кладбище оказалась вырытая для кого-то и неиспользованная могила, и распорядительная Евдокия Ивановна настояла на том, чтобы батюшка похоронил Ольгу Егоровну в этой могиле. Потом она же зарегистрировала это в кладбищенской канцелярии.

А я в это время большими шагами с тревогой в душе спешила на Пироговскую улицу: только там я могла узнать, в какую именно больницу отвезли раненую. Долго металась я между окружающими жителями, пока не узнала, что отвезли ее в еврейскую больницу. Еврейская частная больница была создана и содержалась на средства богатых одесских евреев. Не только во время войны, но и всегда ее двери были открыты больным любого вероисповедания. Это была одна из лучших больниц Одессы. Находилась она в другом конце города. Я бросилась туда. По дороге одна встречная сказала мне: «Идти туда сегодня не стоит; прием уже закончен». Но я почувствовала, что нет тех преград, которые могли бы меня остановить, и пошла дальше. Встречная ошиблась: у окошечка, где выдавались пропуски, я застала еще очередь ожидающих.

Когда я назвала, к кому я иду, мне пришлось долго смотреть, как служащая рылась в списках. Минуты казались мне часами. Наконец она сказала:

«Да, такая у нас числится». – «Жива?» – «Это вы там узнаете», – ответила она, подавая мне билетик с указанием, в какую часть этого огромного здания я должна направиться. В дверях указанного отделения встречаю сестру милосердия. «У вас такая-то?» – «Да». – «Жива?» – «И будет жива», – говорит она мне с милой, успокаивающей улыбкой. У меня отлегло от сердца. Поднимаюсь по лестнице, еще не войдя в помещение больной, слышу ее спокойный голос: «Раньше зашейте, а потом уже стирайте». Это она говорила, подавая свою разорванную блузку навещавшей ее в эту минуту ее знакомой. Тут я поняла, что мозг Еленочки затронут не был. Дальше я ничего не помню. Помню только, что я была бесконечно счастлива.

Ранение ее оказалось поверхностным: две глубокие ссадины по обеим сторонам лба не повредили черепа, и она скоро была отпущена из больницы. Пригласила ее к себе милейшая Александра Васильевна Гречина, жившая у себя на даче со своей молоденькой дочерью. У нее уже были размещены и другие соседки Елены Ивановны, оказавшиеся без крова, а именно: Ольга Владимировна Розен, Ольга Васильевна Степанова (этих она поместила вместе с собой в своей спальне), Ольга Васильевна Щетинина и Александра Севериновна Иващенко; последние две были столь напуганы, что попросились в небольшой погребок, из которого так и не выходили ни днем, ни ночью до конца осады Одессы. Елена Ивановна попала в комнату, где уже был помещен пожилой профессор с молодой женой. Туда же, как тоже старая, была приглашена через несколько дней и я. Еще одна комната была занята незнакомой мне дамой и нашей Любочкой. По ночам все жители дома уходили в большой погреб, кроме этой дамы, Еленочки и меня. Не все ли равно, погибать в погребе или в доме, ведь и в погреб могла попасть бомба.

Вот что рассказали мне спасшиеся из-под разорвавшейся над их головами бомбы Еленочка и ее друзья: Розен, Степанова, Щетинина и Иващенко. Все они, как и обычно во время налетов неприятеля, стояли в узком коридоре, между каменными стенами этого коридора. «Я захотела взять из своего комода носовой платок и уже возвращалась с ним обратно, как была ошеломлена ударом по голове. Когда я пришла в себя, – рассказывала Елена, – я стала звать на помощь, потому что со всех сторон была окружена каким-то мусором и обломками». Ни она, ни стоявшие в коридоре не слышали воя летящей бомбы, которая разрушила дом над их головами.

Фото 72. Дом в Казарменном пер., 4 (ныне пер. Некрасова), где провела тетя Маня свои последние месяцы жизни в Одессе вместе с Еленой Ивановной Риль у Екатерины Сергеевны Иловайской (Сомовой).

Фото 73. Интерьеры квартиры в Казарменном

Фото 74. Интерьеры квартиры в Казарменном

Объясняется это тем, что бомба движется быстрее того звука, который сопровождает ее полет: они услышали только взрыв бомбы и треск падающего на них здания. Они чуть не задохнулись от засыпавшей их мельчайшей пыли, но узкий коридор сдержал упавшие на него балки, камни и пр. Когда треск прекратился, стоящим в коридоре удалось пройти к уцелевшему окну и вылезти наружу. Тут они разбежались кто куда. Однако двое из них укрылись тут же под каким-то навесом. Бомбежка продолжалась. Было так страшно, что эти две снова влезли в окно и снова спрятались в спасший их коридор. Отсюда они услышали голос Елены: «Помогите, помогите!» Тем временем часть той молодежи, которая составляла отряды помощи, проходила перед окном. Они позвали их, и те, разрубив топором заслонявшую им путь фанеру, вывели Елену из ее заключения и отвели ее на санитарный пункт, откуда она под утро и была доставлена в больницу. Но как могла уцелеть еще не вышедшая из своей комнаты Елена, когда вся эта комната была погребена свалившимися на нее двумя этажами здания? Ответ на это получился лишь долгое время спустя. Властями были образованы рабочие бригады, в обязанности которых было разбирать до основания разрушенные постройки. Чуть ли не целый месяц я наблюдала за их работой, в ожидании момента, когда они, дойдя до нижнего этажа, начнут сдавать мне найденные на самом низу уцелевшие вещи: например, белье, лежавшее в сплющенном комоде, или платья, тоже находящиеся скомканными на дне стоявших когда-то шкапов. Вот тут-то и выяснилось, что жизнь Еленочки была сохранена прочностью так называемого красного дерева, из которого в старые времена часто делали всевозможную мебель. В ее комнате стоял буфетный шкап из красного дерева для посуды. Как обыкновенно, эти буфетные шкапы состоят из двух частей, поставленных друг на друга. Воздушная волна разорвавшейся бомбы была так сильна, что отбросила верхнюю часть буфета на некоторое расстояние, еще до падения остальной постройки. Между этими двумя частями и лежала Елена Ивановна. Красное дерево выдержало на себе вес двух этажей. Когда разбиравшие дошли до этих частей буфета, то нашли в них все в полной целости, даже неразбитые тарелки и стаканы.

Сколь долго длилось это время, когда каждый чувствовал себя на краю могилы, сказать не могу.

Наконец немцы вместе с румынами вошли в город. Бомбежка прекратилась, и все приютившиеся у добрых Гречиных разъехались в разные стороны. Благодаря бегству богатых евреев, квартирный вопрос потерял свою остроту. Поблагодарив наших милых временных хозяев, мы с Еленой переехали сначала в опустевшую после смерти Ольги Егоровны ее комнату, а потом, подчиняясь требованию румынских властей очистить Черноморскую улицу, как прибрежную полосу, перебрались к Екатерине Сергеевне (См. примеч. 37) в Казарменный переулок. Сама Екатерина Сергеевна вернулась к себе с той дачи, куда Любочка устроила ее у своей знакомой на время бомбежки.

47. Немецко-румынская оккупация

После взятия Одессы германское командование взяло на себя военное управление городом, а румынам предоставило гражданское. Пришлось нам, обывателям, познакомиться и с румынской добротой, и с неимоверным взяточничеством, царящим среди них. Первым делом они открыли бесплатные столовые при каждой церкви и при городском управлении, а отдельные румыны щедро одаривали всякого, казавшегося им бедняком. Незадолго до их приезда градом в Одессе были выбиты стекла в окнах. Знакомый Екатерины Сергеевны, старый стекольщик, нес ей пешком несколько больших тяжелых для него стекол. Встретившая его румынка не задумываясь сунула ему в руку пять рублей. Занялись румыны и выдачей пенсий старым людям. Екатерина Сергеевна выхлопотала пенсию и себе и многим другим, в том числе и Елене Ивановне.

Но вот картинки и другого характера. День входа румынских войск в город. Простая русская женщина, жившая в нашем дворе, пришла ко мне и делится своими впечатлениями: «Пригласила я, – говорит, – четырех солдатиков и угощаю их: сварила чаю, поставила на стол сахарницу с кусковым сахаром, отвернулась и наливаю чай около своей плиты; подаю им, а сахарница пустая. И мне пришлось им сахар самой по стаканам раскладывать; мне так стыдно было, так стыдно!»

Зашла я как-то к моим знакомым, жившим на даче; при мне пришел туда румынский офицер, чтобы познакомиться с помещением или с живущими в нем, и вдруг я вижу, что стоящие на столе часики исчезают в его кармане. Мужчины уже не ходили по городу с часами на руках: встречные румыныпобедители тут же на улице останавливали их и отбирали часы, делая это совершенно открыто. Как я узнала потом, по-румынски война называется «разбой» (в румынском языке очень много славянских слов).

Случилось мне принять участие в судьбе молодого человека, жившего в нашем доме, которого обвинили в сокрытии оружия. Он, 19-летний, и не думал скрывать его; он просто видел, что на чердаке дома лежит какое-то старое ружье; он совсем и не предполагал и не думал, что это его долг идти доносить об этом кому бы то ни было. Он был арестован. Я имела случай говорить о нем с одним из власть имущих румынских генералов. Генерал обещал его оправдать и, к моему удивлению, прибавил: «Имейте в виду, что его освобождение не будет вам стоить ни копейки». Молодой человек был оправдан; но после оправдания просидел взаперти до тех пор, пока его невесте не удалось внести кому-то те восемьдесят рублей золотом, которыми она в то время располагала. Таковы были румыны. А немцы? Как я уже говорила, при появлении слухов, которые достигали нас гораздо раньше наступающей армии, все мало-мальски обеспеченные евреи ушли на восток. Осталась одна беднота и те наивные, которые считали, что страшные слухи, идущие с запада, не могут быть реальны. Да и трудно было в XX веке верить в реальность того, что происходило в Европе.

Однако вот факты, происходившие в Одессе, за достоверность которых я могу ручаться.

1. В день взятия Одессы в зале, где было собрание немецкого командования, взорвалась бомба. По-видимому, она была подложена уходящими большевиками. Были раненые и убитые. Немцы сейчас же выпустили приказ:

«За каждого убитого или раненого будет повешено столько-то евреев» (я не помню теперь, сколько именно) и исполнили это на одной из одесских площадей. Забирали жертв без разбора и следствия: лишь бы восполнить число. Попадались и молодые, и старики. Русская жена одного старого еврея (знакомая Гречиных) бросилась к немецким властям, надеясь спасти мужа. Ей удалось избавить его от петли: они не повесили его, а расстреляли.

2. Бывшая уборщица Ольги Егоровны не могла простить немцам того ужаса, о котором она мне рассказала. Она убирала так же, как у Ольги Егоровны, комнату одной одинокой полусумасшедшей старухи-еврейки. Войдя к ней, она нашла ее мертвой, лежащей на полу в луже крови, с перерезанным горлом; или, как она говорила, с отрубленной головой. Это было, очевидно, дело рук любителя.

3. Спустя некоторое время после оккупации, в какой-то зимний, очень морозный день, всем жителям еврейского происхождения было приказано явиться в отведенное им помещение. Не явившимся, а также тем, кто решится укрыть их у себя, был объявлен смертный приговор. Одесса уже знала, что немец неумолим. На следующее утро я наткнулась на замерзшую молодую женщину, лежащую у ворот какого-то дома. Я перешла скорее на другую сторону улицы; а там шла мне навстречу девочка лет четырнадцати, собиравшаяся переходить улицу. «Не переходите туда. Там лежит мертвая». – «Да, я знаю: это еврейка с нашего двора». Иду дальше, а в сугробе снега застрявший и окоченевший уже в эту ночь мертвый старик-еврей, не лежит, а как-то стоит: видны были голова и плечи. Согнанных в место ареста евреев выселили впоследствии в так называемое «гетто». Они рассказывали, что в первые дни ареста их спасли от голода простые русские женщины: в каждом дворе их прежнего жилья нашлась добрая душа, ежедневно приносившая им пищу.

48. Моя жизнь под немцами и румынами

Жизнь города постепенно входила в новую колею. Появился базар. Открылась свободная торговля, явилась немецкая карточная система, хлеба и некоторых продуктов по-прежнему было мало: они продавались по карточкам. По карточкам шел и керосин, столь необходимый для варки пищи на примусах и керосинках. Всем лицам немецкого происхождения было предложено заявить о таковом. Эти лица стали получать больше хлеба и больше керосина по сравнению с остальными жителями. Это соблазнило и меня и мою Еленочку записаться в немцы. Чечевичная похлебка, на которую мы променяли нашу «русскость», не была очень жирна, но впоследствии, при отступлении немцев, этот немецкий паспорт сыграл роль в моей судьбе.

Фото 75. Любовь Богдановна Аверкиева (Любочка) и Елена Риль (Еленочка). Одесса

Поселившись на Казарменном переулке, то есть в центре города, я возобновила мои частные уроки. Между прочим, одна из моих бывших учениц по математике, замужняя женщина, которой для поступления на службу при большевиках необходимо было сдать какой-то экзамен по алгебре, встретила меня на улице и захотела брать у меня на этот раз уроки немецкого языка. Не знаю сама, чем объяснить тот факт, что, давая уроки такой сухой науки, как математика, я уже с третьего урока чувствовала какую-то сердечную близость к ученику или ученице. Они почему-то мне становились милы, в этом моем чувстве было что-то материнское. Они же платили мне, сплошь и рядом, гораздо большей любовью. Так случилось и с встреченной мной ученицей, Лидией Ефимовной Малаховой. Сколько я ни уверяла ее, что весьма плохо знаю немецкий язык, она и слышать не хотела о каких-нибудь других преподавательницах. «Вы можете объясняться с немцем: мне больше ничего не надо».

Ученица она была весьма толковая. Благодаря ей, я и сама очень многому научилась в том языке, который я ей преподавала. Каждый мой урок длился два часа: один час до обеда за деньги, другой – после обеда за обед, который я съедала у них.

Тут я познакомилась и с ее мужем, и с ее матерью, теперь уже покойной, которую я очень оценила. Это время было началом наших приятельских отношений. Это она, Лидия Ефимовна (я позже стала называть ее Лидой), подвигала меня писать мои воспоминания. Сейчас в эмиграции она состоит со мной в непрерывной дружеской переписке.

Теперь расскажу вам и о втором друге, которого я приобрела на восьмом десятке лет моей жизни.

Возвращаюсь я как-то под вечер домой, то есть к Екатерине Сергеевне Иловайской, и вижу, у нее сидит какой-то незнакомый человек. Первое впечатление: человек нервный, без сомнения много в жизни перенесший, застенчивый; иногда, когда говорит он о чем-то невеселом, по лицу его пробегает саркастическая улыбка; а, иногда, смотря по теме разговора, появляется, как бы против его воли, улыбка добрая, ласковая, но какая-то беспомощная. Застенчивость его выразилась, между прочим, в том, что, привезя нам громадный пакет сливочного масла, он так и не решился обмолвиться об этом: после его ухода мы обнаружили этот пакет на столике при входе в комнату.

Звали его Владимир Петрович Поповский. Он был бессарабским помещиком. Приехал он ко мне от имени сестры моей, Эльветы Родзянко. Считая себя большим другом семьи, он хотел быть мне чем-либо полезным. Я подумала было, что он благодарен за что-то сестре моей, что она где-то его от чего-то спасла. Но оказалось, что он просто, познакомившись с ней и с окружавшей ее большой семьей, был поражен их неиссякаемой энергией, оптимизмом, радушием и привязался к ним всей душой.

Он принадлежал к тем людям, для которых всякий встреченный им на жизненном пути классифицируется, как герой детских рассказов, либо в гадких, либо в хороших. Семья сестры попала в разряд хороших, и это уже навсегда.

Помню я, как моя сестра Ольга, только что вышедшая за Яшу Куломзина, ободряла какого-то его застенчивого молодого родственника, который должен был (по этикетам того времени) нанести визит незнакомой ему семье моей матери. «Не бойтесь им помешать, – говорила она, – идите храбро; они наверно обрадуются вам. Вы знаете таких старушек, которые любят собачек, какая бы это собачка ни была? Так вот мои так же любят людей, так же радуются всякому человеку». Вероятное именно это отношение нашей семьи к человеку подкупило Поповского, одинокого, застенчивого, разочарованного в жизни пессимиста.

Интересно и приятно было и мне и Екатерине Сергеевне разговаривать с живым человеком, приехавшим из того мира, от которого мы были отгорожены так долго знаменитым железным занавесом. Желая быть мне полезным, он посоветовал мне раздобыть в архивах бывших одесских нотариусов копию купчей, дающей нам право на владение той полосой земли, на которой были построены наши приморские дачи.

В следующий свой приезд в Одессу он выхлопотал для меня право получать на табачной фабрике определенное количество папирос и продавать их в киоске, специально для этого поставленном им на одном из бойких углов двух главных одесских улиц, и дал мне оборотный капитал.

Дело могло быть, конечно, доходным: не успевала я появляться в окошечке киоска, как передо мной вырастала длиннейшая очередь и товар расходился без остатка в какой-нибудь час времени. Беда была в том, что табачная фабрика была при последнем издыхании. Получала я свою порцию все реже и реже, пока эта забава совсем не прекратилась. Тогда, с разрешения Поповского, я стала в этой будке торговать купленными на базаре фруктами, бубликами, булочками, колбасой, сельтерской и содовой водой и даже бутылками пива.

Война тем временем продолжалась. Фронт удалялся на восток. Одесса стала глубоким тылом. Жизнь принимала мирные формы. Стала в Одессе издаваться газета «Молва». Познакомилась с Екатериной Сергеевной некая Набок-Василькова, которая сотрудничала в этой газете своими мелкими, часто очень милыми рассказами. Слушая как-то мои рассказы о том или другом событии моей жизни, она предложила мне написать что-либо для газеты. Я избрала темой похороны отца Ионы Атаманского (см. гл. 40). Статью приняли, и не только она была напечатана, но меня просили разрешения прочесть ее по радио. Я вызвалась читать ее лично. Когда я пошла в редакцию за гонораром, меня там спросили, заплатить ли мне за один рассказ или включить меня в сотрудницы газеты. Отказываясь от последнего, я сказала: я не могу сотрудничать, у меня нет больше никаких тем, и получила ответ: «Тема не важна, у вас слог есть». До сих пор горжусь этой оценкой.

Моя личная жизнь протекала теперь не только в сидении в киоске за денежным ящиком да кое-какими уроками: из «недорезанной буржуйки», как метко назвала Тэффи всех уцелевших после прихода коммунистов, я снова обратилась в «знатную особу» и, как немецкой баронессе, мне стало легко хлопотать за тех или иных обижаемых; иногда приходилось и лжесвидетельствовать о каком-нибудь еврее, уверяя, что его родители давно уже были православными.

Мы, русские, часто обвиняем поляков и евреев в лживости, в неискренности. Я лгала и при советской власти, и при румыно-германской. Я и в Америку попала по несколько измененной своей биографии. Не будучи лживой по натуре, я легко научилась этому искусству. Если бы такое обучение длилось веками и веками, то и мои потомки стали бы лживыми и неискренними. Поляков мы обвиняем в их преувеличенной любезности. Известен анекдот о двух извиняющихся друг перед другом поляках: первый говорит обычную форму извинения: «падам до ног», на что второй ответствует: «я юш лежам». Про еврея рассказывают, что составляя документ о годах сына, он все не знал, записать ли его день рождения годом раньше или годом позже действительного. Когда ему предложили записать верный год, он с удивлением спросил: «А разве можно?» Надо всегда принимать во внимание историю народа и вместо того, чтобы обвинять, преклоняться перед тем, что, несмотря на свою злую судьбу, эти народности сохранили свою самобытность.

А война шла и шла, немцы наступали и наступали. Но всему бывает конец. Ленинграда они не взяли, Москвою не овладели; от Сталинграда побежали, спешно взорвав мост через Волгу. О последнем я узнала от брата Вали, который едва проскочил через этот мост. Он был прикомандирован к этой немецкой части, как опытный инженер путей сообщения. Я об этом не знала, но вдруг, самым нежданным образом он появился вечером среди нас, то есть у Кати Иловайской, Еленочки и меня, в Казарменном переулке. Сидел он у нас недолго, но как счастливы были мы все, что судьба дала нам возможность повидаться. Рассказывал он нам, как не доходя до Одессы успел побывать в одном из наших имений Киевской губернии, в Ягубце (где после революции был устроен совхоз, то есть государственное советское хозяйство); рассказывал, как мирно разговаривал с крестьянами, понимавшими, что как они, так и он являются игрушкой проходящих над Россией исторических событий.

Валя советовал мне не оставаться во власти Советов, а уходить с немцами или румынами. После его отъезда я сейчас же стала хлопотать об этом. Записала не только себя, но и Елену и Любочку в немецкие списки уезжающих. Катя Иловайская, уже очень немощная и старая, со сломанной шейкой бедра и еле могущая передвигаться по комнате, не решилась присоединиться к эвакуирующимся (хорошо сделала, скажу я, проделавшая это бегство); но мне было тяжело, что Еленочка, поддержанная Любочкой, ни за что не хотела двигаться с места. Мне удалось за три дня до своего отъезда, то есть до вступления в Одессу коммунистов, продать мою будку моей компаньонке, купить машинку для вязания чулок и дать эту машинку, а также часть денег Любочке. Ей же я поручила мою старенькую Еленочку. Я знала, на какие добрые, самоотверженные и любящие руки я ее оставляю. Елена могла безопасно оставаться у большевиков: она предусмотрительно не сдала немцам своего русского паспорта.

49. Мое бегство из России и эмиграция

Из канцелярии Эс-Эс я ждала извещения о времени эвакуации. В одно прекрасное утро я вижу, что жившая через улицу немка спешно выезжает со всем своим скарбом. Я бросилась в канцелярию, где я была записана. Там никого уже не было, она была закрыта. Я с места бегу в немецкий Вермахт – Главное Военное Управление, рассказываю о случившемся и спрашиваю, что мне делать. В результате на следующий день, в шесть часов утра, мне дали знать, чтобы к девяти часам утра я была с моими вещами в помещении такой-то немецкой школы. Когда я туда явилась, уехавшая вся канцелярия была там: их, оказывается, вернули с дороги.

Нетрудно мне было быстро уложиться; я брала только необходимые мне вещи; оставляя родину и близких, я не чувствовала никакой потребности брать какие-либо «вещицы на память»; грустно мне было расставаться со своими близкими. Расставаться надолго? Быть может, навсегда? Увы, последнее оказалось действительностью.

Школа, куда я пришла, оказалась переполненной. В ней мы, беженцы, просидели на своих мешках еще целые сутки. Условия были ужасные: достаточно сказать, что канализация испортилась, и я рада была, что у меня с собой были калоши.

Первый отрезок пути мы сделали в полузакрытой грузовой машине, набитой народом и вещами до отказа. Немцы советовали беженцам брать с собой как можно больше съедобных продуктов и таких вещей, которые могли быть в дороге обменены на продукты. Меня, из уважения к годам, ввели в машину первой, и я оказалась в самой глубине под крышей. Ехали мы без остановки, не вылезая целый день. В пути от неподвижности и недостатка воздуха у меня стало темнеть в глазах. Я просила пропустить меня к задней, открытой части машины. Как мне ни было совестно, но мне пришлось двигаться туда, наступая на ноги и чуть ли не на колени моих бедных спутников. Посторониться никто не мог. Доехали до Аккермана к вечеру. Через Днестр перевезли нас на пароме. В первую же ночь нашего туда приезда Аккерман подвергся бомбежке летевших нам вслед советских аэропланов.

В Аккермане мы застряли на довольно долгое время. Весь железнодорожный состав увозил воинские части, а также и румын. Я лично находилась в числе 200 семейств (большая часть из них были одесские колонисты). Помещены мы были вповалку в зале какого-то кино. Там были и стулья, всякий устраивался, как мог. Боясь духоты, я выбрала место близ выходной двери и была наказана: в продолжение двух недель, которые мы провели в этом помещении, человек сто из этих семей пользовались каждую ночь этой дверью, а так как у меня очень чуткий сон, то хлопанье двери сильно мешало мне спать.

Налеты на Аккерман становились все чаще и чаще, а отправка в тыл дальше все еще не налаживалась. Вопрос с питанием (надо отдать немцам справедливость) был налажен вполне хорошо. Все чувствовали, что надо двигаться дальше. На все запросы командование добросовестно отвечало:

«Sein Sie ruhig» (Будьте покойны). Но публика волновалась. Я и мои соседи, интеллигентные горожане немецкого происхождения, стали замечать, что дюжие молодые колонисты, взвалив на плечи весь свой скарб, исчезали со всей семьей куда-то и не возвращались. Оказалось, что можно было отъезжать в глубокий немецкий тыл, пользуясь военными машинами, подвозящими оружие к фронту и возвращавшимися обратно порожняком. Я была среди старух и женщин, был с нами только один мужчина. Ему удалось достать повозку под вещи, и мы двинулись пешком к большому военному тракту. Там сели мы в машины и двинулись в глубь страны.

Фото 76. Мария Федоровна Мейендорф во время скитаний после отъезда из СССР и до прибытия во Францию

Это было весной. Как раз на Пасху (нового стиля) мы остановились в болгарской деревне и отдыхали там несколько дней. Гостеприимные болгарки угощали нас крашеными яйцами, сладкими булками и пр. Погода была хорошая. Мы успели и помыться и переодеться и затем снова двинулись в дальнейший путь. Иногда взявшие нас машины высаживали нас, потому что ехали дальше не по нашему пути, и мы опять сидели у дороги в ожидании попутных. Каждая машина забирала только несколько человек. Меня приняли в свою компанию три женщины: одна из них – вдова моего одесского знакомого, другая – ее сестра, третья – взрослая дочь этой сестры. Как назло, проезжавшая серия машин забирала только по три человека. Я советовала моим спутницам покинуть меня и ехать дальше, убеждая, что меня одну всякий повезет, но молодая моя спутница энергично запротестовала, ушла от нас куда-то в сторону и вернулась с машиной, которая забрала нас всех четырех. Это было больше чем мило с ее стороны и оставило во мне чувство благодарности до сего дня.

Я проделала с ними весь путь до Галаца (порт в Румынии, на берегу Дуная). Пребывание в Галаце – одно из самых тяжелых воспоминаний этого длительного кочевья. Приготовленные для беженцев громадные бараки были расположены между портом на Дунае и станцией железной дороги. Когда Галац подвергся неприятельской бомбардировке, мы оказались в центре прицела. В первую же страшную ночь из четырех тысяч беженцев, собранных в этом месте, было убито сто человек, не считая раненых. Бомбы налетали по ночам. Днем можно было быть спокойными. Беженская организация сейчас же приняла меры для нашего спасения. Нас стали на ночь развозить по окрестным селам, а днем привозить обратно, чтобы обслуживать едой. При наступлении вечера машины забирали в первую очередь семьи, обремененные детьми. Мы, остальные, со страхом глядели на восток и на запад, кто появится раньше – несущие с собою смерть аэропланы или возвращающиеся за нами машины.

Ночевали мы редко во внутренности хат. Где было этим маленьким румынским деревушкам вместить четыре тысячи человек! К счастью, в этой местности крыши выступают далеко от стен дома; добрые хозяева выносили нам подушки, устраивали нас головами к стене, и только ноги наши были под открытым небом. Я обувалась на ночь в теплые высокие валенки. Раз я проснулась с валенками, полными воды: ночью прошел проливной дождь, которого я не заметила. Хорошо, что со мной не было ни Кати Иловайской, ни Еленочки: обеим им уже перевалило за восемьдесят.

Бараки для беженцев были приспособлены только для транзита, а не для жилья. Пол устлан соломой. Барак – человек на сто и больше. Мужчины и женщины, семьи с детьми – все в одном бараке. Уборных с водой и возможностью помыться нет. Раздеться, переменить белье негде. Можно так провести сутки, другие, но мы опять застряли. И опять потребовалась личная инициатива каждого, кто хотел двинуться дальше. К моим трем спутницам присоединилась еще немецкая семья одесских горожан: бабушка, мать, ее семилетняя девочка, какая-то сирота лет десяти, сестра бабушки и две сестры матери – всего семь человек. Воспользовавшись, как тогда приходилось, какими-то военными машинами, мы добрались до Венгрии. Там, в прелестном городке Диец, новая остановка. Этот раз условия жизни нашей были идеальны.

Нас поселили в одном из опустевших домиков несчастных выселенных евреев. В этом же городе основалась одна из военных частей эсэс. Все взрослые работоспособные женщины нашей компании поступили кто в кухарки, кто в уборщицы, а кто и в канцелярию при этой части. Дома оставались бабушка, две девочки и я. Только тут, после долгих усилий, удалось мне избавиться от насекомых, приобретенных на той мягкой, якобы чистой соломе, которая служила нам ложем в Галаце. Прожили мы в этом мирном городке чуть ли не целый месяц. Никаких бомб, никаких тревог, никаких сильных ощущений, и я чудесно отдохнула от всех бывших путевых переживаний и неудобств.

Настало, однако, время двинуться дальше. Эсэсовская часть уходила. Мои спутницы поехали на Вену, а я присоединилась к теплушке, перевозившей нескольких больных и раненых в Польшу.

Со спутницами своими я рассталась навсегда; мы потеряли друг друга в этом «великом рассеянии», которое называется русской эмиграцией.

Фото 77. Василий Федорович Мейендорф (Валя) с женой Софьей Богдановной Мейендорф. Эстония, 1927

Я стремилась в Польшу потому, что там жила семья моего брата Василия. Их адрес был мне известен: я, еще будучи в Одессе, была с ними в переписке. Ехала я не самостоятельно: меня с лазаретом довезли сначала до Лихманштадта (так назывался в это время польский город Лодзь), а оттуда повезли в Калиш, где я снова попала на солому, на этот раз вполне чистую. Калиш был наш конечный пункт. Я списалась со своей невесткой Соней и уже самостоятельно поехала к ней. Она жила со своей дочерью Маюкой и ее тремя детьми в конфискованном польском имении, которое немцы дали Маюкиному мужу, Осецкому, во временное управление. Сейчас его уже там не было: он был мобилизован в армию, а имением ведал управляющий, отчитывавшийся перед немецким командованием.

Соня устроила меня в той хатке, которую они с Валей наняли, чтобы проводить там время его наездов из Вены, где он служил. В остальное время она жила у дочери. Это было летом. У них был свой огородик. Кроме того, они пользовались правом подбирать падающие с фруктовых деревьев плоды (так называемую падалицу), а также собирать почти дико растущую малину (эти продукты не шли в продажу). Этим я занималась по утрам, пока Соня готовила обед. Маюка где-то служила. Это пребывание на лоне природы, в кругу своих близких, оставило во мне очень приятное воспоминание. Однако политические события заставили немцев подумывать о своем отходе на запад. Как всегда, все у них было обдумано заранее: экипажи и лошади были предназначены для тех или иных личностей, населявших эту усадьбу. Мне же, как явившейся после установления плана отступления, места нигде не было. Тогда я решила явиться в находящийся в шести верстах от них старческий дом; меня приняли, как старую, незамужнюю, одинокую женщину. Там я прожила около месяца. Соня, а раза два и посетивший их Валя, заезжали за мной и привозили к себе.

В один прекрасный день страничка моей жизни снова повернулась. Из письма Вали я узнала, что Эльвета и ее семья бежали из Югославии и находятся в Вене. Я написала Эльвете письмо. В ответ получила не только ее и Мишино (Михаил Михайлович Родзянко (1884—1956), муж Эльветы) приглашение переехать к ним, но и приглашение младшей ее дочери Алинки, которую я никогда не видела, и которая и меня не знала.

Фото 78. Елизавета Федоровна (Эльвета) и Михаил Михаилович Родзянко с детьми (Сербия). Гимназист, стоящий за отцом, будущий епископ Василий Родзянко

Я была до глубины души тронута таким ее родственным ко мне отношением. С сестрой Эльветой я рассталась в 1916 году, а теперь шел 1944-й год: мы не виделись с ней двадцать восемь лет.

Я пошла в канцелярию приюта стариков и объявила, что отыскалась в Вене моя родная сестра и я хочу ехать к ней. Они, конечно, ничего не имели против того, чтобы избавиться от лишнего рта, но все же, зная все трудности пути, одна из служащих с беспокойством спросила: «Но как же вы поедете в Вену? Одна?» – «Как одна? – ответила я ей, – мне говорили, что поезда битком набиты народом».

Поезд на Вену проходил мимо нашей станции Кутно утром и вечером приходил в Вену. Я понимала, что, если удастся войти в поезд, то выходить и входить в него во время пути не придется. Поэтому я все свои вещи сдала в багаж, а с собой, перекинув через плечо небольшой мешочек, взяла лишь провизию, крутые яйца, апельсины, тартинки и бутылку с питьем.

По своему уже раз примененному способу я встала около пожилого человека, в котором чувствовала решимость войти в вагон во что бы то ни стало. Оказалось, что он уже третий день стремится к заболевшему в Вене сыну. При подходе поезда я первая схватилась за поручни; он за мной. Площадка была полна народом. Но я видела, что стоявший там передо мной довольно молодой человек не хотел впустить ни одного лишнего человека. Тогда я сказала тому, кто пытался войти вслед за мной: «Пихайте меня со всех сил, не бойтесь меня раздавить». Молодой человек не выдержал нашего двойного натиска, и мы оказались на площадке.

Простояв там часа полтора, мне удалось продвинуться в коридор вагона. Там оказался откидной стулик, которым я и воспользовалась. Я была старая, украшенная сединами женщина, и никто не оспаривал моего места. Окружающие меня мужчины так и простояли на своих ногах до вечера. Я спокойно позавтракала взятой с собой провизией. Вагон состоял из закрытых купе. Там люди, попавшие в поезд с начальной станции, могли сидеть. И вот, среди пути, меня пригласили войти в одно купе. Я убедилась, что беспомощной старухе легче проделать такое путешествие, чем здоровенному мужчине.

Подъезжаем к Вене. Вену уже бомбят. Тот вокзал, к которому должен был подойти поезд, был разбит бомбами, и поезд подходит к другому венскому вокзалу. Там меня, конечно, никто не встречает. Багажную квитанцию я не предъявляю. Выхожу с вокзала на площадь. Трамваи не ходят. Иду пешком, спрашивая встречных ближайший путь к Рембрандт Штрассе. И вот, когда я была уже близ нее, встречный мне говорит: нечего туда идти, вся улица разбита бомбами. Я иду дальше, но не знаю, найду ли я своих живыми или наткнусь на их трупы. Эти последние мои шаги не изгладятся из моей памяти. К счастью, сведения встречного оказались преувеличенными. Большинство домов этой короткой улицы действительно были разрушены, но дом моих уцелел.

Я нашла в квартире сначала Мишу, а потом и Эльвету. С Мишей я рассталась, когда он был толстяком. Теперь передо мной стоял высокий, худой человек с очень красивыми и приятными чертами лица. Я не узнала его, а скорее догадалась, что это он. Сестра Эльвета, которая была в прежнее время ниже меня, теперь оказалась выше. Ее я сейчас же узнала. Это не она выросла, а я, состарившись, стала гораздо ниже. Радость моей встречи с Эльветой описывать не буду. Ее дочка Алинка и мой брат Валя тщетно искали меня в это время на разрушенном вокзале и, конечно, очень обрадовались, найдя меня уже дома.

Будучи еще в Одессе и разговаривая с теми, кто собирался оставаться там и которые уговаривали и меня сделать то же, я говорила: «Я не боюсь, что большевики повесят меня на первом телеграфном столбе, но они смогут снова выселить меня из Одессы и лишить общения с вами, моими друзьями. Если же я уеду в Европу, там я повидаю перед смертью всех моих многочисленных родных». На это практичная и умная моя Елена заметила:

«И что это вы говорите? Ваши родственники раскиданы по всем странам. Так вы и будете кататься от одних к другим?» Казалось, ее замечание было правильным, а между тем моя новая страничка жизни именно и состояла в том, что я повидала почти всех моих близких.

Начала с брата Вали и его семьи. От него попала в Вену к сестре Эльвете. В Вене жили в это время моя незамужняя двоюродная сестра Сандра, ее брат Люлик со своей семьей, их сестра Тася Муханова (с сыном), их брат Ника с женой и дочерью. К Эльвете вскоре приехала ее дочь Анна Черткова со своими детьми. Живя у Эльветы, я письменно связалась с племянником Котиком Сомовым. Он и его больная жена звали меня к себе в Штутгарт. Я поехала к нему; его жену Ирину уже не застала в живых. Когда-то давно в Кисловодске я видела ее шестилетней девочкой.

Фото 79. Ирина Дмитриевна Сомова (урожд. Лёвшина) с сыном Николушкой. Конец 1930-х

Приехала я к Котику за несколько времени до падения Гитлера. Котик, увы, служил переводчиком у немцев. Застала я его в тяжелом горе после смерти жены. Познакомилась и с его десятилетним сыном Николушкой, который заочно был записан моим крестником. Я жила с ними за городом. Отец ежедневно отправлялся в Штутгарт на службу. Вскоре и тут мы попали в прифронтовую полосу: над нами стали летать французские бомбы. Я забыла сказать, что месяц, проведенный в Вене, мы только то и делали, что спускались в подвальный этаж или бегали в хорошо оборудованные бункеры. (Дочь Анны Чертковой, Александра, которой тогда было лет 10, вспоминала, как тетя Маня вела их, детей, за руки в бункер, и как они себя чувствовали рядом с ней в полной безопасности, удивляясь всеобщей панике, царившей вокруг. Комментарий Е. Муравьевой). Как-то я в Вене повредила и без того больную свою ногу, и пришлось мне пользоваться костылями, на которых я медленно, важно и степенно шествовала в бункер, обгоняемая туда же бегущей публикой.

Котик относился к тревогам и бомбам с полным спокойствием.

«Я – христианин и офицер. Оба звания обязывают меня спокойно смотреть в глаза смерти».

В один из приездов из города он сообщил нам, что его сняли с должности переводчика и мобилизовали в войсковую часть, защищавшую город Штутгарт, и что завтра он приедет, чтобы посадить нас в поезд, который нас отвезет в тыл, как семью служащего. Так он и сделал. При этом он уговорил меня и маленькие, и большие вещи отдать в багаж, чтобы не быть обремененными в дороге. Когда чемоданы уже были заперты, я осмотрела опустошенные шкапы и найденные там мною такие предметы, как клубки шерсти, новые Иринины перчатки (они до сих пор, как она утверждает, хранятся у дочери Николушки Ирины Сомовой в Австралии. Прим. Е. Муравьевой) и пр., сунула в свою дорожную сумку с провизией. Расставшись с Котиком на неопределенное время, мы с Николой отправились в поезде, как нам сказали, в Зингмаринен. По дороге около леса, из опасения обстрела поезда, всем едущим было предложено выйти и углубиться в лес. Затем нас снова повезли дальше. Снова остановились на какой-то маленькой станции, и снова предложили выйти из вагонов. Я думала, что это такая же процедура. Будучи глухой, я не сразу дослышала, что нас решили поселить в этой деревушке, и, когда Николушка побежал, чтобы ему выдали наш багаж, то поезд уже тронулся, и ему сказали: «Sein Sie ruhig! (Будьте спокойны) Ваш багаж будет вам возвращен, когда поезд двинется в обратном направлении».

Только мы его и видели! Поехать за багажом, взявши Николу с собой, было рискованно из-за обстрела поездов. Поехать одной и рисковать оставить Николушку на чужих руках – еще хуже. Писала в 3ингмаринен письма: никакого результата, пока не добилась такого сведения: Зингмаринен взят французами. Все вещи на станции ими конфискованы и благородно розданы населению. У меня на руках оставалось 200 марок, данных мне Котиком на дорогу. Пишу Котику в Штутгарт; даю свой адрес, ответа никакого. Пишу на адрес дачки, в которой мы жили; ответа никакого. Пишу на адрес учреждения, где он служил переводчиком; ответа никакого. Я написала восемь писем. Проходит почти два месяца. Жив ли Котик? Не убит ли во время последних стычек? Наконец и наша деревушка завоевана французами. Я решаюсь через французского солдата написать матери жены Котика Ирины, Наташе Левшиной, как быть с ее внуком? И вдруг является на велосипеде сам Котик! Одно из моих восьми писем дошло-таки до него, и он моментально, сделав верст 60 на велосипеде, одолженном ему его новым начальством, где он принял какую-то службу, оказался в наших объятиях. Он переночевал у нас и обещал найти нам помещение в том городе, где он обосновался, в Равенсбурге, приехать за нами и перевезти нас к себе.

У меня отлегло от сердца. Он снабдил меня снова кое-какими деньгами. Ждем неделю. Ничего и никого. Пишу по его адресу. Ответа нет.

Хозяйка дома, в котором мы живем, собирается по какому-то своему делу в Равенсбург. Я даю ей адрес князя Друцкого, жителя той же гостиницы, где квартировал Котик, и о котором Котик отзывался как об очень милом человеке, прошу ее взять с собой и Николушку. С тревогой жду их возвращения. Котик служил переводчиком у немцев, надо было скрывать это от французов: что будет, если это узнается? Увы! Это узналось. Вернувшаяся хозяйка мне все рассказала со слов кн. Друцкого. Котик был арестован и находился в тюрьме.

Оставив Николушку на попечение хозяйки, мчусь в Равенсбург. Добиваюсь начальника тюрьмы. Фамилия – Миллер и физиономия еврейская. Час от часу не легче! Прошу свидания – не дает. Объясняю, что у меня на руках малолетний сын заключенного, что я должна спросить отца, отвезти ли мальчика в Париж к бабушке? Разрешает написать письмо. Бедный Котик соглашается отправить Николушку к бабушке. Тем временем получаю разрешение давать Котику еженедельную передачу белья. Получаю также разрешение занять запечатанную его комнату в гостинице. Еду за Николушкой, перевожу его.

Со мной знакомится одна из служащих тюремной канцелярии. Через нее узнаю, что и французское тюремное начальство пользуется Котиком как переводчиком. Как потом мне рассказывал Котик, отношение к нему многих служащих становилось все мягче и мягче. И, наконец, именно служащие дают мне негласное свидание с ним: я принесла ему передачу; она дается в коридоре; за столиком какой-то чиновник получает ее. Направо, по эту сторону, где я стою, дверь в канцелярию. Чиновник тихонько говорит мне: «Останьтесь здесь дольше, ваш племянник по окончании работы выйдет через эту дверь. Я вам дам возможность поговорить с ним». Я готова была броситься на шею этому человеку и расцеловать его! В следующий раз ближайшее начальство Котика дало мне возможность поговорить с ним в отдельной комнате в присутствии какого-то француза. Но ведь мы говорим по-русски. Тут Котик рассказал мне, как чуть ли не сам начальник тюрьмы стал избивать его во время ареста, сначала кулаками по лицу, потом, схватив его за горло, стал его затылком бить о каменную стену; рассказал также, как стоящий рядом остановил его: «Pas si fort! (Не так сильно). Я этого для себя приберегаю!»

Рассказал мне Котик, что среди заключенных были люди верующие, которые вечером собирались в кружок и молились, как он молча к ним присоединился; как тот, который хотел заняться его, Котика, избиением, по какому-то случаю сам попал в число заключенных и сильно пал духом, как Котику стало его жалко, как он стал его утешать и приводить к вере в Бога. Тут я перебила Котика и спросила: «Быть может, он остановил первого избивателя из жалости к тебе?» – «Нет, – ответил Котик: – он сам мне признался, что действительно хотел выместить на мне всю свою ненависть к немцам».

Котик виделся не только со мной. Я носила передачу вместе с Николушкой, и Котик встретился с нами во дворе тюрьмы и довольно долго мог поговорить с Николкой. Приблизилась зима. Не знаю, сменили ли начальника тюрьмы, но только Котик успел приобрести полное доверие своих телохранителей и мы с Николкой уже получали официальные разрешения на свидания с ним. На Рождество его даже отпустили навестить нас, и с тех пор он стал посещать нас. Его дело еще не было направлено к рассмотрению. Он просто сидел как арестованный по подозрению. Вскоре ему удалось освободиться из тюрьмы, и он уехал из французской зоны оккупации, взяв с собой и Николушку. ([Нам тогда] чудесным образом помог один псковский крестьянин (у меня сейчас выскочила из головы его фамилия). Он вечером пришел к нам в комнату и категорически требовал, чтобы мы уезжали в Американскую Зону. При этом он меня почти не знал и никак не знал всех моих отношений с французами. Когда я в нерешительности сказал, что у меня ведь нет пропуска, он воскликнул: «Вот Вам пропуск!» – и выложил на стол пропуск, который он себе раздобыл. – «Не беспокойтесь я себе другой достану!» Хранящая десница Господня была над нами в это время. Комментарий Н. Н. Сомова).

Я же, дождавшись разрешения переехать в американскую зону, поселилась там в лагере для «ди пи» (Displaced Persons или «перемещенных лиц»), сначала около Фюссена, а потом, вместе со всем фюссенским лагерем, была переселена в лагерь Шлейсгейм, весьма близко от Мюнхена. В Мюнхене жила моя сестра Эльвета с семьей (мужем Мишей, сыном Олегом и дочерью Алинкой). Все насельники американских лагерей для «ди-пи» имели право по своему желанию уезжать и снова возвращаться на свое место. Я пользовалась этим, чтобы навещать своих в Мюнхене. Там же кроме Эльветы жила при русской школе моя двоюродная сестра Теся Лопухина с мужем, тремя дочерьми и двумя сыновьями. Квартирный вопрос в Мюнхене был очень острый. Лопухины помещались в своей большой палатке, раскинутой во дворе школы.

Теся работала в школе в качестве кухарки, ее муж Алеша в качестве швейцара. С наступлением осени начальство школы разрешило им перенести палатку на ту часть чердака, где была повреждена крыша. Редко кому пришлось видеть более оригинальное жилое помещение.

Фото 80. Тетя Маня в лагере для перемещенных лиц

Недалеко от Мюнхена жила у своей племянницы, Мэди Гебзаттель, моя троюродная сестра и друг, Таня Олсуфьева, та самая, которая была со мной в Шадринске, и я так рада была снова с ней свидеться.

Что очень характерно было для русского лагеря (заведующий лагерем был тоже русский), это гостеприимное правило, состоявшее в том, что не только насельники лагеря могли свободно уезжать из него, но могли так же свободно принимать у себя гостей и получать на них бесплатные обеды из лагерной кухни. Число случайно уехавших от обеда насельников лагеря и приехавших гостей уравновешивалось. Таким образом, я не только ездила к своим, но и они навещали меня. С большим удовольствием пользовалась этим Таня Олсуфьева: она жила у племянницы, католички, в старинном замке, в окрестностях которого не было православного храма. У нас же в лагере был отведен под церковь один из больших бараков, притом в этом лагере нашли приют очень много священников, выехавших из Холмской Руси. Служба в церкви была ежедневная. Таня Олсуфьева приезжала ко мне (На самом деле к нам: мы все трое жили тогда в одной половине комнаты. Комментарий Н. Н. Сомова) на целые недели и говела в этом походном храме.

Кормили нас в лагере не очень хорошо, чтобы не сказать плохо. Но я от этого не страдала: меня поддерживали родные, и даже из Канады я получала продуктовые посылки от Федора Куломзина. Как потом оказалось, виноваты в скудости пищи были не американцы, а воровская организация при кухне, которая была в конце концов раскрыта.

Вынужденная бездеятельность лагерников заставляла их разъезжаться во все стороны земного шара. Я получила письмо из Бразилии от обосновавшейся там сестры Катруси, которая звала меня к себе. Я сейчас же записалась в группу желающих ехать в Бразилию, исполнила все формальности, прошла уже всевозможные комиссии – последняя была о состоянии моего здоровья.

Фото 81. Екатерина Федоровна Мейендорф (Катруся) в Бразилии

Вдруг получаю известие о смерти сестры (я уже знала о ее болезни). Конечно, ехать в пустую теперь для меня Бразилию я отказалась. (Опять же ехать должны были мы все трое. Комментарий Н. Н. Сомова). Потерять сестру, о встрече с которой я мечтала эти последние месяцы, было очень тяжело. Но, сравнительно с другими потерями моих сестер и братьев, я пережила этот удар более легко. Объясняю это тем, что я теряла не настоящее (я не виделась с сестрой уже двадцать пять лет), а будущее; а при моем, тогда уже весьма преклонном, возрасте мне казалось, что это будущее будет весьма кратко. Впрочем, сравнительное спокойствие, с которым я приняла это известие, можно объяснить и тем, что на старости лет у человека все чувства притупляются.

Когда мои родственники, жившие во Франции узнали, что я отложила свою поездку в Бразилию, Никита Куломзин пригласил меня приехать к нему в Viroflay (около Парижа) на его полное иждивение. Я с благодарностью приняла это предложение. Во Франции жили в то время со своими семьями, около Парижа, две старшие дочери Эльветы – Анна Черткова и Маша Муравьева. У Никиты жил и его младший брат Ярослав, который написал мне, как он будет рад моему приезду. В Биаррице жила сестра Никиты, Лиленька Ребиндер.

50. Мое пребывание во Франции

Из Германии в Париж я ехала в поезде. Было хоть и тесно, но достаточно удобно. Все мы, то есть «ди-пи», ехавшие в Париж, были поручены некой молодой служащей, которая пеклась о нас в пути. На границе Франции она исполнила за нас все необходимые формальности (наш багаж еще в Германии был проверен при посадке в вагон). Я была самая старая пассажирка, но я не была, однако, самая беспомощная: рядом со мной была совсем бессильная старуха-мать, которую одна ее дочь пересылала в Париж к своей сестре. Когда мы рано утром подъехали в Париже к вокзалу, то узнали, что в городе забастовка и автобусов и метро. Меня однако встретил мой племянник Никита, заплатив, вероятно, втридорога шоферу такси (так назывались городские автомобили, исполнявшие в это время в городах роль извозчиков). (Трогательный анахронизм. Это единственное место в рукописи, где у восьмидесятилетней тети Мани возникла путаница в голове: она спутала своих читателей конца ХХ века со своими ровесниками из России, никогда прежде не слышавшими слова «такси». Читателям надо было бы, напротив, объяснить слово «извозчики». Комментарий Е. Муравьевой). Тут я увидела всю доброту и человеколюбие моего племянника; мою беспомощную соседку никто не встретил, и он сейчас же счел своим долгом протащить ее под руку по вокзалу, посадить со мной в автомобиль, сделав большой крюк по Парижу, сначала сдать ее на руки ее удивленной дочери, а потом уже везти меня дальше к себе, в предместье Парижа около Версаля, в городок Viroflay.

Фото 82. Во Франции у Куломзиных накануне их отъезда в США. В первом ряду крайняя справа – тетя Маня, слева с мальчиком на коленях – Мария Андреевна Сабурова. Стоят в третьем ряду – Никита и Федор Куломзины, в среднем ряду слева – жена Никиты, София Куломзина, урожд. Шидловская

Когда я в 1923 году рассталась с семьей Ольги, Никита был безусым мальчиком. Теперь он был отцом четырех детей и мужем милейшей Сони; она сразу произвела на меня впечатление тех редких людей, в которых не знаешь, чего больше: доброты или ума? После долгих лет пребывания в ее доме моя характеристика сейчас остается та же.

У Никиты жил в это время его младший брат Ярослав, учившийся в соответствующем университете на архитектора, и тетушка его жены, Мария Андреевна Сабурова, старушка на год моложе меня, очень бодрая и подвижная, с которой мы смолоду были в дружеских отношениях, когда и моя и ее семья проживали в Петербурге в последних годах XIX столетия. Если Никита и Соня приняли меня в свою семью и в свои сердца, Маня Сабурова жертвенно приняла меня в свою комнату (другого помещения в их очень маленькой квартире не было), и эту ее услугу я никогда не забуду: с моим приездом она лишилась отдельной комнаты!

Так прошел год. В Париже я застала двух старших дочерей сестры Эльветы. Они были близнецы. Я их знала пятилетними девочками. С одной из них, Анной Чертковой, я возобновила знакомство в Вене, когда она только еще молилась о своем пропавшем без вести муже Сереже. Теперь они жили полные нового счастья, со своими детьми: Володей, Девулькой (Александрой) и новорожденной Маринкой. С ее мужем Сережей я познакомилась, когда он неожиданно появился у нас с Котиком в лагере ди-пи. Ему только что удалось бежать из Румынии. Анна была уже во Франции. Он был еще мирянином. Приехав к Никите, я застала Сережу уже дьяконом. Своего отца, священника, он уже не застал в живых. Отец его скончался, оплакивая своего якобы погибшего сына, чуть ли не накануне того дня, когда до Анны дошло известие, что Сережа жив.

Сестра ее Маша Муравьева и теперь, как и в детстве, была похожа на Анну, как две капли воды. Она жила по другую сторону Парижа, в Enghien-les-Bains. Муж ее Никита был туберкулезный. У них было трое детей: мальчик Сергей и две девочки, Елизавета и Екатерина; третья девочка, Ольга, родилась уже при мне. Я часто ездила их навещать. До Анны было мне близко, и я даже одно время, давала ее дочке Девульке уроки русского языка. До Маши было очень далеко.

Фото 83. Маша Муравьева и Анна Черткова, племянницы тети Мани (старшие дочери Эльветы)

Когда я приехала к Никите и Соне во Францию, они уже подумывали о своем переезде в Америку, и Никита сейчас же записал меня на квоту. (Америка пускала к себе эмигрантов с определенными ограничениями. Лимит впускаемых ежегодно в страну эмигрантов назывался «квота». Мы, дети, росли в это сумбурное послевоенное время в окружении странных непонятных слов, которые использовали взрослые в своих бесконечных разговорах и страстных спорах. Слова «квота», «аффидевит», «юрисдикция» навсегда остались в моей памяти как родные слова из детства, хотя их смысл мне и сейчас не вполне понятен. Прим. Е. Муравьевой). Их квота подоспела раньше моей, и они выехали в конце 1948 года, а я осталась во Франции. Квартиру свою они оставили мне, разрешив переселить туда Анну Черткову. Во Франции было с квартирами очень туго, поэтому, чтобы излишек моей квартиры не был заселен кем-нибудь помимо моей воли, Чертковы въехали в нее моментально: рано утром я поехала провожать уезжавших Куломзиных, а когда я вернулась, Анна уже была там со всей своей семьей и со всеми вещами. Несколько дней спустя Сережа переговорил с хозяйкой дома и переписал квартиру на свое имя. Он дипломатично добровольно добавил что-то к прежней квартирной плате и этим окончательно победил ее сердце.

Фото 84. Мария Михайловна Муравьева с детьми. Слева направо: Сергей, Екатерина (Катюня) и Елизавета (Лизик). 1945—1946

В марте 1949 года переехали из Мюнхена во Францию к Маше Муравьевой Миша и Эльвета Родзянко. Миша стал управлять хором церкви в Медоне. Конец недели они занимали мою комнату в Viroflay, а я на эти дни переезжала на их место к Маше в Enghien-les-Bains. Такой кочевой образ жизни был, конечно, утомителен и им, и мне. Я чувствовала себя немного лишней, и, когда моя племянница Лиленька Ребиндер, дочь Ольги Куломзиной, сестра Никиты, Федора и Ярослава, меня пригласила приехать к ним в Биарриц, я с радостью воспользовалась этим приглашением.

51. Биарриц

Не доезжая одной станции до Биаррица надо было пересесть из прямого поезда, идущего дальше на юг, в маленькую ветку, идущую в Биарриц. Когда я переходила железнодорожную платформу, отделявшую один поезд от другого, я обратила внимание, что перед последним вагоном поезда стояла небольшая группа людей. И вдруг эта группа двинулась как один человек в моем направлении. Тут только я догадалась, что это мои будущие хозяева всей семьей выехали мне навстречу. Из этой группы в девять человек (Лиленьки, ее мужа и семерых детей) меня знала одна только Лиленька. Ей было восемь лет, когда мы с ней расстались. Остальные меня не знали и были влекомы исключительно чувством родства; это чувство заставило бежавших впереди детей радостно броситься мне на шею. Таково было мое первое знакомство с это большой, дружной семьей.

Жили они в нижнем помещении великолепного русского храма. Мой приезд к Лиленьке совпал с концом Великого поста. Биарриц в это время года продолжает еще свой мертвый зимний сезон. Православных в городе нет, но службы совершаются и в большие и в малые праздники без исключения. Есть псаломщик, есть и служитель, а хор представлен Лиленькой и ее музыкальными детьми. Сильное впечатление производило пение трио «Да исправится молитва моя», исполняемое детскими голосами и раздающееся из середины почти пустой церкви. Этим детям двенадцать, десять и восемь лет.

В эти предпасхальные дни у меня было чувство, что я живу в каком-то тихом скромном монастыре. Но это не монастырь, а семья.

Фото 85. Семья Ребиндер в Биаррице, 1939—1940. Во втором ряду священник Александр Ребиндер, крайняя справа его жена Лиленька (Елизавета Яковлевна Куломзина, дочь Ольги, урожд. Мейендорф, и убитого Якова Куломзина) с их детьми

Второе впечатление от Биаррица – океан. Мы живем совсем близко от этой стихии. Пройдешь несколько шагов налево, и перед тобой большой пляж, по которому катятся могучие волны, бурно несущиеся издали и ласково лижущие песок, на котором ты стоишь босиком. Пройдешь направо, и ты оказываешься на более высоком берегу, отделенном от океана прочной бетонной оградой. Не доходя до ограды, те же волны с шумом разбиваются о выступающие из воды скалы и осыпают их брызгами, высоко вздымаясь над ними. Я видела в Одессе во время бури очень большие волны Черного моря. Волны океана, даже и в тихую погоду, раз в шесть больше их: и длиннее и выше, и промежутки между ними во столько же раз шире. Стоишь, смотришь и не можешь насмотреться на это непрекращающееся ритмическое движение. Невольно вспомнятся стихи Тютчева:

Дума за думой, волна за волной

Два проявленья стихии одной:

В сердце ли тесном, в безбрежном ли море,

Здесь в заключении, там на просторе

Тот же все вечный прибой и отбой,

Тот же все призрак тревожно пустой.

Океан для Биаррица – это запад. Каждый вечер можно любоваться самыми разнообразными расцветками неба и моря при закате солнца. Долго я не могла насытиться красотами этого лежащего передо мной движущегося водяного пространства. Наконец стала привыкать к нему. И вспомнилось мне наше любимое Черное море. Я начала сравнивать их и вдруг поняла, что моей душе Черное море говорит больше, чем величественный океан!

За время моего пребывания (четырехлетнего) во Франции я три раза побывала в Биаррице: весной, зимой и летом. В три различных времени года я любовалась океаном и ни разу не видела его спокойным: все те же громадные волны, все то же непрерываемое волнение. А одесское море? Как часто оно затихает в безветренную летнюю погоду. Как гладь его напоминает гладь озера или пруда! Я видела отражающуюся в нем не только луну, но и звезды. Во время фосфоресценции можно было, купаясь ночью, видеть фосфорический след уплывающей спугнутой тобой рыбки. Перед тобой море, как бы заснувшее. Если днем по его застывшей поверхности пробежит ветерок, то, в зависимости от направления ветра, оно покроется серебряной светлой рябью или рябью черной, как чернила. Тогда вспоминаешь его название – Черного моря. Каждый раз, как ты подойдешь к нему, оно другое, чем вчера!

Я уже говорила о том, что берег, где находились наши дачи в Одессе, глядит на восток. И вот наступают дни, когда прямо с востока подымается над горизонтом восходящая полная луна. Она сейчас же бросает светлую дорожку от горизонта до наших ног. Если море бурное – дорога эта широкая, если почти спокойное, то дорожка узенькая. Если в некоторых местах море совсем спокойно, то в этих местах дорожка совсем пропадает. На картинах Айвазовского вы можете видеть все эти различные отражения луны. Мы, жители этого берега, видели его картины наяву. Но главное отличие того берега моря, которым могли любоваться одесситы, от берега биаррицкого моря в том, что последнее не оживлено присутствием человека. Океанские пароходы не заходят в этот залив, и если и виднеются где-то на горизонте, то очень редко; а рыбаки не отваживаются качаться на гребнях его прибрежных волн.

А море около Одессы всегда оживленно. В девятом часу утра колесный старый пароходик «Тургенев» везет публику в Аккерман, а в шестом часу вечера идет обратно. Из одесского порта торговые и пассажирские суда в различные часы дня и вечера направляются в Херсон, в Очаков, в Крым, на Кавказ, в Константинополь и в Румынию. Мелькают вблизи и вдали парусные яхты из одесского яхт-клуба. Но этого мало: все побережье от Одессы до маяка, находящегося за так называемым селением «Большой Фонтан», заселено рыбаками. Они выезжают в море с раннего утра ловить рыбу сетями. К ним присоединяются и любители ловить рыбу удочками. Как часто стоя в саду около дачи мы с братьями и сестрами соревновались, кто больше увидит раскиданных по морю суденышек, и нередко насчитывали их с полсотни, а то и больше. (Сами, конечно, тоже катались на плоскодонках, пользуясь веслами).

Всей этой прелести биаррицкий берег не имеет. Все это вместе взятое, да еще и с прибавлением того, что тогда я была молода, а в Биарриц попала, когда мне было под восемьдесят, позволяет мне храбро утверждать, что океан не затмил мне мою любовь к Черному морю. Ему преподношу я пальму первенства!

Постараюсь теперь описать Лиленьку, как мать такой большой семьи. Старшему, Ксанику, четырнадцать лет, младшему, Николаю, годика два. Все они бегают по большой столовой, вокруг стола и по длинному, широкому коридору, полутемному, идущему посреди дома от передней до черного выхода в сад. Столовая находится по одну его сторону, а по другую – такая же большая комната, как столовая, служит спальней родителям и пятерым детям. Два мальчика, старший четырнадцати лет и с ним восьмилетний Серафим, занимают небольшую комнату около столовой. Такая же комната, рядом со спальней, была отведена гостящей у них матери отца Александра, Екатерине Алексеевне Ребиндер, рожденной Татищевой. С ней был ее семилетний внук Миша, сын сестры отца Александра, Марии Александровны Катуар. В этом же этаже была кухня, она же и ванная комната, а рядом отдельный клозет. Подо всей квартирой находится сухой, светлый полуподвальный этаж. Там помещалась прислуживающая им женщина, а также псаломщик и церковный служитель. Была еще одна комната.

С моим приездом старшего (Ксаника) переселяют вниз. Серафима берут в спальню, на место одной из девочек, четырехлетней Люси (Ольги), а ее устраивают со мной в комнате мальчиков. Отец Александр пользовался всем этим помещением бесплатно. Во Франции существует закон, щедро поддерживающий семьи с большим количеством детей. На каждого ребенка правительство дает вспомоществование, причем на второго больше, чем на первого, на третьего больше, чем на второго, и только с пятого, если не ошибаюсь, размер премии перестает увеличиваться. Эта государственная помощь легла в основу Лиленькиного бюджета. Но приходилось и подрабатывать. О. Александр давал уроки русского и немецкого языков, Лиленька – математики. Кроме того, Лиленька занималась штопажем. Это искусство требует близорукого зрения и большого терпения. Состоит оно в том, что поврежденная часть ткани с помощью ниток этого материала, взятых где-нибудь в стороне, заменяется новой. Эту замену можно увидать только с изнанки. Над этой кропотливой работой Лиленька просиживает много часов.

Часто муж ее подсаживается к ней и читает ей что-нибудь вслух. Его личный рабочий кабинет находится наверху, при церкви. Сидит Лиленька с работой в столовой или в спальне. Дети возятся кругом нее. Они привыкли забавляться самостоятельно и ни с чем к ней не пристают. Она даже не боится оставить работу, выходя из комнаты: им известно, что трогать мамину работу нельзя, и она вполне может им доверять. Наблюдая за жизнью дома, я не слышу ни упреков детям, ни окриков, ни угроз. Между собой они не ссорятся и не дерутся.

Я сначала подумала, что, видимо, они у нее родились такими миролюбивыми. Но однажды в нескольких шагах от нас, взрослых, послышался визг и плач двух младших. Оказалось, что они не только подрались, но один из них вцепился зубами в ручку другого. Это были два мальчика. Одному было четыре года, другому два. Обыкновенно матери считают своим долгом сначала гневно накинуться на обидчика и тогда только принимаются утешать обиженного. Лиленька поступила наоборот: она взяла на руки пострадавшего, целовала его ручку, всячески ласкала его и даже не взглянула на согрешившего; а тот молча смотрел на мать и на братишку. Прошло несколько минут. Плачущий замолк. Тогда мать ласково взглянула на «агрессора» и сказала: «Теперь и ты приди его поцеловать». Тот сейчас же исполнил это и, мало того, побежал к тому месту, где лежала вызвавшая драку игрушка, и принес ее брату. Тогда и обидчик получил горячий поцелуй матери.

А сколько я видела воспитательниц (матерей, теток, бабушек, гувернанток), которые считают священной обязанностью укорить пойманного с поличным, выгнать его из комнаты, нашлепать или побить справедливости ради, не думая о том, что этим они не мирят, а лишь усиливают появившуюся вражду. В христианских семьях надо бороться с языческой мстительностью; если взрослый наказывает обидчика, то обиженный только сильнее чувствует появившуюся в нем злобу. Не только дети, но и взрослые склонны воспринимать чувства окружающих. Если вы входите в комнату, где все смеются, то на вашем лице появится улыбка, хотя вы и не знаете, чем вызван этот смех. Если вы подойдете к плачущим, то вас охватит грусть раньше, чем вы узнаете причину этих слез.

В рассказанном мною случае рассердившийся и укусивший брата заразился материнским состраданием к объекту его злобы и сам пожалел его.

Мои родители не наказывали нас, своих девятерых детей, а только изолировали бунтующего. Их дочь Ольга Куломзина тоже не наказывала своих. Ее дочь Лиленька и сейчас продолжает эту традицию.

Ее мягкий, добрый, сердечный муж, отец Александр, только поддерживает ее в этом методе воспитания. Они воспитывают добрым словом, а не угрозами. Побывавший у них в гостях Сережа Чертков, муж Эльветиной дочери Анны, при мне обмолвился такой фразой: «У них там детей никто не воспитывает!» – «А какие же вышли у них дети?» – спросила я. «Вот то-то и удивительно, что они вышли очень хорошими». Ни Лиля, ни Алек никогда не бранят детей при посторонних.

Много есть людей с болезненным самолюбием, одна из причин этого в том, что в детстве их детское самолюбие бывало попираемо взрослыми. Упомяну еще один пример Лилиного воспитания. В другой мой приезд к ним Миша Катуар гостил у них со своей матерью. Был он мальчик с большой инициативой, всегда что-нибудь выдумает непозволенное. Раз его с его сверстником Серафимом отпустили в город одних. Они что-то там натворили. Мишина мать объявила, что ни его, ни Серафима она без себя никуда отпускать не будет. Серафим привык смотреть на себя как на взрослого мальчика, его всюду пускали ходить одного. Но он кротко подчинился тетке. Скоро пребывание Миши и его матери кончилось. И вот я вижу: тому же Серафиму Лиленька поручила везти на пляж колясочку с очередным младенцем. Лиля знала, что, несмотря на соблазны купания и игр с находящимися на пляже сверстниками, он будет свято исполнять возложенную на него роль нянюшки. Ее дети были всегда на высоте оказанного им доверия.

Когда я приехала к ним, четверо старших уже были школьниками. Но классной комнаты у них не было. Стояли их учебные столики – у кого в общей спальне, у кого в столовой. И эти дети садились не развлекаясь готовить уроки, не обращая внимания на разговоры взрослых и на игры младших. Если что им не удавалось, они сами шли за помощью к родителям. Чувство собственного достоинства и внутренняя дисциплинированность были полные. Когда я, четыре года спустя, уезжала из Франции, у них уже было не семь, а десять человек детей.

52. Мой последний год во Франции

Зимой с 1950 на 1951 г. я снова побывала в Биаррице. Весной Люся, теперь уже школьница, схватила нечто вроде скарлатины. Ее поручили мне, и мы обе были отделены в комнату рядом со столовой. Скарлатина у нее была легкая; никто от нее не заразился. Но нельзя не упомянуть, с какой философской кротостью она переносила возложенный на нее режим: одиночество, во-первых, полное отсутствие соли в пище, во-вторых (это последнее – во избежание вредных последствий скарлатины).

В конце Люсиной болезни я заметила у себя опухоль железы, находящейся около шеи, повыше ключицы, и обратилась к Люсиному доктору. Он посоветовал через день смазывать опухоль йодом. Но когда опухоль не уменьшилась, а возросла, он, не считая себя специалистом, предложил мне показаться хирургу. Хирург сразу сказал: «В этом месте слишком много кровеносных сосудов, а потому об операции думать нечего; обратитесь к рентгенологу». Я поняла, что он заподозрил рак. Рентгенолог «просветил» меня лучами и сказал, что рентген не может определить злокачественность опухоли, что надо специальным инструментом взять кусочек и исследовать его, и советовал поехать для этого в Париж. А я и без того собиралась туда возвращаться.

Вернувшись, я поселилась у Анны. Что написал добрый Алек моим в Париж, я не знала. Знала только, что все мои стали усиленно беспокоиться обо мне. Опухоль моя росла на глазах, но без всяких болезненных ощущений: этим мысль о нарыве мною лично была совершенно исключена, и мои подозрения о раке усилились. Мне уже перевалило за восемьдесят. В такие годы человек и в здоровом состоянии привыкает к мысли, что дни его сочтены. Поэтому угроза рака не потрясла меня. Я еще раз узнала, что я смерти не боюсь. Я только сказала Эльвете: «Если доктора начнут говорить страшные слова, то не передавай их твоему Мише, а то он перестанет забавлять меня своими обычными анекдотами и шуточками».

В Париже, как известно, существует знаменитый Пастеровский институт. Его главный врач раз в неделю посещает госпиталь в Версале, близко от Viroflay, где я жила у Анны. Туда я и отправилась с приехавшей ко мне с этой целью Машей Муравьевой. Осмотрев меня, доктор попросил у меня адрес моего «постоянного врача», сказав, что он все ему напишет; тем мое свидание с ним и кончилось. «Моего» доктора у меня никогда не было. Я всегда пользовалась достаточным здоровьем, чтобы не обращаться за советами к какому-то «своему» доктору. Я дала ему адрес доктора Лемме, врача, жившего в Viroflay, который лечил обычно Анниных детей. Этот последний затруднялся отвечать мне на мои вопросы и наконец сказал, что приславший к нему меня специалист предложил ему прописать мне какие-нибудь укрепляющие средства и только через два месяца направить меня снова к нему. Тут я все поняла: мои подозрения о раке обратились в уверенность. Я пожалела милого доктора Лемме и перестала предлагать ему каверзные вопросы. Мои родные знали больше, чем я: отец Александр Ребиндер написал Эльвете еще из Биаррица, что тамошние врачи предположили у меня галопирующий рак. Когда это же подтвердили и парижские, Эльвета дала знать братьям Куломзиным, Федору и Ярославу, и они начали щедро снабжать меня деньгами на лечение. Один из видевших меня докторов измерил торчащую на моей шее шишку: в одном направлении мерка показала десять сантиметров, а в другом пятнадцать. Когда с нее снимали фотографию, делавшая этот снимок ассистентка спросила меня, не мешает ли мне эта опухоль глотать. Отвечая ей «нисколько», я подумала: это, очевидно, придет.

Через несколько времени сняли снова фотографию. Этот раз ассистент спросил, не трудно ли мне дышать. Я опять успела подумать: «И это мне предстоит». Но мысли эти не угнетали меня: я жила, как всегда, настоящим; а в настоящем моя опухоль была совсем безболезненна, я отлично спала по ночам; отлично дышала и ела днем. Будучи раз в церкви и узнав, что после обедни кто-то заказал заздравный молебен, я попросила присоединить и мое имя; я не просила у Бога продолжения жизни, а только сравнительно безболезненной и мирной кончины.

А что переживали мои родные? Главный врач парижского института, видевший меня в Версале (мне это потом рассказывали) и узнав у Маши, что я ей не мать, а тетка, сразу сказал ей: «Не возите вашу тетку по докторам; дайте ей спокойно умереть дома: у нее уже вся спина захвачена». (Это он мои могучие мускулы спины принял, вероятно, за разветвления рака). Но ни сестра, ни зять, ни племянницы не остановились в своем старании как-нибудь спасти меня. Повезли меня в институт Кюри; повезли также к одной докторше массажистке, предки которой уже триста лет никогда не ошибались в диагнозе болезни, и похвалявшейся, что она унаследовала от них это ясновидение; она подтвердила сестре и зятю мнение первых пяти докторов (мне она сказала, что это просто гланда воспалилась). При институте Кюри был отдел, который занимался опытами лечения радиоактивными травами. Во главе этого отдела стояла очень милая, симпатичная женщина-врач, Завадская-Добровольская; ей-то меня и предоставили, как крысу номер такой-то.

Родные мои не только лечили меня, но и молились обо мне. Сережа Чертков, будучи по делам в Италии, привез с собою масло с гробницы Николая Чудотворца и предложил мне с молитвой помазать мою опухоль, что я и сделала.

Фото 86. Мария Федоровна Мейендорф во Франции. 1950—1951

В это время я переехала окончательно к Маше Муравьевой. Докторша Завадская, будучи человеком верующим, сказала Эльвете: «Скоро Пасха, вы бы предложили вашей сестре поговеть». Эльвете не пришлось мне это предлагать: я всегда говела на Страстной.

В институте Кюри доктор, узнав, что я живу в окрестности Парижа, а не в самом Париже, потребовал, чтобы там у меня всегда был под рукой врач, потому что мой рак мог проесть какой-нибудь большой кровеносный сосуд, а это грозило моментальною смертью. Тогда (это было уже после Пасхи) меня познакомили и с восьмым доктором, жившим вблизи от Муравьевых. Этот последний на мои слова, что я согласна умирать, но не хотела бы умирать от рака, высказал мне, что он не считает мою опухоль раковой. На вопрос Миши, говорит ли он это, чтобы успокоить больную, ответил: «Да нет; это мое убеждение. У нее не рак, а нарыв».

Через несколько дней на верхушке опухоли показалось покрасневшее пятно, очень удивившее докторов в институте Кюри, а еще неделю спустя моя опухоль прорвалась, и уже ничего не оставалось докторам, как признать ее нарывом. Произведенный анализ гноя никаких следов рака не показал.

Есть в русском языке такая поговорка: «Гора родила мышь». Тем и кончились все наши тревоги. Этот нарыв еще месяца три гноился, но наконец зажил окончательно. Мне очень хотелось созвать в ресторан на обед всех моих докторов и предложить им распить за мое здоровье бутылку шампанского. Но я не хотела тратить на это деньги моих племянников.

Когда я окончательно поправилась, племянник мой Федор Куломзин стал звать меня к себе в Канаду, прося заняться с его детьми русским языком. Накануне 1952 года (31-го декабря) я была уже у него.

Давно, когда мне еще не было сорока лет, я подметила в просительной ектенье слова: «Прочее время живота нашего в мире и покаянии скончати у Господа просим. Подай, Господи!» Я их отнесла к себе, но, как видно из описания дней революции и моего путешествия по Европе, мирного жития у меня не было. Оно началось только с приездом к Федору и продолжается и теперь, у Никиты.

Редко кому Господь дал такую покойную и счастливую старость. Слава Тебе, Боже! Слава Тебе!

30 мая 1960 г.

Приложения

I. Дневник Тети Мани за 1935 год

22 апреля н.с. 1935 г.

Страстной понедельник. Благослови, Господи, труд мой!

На днях пришла мне в голову такая мысль: чтобы служить Богу, Создателю моему, я стараюсь заботиться о ближних и не уделяю времени на устроение души своей. Правильно ли это? Забота о ближних сводится в большей своей части к труду, т.е. к материальному благосостоянию себя и их (себя, потому что сказано: « Люби ближнего, как самого себя»). А душа моя спит. Духовно я не расту. В юности я много возилась с собой, но потом почувствовала, что это эгоизм, и бросила. Конечно, не надо заботиться о душе своей для себя, но можно и должно развивать и выращивать ее для Бога. Цель нашей жизни славить Бога («Всякое дыхание да славит Господа»). Хвалить Бога мы можем душой. Прочла вчера на театральной афише такое заглавие: «Человек остался один» и подумала: что же может делать человек, если он останется на всей земле один? Ответ такой: он все же может хвалить Бога-Творца за все, что так премудро создано Им. Слава Тебе, Господи, Слава Тебе!

23 апреля

Сегодня снова два пути: мои заботы о Кате и ея близких или забота о своей душе. Усталость дня отнимает силы от того и другого. Остается только лечь спать. Утро вечера мудренее.

24 апреля

Хочу молиться, но не умею, не могу сосредоточиться. Прости меня, Господи, и помилуй мя.

25 апреля. Четверг

Утомление дня делает меня к вечеру бесчувственной деревяшкой. Так сегодня утром стоя у обедни я чувствовала глубочайшую благодарность Котику, а теперь мне все все равно. Хочу только спать.

26 апреля. Пятница

Все сложные движения человеческого духа не могут быть следствием взаимодействия материальных частиц. Есть мир духовный, есть «небо» и есть Творец этого неба. «Просвети одеяния души моея и спаси мя», Творец мой!

30 апреля. Вторник

Ни минуты не оставалась наедине с собой. Волновалась и действовала за других не для того, чтобы угодить Богу, а просто из сочувствия к людям. Забывала и Бога и себя. Создал ли Ты, Господи, меня столь беспокойной? Или я сама такая стала? Не знаю. Но Ты прости меня за то, что не умею искать Тебя, что отстою далеко от Тебя, что не знаю Тебя.

1 мая

Господи, помоги мне и помоги им (Сомовым)!

2 мая

Просвети и настави меня на повеления Твои и научи мя, Спасе, творити волю Твою.

4 мая

Все устроил Ты, Господи, ко благу. Нависшая туча над головами их (Сомовых) пронеслась и развеялась. Прояснилось небо над ними. Успокоилась душа у всех нас. Слава Тебе, Всесильному и Всеведущему, слава Тебе. Сотвори нас достойными благости Твоея.

5 мая

Очень устала, и нет у меня никаких чувств. Душа моя молчит. Призри, Господи, на немощи мои.

7 мая

Я недовольна Катей и нерешительностью всей семьи Сомовых, я осуждаю ленивых, осуждаю лакомок, осуждаю жадных, скупых и на этом оставляю мысли свои. «Даруй ми зрети моя прегрешения и не осуждати брата моего» и прости меня, Боже мой.

8 мая

Благодарю Тебя, Боже, что услышал молитву мою и дал бедным изгнанникам спокойно уехать. Прости, что благодарю Тебя. Разве вправе мы, маленькие люди, думать, что Ты – Безмерный, Бесконечный – входишь в мелкие подробности нашей жизни. А даже если входишь и благоустрояешь нас, то не ради детского лепета наших молитв, а ради Твоей неизменной воли, непреложной и до века предусмотренной. Но все же благодарю Тебя, ибо воля Твоя оказалась нам во благо. Благодарю тебя, Боже, за благо воли Твоей.

9 мая

У Кати Иловайской ничего не ладится. Некому вести хозяйство. Научи меня, Господи, творить волю Твою.

10 мая

Сон одолевает, и душа моя пуста. Молчат уста, молчит и сердце. Не вяжется мысль. Благодарю тебя, Боже, за день счастливый, пошли мне ночь покойную и сохрани меня от всякого зла.

11 мая

Тихо в доме и безмолвно. Кругом спят. Я одна и надо мной Ты, Боже, но так далеко до Тебя, что не вижу Тебя и не знаю Тебя. Даруй мне очи духовные и приблизь меня к Себе, Боже, чтобы знала я путь мой и не уклонялась бы от него. Зажги во мне любовь к высокому, к духовному, к светлому. Прости мне отупение мое и бесчувственность мою. Господи сил, помилуй мя.

12 мая. Воскресение

Сегодня стоя у обедни подумала: дойти до Тебя, Владыко, умом нельзя – путь слишком далек; приблизиться к Тебе можно только сердцем, только любовью. «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всей душою твоею, и всем разумением твоим, и всей крепостью твоею». Боже, даруй мне эту любовь, даруй мне силу любить Тебя!

13 мая

Благодарю тебя, Боже, за счастье, которое испытала, получив добрые вести о всех своих. Пусть будет Имя Твое благословенно отныне и до века.

14 мая

Хотела сегодня читать Евангелие и опять увлеклась жизненными хлопотами, устала и клонит ко сну. Будь милостив ко мне, Господи!

15 мая

О чем молиться? О чем просить у Тебя, Господи? Но разве надо именно просить? Ты Сам знаешь что надо творениям Твоим. Просить чего-нибудь я не смею и не хочу; не хочу ни житейских благ, ни удовольствий, ни спокойствия, ни волнений. Я живу пассивно, как растение. Если Тебе, о Боже, нужно это растение, то Ты и без просьбы моей сохранишь его для целей Твоих. Молится тот, кто сильно (страстно) желает. А у меня нет страстных желаний. Даже мое желание угодить тебе, желание вялое, пассивное, не яркое, не страстное. Ороси иссохшую душу мою. Зажги во мне пламень любви к Тебе. Очисти сердце мое. Не отврати лица Твоего от взора моего. Прими меня в число слуг Твоих. Научи меня творить волю Твою.

16 мая

Господи, неисповедимы пути Твои. Да святится имя Твое. Да будет воля Твоя.

17 мая

Да будет имя Господне благословенно отныне и до века!

18 мая

Благодарю Тебя, Господи, что даруешь надежду на выздоровление Ольги Егоровны. Надеюсь, что буду спать спокойно. Я очень спать хочу. Прости меня и помилуй.

19 мая

Если бы была у меня ревность Закхея, то нашла бы и я ту смоковницу, с которой могла бы видеть Господа моего. Но увы мне: прохожу я мимо Господа холодная и молчаливая и не ищу видеть Бога – Творца моего и не вижу той высокой смоковницы, которая могла бы прибавить мне духовного роста. Подыми меня, Господи, и научи меня видеть и любить Тебя. Очисти сердце мое, чтобы могла я узреть Тебя, чтобы душа моя воскликнула: Слава в вышних Богу!

20 мая

Рождество Твое, Христе Боже наш, воссияло миру Светом разума, и те люди науки, которые служили этой науке, наукою же научились преклоняться перед Тобой, перед Светом, перед Солнцем Правды, и признать, что Ты Восток мира высшего, духовного, «Тебе ведети с высоты Востока». Укажи и мне, Господи, путь, по которому, не отвергая науки, а опираясь на нее, научилась бы и я «Тебе кланятися, Солнцу Правды».

21 мая

Прости меня, Боже мой, не слагается молитва в душе моей и в сердце моем нет места Тебе. Прости меня, Боже мой.

22 мая

Благодарю Тебя, Устроитель и Руководитель нашей жизни, что дал Ты мне на закате дней моих заботиться о ком-то; я не одна, не одинока: мне есть о ком пещись, о ком хлопотать и думать. Есть около меня живой человек, который своими незатейливыми, несложными желаниями заполняет мое отсутствие личных желаний. И пассивная моя жизнь переходит в активную. Слава Тебе, Господи, слава Тебе!

23 мая

Господи, прости нас, маленьких людей беспомощных, слабых, скверных, недостойных носить имени человека, недостойных называть Тебя Богом Отцом. Какие мы Тебе дети, когда мы отворачиваемся от Тебя, не знаем Тебя, не ищем Тебя, сердцем отстоим далеко от Тебя. Прости нас, Господи, и помилуй!

24 мая

Когда вижу, что люди поступают скверно, я не сужу их, а жалею их. Мне хочется научить их поступать иначе.

25 мая

Показалось мне вчера, что сын скорбит о разрыве с матерью (она не ладила с его женой), то есть вернее не скорбь, а горечь слышалась в его словах, когда он говорил о ней. И вот мне хочется пойти к нему и поговорить с ним о его матери, об их отношениях и своим вмешательством, то есть своим разговором, разрядить атмосферу, но не самомнение ли это?

Могу ли я касаться чужих чувств, чужого настроения (ведь я их совсем мало знаю). И вот опять тоже: на общение с Тобой, Господи, у меня нет времени, а на общение с людьми – есть. Мне жаль страдающих людей, и к ним я иду. А Тебя, Бог мой, Отец мой, Творец мой, я не знаю, я не умею себе Тебя представить, и я чуждаюсь Тебя. Прости мне, Боже, отчуждение мое и спаси меня, если можешь.

28 мая

Все человечество веками стоит в изумлении перед величием сотворенного Тобою мира. Ученые пытаются проникнуть в тайны мироздания и не могут. Чем дальше проникает их ум, тем больше непонятного и непонятого становится перед ними. Расчленили тела на молекулы, молекулы на атомы, атомы вообразили себе составленными из ионов. И вот ионы движутся, соединяются, отталкиваются, сходятся и расходятся, а тайна иона остается тайной. Ум мой преклоняется перед величием Твоим в малом, как и перед величием Твоим в великом! Велико межзвездное пространство! Нет границ этому величию. Не менее велика и малость строения вещества. Малости этой тоже нет границ. И вот мы, люди, окружены величием великого и величием малого; стоим в недоумении, окруженные тайной со всех сторон. Преклоняясь перед величием сотворенного, Давид восклицал: «Благослови, душе моя, Господа». Помоги и мне, Боже, от души и от сердца воскликнуть: благослови, душе моя, Господа!

30 мая

Была я сегодня около храма. Стояла, ждала трамвая. Была мысль, не зайти ли в дом Твой? Но не лежит у меня сердце к храму. Что-то есть для меня в храме чуждое. Чуждаюсь ли я людей, там стоящих, или чуждаюсь обстановки – не знаю. Но знаю, что в храме я чужая. Если бы я знала, в чем дело, то я могла бы бороться с этим чувством, но я не знаю. Думаю, что для меня храм вроде того, как для христианина мечеть; то есть он знает, что кто-то другой чтит это место, а для него лично оно только странно. Боже! Я верю, что Ты еси, но мое представление не сходится с представлением православных христиан. То, что для них серьезно и благоговейно, для меня ребячливо и наивно. Я не войду в алтарь через царские врата, потому что это может оскорбить чьи-то чувства, но сама я этого чувства не имею. Я видимо из тех, у кого нет ничего святого. У меня нет ничего святого, кроме Имени Твоего.

3 июня 1935 года

Благодарю тебя, Пресвятая Богородица, Заступница и Покровительница наша, за твою любовь к нам, грешным, за милость, которую Господь оказывает нам. Вот моя милая Таня дождалась радостного дня, дня возможности ехать к своим кровным. Ты, Пресвятая Дева Мария, жила на земле и знаешь наши человеческие чувства. Ты знаешь горячую любовь этих сестер и благословляешь их встречу. Сопутствуй ей и дальше в ее поездке и сохрани ее в ее трудном пути.

4 июня

Сегодня утром скончалась Юлия Ивановна К […]. Прими, Боже, в лоно Твое усопшую душу ее.

5 июня

Сегодня похоронили Юлию Ивановну. Что такое смерть? Как проникнуть в эту тайну? В мире материальном ничто не исчезает: одно переходит в другое. Ну, а в мире духовном, куда девается личность, индивидуальность, сознание? У Юлии Ивановны было так много энергии. Что сделалось с этой энергией? Где нащупать эту энергию?…!…?

7 июня

Боже! Отчего скрыто лице Твое от меня? Отчего вижу я только людей, но не Тебя, Бога Отца, не вижу я и слуг Твоих, Ангелов! Нет во мне никаких мистических движений души. Спокойно и молча (духовно молча) прохожу я мимо дней жизни моей. Я даже не представляю себе, как чувствуют они, другие, верящие во все Таинства и во все тайны Твои. Я ничего не знаю, кроме того, что Ты есть. Ты существуешь. Но познать Тебя я не могу. И остаюсь я вдали от Тебя, и не видят Тебя духовные очи мои. Прости мне, Боже, и помилуй меня!

13 июня

Все эти дни ничего не писала. Пять дней ложилась спать, не уделяя ничего душе своей, Тобою мне данною. Ложилась спать слишком утомленная дневною суетою, не в состоянии была сосредоточиться; засыпала на ходу. Так складывается жизнь моя. Из-за мелочей жизни не вижу я главного, не оставляю я себе времени на искание Тебя, Господи, на общение с Тобой, на молитву Тебе, на прославление силы Твоей, на чувство любви к Тебе, Отцу и Создателю моему. Научи меня, Господи, молиться Тебе!

14 июня

Помоги, Господи, моему милому Котику в его затруднениях. На Тебя возлагает он все свои надежды. К Тебе возносит он свои мольбы о даровании жизни его жене. Присоединяю и свое моление к его молению. Хоть и знаю, что Ты лучше нашего ведаешь, что нам нужно, но все же прошу помощи Твоей.

15 июня

Краса природы, цветы жасмина, гармония музыки – все тешит человека. Ты создал нас способными ценить красоту и наслаждаться ею. Уже за одно это мы должны, люди, благодарить Тебя, восхвалять Тебя, благословлять Тебя. Буди имя Господне благословенно отныне и до века.

17 июня

Вчера была у обедни, почувствовала пожелание священнослужителя, чтобы любовь Бога Отца была со всеми нами. Да. Это великое счастье – быть любимой Богом, и если и не быть, то сметь надеться на эту любовь.

19 июня

Помоги мне, Господи, познать Тебя, стать ближе к Тебе, любить Тебя и прославлять Тебя.

20 июня

Вот настал вечер. Кругом тихо. Но я не знаю, с какой молитвой обратиться к Тебе, Боже мой. Преклоняюсь пред Тобою и молчу. Нельзя словами выражать чувства человека к Богу. Нет формы для этих чувств. Вот почему уста мои молчат. Прости мне, Господи, молчание мое.

22 июня

Завтра праздник всех святых. Мы молимся им. Мы хотим быть с ними в молитвенном общении. Мы хотим вместе с ними гореть душой для Господа, славить Бога и все деяния Его, прославлять Его премудрость, любить Его, благоговеть пред Ним. Слава Тебе, Боже, слава Тебе!

24 июня

Для того я решила каждый вечер писать что-нибудь в этой книжке, чтобы стать ближе к Тебе, Творец мой и Бог мой; но у меня только мысли, а чувств почти нет. Уста мои (и перо мое) говорят «Господи, Господи», а сердце мое отстоит далече от Тебя. В чем причина бесплодия смоковницы. Это я, эта смоковница, и я вижу, как постепенно высыхают последние соки мои. Останови, Господи, высыхание это и возроди меня. Разбуди уснувшую душу мою и спаси меня, Спаситель мой!

26 июня

Вчера получила известие о том, что Таня поехала к своим. Благодарю Тебя, Господи, благодарю Тебя.

9 июля

Много дней пробежало незаметных. Жизненная суета поглощает человека без остатка. Наконец я снова сама с собой. Снова могу обратить взор свой к Тебе, Господи; снова искать Тебя в душе моей и в том, что окружает меня. Вчера встретилась с человеком, душа которого жаждет подвига. Она не может не служить людям. Без этого служения жизнь ей кажется лишенной смысла. Я понимаю ее чувства, но все же не может же смысл жизни заключаться во взаимных услугах. Смысл жизни должен быть где-то вне нас, и мы все должны помогать друг другу искать этот смысл. Помоги мне, Боже, искать этот смысл, укажи мне путь, чтобы я и другим могла помочь в этом направлении. Помогать кому-нибудь обед варить, пол мыть и т.д., конечно, необходимо. Приходится это делать, но ведь это не главное. Научи меня отличать главное от неглавного и спаси мя, Спасе мой…

(На этом дневник обрывается)

II. Из письма Николая Николаевича Сомова (Котика) Марии Федоровне Мейендорф (тете Мане)

2-го апреля 1962 года

Спасибо за твои бесценные записки… Начал я читать и прослезился, кажется, уже на 30 странице, а сколько горячих слез пролью дальше, особенно потому, что не смогу с тобой вместе их читать, чтобы еще и еще расспрашивать о всех таких драгоценных для меня подробностях, с тобой вместе обсуждать и вспоминать написанное.

Как жалко, что многое мы не знали раньше, не знали тогда или слыхали мимоходом и недостаточно задумывались над этим. Какой мне священной представляется теперь Томашовка, в которой Дедушка хозяйничал молодым человеком, в котором Мама и вы все росли маленькими детьми. В моем представлении Томашовка представлялась только родным гнездом Юрия и его детей… Теперь только я ясно осознал, какое это драгоценное родовое гнездо. Не видел я Каменного Острова, а ведь это было возможно в свое время. Не знаю, понимали ли вы тогда, как все это будет нам потом дорого, или эпоха тогда была такая, что казалось все прочно, все всегда будет и никуда не уйдет. Или, наоборот, сердце подсказывало вам не привязывать слишком детей ко всему этому прошлому, потому что это только прах и призрак. Так оно и оказалось. Ни Томашовки, ни Ягубца нет как мест, как материальных свидетелей протекавшей в них жизни, нет и следа от них не осталось, развеялись, как призрак или мечта. Это прообраз того, как в свое время падут и твердыни Запада, столетние замки, которые, казалось бы, прочно стоят вне всякого времени. Господь учит нас первыми, что все это только бутафория, не только эти места, комнаты, парки, заветные деревья, посаженные Дедушкой и Бабушкой, но даже и весь тот объем душевного, что с этим связано, – и оно тоже все лишняя и ненужная подробность, потому что единственное главное и реальное так просто, что вмещается всего в двух словах: Царствие Небесное. Все остальное ценно только как питательный раствор, растивший в нашей душе росток, тянущийся к Царству Небесному. Конечно, этот раствор был драгоценным и мало, очень мало кто питался таким же, потому так дорого нам все, что ты пишешь, но не надо поклоняться этому или даже оплакивать это как кумира. Я говорю это главным образом в назидание самому себе, прежде как приняться за чтение твоих Воспоминаний. Не знаю как посторонним людям, но для нас на каждой странице сконцентрировано столько, что прочесть за один присест не хватает душевных сил.

Вот взяла ты меня на свое попечение 4-летним мальчиком, и вся жизнь моя прошла под твоим мудрым руководством, не только в большом, но и в малом, во всем, что научено и осталось в памяти с детства, и в орфографии и в арифметике, и в астрономии и в бесчисленных разных сноровках, которые остались как привычки и всегда о тебе напоминают. Все это потому, что ты во все входила, ни к чему не была равнодушна, все оценивала беспристрастно и логично, обо всем судила метко и точно, а нас, детей, обогащала плодами твоих размышлений и приучала нас интересоваться всеми сторонами жизни. Но все проходит. Я старательно хранил твои письма в юношеском возрасте, и они все пропали при эвакуации в Константинополь. Хранил так же и собирал твои письма за время моей студенческой жизни (сохранял вообще все письма, но твои хранились всегда в особом пакете с надписью «от Тети Мани») – и они пропали при переезде в Марокко. Хранил твои письма зрелого возраста, моей счастливой семейной жизни – пропали и они при оставлении Марокко. И остались только последние письма конца моей жизни, когда года мои уже считаны и осталось их немного. И это тоже, как и многое другое, урок мне, неисправимой архивной крысе, что ценность и правда не в этом, не в подробностях нашей жизни, о которых я привык уже полстолетия с тобой делиться, и даже не в переживаниях, которые эти подробности рождают, а только в одном этом простом и главном – стяжании Духа Святого и искании Царствия Божия. Все мы должны рано или поздно к этому придти, и придя к этому, начать понемногу терять интерес к жизни – к той жизни, которая всегда нас захватывала и казалась такой интересной.

III. Смерть баронессы М.Ф.Мейендорф (по запискам ее племянницы)

Тетя Маня Мейендорф скончалась в четверг 19-го апреля 1962 года в 9:30 часов вечера.

Здоровье ее стало быстро сдавать после Рождества, хотя она продолжала вести свой обычный образ жизни: ездила в церковь, выходила ежедневно гулять, самостоятельно одевалась, много читала вслух тете Мане Сабуровой. Опухоль под мышкой очень увеличилась и стала болеть, постоянно поднималась температура. Русский старичок-доктор, живущий в Наяке (штат Н.Й., США), очень внимательно ее осмотрел и сказал, что, кроме заметной опухоли под мышкой, у нее есть и другие, внутренние опухоли, что, по всей вероятности, это рак, но что в ее годы ничего сделать нельзя и поэтому не стоит производить исследования.

В феврале наступили недели, которые, мне кажется, были для тети Мани самым тяжелым временем. Рассудком она понимала неизбежность конца и даже шутила о том, что к девяносто двум годам привыкла к мысли, что все люди умирают. Но ей очень тяжело давалась ее растущая беспомощность, невозможность что бы то ни было изменить в своем состоянии. Не смерть ее пугала, но ее угнетало, что она не может больше жить так, как она считает нужным, что ей ничего не хочется, ничего не интересно, все в тягость, все больно и что она ничего не может сделать, чтобы это изменить. Тяготилась она и тем, что называла отсутствием «сердечной веры», отсутствием умения молиться, хотя почти весь день проводила за чтением молитв и духовных книг.

К концу февраля ее опухоль приняла страшные размеры, захватив всю правую грудь и покрывшись кровоточащими гнойниками. Вся правая рука отекла, и единственным безболезненным положением стало лежание на спине. Она уже не могла ездить в церковь по воскресеньям и потом обедать у Ценки (Елизаветы Михайловны Ветер (урожд. Родзянко), дочери тети Эльветы. Комментарий Е. Муравьевой) с тетей Эльветой, что она особенно любила, не могла писать письма, с трудом читала, но очень любила ежедневно разговаривать по телефону с тетей Эльветой.

В это время стали приходить письма-отзывы от тех, кто читал «Воспоминания» тети Мани. Каждый реагировал на то, что было созвучно его душе, и потому отзывы были очень разносторонние, а тетя Маня радовалась не похвалам, а главным образом реакции на воспоминания по их существу, радовалась тому, что труд ее был не напрасным.

Мне думалось, что ей будет менее тяжело, если мы будем как-нибудь пытаться ее лечить, хотя уже ясно было, что ее положение безнадежно. Тетя Маня приободрилась, мы вызвали хорошего местного врача-кожника, он еще рекомендовал другого доктора; этот доктор предложил поместить ее в больницу, чтобы сделать биоскопию и рентгеновские снимки. Тетя Маня все это проделала очень охотно и даже была разочарована, когда доктор ее выписал из больницы, сказав, что будет лечить ее химическими средствами (анализы подтвердили, что у нее рак).

Вернувшись домой, тетя Маня окончательно слегла в постель. Скоро ей стало не под силу присаживаться даже на несколько минут, так как в сидячем положении было трудно дышать.

19-го марта обе тети Мани исповедовались и причащались, а вечером тетю Маню Мейендорф соборовали. Собралась вся семья, человек пятнадцать, и так как большинство из них были членами хора, то всю службу пели. Было очень торжественно. Тетя Маня просила дать ей возможность следить за ходом службы по требнику, так как она плохо слышит, и я прикрепила требник к больничному столику, так что она лежа на спине могла читать. Только один раз на несколько минут у нее от слабости закрылись глаза. После соборования она стала гораздо спокойнее, почти все время спала, сильных болей не испытывала. Однажды она сказала двоюродной сестре Тесе Лопухиной: «Скажи всем, что я не страдаю, а все только сплю». Тетя Маня скоро так ослабела, что не могла поворачиваться, и уход за ней делался все трудней. Она замечательно кротко и терпеливо все переносила, подчиняясь во всем. Последнюю неделю вся семья принимала участие в уходе за ней и в ночных дежурствах. В понедельник 16-го апреля тетя Маня еще раз причастилась, но уже не исповедовалась, так как говорила с трудом. Она все еще думала о других и во вторник сказала Ольге Толстой: «Ах, сколько забот! Иди домой». – «Я тебе мешаю?» – спросила Ольга. Она отрицательно покачала головой.

В среду она была так слаба, что почти нельзя было понять, что она хочет сказать, но несколько раз ей еще удалось выговорить несколько слов довольно ясно. Один раз она сказала: «Теперь кто хочет со мной проститься, пускай приходит». Другой раз в еле слышных беззвучных словах еще раз выразился ее характер: «Почему ты меня все время спрашиваешь, чего я хочу?» – прошептала она. «Потому что я плохо понимаю, что ты говоришь, и мне все кажется, что тебе что-нибудь нужно». – «Когда мне что-нибудь нужно, я умею сама этого добиваться!» Это были чуть ли не последние ее связные слова. Тете Эльвете она сказала: «У меня обрывки молитв…» – и потом: «Я думаю, я все-таки верующая».

В четверг 19-го тетя Маня с утра уже была как будто без сознания, хотя все время лежала с открытыми глазами. Дыхание ее делалось все труднее. Днем приехала Ксения Шидловская и ухаживала за ней. Отец Серафим[78] был в этот день болен. Он хотел приехать читать отходную, но мы его убеждали поберечься. Около девяти часов вечера, сидя у себя дома, он вдруг почувствовал, что непременно хочет проститься с тетей Маней и проводить ее. Приехав, он начал читать отходную, и опять собравшиеся родные, стоя со свечами, пели над тетей Маней. Когда он кончил читать отходную, дыхание стало делаться все реже и тише. Мы стояли кругом, смотрели на нее, молились, отец Серафим не переставая осенял ее крестом. Прошло три, четыре минуты. Дрогнули раз губы. Нам все еще казалось, что грудь чуть-чуть приподнимается. Олег Родзянко приложил к ее губам зеркало. Дыхания больше не было.

В этот момент позвонил по телефону из Канады Федор Куломзин, только что узнавший об ухудшении ее болезни. Тетя Маня скончалась действительно тихо и мирно, окруженная семьей, которую она всю жизнь так любила.

Похоронили ее 21 апреля, в Лазареву субботу, на кладбище русского женского монастыря Ново-Дивеево, в семи минутах от Наяка (США). Могила ее у ног того места, которое сохранено для тети Эльветы, рядом с дядей Мишей Родзянко.

София Куломзина

Эпилог

От составителя

Во время моей поездки к знакомым в Одессу я чудом познакомилась с Марией Александровной Сомовой, оказавшейся внучатой племянницей Коли Сомова, мужа Алины. Когда я вошла в ее квартиру, первое, что я увидела – висевший на стене, большой фотографический портрет тети Алины. Я сразу ее узнала и почувствовала, что круг замкнулся, «возвращение» состоялось.

Вот этот портрет.

Фото 87. Александра Федоровна Сомова, урожд. Мейендоф (Алина)

Дочь Марии Александровны Сомовой, Таня Багинская, хорошо помнила Любочку, с которой провела детские годы.

Фото 88. Любовь Богдановна Аверкиева с правнучкой Александра Сергеевича Сомова Таней Багинской

Фото 89. Место упокоения Любочки на Одесском кладбище

Благодаря ей, мы с сестрой в 2006 году посетили могилы Любочки и Еленочки на одесском кладбище и побывали на Среднем Фонтане, у церкви Марии Магдалины, где на не существующем больше кладбище в не существующих больше могилах покоится прах Федора Егоровича и Марии Васильевны Мейендорф, их старшей дочери Алины и ее мужа Коли Сомова.

А уехавших родственников и их потомков судьба раскидала по всем странам и континентам.

Фото 90. Николай Юрьевич Мейендорф с невестой Елизаветой Штейнхейль. Марокко

Никола Мейендорф, сын убиенного Юрия, которого тетя Маня больного сумела втиснуть в отплывающий из Одессы переполненный беженцами корабль, как и многие другие, попал в Константинополь, затем жил в Марокко, а в середине пятидесятых годов со своей семьей вернулся в СССР и оказался в Мичуринске, где и умер. С его женой Елизаветой (урожд. Штейнхейль), дочкой Ольгой (в замужестве Сеземан) и сыном Юрой мы встретились позже в Москве.

В Москве также жил Александр Львович Мейендорф, один из тех детей, которых капитан корабля спрятал в радиорубке судна, чтобы позволить им уехать из Одессы. Семья оказалась в США.

Фото 91. Александр Львович (дядя Саша) Мейендорф с отцом Виктором Потаповым у нас дома, в Москве, в год тысячелетия крещения Руси (1988). Отец Виктор тоже связан с «кланом», так как женат на внучатой племяннице тети Мани, Маше Чертковой

Он тоже в хрущевскую оттепель вернулся в СССР из США со своей женой Верой.

Котик Сомов, с которым тетя Маня рассталась в Германии, получил австралийскую визу и поселился с сыном Николушкой в Австралии.

Фото 92. Николай Николаевич Сомов (Котик) со своим сыном Николушкой в Австралии

С его внучкой Ириной я познакомилась в Москве, где она работала как раз тогда, когда я готовила эту книгу. Я ей очень благодарна за активное включение в работу. Она мне передала много фотографий и документов, хранившихся у ее деда, и очень этим оживила воспоминания тети Мани.

Валя Мейендорф (Василий Федорович), к которому тетя Маня приехала в Польшу, пропал там без вести в последний год войны. Старшая его дочь Александра уже тогда находилась в США, а младшая, Мария Васильевна (Маюка), замужем за Осецким, вместе со своей матерью Соней Мейендорф и двумя детьми оказалась в СССР, в городе Вольске. Муж ее был арестован и сидел в лагере. После освобождения он оставался в Сибири, где и умер.

Фото 93. Мария Васильевна Осецкая (Мейендорф) в Москве в конце семидесятых годов

Тетя Маюка навещала мою мать в Москве и рассказывала про свою поездку к мужу в Бодайбо, но я, к сожалению, тогда ее не расспрашивала про обстоятельства ареста мужа и их приезда в СССР.

Сыновья убитого Яши Куломзина, Никита, Федор и Ярослав, уехали на Американский континент. Там и живут их потомки, кто в Канаде, кто в США.

Фото 94. Федор Яковлевич Куломзин в Канаде. 1965

Фото 95. Никита Куломзин и Катя Трубецкая (урожд. Муравьева) в США. Около 1990

А вот фотография свадьбы их младшей сестры Лиленьки и Александра Ребиндера (ставшего вскоре священником). Как мы помним, в их семье тетя Маня жила в Биаррице, на юго-западе Франции.

Фото 96. Свадьба Лиленьки и Александра Ребиндера. Париж, 1933

Вскоре у них родился первенец Александр (Ксаник). Вот он на руках у матери между двумя бабушками:

Фото 97. Слева направо: Екатерина Алексеевна Ребиндер (урожд. Татищева), Елизавета Яковлевна (Лиленька) с Ксаником, отец Александр Ребиндер и Ольга Федоровна Куломзина (урожд. Мейендорф). Биарриц, 1934

У первенца регулярно стали рождаться братья и сестры – всего их было двенадцать человек детей. Что из этого получилось через три четверти века, мы видим на фотографии девяностолетия Лиленьки (для меня тети Лили). Вот она в окружении детей, внуков и правнуков. Рядом с ней отец Николай Ребиндер, ее сын, справа у дерева другой ее сын Яков, сейчас тоже священник.

Фото 98. Елизавета Яковлевна Ребиндер в окружении потомков

Младшая сестра тети Мани, моя бабушка Эльвета, пережила свой столетний юбилей. После войны, проехав через Францию, они с дедушкой Михаилом Михайловичем Родзянко уехали в США к сыну Олегу. Вот фотография 94-летия бабушки, на которое собрались все ее 8 детей с мужьями, женами и детьми.

Фото 99. Бабушке Эльвете Родзянко 94 года

Бабушка сидит в чепчике в центре, ей наливает вино ее двоюродная сестра Александра Васильевна Теплова, урожд. Мейендорф. Три женщины, сидящие на фотографии слева – ее три дочери Мария, Анна и Ольга. За Марией в очках отец Сергий Чертков, муж Анны, перед Анной на полу сидит Владимир Михайлович Толстой, внук Льва Николаевича и муж сидящей за ним Ольги. На переднем плане две другие дочери бабушки Эльветы, Елена Михайловна Рапп в центре, за ней Елизавета Михайловна Ветер. Крайним справа сидит сын бабушки, отец Владимир Родзянко (будущий епископ Василий), рядом с ним, чуть ниже, – его жена Мария Васильевна, урожд Колюбаева, перед ней крайняя справа на переднем плане жена второго сына бабушки Олега, Татьяна Алексеевна, урожд. Лопухина. Олега нет, он вероятно фотографирует. Три женщины с детьми на коленях – это три внучки бабушки, Маша Потапова, урожд. Черткова с сыном Сережей, за ней ее муж, отец Виктор Потапов, Анна Данилевич, урожд. Черткова, держит на коленях своего племянника Марка Потапова, перед ней ниже сидит отец Владимир Данилевич, ее муж, и Александра Думенк, урожд. Черткова, со своим сыном Игорем. Стоит за бабушкой ее внучка Туся, дочь Олега Родзянко. На этой фотографии далеко не все съехавшиеся на этот юбилей. А съехались отовсюду: Чертковы приехали из Парижа, отец Владимир и Елена Рапп – из Лондона, а моя мать, Мария Муравьева, из СССР. Она смогла выехать благодаря знакомству с «полезным человеком». Нас, детей, из СССР никуда не выпускали вплоть до 1988 года, поехать к бабушке нам было отказано

А вот фотография ее столетия:

Фото 100. Елизавета Федоровна Родзянко (урожд. Мейендорф) с дочерью Анной Чертковой и сыном епископом Василием в день своего столетия. США, 1983

Охватить судьбы всех членов огромного семейного клана Мейендорфов – невыполнимая задача. У Федора Егоровича Мейендорфа на сегодняшний день насчитывается 220 потомков, не считая шестого и седьмого поколений. Не знаю, пробовал ли кто-нибудь посчитать потомков Феофила Егоровича (дяди Богдаши), у которого было 13 человек детей. Но даже в моем – четвертом от Федора – поколении поддерживаются связи с потомками Феофила.

У Феофила Егоровича один из сыновей был тоже Феофил, но чтобы всех запутать старшего звали Богдаша, а сына его Бада. Ниже фотография свадьбы внука дяди Богдаши, то-есть сына дяди Бады, Ивана Мейендорфа. Он приходится троюродным братом моей мамы Марии Муравьевой, а мне четвероюродным дядей, но я прекрасно помню эту свадьбу, на которой мы с мамой были.

Фото 101. Свадьба Ивана Феофиловича Мейендорфа и Марии Алексеевны Можайской. Париж, Сергиевское подворье, 1950

* * *

Многие члены этого семейства вели записки, дневники, оставили воспоминания, на руках у их потомков остались фотографии и разные документы – свидетели переломного времени в истории России. Охватить все это не входило в задачи данного издания. Эту работу еще предстоит осуществить, и я надеюсь, что мне удастся подготовить к изданию некоторые записки членов следующего за тетей Маней поколения.

Выражаю глубокую благодарность родственникам, поделившимся для этого издания фотографиями из своих семейных архивов:

• Марии Сергеевне Потаповой (фотографии 3, 4, 25, 39, 52, 56, 81)

• Екатерине Никитичне Шидловской (фотографии 31, 32, 90)

• Софье Леонидовне Кишковской (фотография 94)

• Ирине Николаевне Сомовой (фотографии 16,33, 34, 79, 91)

• Софье Александровне Шихаб (фотографии 24)

• Татьяне Анатольевне Багинской (фотографии 64, 87, 88)

• свящ. Николаю Ребиндеру (фотографии 96, 97, 98)

• Екатерине Никитичне Трубецкой (фотография 95)

Фот. и изображения 6, 10, 11, 12, 13, 17, 22, 23, 26, 27, 28, 29, 36, 42, 53, 54, 55, 60, 77 – общего доступа из Интернета.

Фот. 71, 82 из книги: Sophie Koulomzin Many Worlds: A Russian Life, 1980 (SVS Press).

Фот. и сканированные документы 1, 2. 14. 15. 19. 20. 21. 22. 30. 34. 37.38. 40. 41. 43. 44. 45. 46. 47. 48. 49. 50. 51. 57. 58. 59. 61. 62. 63. 65. 66. 68. 70. 72. 73. 75. 78. 80. 83. 84. 85. 86. 89. 91. 93. 99. 101 из семейного архива Муравьевых.

Именной указатель

Аверкиева Любовь Богдановна (Феофиловна[79]) 193, 251, 272, 277, 289, 297, 343, 413, 418, 422, 427, 490, 491, 502, 540, 542

Адлерберг А. А., генерал. 166

Александр II 33

Александр III 73, 139, 140, 141

Алина – см. Сомова Александра Федоровна, урожд. Мейендорф

Алина тетя – см. Зубова Александра Васильевна

Альтенбургская Елена Георгиевна, принцесса 167, 177, 533

Анастасия, великая княжна 355

Анастасия Степановна Лашкевич 253

Андриевский Эраст Константинович 260, 261

Башмачников 376

Башмачникова Анна Маркеловна 376

Богенгардт Ольга, урожд. Стенбок-Фермор 188, 289, 290

Брискорн Ольга Константиновна

Брискорн, барон 26

Брискорн, баронесса урожд. Мавро-Иени 26

Васильчиков Александр 56

Васильчикова Мария Александровна 107

Васильчикова Ольга Васильевна, урожд. Олсуфьева 87, 210, 217

Ветер Елизавета Михайловна, урожд. Родзянко (Ценка) 486, 498

Вильгельм II 139

Войцеховская Елена (Леля) 270

Войцеховская Надежда Федоровна 270

Войцеховские 268, 281

Вонлярлярский Сергей Александрович 166

Врангель, генерал 267, 283, 293

Гавриленко Александра Дмитриевна 105

Гагарины 137, 227, 231

Ганнибал Анна Семеновна 265, 270, 346

Голенищев-Кутузов Александр Васильевич, граф 343

Голенищев-Кутузов Сергей Александрович, граф 343

Грот, профессор 99, 524

Гуль Людвига Карловна 253

Гуль Рудольф Карлович 253

Давыдов, доктор 308

Данилевич Анна Сергеевна, урожд. Черткова 498

Долгоруков Николай Дмитриевич, князь 175

Долгорукова Мария Павловна, урожд. Голицына 175

Думенк Александра Сергеевна, урожд. Черткова 441, 498

Думенк Игорь

Зеленой Павел Алексеевич, одесский градоначальник 82

Зенкова Елизавета Васильевна (Лиля, Лиляша) 18, 192, 219

Зенковецкая 281

Зографо Елизавета Егоровна, урожд. Мейендорф 108

Зубов Николай Николаевич, граф 217

Зубов Платон 217

Зубова Александра Васильевна, урожд. Олсуфьева (тетя Алина, тетя Зубова) 47, 70, 71, 87, 99, 100, 207, 217, 522

Зубова Ольга (1869—1939)

Иваницкая Екатерина Евгеньева 224

Игнатьев, граф 133

Иловайская Екатерина Сергеевна, урожд. Сомова (Катя) 192, 229, 231, 233, 234, 246, 293, 344—346, 367, 371, 386, 389, 403, 414, 423, 427, 433, 473, 540

Караваев Самсон 256

Катуар Мария Александровна, урожд. Ребиндер, 459, 462

Коровай-Метелицкий Алексей Лонгинович 506

Корф, барон 47

Крапивницкий 280

Краун Екатерина, урожд. Шаховская 180, 181

Кузнецова Мария, урожд. Стенбок-Фермор (Муся) 188, 192, 198

Куколь-Яснопольская Прасковья Александровна 223, 246

Куломзин Анатолий Николаевич 189, 190

Куломзин Никита Яковлевич 4, 192, 259, 270—276, 307—400, 448, 450, 464, 494

Куломзин Серафим Яковлевич 307, 319, 320, 327, 328

Куломзин Федор Яковлевич (Федорчик) 4, 303, 311, 332, 334, 446, 450, 464, 467, 488, 494, 495

Куломзин Яков Анатольевич, (Яша) 191, 192, 259, 424, 494, 261, 262, 270, 277, 282, 288

Куломзин Ярослав Яковлевич 307, 494

Куломзина Ольга Федоровна, урожд. Мейендорф 50, 192, 197, 212, 259, 307, 397, 399, 461, 496

Куломзина Софья Сергеевна, урожд. Шидловская, 6, 400, 450, 488

Курис Елизавета Владиславовна 331, 334

Лашкевич Анастасия Степановна, (Настенька) 253, 540, 268, 273, 289

Лёвшин Алексей Федорович 137

Лёвшин Дмитрий Федорович 137

Лёвшин Сергей Федорович 137

Лёвшина Варвара Алексеевна (тетя Варя) 207

Лёвшина Елизавета Федоровна, урожд. Брискорн 108

Лёвшина Мария (Маруся) 137

Лёвшина Надежда Сергеевна, урожд. княжна Щербатова (тетя Надя) 102, 108

Лёвшины 70,

Лиленька – см. Ребиндер Елизавета Яковлевна, урожд. Куломзина

Лиля, Лиляша – см. Зенкова Елизавета Васильевна

Лихницкий 289, 291, 297, 299—302

Лишина Ольга Ивановна 302

Лопухина Анастасия Богдановна (Феофиловна), урожд. Мейендорф (тетя Теся) 108, 114, 259, 444

Львовичи 320—332

Люба, Любочка – см. Аверкиева

Маас, барон фон 84

Маврогени

Мавро-Иени 26, 502

Макалютина 128

Максимчик 280

Мамонтов 166

Маня – см. Мейендорф Мария Федоровна

Махно Нестор 284, 285

Мейендорф Александр Егорович 109, 118

Мейендорф Александр Николаевич 108

Мейендорф Александра Богдановна (Феофиловна) 108

Мейендорф Александра Николаевна, урожд. Протасова 108

Мейендорф Анастасия Богдановна (Феофиловна), см. Лопухина

Мейендорф Андрей Богданович (Феофилович) 108, 114

Мейендорф Анна Федоровна 13, 18—20, 30, 64, 99, 104, 129, 137, 142, 145, 177, 179, 181, 185, 198, 201, 203, 226, 234, 240, 244, 245

Мейендорф Богдан (Феофил) Егорович (дядя Богдаша) 27, 108, 110, 116, 128, 236, 250, 259, 499, 540

Мейендорф Богдан (Феофил) Богданович (Феофилович), (дядя Бада) 6; 499

Мейендорф Василий Федорович, (Валя) 17, 21, 44, 74, 102, 128, 131, 133, 137, 170, 212, 225, 237, 427, 438, 493, 514

Мейендорф Вера Илларионовна, урожд. Васильчикова 119, 132

Мейендорф Георгий Богданович (Феофилович) 108

Мейендорф Дмитрий Николаевич 108

Мейендорф Егор Федорович 21, 27, 152, 512, 517

Мейендорф Екатерина Федоровна, Катруся 54, 60, 67, 81, 104, 107, 128, 171, 177, 179, 181, 183, 191, 193, 195, 203, 222, 228, 240, 253, 254, 293, 330, 331, 446, 447

Мейендорф Елена Богдановна (Феофиловна) 108,, 137

Мейендорф Елена Павловна, урожд. Шувалова (тетя Мими) 112, 113, 114, 117

Мейендорф Елизавета, урожд. Штейнхейль 491

Мейендорф Кондратий Егорович 27, 108

Мейендорф Лев Федорович 53, 137, 203, 222, 225, 260, 271, 282, 285, 287

Мейендорф Мария Богдановна (Феофиловна) 137

Мейендорф Мария Васильевна, урожд. Олсуфьева 11, 76, 179, 183, 184, 192, 197, 203, 226, 229, 254, 285, 514, 521

Мейендорф Мария Федоровна (Маня) 4—6, 14, 59, 95, 96, 98, 137, 266, 295, 346, 357, 365, 414, 431, 440, 445, 466, 485, 486—488, 491—495, 540, 542, 543

Мейендорф Наталья Григорьевна, урожд. Ступина 108

Мейендорф Наталья Николаевна, урожд. кн. Долгорукова, (Наленька) 174, 175, 177, 191, 228, 229, 230, 253, 294, 347

Мейендорф Николай Богданович (Феофилович) 114

Мейендорф Николай Юрьевич, Никола 203, 268, 291, 292, 295, 296, 491, 542

Мейендорф Ольга Федоровна, урожд. Брискорн 26, 514

Мейендорф Павел Богданович (Феофилович) 114

Мейендорф Софья Александровна, урожд. Голенищева-Кутузова (Соня) 213, 226, 272, 289, 291, 293, 299, 307, 343, 344

Мейендорф Софья Богдановна (Феофиловна), урожд. Мейендорф 114, 137, 434, 435

Мейендорф Федор Егорович 44, 104, 192, 223, 513

Мейендорф Фекла Богдановна (Феофиловна) 108, 114

Мейендорф Юрий Николаевич 492, 542

Мейендорф Юрий Федорович 23, 44, 65, 104, 128, 135, 137, 175, 177, 191, 203, 219, 220, 222, 228, 229, 237, 253—262, 267, 268, 271—274, 281—292, 303, 304, 307, 330, 343, 347, 482, 491

Метелицкие 256

Метелицкий Алексей Лонгинович 255, 283

Милорадович Николай 88, 218

Мирковичи 337

Михайлов, адмирал 81

Моллас Мария Павловна 148, 531

Моро Антон Александрович, Антось 215

Моро Дарья Васильевна, урожд. Олсуфьева (Дадая, Даша) 215, 217, 218, 224, 537

Муравьев Сергей Никитич 451

Муравьева Елизавета Никитична (Лизик) 451

Муравьева Мария Михайловна, урожд. Родзянко 203, 215, 448, 451, 452, 453, 498, 521, 540

Набок-Василькова 283, 425

Надежда Богдановна (Феофиловна), урожд. Мейендорф 114

Наленька – см. Мейендорф Наталья Николаевна

Нейшеллер 166—168

Неплюев 148, 530, 531

Никола – см. Мейендорф Николай Юрьевич

о. Иоанн Мейендорф – см. Мейендорф Иван Богданович (Феофилович)

о. Иона Атаманский 348—350, 353

о. Виктор Потапов 498

о. Владимир Данилевич 498

о. Николай Львович 320

о. Фавст 317

Олсуфьев Адам Васильевич 70, 100, 142, 155, 164, 166, 522, 528

Олсуфьев Александр Васильевич (Саша, Шурка, Сушка) 42, 72, 141, 218

Олсуфьев Алексей Васильевич 217

Олсуфьев Василий Александрович 137

Олсуфьев Василий Дмитриевич 33, 34, 36, 518

Олсуфьев Дмитрий Адамович 70, 79; 86

Олсуфьев Михаил Адамович 70, 79; 86

Олсуфьев Юрий Александрович 135, 389

Олсуфьева Анна Михайловна, урожд. Обольянинова 70

Олсуфьева Елизавета Адамовна (1857—1898) 70, 152—155

Олсуфьева Софья 376

Олсуфьева Татьяна Васильевна 108, 372—380, 399, 445, 446, 544

Олсуфьева, Мария Алексеевна, урожд. Спиридова 40

Орлов, адмирал 36

Орлова-Денисова Ольга Богдановна (Феофиловна), урожд. Мейендорф 137, 259

Орлов-Денисов гр. Василий 133, 137, 259

Орлов-Денисов Петр Васильевич 259

Пашковская 63

Пиллер 63, 521, 522

Плюто Анна 347

Потапов Марк 498

Потапова Мария Сергеевна, урожд. Черткова 498

Потоцкая Софья 207

Потоцкий, граф 207—209

Прендель, урожд. Стенбок-Фермор 388

Рабиновы 298

Рапп Елена Михайловна, урожд. Родзянко 497—498

Рауфус 94

Ребиндер Александр Александрович, о. Александр 399,456, 459, 464, 495

Ребиндер Екатерина Алексеевна, урожд. Татищева 459, 496

Ребиндер Елизавета Яковлевна, урожд. Куломзина (Лиленька, Лиля) 50, 399, 448, 454, 456, 459, 495, 496, 542

Ребиндер Михаил Александрович 459

Ребиндер Николай Александрович, о. Николай 6, 496—497, 501

Ребиндер Яков Александрович (о. Яков) 496—497

Рейн Амалия Андреевна, немка Сомовых 298, 346

Риль Елена Ивановна, Еленочка (Дутя) 181—192, 229, 241, 267, 293, 298, 302, 304, 306, 343, 357, 375, 389, 396, 409, 411, 414—417, 422, 427—428, 433, 491

Рихтер Оттон Борисович 124, 166, 527

Родзянки 521

Родзянко Анна Николаевна, урожд. Голицына 212

Родзянко Владимир Михайлович, епископ Василий 6, 436, 498, 521

Родзянко Елизавета Федоровна, урожд. Мейендорф (Эльвета) 60, 61, 67, 80, 104, 107, 128, 137, 170, 172, 183, 189, 192, 194—197, 203, 213, 218, 227, 245, 247, 261, 282, 330, 356, 424, 435—439, 444, 448, 451—453, 461, 464, 466, 486—488, 497—499, 537

Родзянко Михаил Владимирович 213, 521, 536, 537

Родзянко Михаил Михайлович 189, 203, 213—215, 435—438, 444, 453, 464, 467, 488, 497

Родзянко Олег Михайлович 4,5, 444, 488, 497, 498, 521

Родзянко Татьяна Алексеевна, урожд. Лопухина 498

Рождественская Екатерина Андреевна 377

Рысаков 57—58, 521

Самсонов, генерал 257

Сахаров Лев Васильевич 366

Сеземан Ольга Николаевна, урожд. Мейендорф 492, 542

Скоропадская Мария Андреевна, урожд. Миклашевская 107, 137

Скоропадский Павел Петрович 137, 254, 261, 537

Сомов Александр Сергеевич 490, 540

Сомов Николай Николаевич (Котик) 6, 33, 39, 77, 79, 84, 88, 97, 101, 111, 137, 140, 141, 180, 182, 186,188, 192, 201, 203, 204, 206, 224, 227, 233, 234, 240, 248, 253, 255, 261, 266, 267, 269, 270, 282, 295, 439, 440, 444—448, 482, 493

Сомов Николай Сергеевич (Коля) 89, 99, 164, 165, 187, 188, 203, 231, 233, 234, 305, 491

Сомов Николай Николаевич (Николушка) 99, 439, 440—444, 493

Сомов Сергей Николаевич (Сергуша) 97, 99, 101, 165, 180—185, 192, 203, 231, 235, 257, 258, 266, 267, 269

Сомов Сергей Николаевич 55, 524

Сомова Александра Федоровна, урожд. Мейендорф (Алина) 6, 12, 15—18, 41, 44, 47, 51, 54—60, 62, 74, 76, 80, 89, 93—102, 104, 107, 125, 142, 163—165, 174, 177, 181, 184, 233, 305, 489

Сомова Ирина Дмитриевна, урожд. Лёвшина 439

Сомова Ирина Николаевна 6, 440, 501

Сомова Надежда Сергеевна (Надя) 59, 60, 80, 192, 242, 289, 291, 293, 343, 371

Сомовы 59, 105, 229, 240, 242, 245, 257, 472, 473

Соня (жена Вали) – см. Мейендорф Софья Александровна, урожд. Мейендорф

Соня (жена Льва) – см. Мейендорф Софья Александровна, урожд. Голенищева Кутузова

Спиридов Алексей Григорьевич, адмирал 36, 38, 520

Спиридов Григорий Андреевич, адмирал 36, 520

Стенбок-Фермор Андрей 192

Стенбок-Фермор Владимир 89, 224

Стенбок-Фермор Евпраксия Сергеевна, урожд. Сомова (Паша) 90, 193

Стенбок-Фермор Мария Николаевна – см. Кузнецова Мария Николаевна

Стенбок-Фермор Мария Сергеевна, урожд. Сомова 229

Стенбок-Фермор Сергей, племянник Нади Сомовой, брат Муси 192

Стороженко 358

Тарасевич, урожд. Стенбок-Фермор 216

Толстая Мария Николаевна, урожд. Зубова 522, 538

Толстая Ольга Михайловна, урожд. Родзянко 203, 487, 498

Толстой Владимир Михайлович 498

Толстой Михаил, граф 347

Толстой Лев Николаевич, граф 84, 142—151, 389, 528—530

Толстой Сергей Львович, граф 522, 538

Трембовельский 203, 271, 202, 535—536

Трубецкая Екатерина Никитична, урожд. Муравьева (Катюня) 495, 501

Трубецкая Надежда Алексеевна, княжна (тетя Надя) 126, 135

Трубецкая Ольга Егоровна, урожд. Мейендорф 108

Трубецкой Иван Юрьевич 108

Филарет, митрополит 35

Хвальсон, проф. 121

Храпова Анна Игнатьевна (Анна-Ига) 94

Чертков Сергей, о. Сергий 451, 461, 465, 498

Черткова Анна Михайловна, урожд. Родзянко 439, 440, 448, 451, 452, 499

Чикуанова 265, 541

Шауфус эк Шенберг фон Кауфхаузен Ольга Алексеевна, урожд. Лёвшина 108, 157

Шаховская Мария 180

Шереметев Петр Сергеевич 130, 137

Шереметев Сергей Сергеевич 137

Шидловская Екатерина Анатольевна, урожд. Куломзина 191

Шидловская Ксения Юрьевна, урожд. Мейендорф 294, 488

Шидловская Софья Сергеевна – см. Куломзина Софья Сергеевна

Шидловский Никита Сергеевич 542

Шидловский Николай Иллиодорович 189, 534

Щербатова Анна, княжна 135

Щербатова Мария Сергеевна 83

Щербатова Мэри, княжна 135

Ювеналий, епископ 345

Примечания

1

Алексей Константинович Толстой 1817—1875.

2

Мейендорф – баронское семейство прибалтийских немцев. Род баронов фон Мейендорф происходит от баронов фон Икскюль. Ветвь, давшая начало роду баронов Мейендорфов, отделилась от основного ствола рода Икскюлей в третьей четверти XV века. Потомки жившего в 1470 г. Генриха Икскюля «Старого», владельца поместья Лиммат, генерал-лейтенант Яков фон Икскюль, брат его – полковник Отто Иоганн, племянник их – Вальтер Рейнгольд и двоюродный брат – Лаге фон Икскюль грамотой шведского короля Карла XI от 6 апреля 1679 года возведены с нисходящим их потомством в баронское королевства Шведского достоинство, с присвоением фамилии фон Мейендорф. Высочайше утвержденным 20 декабря 1865 года мнением Государственного Совета за дворянской фамилией фон Мейендорф признан баронский титул. Род баронов Мейендорфов был внесен в дворянские матрикулы Эстляндской, Лифляндской и Курляндской губерний.

3

Егор Федорович (1794—1879), генерал-адъютант и генерал от кавалерии – обер-шталмейстер и президент генеральной евангелическо-лютеранской консистории, родился на мызе Охт (эст. Охту) близ Ревеля. Прим. ред.

4

В молодые годы Егор Федорович, внук командира голштинских драгун, любимого полка Петра III, служил в конной гвардии и быстро продвигался по службе. Он считался лучшим танцором Ревеля и завидным женихом. Читаем у Сергея Гаврилова в книге «Остзейские Немцы в Санкт-Петербурге. Российская Империя Между Шлезвигом и Гольштейном. 1710—1918»: «Ревель тогда славился гостеприимством, красавицами и танцами. Балы у губернатора барона Будберга, графа Буксгевдена, барона Деллинсгаузена, графа Мантейфеля были изящны; редко проходил день без танцев… Из числа молодых жен всех более блистали графини Мантейфель, а из девиц – графиня Тизенгаузен. Танцоры были почти исключительно одни военные, всех полков гвардии и армии; на бал являлись всегда в чулках и башмаках; в красных мундирах были два кавалергарда и шесть конногвардейцев. Лучше всех танцевали граф Ферзен и барон Мейендорф». Во время Отечественной войны 1812 года барон Мейендорф принимал деятельное участие в сражениях под Витебском и Смоленском, а по отступлении русских войск от Смоленска находился при отряде генерала Тучкова 3-го и награжден орденом Св. Анны 4-й степени. В Бородинском сражении Мейендорф был тяжело ранен. В 1825 г. Мейендорф был произведен в полковники и назначен командиром Малороссийского кирасирского полка, с которым в 1831 г. участвовал в подавлении польского восстания 1831 г. В сражении при Грохове Мейендорф произвел знаменитую кавалерийскую атаку на польский центр. За это блестящее дело 21 февраля 1831 года Мейендорф получил звание флигель-адъютанта и орден Св. Георгия 4-й степени.

5

Барон Федор Егорович Мейендорф. Из дворян эстляндской губернии. Род. 3 сентября 1842 г. Выпускник Его Величества пажеского корпуса 1859 года, направлен в лейб-гвардии Конный полк. Произведен в корнеты лейб-гвардии Конного полка. С 1860-го по 1861 г. находился с нижними чинами полка в учебной вольтижерно-фехтовальной команде полков гвардейского резервного кавалерийского корпуса. В поручики произведен 17 апреля 1862 г. С 17 декабря 1864 г. по 18 ноября 1866 г. был делопроизводителем хозяйственного комитета полка; в штабс-ротмистры произведен 30 августа 1866 г., в ротмистры 31 марта 1868 г. Затем 16 сентября 1869 г. назначен командиром резервного эскадрона своего полка; 22 марта 1871 г. утвержден председателем хозяйственного комитета, а 30 августа того же года награжден орд. Св. Станислава 2 ст В полковники произведен 16 апреля 1872 г., а через год, 4 марта 1873 г., уволен от службы по домашним обстоятельствам, тем же чином с мундиром. 14 марта 1884 г. снова определен на службу, с назначением состоять для особых поручений при командующем войсками Одесского военного округа, с начислением по армейской кавалерии. Награжден орд. Св. Анны 2 ст. 30 августа 1885 г., орд. Св. Владимира 2 ст. 30 августа 1888 г. Высочайшим приказом от 31 мая 1893 г. назначен помощником Начальника канцелярии Императорской Главной Квартиры с оставлением в армейской кавалерии. 30 августа 1894 г. награжден орд. Св. Владимира 3 ст. Жена: графиня Мария Васильевна Олсуфьева – дочь обер-гофмаршала. Дети: Александра, Мария, Анна, Юрий, Василий, Лев, Ольга, Екатерина, Елизавета. [Источник: ПАЖИ Биографии Бывших пажей с портретами. Р. Фон Фрейман. Выпуск 5].

6

Ольга Федоровна Мейендорф, урожд. Брискорн 1811—1852.

7

Ольга Константиновна Брискорн, урожденная Маврогени (1776—1836), в первом браке Струкова. Над могилой мужа, сенатора Федора Максимовича Брискорна, в своем имении Пятая Гора близ Гатчины соорудила замечательную церковь, от которой сохранились лишь величественные развалины. «Массивная церковь-ротонда появилась над могилой сенатора в 1827—1829 гг. по инициативе его вдовы Ольги Константиновны Брискорн, в петербургском доме которой, на Галерной улице, впоследствии (осень 1831 – весна 1832) остановится А.С.Пушкин с Натальей Николаевной. Сама Ольга Константиновна отнюдь не была ангелом во плоти. Она вошла в историю под именем „курской Салтычихи“. Три года работала назначенная по личному повелению Александра I следственная комиссия, расследуя „дело курской помещицы Брискорн“. Результаты работы комиссии составили 22 тома из 6414 страниц разнообразных документов. Выяснилось, что на суконной фабрике О.К.Брискорн в 1820—1821 гг. от голода, болезней и непосильного труда умерло 128 человек, из них 44 – моложе 15 лет. А из имения, несмотря на истязания, пытки и круговую поруку, с 1818-го по 1821 г. бежало 200 человек. В 1825 г. доклад следователей лег на стол уже следующего императора – Николая I. Нескольких виновных в злоупотреблениях сослали на каторгу. Однако к тому времени Ф.М.Брискорн уже умер, а вдова перебралась в Петербург.» [Источник: Дмитрий Вернидуб «На денек за Гатчину»].

8

Федор Максимович Брискорн (1760—1824), тайный советник (1796), сенатор (1803), с 1773 – в Министерстве иностранных дел, секретарь русского посольства в Голландии, к 1796 статс секретарь императора Павла I, который пожаловал ему богатое поместье в Курляндии; награжден орденами Св. Владимира 4-й ст., Св. Анны 2-й ст. и Св. Иоанна Иерусалимского, имел двух дочерей.

9

Из воспоминаний Греча мы узнаем, как при Павле сын придворного аптекаря-немца мог стать сенатором: «Фамилия Брискорн. Родоначальником ее был придворный аптекарь Максим Брискорн. Детей у него было как склянок в аптеке, и все они процвели и распространились. Так как они были в дружбе с моим отцом, а некоторые из них и на меня имели непосредственное влияние, то я и опишу всю эту фамилию […] Максим Максимович [брат Федора] был в военной службе и в начале царствования Павла служил майором в Перновском гарнизоне. Жена его, лифляндка, связала из доморощенной овечьей шерсти пару перчаток и послала их при немецком письме к императору Павлу, прося его употребить эти варежки в холодную погоду на вахтпараде. Это наивное предложение понравилось Павлу. Он приказал послать ей богатые серьги из кабинета при письме на немецком языке. Оказалось, что ни один из его статс-секретарей не знал немецкого языка; вытребовали для этого чиновника из Иностранной коллегии, и прислан был коллежский советник Федор Максимович Брискорн. Воспитание его сопряжено с любопытным эпизодом. Перед вступлением в первый брак императора Павла дали ему для посвящения его в таинства Гименея какую-то деву. Ученик показал успехи, и учительница обрюхатела. Родился сын. Его, не знаю почему, прозвали Семеном Ивановичем Великим и воспитали рачительно. Когда минуло ему лет восемь, поместили в лучшее тогда петербургское училище, Петровскую школу, с приказанием дать ему наилучшее воспитание, а чтоб он не догадался о причине сего предпочтения, дали ему в товарищи детей неважных лиц; с ним наравне обучались: Яков Александрович Дружинин, сын придворного камердинера; Федор Максимович Брискорн, сын придворного аптекаря; Григорий Иванович Вилламов, сын умершего инспектора классов Петровской школы; Христиан Иванович Миллер, сын портного; и Илья Карлович Вестман, не знаю чей сын… Обратимся к Брискорнам. Последний из совоспитанников Великого был Федор Максимович Брискорн: он, наравне с другими, поступил в Иностранную коллегию, был секретарем посольства в Голландии и, как я сказал выше, попал в секретари к императору Павлу. Государь иногда жестоко журил его, но однажды, в жару благоволения, подарил ему богатое поместье в Курляндии. При вступлении на престол императора Александра Брискорн был назначен сенатором. Он был человек умный и дельный, но притом странный, скрытный, недоверчивый и мнительный. […] Женился на вдове Струковой. У них было две дочери. Одна замужем за бароном Мейендорфом, другая за Левшиным.

10

Однако муж Ольги Федоровны, Егор Мейендорф, оставался лютеранином. Он возглавлял лютеранскую консисторию в Санкт-Петербурге и даже заказал Петру Клодту памятник Мартину Лютеру, который поставил на высоком постаменте недалеко от своей мызы Кумна в Эстляндии. Благодаря его активному участию, для строительства Эстонской лютеранской церкви св. Иоанна на Офицерской улице в Санкт-Петербурге была выделена значительная сумма из казны, и сам он пожертвовал немало своих собственных денег на эти цели. Интересно, что в его честь был назван в Петербурге бульвар, существующий и поныне. Вот любопытная заметка Алексея Ерофеева из «Вечернего Петербурга» №35 за 28.02.2008 под названием «Бульвар с забытым именем»: «Мейендорфский бульвар был создан в 1877 году местными домовладельцами на собственные средства. Распорядился о его именовании в том же году император Александр II. Бульвар получил имя барона Егора Федоровича Мейендорфа, который заведовал благотворительными учреждениями лютеранской церкви и являлся активным инициатором создания зеленой зоны на одетой камнем улице. Должность барона была весьма почетной, поскольку в квартале между Большой и Малой Конюшенными улицами находятся три лютеранские церкви: немецкая Святого Петра – на Невском проспекте (построена Александром Брюлловым); финская Святой Марии – на Большой Конюшенной (возведена Юрием Фельтеном) и шведская церковь Святой Екатерины на Малой Конюшенной, перестроенная из фельтеновской шведским петербуржцем Карлом Андерсоном. Мейендорфский бульвар известен каждому петербуржцу. Только практически никто не знает, что он имеет такое название. Дело в том, что проходит он посередине Малой Конюшенной улицы. После того как она превратилась в пешеходную зону, а вместо взрослых деревьев на бульваре появились привезенные из-за рубежа липы (которые так и не прижились), в срединном участке улицы стало вообще трудно увидеть бульвар. Между тем названия его никто никогда не отменял, в отличие от улицы, которая с 1918-го по 1991 г. именовалась в честь члена „Народной воли“ Софьи Перовской».

11

Граф Василий Дмитриевич Олсуфьев (1796—1858), умер в Риме, похоронен в Московском Даниловом монастыре, камергер (1830), церемониймейстер (1836), губернатор Московский (1838—1840), действительный статский советник, с 1840 г. – гофмаршал Двора цесаревича Александра Николаевича (будущего императора Александра ІІ), обер-гофмейстер. Получил в 1856 г. графский титул. Его прадед, тоже Василий Дмитриевич, был обер-гофмейстером при Петре Великом. Вот какая история приключилась с его прабабкой во время царствования Петра, которому, как увидим, были не чужды довольно сомнительные забавы: «Замечательно было еще сегодня вот что. Император приказал собраться в здании Сената всем маскам, которые почему-либо не явились туда в прошедшее воскресенье, чтобы исполнить не исполненное ими, т.е. выпить столько же, сколько выпили другие. Для этого были назначены два особые маршала, обер-полицмейстер и денщик Татищев, которым было поручено смотреть, чтобы ни один из гостей, кто бы он ни был, не возвратился домой трезвым, о чем эти господа, говорят, и позаботились как нельзя лучше. Рассказывают, что там было до тридцати дам, которые потом не могли стоять более на ногах и в этом виде отосланы были домой. Многим из них это удовольствие не обошлось без головной боли и других неприятностей. Приказание императора было так строго, что ни одна дама не осмелилась остаться дома. Некоторые хотели отговориться болезнью и в самом деле были больны как сегодня, так и в прошедшее воскресенье; но это ничего не помогло: они должны были явиться. Хуже всего притом было то, что им наперед объявили, что их собирают единственно только для того, чтобы напоить за неявку в прошедшее воскресенье. Они очень хорошо знали, что вина будут дурные и еще, пожалуй, по здешнему обыкновению, с примесью водки, не говоря уж о больших порциях чистой простой водки, которые им непременно предстояло выпить. Добрая маршальша Олсуфьева, родом немка, женщина очень милая и кроткая, до того приняла все это к сердцу, что сегодня утром преждевременно разрешилась от бремени. Когда ей накануне объявили приказание императора, она тотчас отправилась ко двору и всеподданнейше просила императрицу избавить ее от обязанности ехать в Сенат; но ее величество отвечала, что это не от нее зависит, что на то воля государя, от которой он ни за что не отступит. Маршальша, обливаясь горькими слезами, начала представлять, что она не из каприза оставалась в прошедшее воскресенье дома, что уже более недели не выходит со двора, что беременна в последнем периоде и что ей крайне вредно пить и подвергаться дурным от того последствиям. Тогда императрица пошла к императору и умоляла избавить маршальшу на этот раз от обязанности быть в Сенате. Он отвечал, что охотно сделал бы это для нее, но что никак не может, по причине других знатных русских дам, которым немцы и без того уже так ненавистны, что такое снисхождение еще более усилило бы неприязнь к иностранцам. Императрица возвратилась с этим ответом, и бедная маршальша так терзалась во всю ночь, что на другое утро разрешилась мертвым младенцем, которого, говорят, прислала ко двору в спирту. Вот случай, мне известный; кто знает, сколько, может быть, было еще и других подобных?» [Берхгольц Ф. В., фон. Дневник камер-юнкера Берхгольца, веденный им в России в царствование Петра Великого, с 1721 по 1725 год. http://gbooks.archeologia.ru/]

12

Дарья Александровна Делицына (1761—1828), внебрачная дочь вице-канцлера князя A.M. Голицына и венгерской графини Клюпфель (в Российской империи не признавалось бракосочетание ее родителей, венчавшихся за границей в католической церкви).

13

Григорий Андреевич Спиридов (1713—1790) с 1723 г. начал служить на флоте волонтером. Плавал на Балтике, в Каспийском и Азовском морях, неоднократно совершал переходы из Архангельска в Кронштадт. Одно время был ротным командиром и преподавал в Морском кадетском корпусе. Был человеком большой души и огромного таланта. 4 июня 1769 г. Спиридов был произведен в адмиралы и назначен командующим эскадрой, посылаемой в Средиземное море. В июне 1770 г. им была разработана и успешно произведена операция по уничтожению турецкого флота в Чесменской бухте. За эту победу императрица Екатерина II пожаловала ему орден Андрея Первозванного, хрустальный кубок и вотчину в Переславском уезде Владимирской губернии – с. Нагорье и с. Воскресенское с деревнями. В 1773 г. Григорий Андреевич подает рапорт об отставке, где ссылается на здоровье и возраст. Просьба его была удовлетворена, и после отставки прославленный флотоводец получил за свои заслуги полное адмиралтейское жалование.

14

Алексей Григорьевич Спиридов (1753—1828) с детства связал свою судьбу с морем. С 1760 г. учился в Морском корпусе. Вместе с отцом участвовал в морских сражениях при Корне, Хиосе и Чесме. В 1771 г. был адъютантом графа Чернышева. Был послом при князе Г. Г. Орлове в Молдавии. За участие во многих кампаниях и морских сражениях награжден орденом Св. Георгия 4 класса, орденом Св. Анны I степени, орденом Св. Александра Невского. В 1792 г. был назначен командиром Ревельского порта. В 1811 г. являлся военным губернатором г. Архангельска. В 1812 г. был снова назначен командиром Ревельского порта и оставался им до своей смерти.

15

Мария Васильевна Мейендорф, урожд. Олсуфьева (1841—1923)

16

Николай Иванович Рысаков (1861—1881) – русский революционер, активный член левой террористической организации «Народная воля» и один из двух непосредственных участников покушения 1 марта 1881 года на российского императора Александра II. Так как тело Гриневицкого, от бомбы которого погиб Александр II, долгое время не было опознано, а детали покушения неизвестны широкой публике, то многие поначалу считали непосредственным цареубийцей именно Рысакова.

17

Елизавета Федоровна Родзянко, урожденная Мейендорф (1883—1985), замужем за Михаилом Михайловичем Родзянко (1884—1956), сыном председателя 3 и 4 Государственных Дум Михаила Владимировича Родзянко (1859—1924). Мать 8 детей, среди которых моя мать, Мария Муравьева, и епископ Василий Родзянко. С семьей покинула Россию морем из Новороссийска в Сербию в 1920 г. После второй мировой войны бабушка и дедушка Родзянки приехали к нам во Францию из Мюнхена, куда они бежали из Сербии, спасаясь от красной армии освободительницы. В 1949 г. из Франции уехали в США к находившемуся уже там младшему сыну Олегу. Оба похоронены на кладбище православного Ново-Дивеевского монастыря под Нью-Йорком.

18

В мае 1964 г. в « Одесском вестнике» было опубликовано, что «жене коллежского асессора Анне Пиллер» дано разрешение «на открытие частной женской гимназии в Одессе». Через месяц появилась следующая заметка: «…Анна Пиллер, окончившая курс наук в Сибирском институте благородных девиц (Смольный монастырь), имеет честь довести до сведения гг. родителей, что ею, согласно разрешения г. Попечителя Одесского учебного округа, открывается частная женская гимназия. О подробностях… можно узнать у самой госпожи Пиллер, квартирующей в новом доме г. Папудогло [Папудова] 2, на Преображенской улице, против второй городской полиции, на верхнем этаже». В течение 1865—1881 гг. гимназия А.Г.Пиллер сменила несколько адресов: ул. Преображенская, дом Сокальского; ул. Итальянская, №20 – дом П. Францова (ныне Пушкинская, 18); ул. Ришельевская, №6; ул. Ришельевская, №46. И лишь в 1882 г. гимназия расположилась в доме Авчинникова, по ул. Почтовой, №39, на углу Александровского проспекта, 5, где и находилась до окончательной реорганизации, сменяя свои названия в соответствии с именами владелиц, учредительниц и начальниц.

19

Александра Васильевна Зубова, урожд. гр. Олсуфьева 1838—1913 – жена гр. Николая Николаевича Зубова 1832—1898.

20

Мария Николаевна Зубова (1863—1947), в будущем вторая жена сына Л.Н.Толстого, Сергея Львовича (1863—1939).

21

Адам Васильевич Олсуфьев 1833—1901 – сын графа Василия Дмитриевича Олсуфьева 1796— 1858. Один из умнейших и образованнейших русских европейцев. Получил образование в Пажеском корпусе, служил флигель-адъютантом Александра II, позднее назначен Свиты генерал-майором. В 1882 г. вышел в отставку в чине генерал-лейтенанта. Жил в имении жены Анны Михайловны, урожденной Обольяниновой, в Никольском-Горушках близ Дмитрова (Московская область). Адам Васильевич увлекался метеорологией. В выпусках журнала «Метеорологический вестник», имеющихся в литературном фонде Музея-заповедника «Дмитровский Кремль», можно встретить материалы графа А. В. Олсуфьева. К №5 за 1893 г. есть приложение «Климатология Николо-Горушкинской метеорологической станции, находящейся в Дмитровском уезде Московской губернии»/ СПБ.: Тип. Имперс. А.Н.,1893. – 36с./ За прогнозом погоды на день первого полета на воздушном шаре к Адаму Васильевичу обращался Д.И.Менделеев, усадьба которого была расположена неподалеку, в деревне Боблово (ныне Клинского района Московской области). [http://nasledie.sgu.ru/content/statya-egora-nerobeeva-taina-grafskogo-kolodtsa]

22

Анна Михайловна Олсуфьева, урожд. Обольянинова 1835—1899 – отцом ее был полковник в отставке Михаил Михайлович Обольянинов. Ему и досталось в 1842 г. Обольяновское имение от бездетного дяди Петра Хрисанфовича Обольянинова (1752—1842), который был известным и заслуженным человеком в «Павловское время» – генерал-прокурором Синода. Именно он купил имение в 1802 г. и, оставив службу, переехал в Никольское-Горушки из Петербурга. Им построены дом, парк, пруды. Село переименовал по своей фамилии в Обольяново (Московская область).

23

Александр Васильевич Олсуфьев 1843—1907 – генерал-майор, генерал-адъютант, помощник командующего, начальник канцелярии императорской главной квартиры.

24

Читаем на сайте Одессы «Канатная улица»: «В 1884 году по Новой улице, между Барятинским и Сабанским переулками, было уже восемь домов. №2-А – дом Мейендорфа (барон Федор Мейендорф – представитель разветвленного дворянского рода, связанного родственными узами со всей российской аристократией, а его семья немало сделала для Одессы). Стоит и по сей день».

25

Елизавета Федоровна Родзянко, урожд. Мейендорф 1883—1985.

26

Павел Алексеевич Зеленой (1833—1909) – русский военачальник и государственный деятель, полный генерал по Адмиралтейству (1902). Совершил два кругосветных плавания на фрегатах «Паллада» (в 1852—1854) и «Диана» (1855). В 1882 г. произведен в контр-адмиралы. Затем на административной службе: с 1882 – Таганрогский, а с 1885 – Одесский градоначальник.

27

Земство – выборные органы местного самоуправления в России в виде земских учреждений, управ, собраний, введенные земской реформой 1864 г.

28

Грот Николай Яковлевич (1852—1899), русский философ, психолог. Родился в Хельсинки 18 (30) апреля 1852 г. Окончил историко-филологический факультет Петербургского университета (1875). В 1882 г. он защищает докторскую диссертацию «К вопросу о реформе логики». В 1884 г. становится профессором Новороссийского университета в Одессе. С 1886 г. Грот – профессор Московского университета. Он был также председателем Московского психологического общества, редактором журнала «Вопросы философии и психологии» (с 1889 г.). Грот фактически переходит от резкой критики метафизики к ее обоснованию, видя в ней основу философского знания и его важнейший научно-умозрительный элемент (статья «Что такое метафизика?», 1890). [Источник: Онлайн-энциклопедия «Кругосвет»].

29

Сергей Николаевич Сомов – Управляющий государственными имуществами по Херсонской и Бессарабской губерниям, действительный статский советник.

30

Сегодня литовский город Шяуляй (Šiauliai). До революции в русском языке город традиционно назывался Шавли.

31

Гимназия М. Н. Стоюниной – частное среднее женское учебное заведение в Санкт-Петербурге – Петрограде, на Кабинетской ул., дом 20. Гимназия была основана в 1881 году, в 1918 году национализирована, до 1918 года принадлежала Марии Николаевне Стоюниной, жене В.Я.Стоюнина, и занимала часть здания, располагавшись на третьем и четвертом этажах. На пятом этаже жила сама М.Н.Стоюнина. Гимназия Стоюниной отличалась нестандартным подходом к учебному процессу, сочетая передовую по тому времени педагогику с индивидуальным отношением к учащимся.

32

Барон Феофил Егорович Мейендорф (1838—1919) – русский генерал, участник русскотурецкой войны 1877—1878 гг. и русско-японской войны. Сын генерал-адъютанта от инфантерии, барона Егора Федоровича Мейендорфа. Образование получил в Пажеском корпусе, из которого выпущен 16 июня 1856 г. корнетом в лейб-гвардии Конный полк. В 1860—1864 гг. участвовал в военных действиях на Кавказе и за боевые отличия награжден чином ротмистра и орденами Св. Станислава 3-й ст. с мечами и бантом, Св. Станислава 2-й ст. с мечами, Св. Анны 2-й ст. с мечами и императорской короной. В 1866 г. произведен в полковники, а в 1867 пожалован во флигель-адъютанты к Его Императорскому Величеству. С 1869 по 1874 гг. командовал 14-м драгунским Малороссийским полком. В 1874—1877 гг. командовал лейб-гвардии Гусарским полком. Во время русско-турецкой войны 1877—1878 гг. командовал 1-й бригадой 4-й кавалерийской дивизии и за отличия в ходе военных действий произведен в генерал-майоры с зачислением в Свиту Его Императорского Величества (1877) и награжден орденом Св. Станислава 1-й ст. с мечами, золотым оружием с надписью «За храбрость». С 1884-го по 1892 г. командовал 2-й кавалерийской дивизией. В 1886 г. произведен в генерал-лейтенанты. В 1892—1896 гг. состоял для особых поручений при главнокомандующем войсками гвардии и Петербургского военного округа Великом Князе Владимире Александровиче. В 1896 г. назначен командиром 1-го армейского корпуса (в составе Петербургского военного округа). В 1898 г. произведен в генералы от кавалерии, а в 1902 г. пожалован в генерал-адъютанты. Во время русско-японской войны 1904—1905 гг. принял со своим корпусом участие в боевых действиях и за отличия награжден бриллиантовыми знаками с мечами к ордену Св. Александра Невского, орденом Св. Георгия 4-й ст. и золотым оружием, украшенным бриллиантами, с надписью «За храбрость». В 1905 г. назначен состоять при Особе Его Императорского Величества. Состоял почетным председателем Мариинского приюта для ампутированных и увечных воинов, председателем состоявшей при Главном военно-санитарном управлении комиссии по снабжению воинских чинов протезами, а также с 1902-го по 1917 г. председателем Общества ревнителей военных знаний. Награжден высшими российскими орденами, до ордена Св. Владимира 1-й ст. включительно. По отзыву военного министра А.Ф.Редигера, Мейендорф был «честнейший человек, но ограниченных способностей». Гр. С.Ю.Витте также характеризовал его как «почтеннейшего и прекраснейшего человека», но не способного. Жена: графиня Елена Павловна Шувалова (1857—1943), с 1924 г. вместе с младшими детьми находилась в эмиграции.

33

Бестужевские курсы – женское высшее учебное заведение, учрежденное в 1878 г. кружком прогрессивной интеллигенции во главе с ректором университета, ученым-ботаником, профессором А.Н.Бекетовым при поддержке Министерства просвещения, назначившего главой курсов профессора русской истории К.Н.Бестужева-Рюмина, по фамилии которого они и стали называться. Открытие курсов состоялось 20 сентября 1878 г. в здании Александровской женской гимназии на Гороховой улице, 20. Позже курсы обрели собственные здания на 10-й линии Васильевского острова (д. 31, 33, 35), а также на Среднем проспекте Васильевского острова (дд. 41—43).

34

Автор, вероятно, ошиблась и речь идет об Оттоне Борисовиче Рихтере. Вот что читаем о нем в Википедии: «Оттон Борисович Рихтер (Отто Деметриус Карл Петер фон Рихтер) (1830—1908) – генерал от инфантерии, управляющим делами Императорской главной квартиры, участник Кавказских походов и Крымской войны […]. Заведуя делами канцелярии прошений и состоя командующим Императорской главной квартиры, Рихтер снискал исключительное доверие и расположение к себе императоров Александра III и Николая II. В 1895 г. канцелярия прошений была преобразована в канцелярию Его Императорского Величества по принятию прошений, на Высочайшее имя приносимых, с освобождением командующего Императорской главной квартирой от принятия и направления всеподданнейших просьб и жалоб. В июле 1898 г. Рихтер оставил пост командующего Императорской главной квартирой и назначен состоять при Особе Его Императорского Величества».

35

Олсуфьев Юрий Александрович (1878, Санкт-Петербург – 1938, Бутовский полигон). Сын графа Александра Васильевича Олсуфьева (1843—1907), помощника начальника императорской главной квартиры и адъютанта Николая II, окончил юридический факультет Петербургского университета. Увлеченно занимался памятниками старины. Член Московского Археологического института, председатель Тульского Общества охраны памятников искусства и старины, член Тульской архивной комиссии. Издал шеститомник «Памятники искусства и старины Тульской губернии» в 1912—1914 гг. С 1917 г, жил в Сергиевом Посаде, был заместителем председателя Комиссии по охране памятников искусства и старины Троице Сергиевой лавры, главным хранителем ризницы лавры. Был одним из основателей научной реставрации икон, в частности одним из руководителей реставрации рублевской «Троицы». С 1928 г. в Москве работал в московских государственных реставрационных мастерских, а с 1934 г., после закрытия мастерских, возглавил секцию реставрации древнерусской живописи в Третьяковской галерее. Работая в мастерской Грабаря, вместо поступившего приказа уничтожить помог сохранить надвратные иконы кремлевских башен. 24 января 1938 г. был арестован, а 7 марта осужден тройкой при НКВД по Московской области за «распространение антисоветских слухов». Расстрелян 14 марта 1938 г. на Бутовском полигоне.

36

Адам Васильевич Олсуфьев (1833—1901). брат матери, был назван Адамом в честь первого Адама Васильевича Олсуфьева, который при крещении получил имя Василий, но по воле императора Петра I, пожелавшего быть крестным, но опоздавшего к крестинам, был назван именем неупотребительным у русских, Адамом. Этим именем он всегда и подписывался. Имя Адам сохранилось в семье.

37

Усадьба Никольское-Обольяниново (Дмитровский р-н, Рогачевское шоссе, по соседству с усадьбой Ольгово в селе Подъячево). Усадьба основана в последней четверти XVIII в. П.М.Власовым. С 1802 г. и до середины XIX в. принадлежала Обольяниновым, далее до 1917 г. – Олсуфьевым, построившим в имении земское училище и больницу. Этот период, связанный с пребыванием в Никольском Л. Н. Толстого и Д.И.Менделеева, – самый знаменательный в истории усадьбы. Сохранившийся усадебный дом начала XIX в. – одноэтажный с антресолями. Это деревянное, оштукатуренное здание на белокаменном цоколе. Характерный образец архитектуры классицизма, он со стороны парадного двора украшен портикомлоджией под фронтоном. Нынешнее село когда-то носило более благозвучные имена: Никольское, Никольское-Горушки, Горки. Усадьба здесь была основана в последней четверти XVIII в. П.М.Власовым. В 1802 г. ее купил П.Х.Обольянинов, при котором были возведены основные постройки. В середине XIX в. усадьба перешла во владение Олсуфьевых, построивших здесь земское училище и больницу. В это время в Никольском-Обольянинове неоднократно бывали Д.И.Менделеев, Л.Н.Толстой и другие выдающиеся личности. Л.Н.Толстой, друживший с сыновьями владельца, писал в своем дневнике о том, как хорошо было пожить и поработать здесь. Последний владелец Никольского-Обольянинова, Михаил Адамович Олсуфьев, был председателем уездной земской управы в Дмитрове, и долгое время (до 1917 г.) дмитровским уездным предводителем дворянства, умер он весной 1918 г. и был похоронен здесь, в Никольском. Нынешнее название село получило от местного уроженца, пролетарского писателя С.П.Подъячева, который и поселился в одном из флигелей усадьбы после революции. И вот, в какой-то степени благодаря выходцу из бедной крестьянской семьи, всю жизнь писавшему «Мытарства». «Среди рабочих», «Забытые» и пр., умершему в 1934 г. и похороненному в родном селе, усадьба Обольяниновых-Олсуфьевых уцелела, отойдя в ведение литературного ведомства. Сейчас в основном здании то ли ведутся реставрационные работы, то ли уже нет, и будет ли тут и в дальнейшем дом отдыха литераторов (как об это говорили) – неизвестно.

38

Из письма Льва Николаевича жене: «1895 г. Января 8 или 9. Никольское-Обольяново, Я просил Таню написать вам с М [ихаилом] Адамовичем], но и самому хочется, хотя особенного писать нечего. Здесь много гостей соседей, кот [орых] видишь только за repas, а наверху сидишь в одиночестве и утром, и вечером. Погода превосходная три дня, и я много хожу. Нынче ходил за 6 верст к Левицким с Нерадовским, хотел и назад итти, но за нами прислали сани. Таня перестала быть так худа, и спит хорошо, я совершенно здоров, но пишется мало. Здесь две Майндорф – девицы, одна, кот [орая] нравилась тебе, Лева, слабая, малокровная, и другая, старшая, добродушная и простая. Читал твою Paix du coeur и мне не понравилось, – слишком искусственно. Как хорошо, что страх твой за Ваню был напрасен, но как нехорошо, что ты предаешься таким страхам. Видно, хорошо, что у старых родителейматерей нет детей, а то они, – матери, умирали бы от страхов до старости. Мне все здесь хорошо, исключая того, что я должен воздерживаться от высказыванья всех своих мыслей».

39

«1895 г. Января 12. Никольское-Обольяново. Хотя Таня все написала, хочется приписать. Очень жаль, что ты ложишься поздно спать и не перестала говорить об истории с фотографией. (1) Видел тебя, Соня, нынче во сне: мы что-то вместе писали очень важное. Я последние дня три чувствую себя очень бодро и пишется, и хочется писать, хотя не то, что нужно. (2) Маша все жалуется, что ее письма дурные, а мне они очень, очень нравятся, переносят меня в мир, в кот [ором] я люблю жить, – мир мыслей и чувств. Таня, правда, что поправилась, и ей, кажется, приятно с Майнд [орф] (3) и Лизой, (4) к [оторую] я в первый раз понял и полюбил. Добрая, простая и очень благородная девушка. […] Прощай, до скорого свиданья. Л. Т. Приписка к письму Т.Л.Толстой. (1) См. «Дневник» С.А.Толстой, II, стр. 97—99, и тт. 53 п 87. (2) В Дневнике под 29 января Толстой записал: «Больше всего был занят рассказом «Хозяин и работник» (т. 53). (3) А.Ф.Мейендорф. (4) Е.А.Олсуфьева.

40

Николай Николаевич Неплюев (1851—1908). В 1875 г. Неплюев окончил юридический факультет Санкт-Петербургского университета и был направлен в Мюнхен для работы в Императорском посольстве. В 1877 г. он оставил карьеру дипломата и поступил вольнослушателем в Петровскую сельскохозяйственную академию. В 1881 г., по окончании академии, Неплюев вернулся в свое имение в хуторе Воздвиженск Глуховского уезда Черниговской губернии и взял на воспитание десять крестьянских детей из бедных семей: «Он проводил с ними в буквальном смысле день и ночь, обедал, читал, беседовал и даже путешествовал». 4 августа 1885 г. открылась Воздвиженская пятилетняя мужская сельскохозяйственная школа. Детям преподавались основы сельскохозяйственных наук, но главной целью было их воцерковление. 4 августа 1889 г. состоялся первый выпуск школы. Из шести выпускников трое – Андрей Фурсей, Федор Чвертка, Илья Кобец – захотели образовать христианскую трудовую общину. Так было основано Крестовоздвиженское трудовое братство. С этого момента жизнь Н. Н. Неплюева и дело устроения Крестовоздвиженского братства неотъемлемы друг от друга и составляют единое целое.

41

Матильда Павловна Моллас (1857—1921) – преподавательница французского языка на Высших женских курсах в Москве. С.А.Толстая писала, что сговорилась с Моллас об уроках дочери.

42

Другие источники годом смерти дают 1898 год, что более вероятно, так как в 96 году ей еще не было сорока лет.

43

Дмитрий Николаевич Шафгаузен-Шёнберг-Эк-Шауфус (нем. Dmitrij Schaffhausen-SchönbergEck-Schaufuß, в официальных и частных документах фамилия иногда сокращенно писалась как Шауфус) (1842—1893) – генерал-майор, герой Туркестанских походов.

44

Павловский Институт благородных девиц Ведомства Императрицы Марии Федоровны располагался по ул. Знаменской (ныне Восстания, 8). Сейчас там находится гимназия №209. Это здание было специально построено в 1851 г. для Института благородных девиц. Еще при императоре Павле I был открыт Военно-сиротский дом для детей воинов, погибших при защите Отечества, куда на казенный счет принимались мальчики и девочки. В 1829 г. отделение для мальчиков было преобразовано в Павловский кадетский корпус, а отделение для девочек в Павловский институт благородных девиц, названные в память императора Павла I. Институт неоднократно менял свои адреса, пока в 1851 г. для него не было специально построено это просторное здание с большими окнами. Это было закрытое учебное заведение. Принимали сюда девочек десяти-одиннадцати лет, и учились они семь лет. До революции многие учебные заведения были закрытого типа: воспитанники жили в них. Была тогда популярна теория закрытой воспитательной среды, чтобы дети, пока растут, были ограждены от дурного влияния. И лишь с шестидесятых годов девятнадцатого века воспитанников стали отпускать домой на Пасху, Рождество и на летние каникулы. В Павловском институте учились девочки из обедневших дворянских семей, преимущественно сироты, дочери офицеров и служащих в военном ведомстве. [Источник: grad-petrov.ru/archive.phtml? subj=20&mess=219 Татьяна Трефилова].

45

Вонлярлярские. – Предки их переселились из Германии, где они именовались фон-Лар (v. Laar), в Польшу. Причисленные к польскому дворянству, они к прежней фамилии прибавили прозвание «Лярский» и стали называться фон-Ляр-Лярскими. Яков фон-Ляр-Лярский, получивший от Владислава IV поместья в Смоленском уезде, после покорения Смоленска (1655) поступил в подданство России и принял православие и стал писаться Вонлярлярский. Внуки его Богдан, Федор, Иван и Яков Константиновичи были стольниками при Петре. Род этот внесен в VI часть родословной книги Смоленской, Калужской, Курской, Нижегородской и С.-Петербургской губерний (Гербовник, IV, 125). Есть еще род Вонлярских, получивший дворянство в 1844 г. и внесенный в III часть родословной книги Пензенской и Тамбовской губерний. В.Руммель. [Источник: Брокгауз].

46

Альтенбургская (Саксен-Альтенбургская) Елена Георгиевна, принцесса (1857, С.-Петербург – 1936, Ремплин, Германия) Старшая дочь ген.-адъютанта и ген. от артиллерии русской службы герцога Г.-А. Мекленбург-Стрелицкого (1823—1876) и Вел. Кнг. Екатерины Михайловны (1827—1894), представительница русской ветви Мекленбург-Стрелицкого великогерцогского дома (единственной славянской владетельной династии в Германии). С началом I мировой войны вместе с братом, герцогом Михаилом Мекленбург-Стрелицким (1863—1934), перешла в российское подданство (Высочайший указ от 23 августа 1914). Камерная певица, педагог. Училась пению у Н.А.Ирецкой. Председатель главной дирекции Российского музыкального общества (с 1909). В эмиграции жила в Дании, Франции и Германии. В 1931 г. была приглашена в Русскую консерваторию в Париже в состав профессоров по классу вокала. В 1931 член Совета, в 1932—1934 гг. председатель Российского музыкального общества за границей (РМОЗ).

47

Елена Ивановна Риль (Рига, 1860 – Одесса, 1948)

48

Сегодня литовский город Шяуляй (Šiauliai). До революции в русском языке город традиционно назывался Шавли.

49

Мадам де Севинье (1626—1696) – французская писательница, автор «Писем» – самого знаменитого в истории французской литературы эпистолярия.

50

Куломзин Анатолий Николаевич (3 января 1838 – 13 сентября 1923). Из дворян, землевладелец (имение в 2557 дес. в Костромской губ.). Получил юридическое образование в Московском университете. С 1868 г. служил в Канцелярии Комитета министров. В 1883—1902 гг. занимал пост управляющего делами Комитета министров; одновременно с 1893 г. был управляющим делами Комитета Сибирской железной дороги, фактически возглавляя строительство этой крупнейшей в мире железнодорожной магистрали. Действительный тайный советник (1892), статс-секретарь. 23 декабря 1902 г. назначен членом Государственного совета. С 1914 г. – председатель Романовского комитета для призрения сирот сельского состояния. С 15 июля 1915 г. по 1 января 1917 г. – председатель Государственного совета. В августе 1915 г. избран председателем Наблюдательной комиссии Особого совещания для обсуждения и объединения мероприятий по обороне государства. Занимался научной деятельностью, автор ряда научных трудов, в том числе по истории финансов в России. Эмигрировал; скончался в Марселе. [Источник: библиографический словарь в книге: Я.В.Глинка, Одиннадцать лет в Государственной Думе. 1906—1917. Дневник и воспоминания. М., 2001].

51

Николай Илиодорович Шидловский. Родился 22 февраля 1859 г., российский политический деятель. Из дворян Воронежской губернии. Окончил Александровский лицей (1878). Служил в Государственной канцелярии. В 1882 вышел в отставку, поселился в своем имении, занимался общественной деятельностью. Был бирюченским уездным и воронежским губернским земским гласным, почетным мировым судьей. В 1898—1904 гг. – воронежский губернский предводитель дворянства. Избирался депутатом III и IV Государственной думы от Воронежской губернии. Входил во фракцию «Союза 17 октября», после ее раскола в январе 1914 г. – во фракцию земцев октябристов. Член Прогрессивного блока. Действительный статский советник, гофмейстер (1916). В 1919 г. эмигрировал во Францию. Похоронен на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.

52

Наталия Николаевна Мейендорф, урожд. княжна Долгорукова (1882—1912)

53

Частная женская гимназия, основанная в 1871 г. княгиней А.А.Оболенской, размещалась до 1901 г. в доходном доме П.А.Чаруковского на Нежинской ул. (Позднее она переехала в специально построенный дом по Баскову пер., 8). Эта гимназия отличалась высоким уровнем преподавания и считалась одним из лучших женских учебных заведений в Петербурге.

54

Трембовельский Д. И. На стыке ХІХ—ХХ веков разработкой и внедрением применения гидротаранов занимался известный российский техник Д.И.Трембовельский. Он стал автором многих публикаций и патентов на эту тему. Его первый печатный труд под названием «Практическое руководство для устройства водопровода в деревне посредством гидравлического тарана» вышел в Москве в 1896 г. О применении гидротаранов Д.И.Трембовельский докладывал на Российских водопроводных съездах (V-й РВС, г. Киев, 1901 г., VII-й РВС, г. Москва и др.). В 1911 г. он одним из первых в России применил в городке Цихис-Дзири близ Батуми гидротаран для водоснабжения мандаринового питомника. Позднее им была разработана серия собственных гидротаранов системы НАТА, турботараны ТГ—1 (1946 г.) и ТГ—2 (1954 г.). Шло время. За годы всеобщей электрификации о гидротаранах забыли… В наше время, в преддверии мирового энергетического кризиса, следует возродить гидротараны, использующие для водоснабжения возобновляемые источники водной энергии, такие, как ГЭС, ГАЭС, водяные мельницы и др. [О принципе работы гидротаранов см. http://polypipe.info/technologies-materials/240-gidravlicheskijydarvtrybah]. Интересно, что таран Трембовельского был также использован Куломзиными в их имении Корнилове под Кинешмой. Вот как это описывает С.В.Касаткина (г. Заволжск) в статье «Усадьба Корнилово и его владельцы Куломзины»: «Что же представляла из себя усадьба Корнилово? […] На высоком правом берегу Кистеги стоял двухэтажный деревянный дом, построенный из лиственницы. В доме была большая веранда с видом на реку. Освещался он электричеством, на реке стоял небольшой электродвигатель. К дому был подведен водопровод. Вода поднималась с реки с помощью тарана в большую емкость, а оттуда поступала в дом. Удалось найти описание этого устройства и узнать, как оно попало в Корнилово. Отец Ольги Федоровны на сельскохозяйственной выставке в Петербурге увидел изобретение инженера Трембовельского – особого вида таран, способный поднимать воду на большую высоту. Мейендорф пригласил к себе инженера в имение, и тот сделал подобный таран […] Очевидно, что через О.Ф.Куломзину это устройство попало и в усадьбу Корнилово».

55

Польское восстание 1830—1831 годов против власти Российской империи на территории Царства Польского, Литвы, частично Белоруссии и Правобережной Украины. Началось 29 ноября 1830 года и продолжалось до 21 октября 1831 года под лозунгом восстановления независимой «исторической Речи Посполитой» в границах 1772 года.

56

Бад-Эльстер – бальнеогрязевой предгорный курорт лесной зоны на высоте около 500 м, к юго-западу от города Хемница, близ границы с Чехией.

57

Михаил Владимирович Родзянко (1859—1924) – русский политический деятель, лидер партии «Союз 17 октября» (октябристов); действительный статский советник (1906), гофмейстер Высочайшего Двора (1899). Председатель Государственной Думы третьего и четвертого созывов. Один из лидеров Февральской революции 1917 г., в ходе которой возглавил Временный комитет Государственной Думы. Жена его сына Михаила Михаиловича Родзянко, Елизавета Федоровна (здесь Эльвета), вела запись его устных рассказов; эти записки послужили основой книги М.В.Родзянко «Крушение империи: Записки председателя Русской Государственной Думы» – Архивъ русской революціи издаваемый Г.В.Гессеномъ. – Берлинъ: Slowo-Verlag. Переиздание: Москва. Скифы. 1992. Скончался в Сербии, куда эмигрировал с семьей в 1920 г., похоронен в Белграде.

58

Дарья Васильевна Олсуфьева, родная сестра Марии Васильевны Мейендорф. На сайте родовид.ру ошибочно ее мужем значится Андрей Михайлович Миклашевский, дед будущего гетмана Павла Скоропадского, чего и по годам и по семейному преданию не может быть.

59

В молодости Дарья Васильевна была фрейлиной российской императрицы, жены Александра II. До переезда в Литву супружеская чета Моро-Олсуфьевых содержала приютские дома в Петербурге и в Москве. Переехав в имение Даубишкяй неподалеку от Векшняй, где находилась Свято-Сергиевская церковь, они и здесь опекали сирот – содержали приют для 14 девочек, православных и католичек. Обучали их не только грамоте, но и жизненно необходимым навыкам – готовить еду, шить, ухаживать за малыми детьми и т. д. Дом призрения, основанный Дарьей Моро-Олсуфьевой, прихожанкой Свято-Сергиевского храма, окормлялся векшняйскими священниками. На старом векшняйском православном кладбище есть заросший мхом могильный камень с надписью: «Дарья Васильевна Моро-Олсуфьева». Примечательно, могилы супругов Моро на кладбище находятся в одной ограде, но разделены каменной перегородкой, которая служит напоминанием о том, что господин Моро был по вероисповеданию католиком, а его супруга – православной. [Источник: сайт <Векшняй, Акмянский район> http://rudocs.exdat.com/docs/index—251637.html].

60

Графиня Александра Васильевна Зубова, урожд. Олсуфьева (1838—1913) – жена графа Николая Николаевича Зубова (1832—1898), мать второй жены Сергея Львовича Толстого Марии Николаевны.

61

Удельное ведомство – государственное учреждение Российской империи, с 1797 года по 1917 год осуществлявшее управление имуществом (удельными землями, имениями, а до 1863 года – также удельными крепостными крестьянами) императорской семьи. Учреждено Павлом I в ходе реформы государственного управления «для удовольствования происходящих от крови императорской родов всем нужным к непостыдному их себя содержанию».

62

Для подсобного хозяйства Михайловским женским монастырем был приобретен живописный участок у моря на Среднем Фонтане и основан монастырский хутор. Здесь в 1846 г. была освящена церковь Воскресения Христова, построенная архитектором Ф. Моранди, и открыто кладбище, где похоронены многие выдающиеся деятели страны и города: одесская знать, представители духовенства, ученые, архитекторы, герои Крымской войны. Скит и кладбище были закрыты в 1922 г. На месте кладбища был разбит сквер. Сегодня Воскресенская церковь восстановлена и переосвящена в честь Марии Магдалины, но от кладбища и могил ничего не сохранилось. «Начиная с 2001г., вся описанная территория попала под угрозу полного уничтожения. На протяжении 1999—2001 гг. Одесский городской совет келейно принял ряд решений, в результате которых все перечисленные выше памятники и памятные места города будут полностью уничтожены. Уже ведется строительство частного особняка на расстоянии 20 метров от церкви Марии Магдалины: захвачена охранная зона памятника архитектуры. Территория старого кладбища, где похоронены герои Крымской войны, обороны Одессы 1854 г., выдающиеся благотворители города, передана в собственность садового кооператива „Хуторок“. Уже снесено более 300 многолетних деревьев, включая реликтовые, часть территории уже застроена» [http://www.seu.ru/projects/odessa/chodataystvo.htm].

63

В Умани в 1912 г. был выпущен сборник статей «Памяти баронессы Наталiи Николаевны Мейендорфъ», из которых видно, какой выдающейся личностью была баронесса. Вот, в частности, что мы читаем: «Главной заслугой покойной Н.Н. следует считать организацию и устройство кустарного дела в Уманском уезде. Ее деятельность в этом отношении началась еще в 1906 г. когда барон Ю.Ф.Мейендорф состоял Литинским уездным Предводителем Дворянства. Кустарная промышленность среди крестьян нашего уезда – дело исключительной инициативы и энергии Наталии Николаевны. Ею были приобретены первые станкисамолеты взамен крестьянских старых, приглашена была инструкторша для изящных и художественных работ, организован сбыт кустарных произведений и в 1910 г. открыто отделение Киевского Кустарного Общества в с. Томашовке, где в настоящее время работает 16 ткачей и 80 вышивальщиц, которым баронесса отвела этаж в своем доме. […] В последнее время Наталия Николаевна особенно много времени посвящала земству. Очень часто она посещала заседания всевозможных комиссий в Земской Управе и особенно интересовалась школьным делом. […] Знали покойную и тюремные заключенные […] Наталия Николаевна по мере возможности стремилась внести улучшение в тюремную библиотеку, она часто посещала тюрьму и в личных беседах с заключенными проявляла свою обычную доброту […] В воскресенье 29 января в Умани по инициативе баронессы Наталии Николаевны был устроен вечер в пользу голодающих. В разгар вечера – около 10 часов – баронесса скончалась…»

64

Екатерина Сергеевна Иловайская, урожденная Сомова (†1944 г., Одесса). Сестра Николая Сергеевича Сомова (1866—1913), мужа старшей сестры тети Мани Алины Мейендорф. В ее квартире в Одессе по адресу Казарменный пер., 4 (ныне пер. Некрасова) провела тетя Маня свои последние месяцы жизни в Одессе вместе с Еленой Ивановной Риль. В этой же квартире жила семья брата Николая Сергеевича Сомова Александра Сергеевича, его внучка и правнучка, и Любовь Богдановна Аверкиева.

65

Существует и другая версия, которую мы услышали в Одессе от потомков Александра Сергеевича Сомова, брата Алининого мужа Коли Сомова, с которыми Любочка жила после отъезда тети Мани из Одессы. В этой семье считалось общеизвестным, что Любочка внебрачная дочь дяди Богдаши (Феофила Егоровича Мейендорфа). Судя по фотографиям, Мейендорфская порода несомненно просматривается в чертах Любови Богдановны Аверкиевой, но бывают и совпадения. Вот что писала Любочке моя мать, Мария Михайловна Муравьева, после того как побывала у нее в Одессе: «…жаль Вас, моя добрая Любовь Богдановна, что Вы одиноки. […] Вы не грустите и не хандрите и знайте, что за много километров от Вас есть особа, которая Вас считает за свою. Ведь Вы наша – Мейендорфская, не так ли? Ведь дядя Богдаша Ваш отец. Значит, Вы наша…». Но нравы того времени заставляли всеми силами скрывать «грех» дядюшки.

66

Анастасия Степановна Дашкевич. Анастасия Степановна из России не уезжала. Мама ее разыскала, и она у нас бывала в Москве в 70-е гг. После ее смерти у нас от нее осталась большая пачка немых (увы!) фотографий.

67

Никита Яковлевич Куломзин (1903—2003). Женился на Софье Сергеевне Шидловской (1903—2000), брат Федора и Ярослава Куломзиных. Эмигрировал с семьей в 1922 г. в Чехословакию. В 1924 г. приехал во Францию. Учился в Сорбонне, окончил Высшую электротехническую школу во Франции. Работал помощником у инженера-изобретателя К. В. Шиловского. В 1942 г. поступил во французскую фирму радиоэлектроники. Деятель Русского студенческого христианского движения (РСХД). В 1949 г. уехал в США. Работал инженером, затем главным инженером Лабораторий Лавуа в Нью-Джерси. Входил в состав группы инженеров, приглашенных к первому профессиональному сотрудничеству с советскими коллегами. Один из инициаторов строительства православного храма в Наяке. Долгие годы был старостой этого храма. Впервые посетил Москву после отъезда из Одессы в конце девяностых годов двадцатого столетия седобородым старцем огромного роста и тогда поразил меня своей светлой головой и юношеской любознательностью.

68

Анна Семеновна Ганнибал (1849—1925) – внучка Исаака Абрамовича Ганнибал, брата деда Пушкина Осипа, иными словами, троюродная сестра поэта. В год его смерти она еще не родилась. Автор здесь ошибается.

69

«В начале 1870-х годов институт возглавила и руководила им более 15 лет, вплоть до своей кончины, вдова действительного статского советника Анна Федоровна Чикуанова, урожденная Крюковская. Дом Чикуановых в Петербурге был средоточием выдающихся художников, литераторов и артистов того времени (на одной из дочерей Чикуановых, Вере, был женат композитор Антон Рубинштейн). После кончины мужа А.Ф.Чикуанова в 1870 г. была назначена начальницей Керченского, а вскоре – Одесского института благородных девиц. […] Из известных лиц, состоящих на службе при училище, следует отметить преподавателя и писателя Анну Семеновну Ганнибал (1849—1925), троюродную сестру А.С.Пушкина, профессора и приват-доцента Новороссийского университета В.Н.Ренненкампфа и В.Ф.Лазурского. Архитектором при институте длительное время был знаменитый Ю.М.Дмитренко». http://vo.od.ua/rubrics/raznoe/9123.php Сергей Решетов. Член Русского генеалогического общества.

70

Любовь Богдановна Аверкиева передала Марии Михайловне Муравьевой принадлежавший тете Мане полотняный конверт (с инициалами МФМ, вышитыми крестиком); там среди фотографий было длинное письмо от Котика с фронта: «Тетя Маня, милая, хорошая, дорогая моя тетя Маня, если бы ты знала, как мне тяжело, какая тоска, какой ужас переносить такое горе одному, среди чужих, вдали от людей, которым так же тяжело, как тебе, которые могли бы вместе со мной пережить это горе! Когда это письмо дойдет до тебя ты верно уже будешь знать о том ужасном, что случилось здесь, о том, как я осиротел в третий раз в моей жизни!..»

71

Николай Юрьевич Мейендорф оказался в эмиграции, женился на Елизавете Штейнгейль. В хрущевскую оттепель они с дочерью Ольгой (в замужестве Сеземан) и сыном Юрием вернулись в Россию (тогда СССР). Вторая дочь Анна Николаевна, выйдя замуж за Никиту Сергеевича Шидловского, оставалась во Франции.

72

Ирония хаотичной истории ХХ века: когда Никола вернулся из эмиграции в Россию (тогда СССР), тетя Маня сама уже эмигрировала и жила сначала во Франции, потом в Канаде и США.

73

Лиленька – Елизавета Яковлевна Ребиндер (урожд. Куломзина) (1912, С.-Петербург – 2005, Бюсси, похоронена на клад. Сент-Женевьев-де-Буа под Парижем). С матерью и братьями оказалась в эмиграции во Франции. Окончила лицей в Севре (под Парижем), училась в Сорбонне на математическом факультете. В 1931 г. вышла замуж за Александра Александровича Ребиндера (1904—1981), принявшего священнический сан. Вся семья (у них было 12 детей) долгое время (1933—1961) жила в г. Биаррице на атлантическом побережье Франции, при храме Покрова Пресвятой Богородицы, куда о. Александр был назначен священником. Елизавета Яковлевна руководила хором, состоявшим в основном из собственных детей. Позднее семья переехала в Аньер, близкий пригород Парижа. Там Елизавета Яковлевна заведовала приходской школой при русской церкви Христа Спасителя, где настоятелем был отец Александр, преподавала русский язык, математику, Закон Божий. Двое сыновей «Лиленьки» – Николай и Яков – тоже священники. Отец Николай в настоящее время настоятель Введенской церкви в Париже, отец Яков служит в церкви парижского Свято-Сергиевского Богословского института.

74

Судьба детей сложилась в эмиграции благополучно. По возвращении на родину наша семья встретилась в Москве с Александром Львовичем Мейендорфом (1910, Санкт-Петербург – 1995, Москва), маминым двоюродным братом. После эмигрантского скитания по разным странам получивший образование в США и долгое время там работавший, дядя Саша со своей женой Верой, урожд. Гладковой (род. 1923 г.), как и мы, во время «хрущевской оттепели» вернулся на родину, тогда СССР. Детей у них не было. Сестра дяди Саши Татьяна и брат Федор, если не ошибаюсь, так и жили в США.

75

Мария Федоровна путает два события. Коверда Борис Сафронович (1907—1987) будучи гимназистом в Варшаве в 1927 году убил Войкова, советского посла в Польше, и был приговорен польским судом к пожизненному заключению, вышел по амнистии после 10 лет. Воровского же, советского дипломата, представителя СССР в Швейцарии на международной конференции по мирному договору с Турцией, 10 мая 1923 года в ресторане гостиницы «Сесиль» в Лозанне убил Мориц Конради (1896—1947), русский швейцарского происхождения, полностью оправданный швейцарским судом.

76

Татьяна Олсуфьева – дочь Василия Александровича Олсуфьева и его первой жены, Марии Алексеевны Ребиндер. У него было 12 детей от трех жен. Невестка Тани – Софья Сергеевна Нарышкина.

77

Анна Васильевна Левицкая. Ее воспоминания о детстве: http://feb-web.ru/feb/rosarc/ra9/ra9-252-.htm.

78

Протоиерей Серафим Слободской – автор популярного учебника по Закону Божию, изданного в США и переиздававшегося в России.

79

(В России немецкое имя Фридрих (Friedrich) традиционно передавалось как Федор, а немецкое Готтлиб (Gottlieb) как Богдан, что не соответствует переводу значений этих имен. К тому же имя Богдан при возвращении на западноевропейскую почву передавалось как Феофил (Theophyl) и могло вернуться в русском написании как Теофил. Отсюда путаница в именах в семье Мейендорф. Свою фамилию Мейендорфы всегда произносили, и сейчас произносят, как Майндорф, с ударением на первом слоге, не обращая внимания на орфографию. Порой встречается и написание «Майндорф» как, например, в названии известного замка и в приведенном письме Л.Н.Толстого)

Content

Воспоминания баронессы Марии Федоровны Мейендорф
Странники поневоле
Мария Федоровна Мейендорф

От составителя

Часть первая

1. Детство

2. Сестра Анна

3. Мой дед, барон Егор Федорович Мейендорф

4. Дедушка, граф Василий Дмитриевич Олсуфьев, и бабушка, Мария Алексеевна

5. Мать

6. Жизнь в деревне

7. Крым

8. Церковно-благотворительное общество при Михаило-Архангельском приходе

9. Молодость

10. Сестра Алина

11. Одесса

12. Петербург

Родня

Дядя Богдан

Тетя Мими

Мейендорфы на последнем костюмированном балу при дворе. 1903 г.

13. Высшие женские курсы (Бестужевские)

14. Жизнь семьи в Петербурге

15. Граф Лев Николаевич Толстой

16. Лиза Олсуфьева

17. Швейцария

18. Свадьба сестры Алины

19. Каменный остров

20. Тревоги и горе

21. Еленочка

Семья на приморских дачах. Большой фонтан. Одесса

22. Помпея

23. Кое-что о японской войне

24. Бабушкин хутор

Софиевка

25. Семейные события 1907—1909 годов

26. Смерть отца

27. Смерть Наленьки

Соболезнования на смерть Наленьки в местной прессе

28. Смерть Коли Сомова

29. События в нашей семье во время Первой мировой войны

30. Новое горе – гибель «Портюгаля»

31. Снова на Украине

Несколько слов о брате Юрии и его семье

Часть вторая

32. 1919-й год

Маленькое отступление

33. 1920-й год. приход большевиков в Одессу. Смерть матери

34. Мой переезд к Ольге

35. Переход Ольги через границу

36. Переход Ольги через границу (продолжение)

37. Женя

38. Отъезд из России Сони Мейендорф

39. Еще раз Одесса

40. Похороны отца Ионы Атаманского

41. Арест, тюрьма и ссылка

42. Уральск

43. Шадринск

44. Жить Стало Легче, Жить Стало Веселей

45. Новая паспортизация и смерть сестры моей Ольги Куломзиной

46. Начало Второй мировой войны

Смерть Ольги Егоровны

47. Немецко-румынская оккупация

48. Моя жизнь под немцами и румынами

49. Мое бегство из России и эмиграция

50. Мое пребывание во Франции

51. Биарриц

52. Мой последний год во Франции

Приложения

I. Дневник Тети Мани за 1935 год

II. Из письма Николая Николаевича Сомова (Котика) Марии Федоровне Мейендорф (тете Мане)

III. Смерть баронессы М.Ф.Мейендорф (по запискам ее племянницы)

Эпилог От составителя

Именной указатель

Примечания