Милла Коскинен

Генри VII

С чего всё началось

Некоторые люди приходят в историю, а некоторые в неё рождаются. Генри VII был как раз из тех, чьего мнения о желании или нежелании оказаться в водовороте самых опасных событий столетия, никто не спрашивал. Позднее, в разговоре с Филиппом де Коммином[1], он обронил, что вопрос о свободе выбора был для него закрыт с пятилетнего возраста.

Писать о нём — задача не из лёгких. Английская история не то, чтобы не слишком интересовалась, но как-то старалась обходить подобную сомнительную личность, не оставившую по себе добрых воспоминаний. Поэтому информация об этом короле довольно фрагментарна. Её много, но она не оформлена в хорошую, информативную, стройную биографию, при прочтении которой у читателя не сводило бы от скуки скулы. Поэтому, предупреждаю, многого не ожидайте и от меня, имеющей в распоряжении не так уж много материалов. Скорее всего, в этой серии будет дан только костяк, детали на который можно будет наращивать позже. При желании.

Думаю, все знают о том, кто были родителями графа Ричмонда, появившегося на свет 28 января 1457 года, и о том, что с довольно раннего возраста он оказался главной фигурой ланкастерианской оппозиции режиму Эдварда IV. Не то, чтобы он этого хотел, так получилось. Во всяком случае, сколько бы мы не трясли генеалогиями, в стараниях в очередной раз доказать очевидное, что легального права на трон он не имел, сами Йорки, похоже, были несколько другого мнения — и мы знаем, почему (см. гербы Эдмунда и Джаспера «Тюдоров»). И Эдвард IV, и Ричард III не жалели усилий для того, чтобы вернуть графа Ричмонда в Англию. Что именно они планировали в его отношении, сказать невозможно. Хочется думать, что хотели просто держать его рядышком, чтобы парня не использовали всякие подозрительные субъекты, но это вряд ли. Реалии того века надо учитывать.

Щепкой в бурных водах политики времён Войн Роз сын Эдмунда Тюдора (для простоты, пусть Тюдоры будут здесь Тюдорами, хотя сами они это имя не слишком-то, по очевидным причинам, использовали) стал где-то с 1461 года. Эдвард, граф Марш, одержал сногсшибательную победу при Мортимер Кросс, а Таутон покончил с властью Ланкастеров, отбросив их в Шотландию. Джаспер Тюдор присоединился к Маргарет Анжуйской, и был, соответственно, лишён всех титулов и владений в Англии. Генри Тюдор, граф Ричмонд, четырех лет от роду, был в Пемброк Кастл, вместе с матерью и её вторым мужем, когда Йорки передали замок сэру Уильяму Герберту. Формальная передача была закончена к 1462 году. Вместе с замком, к Герберту перешёл и малолетний граф Ричмонд. Не в довесок, разумеется. Право на его опекунство и последующий брак, Герберт у короны выкупил за огромную по тем временам сумму в 1 000 фунтов. Можно сказать, он первым признал ценность мальчугана.

Маргарет Бьюфорт была женщиной куда как более богатой, чем Герберты, конечно. Поэтому, по идее, она могла бы выкупить у короля право воспитывать своего сына самостоятельно. Но не стала. Дело-то было не в деньгах, а, скорее, в обычае и в политических тонкостях. Тысяча фунтов для короны были только приятным добавочным бонусом.

Герберты обращались с воспитанником хорошо, разумеется. По молодости возраста, Генри поместили под опеку хозяйки, Анны Деверос. Впрочем, он там был не единственным воспитанником — вместе с ним в Раглан Кастл жил и Генри Перси, будущий граф Нортумберленд. Наследник Герберта, Уильям, тоже жил в семейном замке Гербертов. Как и всю многочисленное потомство «Чёрного Уильяма». Кажется, даже его бастарды.

Тем не менее, вокруг было неспокойно. В основном, благодаря мутящему воду Джасперу Тюдору, который без устали сновал между Шотландией и Уэльсом, пытаясь выиграть поддержку делу Маргарет Анжуйской. Герберт за ним гонялся, но Тюдор всегда ускользал. В конце концов, во времена реставрации Генри VI, Герберт был казнён после Эджкота, и Генри Тюдор был перевезён сначала в Вэбли Кастл (Хердфоршир), один из замков Гербертов, а затем передан местному рыцарю, сэру Ричарду Корбету, который, в свою очередь, известил об этом Джаспера Тюдора. В октябре 1470 года, Генри, впервые за многие годы, увидел и дядю, и мать. Собственно, по некоторым сведениям, когда Джаспер Тюдор прибыл в Хердфоршир, то Генри был там с матерью. Возможно, 19-летний Корбет просто взял на себя временную защиту и осиротевшей семьи Герберта, и их воспитанников, и леди Маргарет. Вряд ли Маргарет Бьюфорт передвигалась без нескольких десятков личных гвардейцев, конечно, но формальное покровительство местного дворянина могло, в тех обстоятельствах, дорогого стоить.

Почему леди Маргарет столько лет не виделась с сыном? Никакого запрета на встречи не было. Более того, её право на эти встречи было отдельно упомянуто в договоре на опеку. Каролина Халстед, написавшая биографию Маргарет Бьюфорт, предполагает, что леди Маргарет просто опасалась «будить лихо», как говорится. Ланкастерианцы при Йорках были отнюдь не в фаворе, и леди Маргарет менее всего хотела привлечь нежелательное внимание властей к персоне своего сына. В конце концов, он должен был вскоре тихо-мирно жениться на Мод Герберт, и стать частью клана Гербертов, которые были с Йорками в прекрасных отношениях.

Но власть снова переменилась. Вопреки распространённому мнению, встреча восстановленного на престоле Генри VI и Генри Тюдора произошла не в Лондоне, а в Итоне, куда Джаспер спешно поместил своего племянника. Мать и сын расстались 12 ноября 1470 года. На следующие четырнадцать лет. И маловероятно, что король мог тогда сказать, что «этот паренёк будет когда-нибудь владеть тем, за что мы сражаемся». Или, как писал Шекспир:

Come hither, England’s hope. If secret powers

Suggest but truth to my divining thoughts,

This pretty lad will prove our country’s bliss[2]

Не будем забывать, что в тот момент сын короля, Эдвард Вестминстерский, был жив и здоров, хоть и находился во Франции. Нет, значимость Генри Тюдора, графа Ричмонда, как потенциального главы ланкастерианцев, возникла только после Тьюксбери, когда принц Эдвард погиб, и король Генри VI умер. Чьими бы сыновьями Эдмунд и Джаспер Тюдоры ни были, Генри VI официально признал их своими единоутробными братьями, без каких бы то ни было оговорок о том, что к их потомкам право наследования не переходит. Не до того ему было. Да и трон-то он потом совершенно официально передал Йоркам.

Естественно, партия Ланкастеров с подобным решением была совершенно не согласна, и время ничего не изменило. Только теперь у них не было никого, хотя бы потенциально подходящего в лидеры, кроме подростка графа Ричмонда. Почему не вокруг брата покойного короля, не вокруг Джаспера? Не знаю. По какой-то причине, Джаспер всегда предпочитал держаться на втором плане. Возможно, именно потому, что личность их отца была всем известна, и всем было известно, что королевский совет категорически запретил вдове Генри V выходить замуж за Эдмунда Бьюфорта.

Конечно, родословная леди Маргарет тоже была «левой» — от детей, прижитых Джоном Гонтом от Катерины Суинфорд ДО того, как дама стала его женой. Но вот эта-то линия была узаконена и эдиктом Ричарда II, и решением парламента. Правда, Генри IV потребовал приписки в парламентском акте, что «без права наследования престола», но кто же мог знать, что с «прямой» линией всё закончится вот так грустно.

И вот с этого самого момента, с момента смерти Генри VI, и до самой битвы при Босуорте, юный граф Ричмонд был обречён на жизнь беглеца.

Каким он был на тот момент? Если верить Филиппу де Коммину, Полидору Виргилу и лорду Бэкону — светловолосым, миловидным, вежливым юношей, умевшим вести приятную беседу, но, скорее, образованным, нежели учёным. И глубоко религиозным, как они утверждали. Возможно. На самом деле, все эти джентльмены понятия не имели, каким Генри Ричмонд был в юные годы, и как он выглядел. Возможно, они расспрашивали тех, кто знал. Но, подозреваю, эти описания являются просто предположениями — какой была молодая версия того короля, которого они знали.

Часть I

Бегство из Англии

Узнав о том, что власть снова переменилась, Джаспер Тюдор схватил в охапку племянника, и кинулся в Пемброк Кастл. Стены там были надёжные, и можно было пересидеть, пока окружающий мир успокоится, и станет ясно, что там происходит на самом деле, и как на это «происходит» надо реагировать. Очень быстро выяснилось, что реагировать уже почти некогда. Эдвард IV послал за беглецами погоню, и Пемброк Кастл осадили.

Можно, конечно, сделать вывод, что резко посерьёзневший король решил немедленно взять под контроль потенциального соперника, оказавшегося вдруг главной фигурой ланкастерианской оппозиции. Которая, конечно, никуда не делась и после Тьюксбери. Но куда как более вероятно, что Эдвард IV погнался не за юным графом Ричмондом, а за неугомонной занозой в своём седалище — за Джаспером Тюдором.

Тем более, что по дороге в Уэльс Джаспер успел, из замка Чипстоу, перехватить посланного за ним в погоню сэра Роджера Вогана, и немедленно его казнить. Причина для такой скорой расправы у него была — именно Роджер Воган был тем, кто сопровождал Оуэна Тюдора на казнь. Пусть отцовство Оуэна в случае Эдмунда и Джаспера было не то, что весьма сомнительным, а маловероятным, Оуэн был мужем матери Джаспера. То есть, в средневековом понимании вопроса, они были семьёй. А Воган, кстати, воевал с Эдвардом ещё при Мортимер Кросс, так что счёт Эдварда IV к Джасперу Тюдору сильно после этой казни вырос.

Под стенами Пемброк Кастл разыгралась и другая драма. Морган ап-Томас, верный последователь Йорков, осадил замок, а его брат, Дэвид ап-Томас, собрал довольно большое количество местных, и напал на осаждающих. А Джаспер с племянником, в процессе, ускользнули в Тэнби Кастл, откуда в октябре 1471 года они отплыли во Францию.

По какой-то причине, Каролина Халстед утверждает, что во время всей этой заварушки, леди Маргарет Бьюфорт находилась в Пемброк Кастл, и что она была в компании сына и деверя в Тэнби. Ссылаясь на историка Томаса Римера (1643–1713), она возражает только против его мнения, что леди Маргарет отплыла вместе с ними и в Бретань.

Каролина Халстед считает, что леди Маргарет осталась в Тэнби. Более того, из архивов семейства Стэнли, с которыми она работала, у неё создалось мнение, что леди Маргарет изначально не была в восторге от плана деверя, который планировал вывезти племянника во Францию, так как тамошний король приходился ему родственником через Катерину Валуа. Леди Маргарет им предлагала пересидеть пертурбации, связанные с возвращением Эдварда IV на трон, где-нибудь в Уэльсе, где у Джаспера было достаточно укрытий и друзей. Но тот смог её убедить, что в Уэльсе жизнь Генри Ричмонда будет в опасности — осада Пемброка тому доказательство.

То, что эта осада была, во многом, реакцией на действия именно Джаспера, могло иметь значение или не иметь. Совершенно неизвестно, какая судьба постигла бы Ричмонда, если бы Джаспера схватили. Он мог стать пленником короны, с последующей медленной адаптацией в ряды притронной знати, но вполне мог и сложить голову на плахе вместе с дядей, немедленно после ареста.

Что говорит против версии присутствия леди Маргарет в Тэнби — это местные легенды, которые совершенно определённо говорят, что Джаспер и Генри прятались в винном погребе местного торговца, Томаса Вайта, когда йоркисты взяли Тэнби (или просто в него вошли). Из этого погреба, Джаспер и Генри, через секретный туннель, ночью пробрались в порт. Туннель тоже до сих пор «жив», если так можно выразиться. Впрочем, сейчас несколько выходов этого тоннеля замурованы, и выйти через него в порт уже невозможно.

Я ничуть не сомневаюсь, что такая женщина, как леди Маргарет, запросто могла и в подвале скрываться, и по туннелям пробираться, но не понимаю, как она потом выбралась из Тэнби. Впрочем, компания могла расстаться сразу, как войска короля подошли к воротам.

В любом случае, решение о бегстве было принято Джаспером, и Джаспер был решительно настроен отдать себя и племянника под защиту Людовика XI. Не тут-то было. Английская погода, так много раз определявшая судьбы нации, именно в тот момент вспомнила о своей репутации, и беглецы попали в сильнейший шторм, забросивший их в Бретань вместо Франции. Не сказать, чтобы это сильно обрадовала герцога Бретани, Франциска II. Как только он услышал о том, кого к его берегам, в Сен-Мало, прибили волны, он приказал немедленно арестовать и Тюдора, и Ричмонда, и всех, кто их сопровождал. Арестовать, и сопроводить в Ван Кастл.

По другой версии, Тюдор и Ричмонд сами прибыли в Ван, и сами явились в герцогскую резиденцию Château de l’Hermine, официально запросив там политического убежища. Впрочем, одна версия не противоречит другой. Их могли сопроводить в крепость, пока герцог принимал решение, а потом их перевели под стражу в резиденцию.

Дело в том, что герцогу были необходимы добрые отношения с Эдвардом IV, чьи деньги и чьих солдат он хотел привлечь для своих разборок с Францией. С другой стороны, ему не хотелось провоцировать на решительные действия и короля Франции, Людовика XI, которому эти пленники действительно приходились родственниками. Поэтому Франциск выбрал лучшую возможную стратегию в отношении Тюдора и Ричмонда. Он держал их как государственных пленников, под довольно строгим наблюдением. Ричмонда — в Ване, а Тюдора — в отдалённом от Вана замке. Всё английское сопровождение Ричмонда было отправлено домой, и заменено на бретонцев.

Опять же, по другой версии, они оба были сначала переведены в герцогский «охотничий домик», Château de Suscinio, и только потом, около 1476 года, их разделили в целях безопасности. Генри — в Forteresse de Largoët, где он продолжал своё обучение, но был полностью лишен права переписки и с матерью, и с дядей. Джаспер Тюдор был помещен в Château Josselin.

Говорят, что Эдвард IV был в полной ярости от того, что Ричмонд и Тюдор ускользнули из его рук, и потребовал немедленной их выдачи, ссылаясь на существующие между Англией и Бретанью договоры. Тем не менее, герцог Франциск, который, возможно, был не самым умелым правителем и не слишком сильным человеком, был достаточно искушён в искусстве интриги, чтобы понимать ценность своих невольных «гостей». Пусть он нарушил законы гостеприимства и рыцарства, не приняв в братские объятия преследуемых и нуждающихся, на что у него был шикарный прецедент отношения Шарля Бургундского к самому Эдварду IV всего-то в прошлом году, но выдать благородных беглецов на расправу законы рыцарства ему совсем уж не позволяли. На этом герцог и упёрся. В конце концов, ему была нужна поддержка Англии, но и политика Эдварда IV была плотно связана с независимостью Бретани.

А в то же время в Англии…

Как ни странно, четырнадцать лет, которые Генри Ричмонд провёл в Бретани, обычно упоминаются в немногих написанных о нём книгах только мимоходом. Во всяком случае, в тех, которые есть в моём распоряжении. Поэтому я попробую зайти в них через биографию Джаспера Тюдора (их написано несколько), и через биографии его матери, леди Маргарет Бьюфорт. Тем более что их судьбы настолько тесно переплетены с судьбами Ричмонда.

В 16-м томе Tudor Times Insights (Profiles), поднимаются моменты, не столько относящиеся к Генри Ричмонду, сколько к повлиявшим на его судьбу обстоятельствам. Например, авторы напоминают, что после битвы при Тьюксбери, Ричмонд мог рассматриваться в качестве претендента на престол от партии Ланкастеров, только с некоторой натяжкой. Гораздо больше прав было у Генри Холланда, герцога Экзетера, и Генри Стаффорда, герцога Бэкингема.

Я бы сказала, что эти гипотетические права были сведены к нулю тем простым фактом, что оба «претендента» были полностью во власти Эдварда IV. Более того, являлись членами его семьи, что делало контроль ещё более лёгким. Видимо, это было очевидно и для леди Маргарет Бьюфорт. Потому что, по утверждению авторов проекта, именно от неё Джаспер Тюдор получил распоряжение сделать всё, чтобы Генри Ричмонд в руки Эдварда IV не попал. Именно таким образом, Ричмонд получил в глазах ланкастерианцев преимущество, которого изначально у него не было.

Второй интересный момент, поднятый в Tudor Times Insights (Profiles), касается языковых проблем. Известно, что герцог Бретани, Франциск, быстро заменил сопровождение Тюдоров на бретонцев. Очевидных причин несколько, но одной из не вполне очевидных могла быть попытка воспрепятствовать получению новостей из внешнего мира. Всё-таки, если в чём и Эдвард IV, и Луи XI были трогательно единодушны, так это в требованиях к Франциску относиться к Тюдорам более как к государственным пленникам, нежели гостям. Правда, по разным причинам. Эдварду было важно, чтобы Тюдоры не подливали масла в огонь ланкастерианцев в Англии. Луи же предполагал, что тщательная охрана Тюдоров спасёт их от возможных планов Эдварда покончить с Тюдорами раз и навсегда, организовав их убийство.

Что может быть более эффективно для изоляции от политики, чем невозможность коммуникации? Известно, что Генри VII, став королём, предпочитал французский язык. Но он вырос в Уэльсе. Практически невозможно, что бы он, выросший в традиционно организованном хозяйстве Гербертов, не знал бы валлийского. Не говоря о Джаспере Тюдоре, вложившим массу усилий в то, чтобы его в Уэльсе считали своим, и преуспевшим в этом. Валлийский и бретонский языки похожи. Соответственно, было бы логично предположить, что и Джаспер, и Генри не пожалели усилий, чтобы получить возможность более или менее успешно понимать бретонский.

В любом случае, авторы Tudor Times Insights (Profiles) уверены, что Джаспер Тюдор и Генри Ричмонд были разделены уже до 1473 года — на всякий случай. Герцог Франциск, похоже, не имел иллюзий относительно методов английского и французского королей решать проблемы, и не хотел сделать их задачу лёгкой.

Тем временем, Маргарет Бьюфорт, вторично овдовевшая именно в тот самый роковой октябрь 1471 года, пыталась собрать воедино те родственные связи, без которых любой английский аристократ чувствовал себя, мягко говоря, не совсем одетым. Ряды родственников леди значительно поредели в результате Войн Роз. Лайонелл Веллес, её отчим, был убит ещё при Таутоне. Сводные брат и племянник, Ричард и Роберт Веллесы, были казнены в 1470 году. При Нортхемптоне погиб герцог Бэкингем, отец её нынешнего мужа. Отец предыдущего (да, по понятиям того времени и он продолжал бы входить в семью) был казнён после битвы при Мортимер Кросс. Дядя, знаменитый Эдмунд Бьюфорт, погиб ещё при Сент-Олбанс. Его сын Генри, был казнён после битвы при Хексеме. Другой сын, Эдмунд, погиб при Тьюксбери. При Тьюксбери погиб и третий сын, Джон.

У леди Маргарет не осталось в Англии практически никого, кроме единоутробного брата, Джона Веллеса, не имеющего при дворе никакого влияния. Был, конечно, и племянник второго мужа, нынешний герцог Бэкингем, Генри Стаффорд. Но и его держали подальше от политики. Каких-то десять лет — и такие потери. Это не считая политики арестов на имущества побеждённых, широко практиковавшейся победителями.

Можно с уверенностью сказать, что именно в этот период леди Маргарет Бьюфорт сформировалась в ту женщину, которая нам известна. Скрытная леди, державшая в полной тайне свои суждения и привязанности, уверенно управляющая своими делами, осторожная — и совершенно бесстрашная. Но это, к слову сказать, никогда не было той стороной её личности, на которую окружающие обращали внимание.

Проблема современных биографий знаменитых женщин Средневековья в том, что они, вольно или невольно, придают этим женщинам черты, считающиеся вызывающими восхищение у читателя современного. В случае Маргарет Бьюфорт, её самостоятельность практически всегда изображают поведенческой агрессивностью и дерзостью. На самом же деле, заметные для окружающих проявления стервозности и невоздержанности в речах не приносят блага и сейчас. В условиях средневековой Англии, они были в принципе немыслимы для женщины, оберегающей свою репутацию и ищущей положения влиятельного человека.

Леди Маргарет современники воспринимали именно истинной леди — стойкой в момент испытания, не теряющей присутствия духа перед трудностями, бодрой, приветливой, заботливой. Она никогда не позволяла себе забывать о своих обязанностях леди — быть связующим звеном в широкой сети родственных связей, сглаживать острые углы для мужчин семейства, и — быть благодетельницей и опорой для тех, кто от её решений зависел.

Так что нет ничего странного в том, что, оставшись практически без сети жизненно важных для средневекового человека родственных связей, леди Маргарет решила войти в семью, где этих связей было предостаточно. В июле 1472 года она вышла за Томаса Стэнли.

Дальновидность скоропалительного замужества леди Маргарет делает честь её аналитическим способностям. Или её умению организовать широкую сеть осведомителей, остающуюся невидимой для сильных мира того. Похоже, что она просчитала куда быстрее, чем герцог Франциск, что её сын стал единственным свободным преемником власти Ланкастеров. Не могла она не прикинуть и то, что эта свобода будет замечена королём Эдвардом. В том, что Эдвард не забудет о каком-то там Ричмонде, она не сомневалась. Соответственно, ей были катастрофически нужны связи в самом ближнем окружении короля, чтобы знать о его планах относительно её сына.

Главным наследством, которое перешло к ней после смерти второго мужа, были не земли, которыми он владел, а один конкретный человек, сэр Реджинальд Брэй. Именно сэр Реджинальд управлял, по сути, хозяйством Генри Стаффорда, и управлял успешно. Знакомства сэра Реджинальнда простирались далеко. Пусть имя Бьюфортов было более чем непопулярно в царствование Эдварда IV, но управляющий леди Маргарет был дружен с человеком по имени Джон Алькок, священником, вошедшим в королевский совет в 1470 году, занявшим в 1471 пост Master of the Rolls[3], и довольно быстро ставшим тьютором[4] наследника престола. В 1471 году в королевский совет вошёл и Стэнли. Уж не Джон ли Алькок шепнул ему на ушко, что женитьба на старшей из Бьюфортов — не самая плохая идея на свете. Возможно, даже страховка. В конце концов, они видели, с какой скоростью совсем недавно сменялись династии.

Знал ли Эдвард, что настоящий наследник Ланкастеров, письменно назначенный Генри VI (вернее, его женой) — это его брат Джордж? Возможно. Но возможно, что и не знал, а Джордж, до смерти жены, никак этот вопрос не педалировал. В любом случае, в тот момент Джордж в политической сфере сидел тихо, и дышал через раз.

Правда ли, что прежде, чем начать переговоры о браке леди Маргарет с Томасом Стэнли, Реджинальд Брэй имел разговор на ту же тему с Ричардом Глостером? Не могу поклясться. Где-то я об этом читала, но давно, и источника не помню. Но Ричард, судя по всему, сразу после Тьюксбери, имел разговор с Анной Невилл, и решил связать свою судьбу с дочерью своего бывшего наставника.

В любом случае, Стэнли вряд ли раскаялся в заключённом союзе. Отчаянный рейд Джона де Вера в Корнуолл, где он в 1473 году захватил и удерживал целых восемь месяцев Сент-Майкл Моунт, напомнил всем заинтересованным, что Война Роз далеко не закончена.

Молодой человек без определённого будущего

Очевидно, время до начала похода Эдварда IV во Францию, ничем интересным для Генри Ричмонда и Джастина Тюдора отмечено не было. Сидели себе по разным замкам, и совершенствовались в бретонском. Ричмонд ещё и учился.

Как мы видим, французский поход Эдварда оставил Франциска Бретонского в положении должника. Тем более, что скуповатый английский король не был скаредным, если того требовали интересы дипломатии. Он не забыл поделиться подарками от Луи Французского со многими влиятельными представителями бретонской знати. И намекнул герцогу Бретани, что свою благодарность тот мог бы выразить, передав ему, Эдварду, дорогого родственника Генри Ричмонда. Парень входил в возраст, и пора бы ему уже было жениться на хорошей английской девушке (почему бы и не на одной из дочерей короля), и занять своё место на службе родным государству и короне.

Эту идею Эдварда IV поддерживали отнюдь не только облагодетельствованные англичанами бретонские аристократы, но и сама Маргарет Бьюфорт. Об этом упоминает в своей биографии Генри VII Шон Кэннингем. То есть, к концу 1475 года, леди Маргарет пришла к выводу, что ничего хорошего из отсутствия её сына в Англии не выйдет. Причин для такой перемены в стратегии продвижения своего отпрыска, было несколько.

Самая очевидная заключалась в том, что главная сила, которая могла бы поддержать Ричмонда в качестве альтернативного претендента на английский престол, Франция, была нейтрализована мирным договором, причём выглядело так, что старшая дочь Эдварда станет со временем королевой Франции. Эдвард вышел из французского похода с такими бонусами, о которых никто и подумать не мог, когда он во Францию отправлялся. Даже если принять во внимание изменчивость политики в отношениях между Англией, Францией, Бургундией и Бретанью, надежды на спровоцированное извне падение дома Йорков не было.

Вторая, менее очевидная, причина заключалась в том, что воспитание и образование Генри Ричмонда в Бретани никоим образом не соответствовали стандартам его потенциального статуса. Шон Кэннингем утверждает, что Ричмонд получил превосходное военное образование, потому что провёл свои юные годы с таким элитным солдатом, как Бертран дю Пар. Но вот Роджер и Гриффитс, в «Становлении династии Тюдоров», пишут, что Бертран дю Пар был охранником и управляющим Джаспера Тюдора, которого в тот момент и содержали богаче, чем Ричмонда, и охраняли тщательнее. Так что нет никаких оснований полагать, что образованием Ричмонда кто-то занимался с учётом его ранга. Леди Маргарет уважала образованность, и ситуация ей не нравилась. Её сын не мог вечно сидеть в Бретани. В какой-то момент, его ожидала или Англия, или Франция, где Ричмонду пришлось бы туго без багажа необходимых знаний.

И уж совсем неочевидной для большинства (но вряд ли для острой умом леди Маргарет) причиной было то, что кое-что изменилось в самой элитной верхушке.

Во-первых, количество королевских герцогов уменьшилось на одного. Холланд, герцог Экзетер, таинственно сгинул на пути из Франции в Англию. Зная привычки этого человека, можно предположить, что герцог свалился за борт в пьяном безобразии. Но зная привычки Эдварда IV, можно предположить, что свалиться Холланду помогли. В любом случае, на ланкастерской ветви, впереди Ричмонда, потенциальным претендентом на трон по праву крови был только герцог Бэкингем. Но что-то с этим герцогом было не то. Как показали дальнейшие события, Генри Стаффорд совсем не имел харизмы лидера. Настолько, что это оказалось для него фатальным. То есть, на роль короля он явно не годился.

О том, что первым среди претендентов от ланкастерианцев был, на самом деле, герцог Кларенс, в 1475 году было, похоже, никому не известно. Или почти никому.

Но почему вопрос о престолонаследии вообще мог, теоретически, заинтересовать леди Маргарет настолько, что она захотела увидеть сына в Англии? Думаю, ответ достаточно прост.

Я долго ломала голову над тем, что именно такого приключилось во время французского похода, что это отдалило от Эдварда Кларенса и Глостера, и свело когда-то основательно рассорившихся братьев вместе? Причём, Глостер, который, как известно, был по политическим взглядам «коршуном», то есть за войну, и считал результаты французского похода сущим позорищем, остался верно служить брату-королю. А Кларенс, разделявший политическую программу Эдварда, стал отдаляться от брата-единомышленника.

Если все эти нити свести воедино, то они сойдутся на персоне Эдварда. Филипп де Коммин, увидевший английского короля после пятилетней разлуки, был потрясён теми разрушениями, которые претерпела внешность Эдварда. Ходили также упорные слухи, что Эдвард болел во время похода, и слёг, из похода вернувшись. Практически неизбежно, это подняло вопрос, что будет, если… Казалось бы, ответ очевиден — имелся прямой наследник. Только вот был он в 1475 году пяти лет от роду, то есть, не кандидат. Особенно если учесть, что королеву регентом бы не потерпели.

Если бы Генри Ричмонд оказался в критический момент в Англии, да ещё и женатым на дочери нынешнего короля, у него был бы шанс. Поддержку ему бы обеспечили и сама леди Маргарет, и её нынешний муж, лорд Стэнли.

В 1475 году, Генри Ричмонд мог выглядеть так

Забавно, что планы на Ричмонда имели все, но все как-то слегка подзабыли, что он уже давно вышел из пацанячьего возраста. В начале 1476 года, ему исполнилось 19 лет. По меркам своего времени, он был уже совсем взрослым мужчиной, с менталитетом взрослого мужчины, и имел своё мнение о том, что ему нужно делать, и чего ему делать не нужно. Возвращение в Англию в его планы не входило. Что в них входило — можно только подозревать, но подозрения эти являются чистейшими домыслами, предупреждаю.

Известно, что сам герцог Франциск Бретонский относился к Ричмонду, который периодически появлялся при дворе герцога, с равнодушной благожелательностью, но без особой привязанности. Чего не скажешь о его супруге, Маргарет де Фуа. Все знают, что именно партия герцогини просто заслоном встала перед планами возвращения Ричмонда в Англию.

Конечно, у семьи де Фуа были веские причины ненавидеть и англичан, с которыми папенька герцогини воевал долго и успешно, и французов, король которых изрядно попортил крови Гастону де Фуа, натравив на него собственного сына и наследника, а потом не допустив к внукам. Но не могло ли сыграть свою роль и то, что герцогиня Бретонская была на год младше Ричмонда, а вот её болезненный муж Франциск был старше её на четверть века? Наследницы, Анны Бретонской, тогда ещё и в проекте не было. Не могли ли молодые люди посматривать друг на друга с симпатией? Как минимум, с симпатией людей, принадлежавших к одному поколению. Могли ли они рассматривать союз, как альтернативу на случай смерти Франциска? Кто знает.

В любом случае, события 1476-го года положили конец дипломатическим спекуляциям, и сделали для всех очевидным, что у Генри Ричмонда есть и своя воля. Что характерно, проявлений этой воли от него, кажется, никто даже не ожидал.

Молодой человек определяется с будущим

В ноябре 1476 года, ко двору Франциска Бретонского прибыл сам епископ Роберт Стиллингтон. Да, тот самый, который в 1483 году вывалил перед всем честным народом скандальные факты о двоежёнстве недавно умершего Эдварда IV. С этим королём у епископа были не самые простые отношения, но он до 1473 года занимал даже пост Лорда Канцлера, и в своих дипломатических миссиях пользовался авторитетом не только духовным, но и государственным. Герцог Бретани, получив известие о том, кто к нему направляется, и зачем, прибегнул к своей обычной уловке — стал жаловаться на болезненное состояние.

Насколько Франциск был мужчиной болезненным на самом деле — вопрос, конечно, интересный. Во всяком случае, его энергии вполне хватало на участие во всех мыслимых и немыслимых интригах в междусобойчиках Англии, Франции и Бургундии. То, что Бретань под его руководством характеризовали «слабым звеном», говорит не о слабости самого герцога, а о его непредсказуемой политике. Договоры он подписывал с надлежащей торжественностью, но редко их выполнял. И всегда, в случае нарушения договора, начинал дышать на ладан.

Наверное, дипломатов смущало, что при этом энергии герцога Франциска вполне хватило на двух жён и одну любовницу, Антуанетту де Меньере, которую он унаследовал от короля Франции в начале 1460-х, и с которой нажил аж четверых детей, узаконив старшего сына.

На 1476 год, Генри Ричмонд стал для Франциска Бретонского скорее докукой, чем потенциальным козырем. Так что, полагаю, особо он уговорам епископа Стиллингтона и не сопротивлялся. И правда, если молодого человека так жаждут заключить в родственные объятия на родине и мама, и сам король, готовый видеть его зятем и пэром королевства, то почему нет. И герцогиня перестанет отвлекаться, и в Бретани снова будет только один граф Ричмонд — сам герцог Франциск.

Да-да, насмешница судьба распорядилась так, что свела в одном месте и в одно время двух графов Ричмондов, титулярного и безземельного. Титулярно, герцоги Бретани были графами Ричмонда с 1136 года, и Франциск этим титулом дорожил, потому что он давал ему возможность использовать короля Англии в качестве щита от короля Франции. А Эдвард IV скрипел зубами, но не мог отказать своему титулярному подданному в помощи.

Забегая вперёд, скажу, что Эдвард поступал мудро. Ричард III, не склонный к компромиссам, задел Франциска, послав к его берегам флот, и поплатился за это немедленно: именно Бретань стала платформой подготовки вторжения Генри Ричмонда в Англию в 1485 году. Забегая вперёд ещё дальше, скажу, что Генри Ричмонд, став королём Генри VII, «отблагодарил» герцога Франциска, сделав графство Ричмонд исключительно собственностью английской короны, и отменив титулярность.

В общем, герцог Франциск вручил Генри Ричмонда епископу Стиллингтону, дал им приличный конвой, и отправил восвояси. По иронии всё той же судьбы, корабль в Англию должен был отплыть из Сен-Мало. Из того самого, куда буря забросила плывущих во Францию Ричмонда и Тюдора несколько лет назад. И который 14-летний Генри облазил, несомненно, вдоль и поперёк. Чем ещё там было заниматься?

Когда Стиллингтон, Ричмонд и их то ли стража, то ли почётное сопровождение прибыли в Сен-Мало, Генри Ричмонда вдруг сразил приступ лихорадки. Что ж, поскольку всё равно нужно было ждать благоприятного ветра для отплытия, Ричмонда оставили в покое, и, по-видимому, даже не особо охраняли, ведь молодой человек буквально еле ноги переставлял. В результате, Генри, отлично ориентирующийся в Сен-Мало, благополучно улизнул, и спрятался в соборе св. Винсента, запросив там церковного убежища.

И вот тут вполне уместно воскликнуть: «Случайность? Не думаю!», потому что пока там эскорт тащился до Сен-Мало, пока англичане чесали затылки, размышляя, можно ли Ричмонда из церкви просто вытащить под белы рученьки (прецеденты были — правда, дома, в Англии), на беднягу Франциска обрушилась настоящая буря.

Барон Филибер де Шандэ кричал на весь зал, что Ричмонд будет “torn in pieces by bloodied butchers… miserably tormented and finally… slain”[5], герцогиня рыдала, а адмирал Жан де Келенек хмурил лоб и громыхал, что герцога, несомненно, ввели в заблуждение. И — Франциск передумал. Он велел вернуть Ричмонда обратно. За Генри был послан Пьер Ландэ, восходящая звезда бретонской политики, который торжественно заявил, что безопасность Генри Ричмонда становится делом его, Ландэ, жизни. А Ландэ — это буржуа Бретани, а буржуа Бретани — это торговые интересы Англии.

И что мог поделать Стиллингтон? Решительно ничего. Несомненно, у него были свои подозрения относительно случившегося, потому что срежессированность событий была достаточно очевидна. Но не брать же штурмом церковь, и не начинать же войну! Поэтому епископ вернулся к своему королю только с заверениями герцога Франциска, что тот будет охранять Ричмонда и Тюдора самым строгим образом.

Как ни странно, это обещание герцог выполнил, на свой лад. Ричмонд просто пропал с горизонта, и никто не знал, где именно его держат. Похоже, Франциск точно знал, что визит Стиллингтона вызовет реакцию в Париже. Не мог же король Луи не попытаться взять реванш там, где его дорогой друг Эдвард потерпел фиаско!

В канун Рождества того же 1476 года, ко двору Франциска прибыл французский адмирал Гийом де Супленвиль с заявлением, что он явился за Ричмондом и Тюдором. Вот так. Никакой дипломатии, никаких попыток умаслить соверников герцога, никаких обещаний. Неизвестно, «занемог» ли герцог на этот раз, но и французский адмирал отправился на родину восвояси.

Когда буря утихла, Ричмонд объявился в замке, где жил его дорогой дядюшка Джаспер, в Шато де Лермин. Несомненно, это очень оживило его будни. Будни герцога Франциска тоже стали более оживлёнными. В 1477 году, молодая герцогиня родила ему дочь. А через год — ещё одну. И Эдвард, и Луи сделали потом вялые попытки наложить загребущие ручки на Ричмонда и Тюдора в 1482 году, но звезда Эдварда уже явно закатывалась, и будущее дяди и племянника, в качестве козырей французской политики, становилось всё более очевидным.

Молодой человек с видами на будущее

Баланс в отношениях между Англией, Францией, Бургундией и Бретанью начал стремительно меняться где-то с 1481 года. И не в пользу Англии, надо сказать. К лету 1482 года, когда король Эдвард внезапно вернулся с севера в Лондон (как говорят, по причине нездоровья), его акции у соседей и вовсе перестали котироваться. Собственно, будь король здоров и в силе, соседи вскоре бы о таком пренебрежении пожалели. Но Эдвард не был здоров, хотя, судя по тому, что он замкнул весь шотландский поход на себя, не хотел этого признавать.

В результате, герцог Франциск Бретонский сделал кое-какие изменения в условиях содержания «государственных пленников», Ричмонда и Тюдора. В 1481-82 гг., содержание Джастина Тюдора составляло 600 ливров, из которых 40 ливров выдавались ему на карманные расходы. В те же годы, на содержание Ричмонда стали выделять 2000 ливров, из которых на карманные расходы он получал 620! И в октябре 1482 года, после инцидента с внезапным возвращением Эдварда IV в Лондон, сумма содержания была увеличена до 2200 ливров. В 1470-х, Джаспера в денежном эквиваленте ценили дороже.

Естественно, Эдвард IV был в курсе перемен, потому что к концу 1482 года поставил Франциску чёткое условие: хочешь наших лучников — верни нам Ричмонда и Тюдора. Но в начале 1483 года Эдвард умер, и это изменило всё.

С точки зрения Бретани и Франции, коронация Эдварда V означала бы продолжение политики его отца. Поэтому, внезапная серия громких скандалов, и последующая за ней коронация Ричарда III, вызвали за границей изрядный переполох. Пусть герцог Глостер держал себя строго в рамках, установленных для его деятельности братом-королём, о его политических взглядах было известно. Потому что сводились они к кристально чистой стратегии: врага надо бить. И бить врага он умел, прекрасно доказав это шотландским походом.

Но гораздо хуже этой воинственности, с точки зрения Бретани и Франции, была расчётливость Ричарда, которую он продемонстрировал в том же походе.

Впрочем, начиналось всё прилично. Луи Французский, в письме от 21 июля 1483 года, напыщенно обещал неопределённые помощь и поддержку «новому другу и королю Англии». Не стоит обольщаться — это была просто дипломатия. То, что с лета 1482 года во Франции стали циркулировать слухи, что находящийся в Бретани Генри Ричмонд является сыном покойного и невинно убиенного Генри VI, как-то настораживало. Плюс, Ричард ни на минуту не сомневался, что король французов не простил ему отвергнутой взятки, и вовсе не является другом ни ему в частности, ни Англии в целом.

Что касается Бретани, то с ней отношения складывались интересно. В середине июля, к герцогу Франциску отправился Томас Хаттон, канонник и дипломат, чтобы подготовить договоры о делах коммерческих и политических. Но в целом, его задачей было выяснить, чем, собственно, нынче занимается новое пополнение беглецов из Англии. Потому что на бедную голову Франциска, в мае 1483 года свалился и Эдвард Вудвилл. Этот бравый парень попытался захватить английский флот, но всё дело закончилось двумя кораблями. Остальные хорошо помнили, что Лордом Адмиралом является герцог Ричард Глостер, а вовсе не Эдвард Вудвилл, даже если этот парень и утверждал королевскому совету, что «мы достаточно сильны, чтобы ни с кем не считаться».

К сожалению для Англии, Эдвард увёз с собой изрядную сумму денег. Насколько было известно в Англии, Эдвард Вудвилл был принят при дворе герцога Франциска, и ему даже было назначено содержание. Никто ему не сказал, что «живи на свои, наворовал достаточно». К Франциску прибился и другой Вудвилл — маркиз Дорсет, сын отсиживающейся в вестминстерском убежище вдовствующей королевы. Который отправился в путь, прихватив с собой треть казны Эдварда IV.

И засновали между Англией и Бретанью послы. Надо сказать, в первый момент вопрос выдачи Генри Ричмонда, Джастина Тюдора и Вудвиллов даже не поднимался. Торговались относительно лучников. Герцогу Бретани они были очень нужны, а королю Англии было нужно свободное от французов побережье Бретани. Франциск считал это совместным проектом, и хотел, чтобы Ричард оплачивал содержание 4000 лучников, а он, Франциск — 3000. Вопрос о беглецах возник именно в связи с аргументом, что если Ричард III лучников не оплатит, то Генри Тюдор вдруг может быть захвачен королём Франции, и мы же этого не хотим, не так ли? Ричард «этого» точно не хотел. Но условия Бретани были настолько странными, что заставляли сомневаться в желании Франциска быть союзником Англии, которой правит Ричард III.

А тут как раз случилось очередное: в начале августа 1483 года, в Нортхемптоншире внезапно поднял мятеж Джон Веллес, сводный брат леди Маргарет Бьюфорт. Надо сказать, что о причине этого мятежа спорят до сих пор. Высказывалась даже догадка, что к мятежу своего единоутробного брата подтолкнула леди Маргарет Бьюфорт, чтобы ослабить возможный эффект втайне готовящегося бунта Бэкингема. Тем не менее, локальность выступления и отсутствие какой-либо внятно озвученной политической цели, заставляют согласиться с оценкой Розмари Хоррокс, сомневающейся в «ланкастерианской» подоплёке происходившего — это, похоже, было выступление недалёкого оппортуниста, надеющегося материально выиграть от смены короля.

Мятеж подавили с пол-пинка, но угадайте, куда сбежал Джон Веллес? Правильно, под крыло герцога Франциска Бретонского. Такая концентрация противников (а туда же сбежали и Кортни, и Латтрелл) на сравнительно небольшой территории заставила бы насторожиться и менее опытного человека, чем король. И он насторожился, хотя ещё месяц не делал никаких заключений. Он собирал сведения.

Возможные размышления матушки молодого человека

С чем всё происходившее оставляло леди Маргарет Бьюфорт? С надеждой, как ни странно.

Ситуация перестала быть мутной, а мутной она была уже больше десяти лет. С одной стороны, леди Маргарет не притесняли. И не за что было, и не лезла она в сомнительные ситуации, и всегда умела поместить себя в семью, отношения с которой ни один монарх, без крайней необходимости, не хотел бы превращать во враждебные.

С другой стороны, создавалось впечатление, что на её огромные богатства король давно посматривает, как на своё, родное, не разрешая делать завещание в пользу сына. Не то, чтобы он прямо возражал, вовсе нет. Но условием было возвращение молодого Ричмонда в Англию. Вернее, какой уж там Ричмонд… Титул графа Ричмонда передали в 1461 году Джорджу Кларенсу, и после его казни в 1478 году — Ричарду Глостеру. Неизвестно, насколько леди Маргарет верила в добрую волю Эдварда IV, но в добрую волю Ричарда III она не верила совершенно. Зная леди Маргарет, можно не сомневаться, что она крепко призадумалась.

Во-первых, как ни оценивай коронацию Ричарда III, произошла смена династии. Переворот, собственно. То есть, прецедент. Допустим, трудновато было отрицать законность эдикта Генри VI, сделавшего герцога Йорка престолонаследником. Довода «король-то не в своём уме» система того времени не то, что не знала, но старалась не применять. Ибо прецедент. Эдвард, старший выживший сын герцога Йорка, унаследовал право на корону от своего отца. Тоже всё понятно. А дальше начался полный бардак.

Если не принимать во внимание малолетних сыновей Эдварда IV, следующим за ним наследником был Джордж, герцог Кларенс. После французского похода, когда король начал болеть не на шутку, о престолонаследии не могли не сплетничать в кулуарах. Что самое неприятное, если смотреть на ситуацию с точки зрения леди Маргарет, Джордж был не просто наследником из дома Йорков, но ещё и наследником от Ланкастеров, на что имел документ. Впрочем, от Джорджа избавились, причём так, что и его сын не унаследовал права отца на трон.

Ричард III заполнил образовавшийся, после смерти брата и скандала, устроенного Стиллингтоном, вакуум, но на его месте мог бы быть и наследник Ланкастеров, не так ли? Если бы был под рукой.

Во-вторых, как ни спекулируй вокруг исчезновения сыновей покойного короля из Тауэра, важным было то, что они исчезли с политической арены. То есть, как политические фигуры они исчезли раньше, но, поскольку сомнений в отношении отцовства принцев никогда не было, при определённом стечении обстоятельств их можно бы было использовать. А вот когда использовать стало некого, то на шахматной доске остались только двое: Ричард Плантагенет и Генри Ричмонд.

Никто не знал, где находятся принцы, но все знали, где находится Ричмонд. После коронации Ричарда, Генри Ричмонд перестал быть одиноким изгнанником в чужой стране. По стечению обстоятельств, он стал ключевой фигурой для воинственной знати, жаждущей вернуться домой с честью, и, желательно, с богатством.

В-третьих, Вудвиллы, которые, как ни крути, представляли собой, на момент смерти короля Эдди, вполне реальную силу, были нейтрализованы. Единственный член семейства, имевший международную репутацию, граф Риверс, был казнён. Остальные, вне Англии, были вообще вне котировки, да и в Англии никто за Вудвиллов не поднялся, ведь попытка поднять была. Без сыновей Эдварда IV, они стали никем. В лучшем случае, их можно было использовать в качестве поддержки тому, кто пожелал бы эту поддержку.

В-четвёртых, Бретань и Франция были если и не напуганы, то готовы к любой неожиданной пакости со стороны этой новой Англии, с которой им пришлось бы иметь дело, а в такой ситуации любой козырь дорог. Король Франции, Луи XI, к тому же, явно приближался к моменту своего свидания с Творцом. К 1483 году, он уже перенёс два инфаркта. Да, ему был всего 60 лет, но роль Мирового Паука ему недёшево обошлась.

Сыну и наследнику Луи было всего 13 лет, то есть, можно было не сомневаться, что во Франции разгорится война за регентство, между Анной де Божё и Луи Орлеанским. А участие Луи Орлеанского автоматически означало, что в склоку между родственниками включится и Бретань. При таком раскладе, ни Франции, ни Бретани не были нужны неожиданности со стороны Англии, в которой правил Ричард III. То есть, появилась реальная возможность, что Генри Ричмонда начнут продвигать в короли, надеясь на его явную некомпетентность для этой роли. Пока там он будет разбираться, как править, Анна и Луи разберутся, кто там из них лучше подойдёт в регенты.

И, наконец, когда леди Маргарет так прокололась с попыткой выкрасть принцев из Тауэра, она могла сделать только один вывод: надежды на то, что она играючи обведёт вокруг пальца Ричарда, который, теоретически, должен был плохо ориентироваться в лондонских реалиях, не было. Каким-то непостижимым образом, король оказался впереди неё на целый шаг. Так же не удалась одновременная с нападением на резиденцию принцев в Тауэре попытка выкрасть из вестминстерского убежища принцесс, что было ещё более тревожным знаком. Словно Ричард знал, что на уме у леди Маргарет.

Скорее всего, он действительно знал. Если судить по тому, какое огромное значение Ричард Глостер, лейтенант короля на Севере, придавал системе своевременного оповещения, как он не жалел сил и средств для её совершенствования, он просто не мог пренебречь этой системой, став королём. О шпионаже в условиях средневековой Англии написано не так уж много, но достаточно, чтобы сделать главный вывод: система слежки за фигурами интереса и передача информации были, к временам начала Войн Роз, уже достаточно развиты. Другое дело, что если шпионов лорда Уолсингема[6] и лорда Сесила[7] стало, в наши времена, возможным отследить буквально поимённо, архивы Средних веков на этот счёт более сдержаны.

Мы знаем не так много имён с тех времён, и эти имена принадлежат лицам, к которым информация стекалась. Но мы не знаем, кто эту информацию поставлял. Предположительно, те, кто мог передвигаться через границы свободно, не вызывая подозрений. Священники, дипломаты, торговцы, медики.

Генри V, запретил в Нормандии обижать местных священников, и его часто видели в компании священников в расположении войск. Одновременно, он запретил деятельность французских священников в Англии. Были это священники, которые занимались шпионажем, или шпионы, одетые священниками? Мы не знаем.

В бюджете Кале было предусмотрено 104 фунта в год на оплату шпионов. Лейтенант Гинской крепости получал в год 50 марок[8] на то, чтобы распространять нужные слухи в нужных местах. Свои бюджеты для шпионов имели и другие крепости английских территорий на континенте.

Дипломатический кодекс запрещал использовать дипломатов в качестве шпионов, но на практике, отчёты иностранных дипломатов всегда были главным источником информации, которую получали как их наниматели, так и те, кто готов был за информацию платить. Венецианские и миланские посланники торговали информацией практически открыто.

В интересующий нас период, центральной фигурой, занимающейся координацией шпионской деятельности англичан на континенте, был Джон лорд Дингем. Он когда-то прославился тем самым сказочно-дерзким рейдом в Сандвич, когда Вудвиллы, сэр Ричард и Энтони, были вытащены из кроваток, и доставлены прямиком в Кале, где предстали перед Уорвиком и будущим королём Эдвардом, который тогда был ещё графом Маршем.

Так вот, этот лорд Дингем совершенно благополучно служил потом королю Эдварду IV, королю Ричарду III, а потом — королю Генри VII. Последнему, причём, не столько служил, сколько получал содержание и приятные подарки. Хотя все знали, что он — йоркист до мозга костей. Что означает, что лорд Дингем знал такие секреты, и так умел ими распорядиться, что его проще было задабривать, чем казнить под каким-то предлогом.

Шпионские сети имели все хранители пограничных территорий (и Ричард — тоже), лейтенант Бервика, причем связи уходили в самые глубины шотландского двора. Да что там, даже считавшийся рассеянным, кротким и вообще неземным король Генри VI регулярно платил шпионам в 1450-х. Про Эдмунда Бьюфорта говорили, что он внедрил шпионов в каждый дом каждого лорда королевства. И даже Кларенс отличился в 1460-х, внедрив шпионов в хозяйства Нортумберленда, Шрюсбери и Стэнли.

Сам Эдвард IV имел сеть шпионов буквально по всей стране, даже до восстания лорда Уорвика. Кому-то в хозяйстве лорда платили 35 фунтов, и этот человек был настолько засекречен, что его имя было не известно ни одному секретарю, составляющему расходные записи.

Это только несколько примеров, имеющих железное документальное подтверждение. На самом деле, шпионаж лордов друг за другом, и короля за лордами был повседневным и достаточно рутинным. Возможно, Ричард III хотя бы частично унаследовал шпионов короля Эдварда. Но возможно, что всё то время, когда он находился на севере, при дворе короля и в челяди видных лордов королевства на него работали его собственные шпионы.

Во всяком случае, когда епископ Салсбери, Лайонелл Вудвилл, отправил 22 сентября 1483 года совершенно невинное, частное письмо аббату бенедиктинского монастыря в Винчестере, это письмо было перехвачено шпионами Ричарда. Дело, собственно, было не в письме, а в том, откуда оно было отправлено — из Торнбери Кастл, одной из главных резиденций герцога Бэкингема. Означает ли это, что Ричард имел шпионов при герцоге, или приглядывали именно за Вудвиллом? Кто знает.

Во всяком случае, герцог Бэкингем покинул королевский прогресс не вдруг. По некоторым сведениям, между ним и Ричардом произошёл разговор на повышенных тонах 2 августа, после чего герцог забрал своё сопровождение, и взял путь на Брекнок. Тем не менее, ещё 16 сентября король Ричард совершенно точно не подозревал Бэкингема. Но, несомненно, стал присматриваться к дорогому союзнику после того, как стало известно, что епископ Вудвилл живёт в замке герцога.

История герцога Бэкингема

Как видите, события подводят нас к ситуации с 28-летним герцогом Бэкингемом. Не выступи герцог против Ричарда — возможно, группка политических эмигрантов из Англии, собравшаяся в Бретани, со временем бы рассеялась. Но почему герцог выступил? На этот счёт есть разные мнения. Кто-то предполагает, что Бэкингем решил поиграть в Кингмейкера, и посадить на трон Генри Ричмонда. Кто-то — что он решил посадить на трон самого себя. Есть даже мнение, что разговор от 2 августа 1483 года с Ричардом, на повышенных тонах, был следствием того, что задержавшийся в Лондоне Бэкингем сделал перед отъездом проверку подведомственных ему, как Высшему Коннетаблю Англии, учреждений, и не обнаружил в Тауэре сыновей короля Эдварда. Ответ он затребовал у короля, не получил его, и сделал самые худшие возможные выводы, исходя из собственного понимания ситуации.

Генри Стаффорд был сыном двоюродной сестры и полной тёзки леди Маргарет, то есть приходился ей двоюродным племянником. Но по отцовской линии, герцог Бэкингем был потомком законной ветви потомков Эдварда III. Его бабка, Анна Глостерская, была дочерью Томаса Вудстокского, младшего (пятого) сына Эдварда III. Тогда как Бьюфорты были потомками третьего сына, но от внебрачной связи.

Всё это делало Генри Стаффорда потенциальным претендентом номер один (от Ланкастеров) на престол Англии, если бы линия Ричарда III пресеклась, или если бы его, например, свергли. В теории, во всяком случае. На практике всё было бы несколько по-другому, конечно. На практике, у герцога Бэкингема не было ни одного шанса надеть корону, при каком угодно раскладе.

Всё потому, что герцог был категорически непригоден к работе, которая давала бы власть и авторитет. Потому что Генри Стаффорд был человеком, обладающим раздутым чувством собственного величия, и поэтому находящимся в состоянии перманентной раздражённости, и не менее перманентной бытовой паранойи. Можно только диву даваться, как у многих поколений самых известных аристократических домов Англии появился такой отпрыск.

Конечно, можно сослаться на трудное детство. Отец Генри Стаффорда умер от чумы, когда его сыну и наследнику исполнилось три года. Ещё через два года, при Нортхемптоне, погиб его дед. Права на опеку и женитьбу важного наследника выкупила корона. Так уж было заведено. И, как было заведено, когда наследник герцогского титула вошёл в возраст, ему передали титул, со всеми правами и обязанностями, владения, прилагающиеся к титулу (хоть и в несколько урезанном виде), приняли в Орден Подвязки, и женили на сестре королевы.

Не в силу ли своих особенностей носитель такого важного титула был, при Эдварде IV, задействован в административной деятельности всего дважды, и оба раза — только церемониально, когда протокол подразумевал участие всех герцогов королевства. Он участвовал во французском походе Эдварда, но отбыл как-то спешно, при первой же возможности. Что характерно, определённые таланты у герцога Бэкингема были. Во всяком случае, все источники утверждают, что Генри Стаффорд владел необыкновенным ораторским даром. В Лондонских Хрониках так и написали, “golden oratory”.

Конечно, вполне возможно, что Бэкингем ненавидел короля Эдди и его жёнушку, при дворе которой он вырос, до аллергической реакции, и сам не желал иметь с их режимом ничего общего.

Во всяком случае, Ричард Глостер его поддержку принял, хоть и не очень в ней нуждался. Я встречала мнение, что причиной к этому были сантименты детства, из-за которых Ричард был автоматически расположен в Бэкингему. В 1459 году, года герцог Йорк бросил жену и младших детей на произвол судьбы, и бежал в Ирландию после битвы у замка Ладлоу, герцогиню, её сыновей Джорджа и Ричарда, а также дочь Маргарет, поместили под арест в дом её сестры, герцогини Бэкингем, то есть Анны Невилл.

Этот титул тогда носил дед Генри Стаффорда. Предположительно, сам Генри тоже рос в семье деда. Потому что когда говорят «в доме герцога», это вовсе не значит, что все чада и домочадцы одного из богатейших магнатов королевства ютились в одном замке и грелись у одного камина. Чаще всего «двор» мужа и жены находились на изрядном расстоянии друг от друга — как из соображений безопасности, так и для лучшего управления хозяйством. Именно так функционировало и хозяйство Герберта, «при дворе» которого вырос Генри Ричмонд.

В общем, скорее всего, и герцогиню Сесилию с детьми, и Генри Стаффорда поместили к герцогине Анне, потому что именно в функцию супруги важного магната и придворного входила обязанность регулировать родственные связи и обеспечивать житейскую сторону содержания опекаемых, воспитанников, и всяких благородных поднадзорных. Леди Анна была женщиной до невозможности крутой и жёсткой, не чуравшейся подкреплять своё слово вполне конкретным тумаком или болезненным щипком. Впрочем, этот стиль помог ей в будущем, уже во время вдовства, увеличить доход от своих владений на 40 % — и это в безумные, опасные, турбулентные 1460–1473 гг! Тем не менее, приятным человеком леди Анна не была, и даже не стремилась быть. Наверное, раздавала тумаки не только сестре, но и на племянников с внуком хватало. А Ричарду было тогда семь лет, и Генри Стаффорду — пять. Они просто не могли не общаться.

Другой вопрос, что во взрослой жизни Ричард и Генри Стаффорд почти не пересекались. Трудно сказать, где именно был Стаффорд в 1470, во время реставрации Генри VI. По меркам XV века, 16-летний парень был уже достаточно взрослым мужчиной, чтобы активно действовать в политике. Судя по тому, что он участвовал в триумфальном возвращении короля Эдварда в Лондон 21 мая 1471 года, к ланкастерианской партии он не примкнул. Но я не встречала упоминания, что он присоединился к Эдварду в Бургундии. Тем не менее, это было первым пересечением Глостера и Бэкингема во взрослой жизни.

Второе могло быть в 1475 году, во Франции, хотя и не факт, что оба участника похода там конкретно встретились. Но они точно встретились в 1476 году, на свадьбе второго сына короля, Ричарда Йоркского, и Анны Мовбрей, наследницы Норфолков.

Удивительно, что Ричард Глостер не затаил обиду на Бэкингема из-за того, что именно Бэкингем огласил смертный приговор герцогу Кларенсу. Для этого королю Эдварду пришлось передать ему титул Главного Сенешаля Англии, который до 7 февраля 1478 года принадлежал самому герцогу Кларенсу. Не в знак расположения, а просто в силу старшинства титулов. Я также не могу сказать, был ли Кларенс в контрах с Бэкингемом, ответ на этот вопрос надо искать. Возможно и не был.

Короля Ричарда III потом будут обвинять в фальшивом возмущении казнью брата Джорджа именно на основании его кооперации с Бэкингемом. Мне кажется, в этом вопросе, всё-таки, надо отделять понимание этими людьми вопросов служебного долго и личного отношения.

Тот же Ричард был менее чем доволен политикой своего брата последние восемь лет правления, и совершенно оставил двор после казни Кларенса, но он оставался абсолютно верным и надёжным администратором короля. Довольно многие политики того времени стоически терпели смены власти, оставаясь лояльными короне и государству.

Пожалуй, это нельзя назвать даже конформизмом, потому что свои политические взгляды (если таковые в принципе имелись) эти люди даже не скрывали, и менять политическую окраску от них не требовали. Достаточно, чтобы администратор администрировал свою подведомственную часть добросовестно.

На сцене событий появляется Джон Мортон

Одним из примеров йоркистов с ланкастерианской подкладкой был епископ Джон Мортон. Его связи с французским двором образовались, по всей видимости, ещё до 1470 года, когда он жил при дворе изгнанной королевы Англии, Маргарет Анжуйской, во Франции, и были укреплены в 1477 году, когда он был отправлен королём Эдвардом, в качестве посланника, к Луи Французскому.

Для этой истории Мортон чрезвычайно важен, и даже не потому, что именно с его руки был создан миф о Ричарда III, как об узурпаторе, кровавом тиране и убийце. Джон Мортон важен потому, что он, похоже, объединяет все беспорядки, связанные с чередой восстаний и заговоров 1483 года. Заговор Гастингса, попытки похищения детей короля Эдварда, восстание Бэкингема, вторжение иностранных наёмников под флагом Генри Ричмонда — он был вовлечён в каждый из них.

То есть, епископ Джон Мортон был интриганом высочайшего полёта. Высочайшего потому, что он не сложил голову на плахе, а закончил свой земной путь в почтенном 80-летнем возрасте, в качестве кардинала и архиепископа Кентерберийского, вполне преуспев в достижении своей цели. Интриганов люди заслуженно не любят. В основном потому, что для интригана отдельные люди и их репутации, сама их жизнь — не значат ничего. Думаю, у Джона Мортона тоже мало поклонников. Тем не менее, давайте попробуем разобраться, куда он метил.

Мы имеем человека, выходца из среды мелких сельских джентри, который потихоньку учился на поприще экклезиастики, и доучился до мелких церковных и административных должностей при дворе Генри VI. После битвы при Таутоне, он был в числе тех, на кого было наложено обвинение в государственной измене. То есть, ему пришлось бежать из Англии вместе с Маргарет Анжуйской.

Известно, что он был очень активен в попытке реставрации Генри VI, но после Тьюксбери «помирился» с Эдвардом IV. Через каких-то два с половиной года, Джон Мортон стал уже Master of the Rolls, ещё через год ездил в Венгрию, и в 1475 году составлял условия мирного договора между королями Англии и Франции.

Всё это выглядит достаточно странно, если Джон Мортон был такой уж административной мелочью при Ланкастерах, как нам дают понять. Но если был, его карьера говорит о том, что он сумел стать важным человеком ещё до Таутона. В хозяйстве Генри VI было много клерков, и принадлежность к администрации этого короля вовсе не была поводом для обвинения в государственной измене, подразумевающий, что обвинённого может убить без суда и следствия любой желающий.

Есть его биография, “The life of John Morton, archbishop of Canterbury”. Возможно, из неё, наверное, можно получить большее представление о ранней карьере Мортона. Это на заметку.

В нашей истории, важно присутствие Джона Мортона на печально известном заседании в Тауэре 13 июня 1483 года, когда на Ричарда Глостера было совершено нападение. В результате, Уильям Гастингс лишился головы, а Джон Мортон оказался в том же Тауэре, но уже в тюремном помещении.

Рассуждая о том, почему Ричард передал Мортона Бэкингему под домашний арест, хотя не мог не знать, насколько Мортон опасен, нужно помнить два момента.

Во-первых, епископ Мортон был человеком Рима. Только римский папа имел право судить священников епископского ранга, и определять им меру наказания. Нарушение правила было чревато очень серьёзными международными последствиями.

В Англии, за Мортона немедленно вступился кардинал, архиепископ Кентерберийский и Лорд Канцлер королевства, Томас Бурше. Который, кстати, приходился братом деду герцога Бэкингема. И, опять же, кстати, приходился братом Генри Бурше, чей сын женился на свекрови Элизабет Вудвилл, из-за чего будущая королева была вынуждена заключить совершенно невыгодный ей договор о помощи с Уильямом Гастингсом, чтобы выцарапать из рук свекрови и её нового мужа наследство, полагающееся её сыновьям. Обижать архиепископа Кентербери, который поддерживал Йорков и являлся высшим прелатом королевства, было никак нельзя. А заступился Бурше за Мортона и потому, что это было его обязанностью, и потому, что Джон Мортон давным-давно был протеже архиепископа.

Во-вторых, в защиту Джона Мортона немедленно подал петицию университет Оксфорда, чьим выпускником Мортон был. Рассориться с Оксфордом означало оскорбить всех выпускников Оксфорда, и, как следствие, превратить массу чиновников королевства в своих врагов.

Опять же, более чем вероятно, что нападение людей Гастингса на Ричарда Глостера было полной неожиданностью и для Мортона, и для Стэнли, который тоже присутствовал в зале совета. Насколько помню, обоих выудили из-под стола. Дело во времени. Все участники драматического события уже встречались в тот день. Потом Ричард обедал с Гастингсом. На всё про всё, у Гастингса просто не было времени обсудить с Мортоном и Стэнли результаты переговоров с Ричардом, которые, наверняка, проходили за обедом.

Что касается размещения Мортона у Бэкингема, то это было сделано в соответствии с должностными обязанностями герцога. Титул Лорда Коннетабля Англии был наследственным титулом Стаффордов-Бэкингемов. Когда-то семья Ричарда герцога Йорка была помещена под арест в хозяйство Хэмфри Стаффорда, и теперь Мортон — в хозяйство Генри Стаффорда, которому Ричард Глостер передал обязанности Лорда Коннетабля. Всё было сделано по закону. На 13 июня 1483 года, у Ричарда Глостера не было никаких возможностей предъявить епископу Мортону какое-бы то ни было обвинение в государственной измене.

Часть II

Ход королевой

А теперь я угощу вас порцией домыслов и теорий, которые уступают, конечно, высотой полёта теориям г-жи Салмон, зато не сводятся к скучному. В чём же было дело с первым заговором, встретившим Ричарда Глостера в Лондоне? Мёртвые молчат, если не считать идиотских историй про клубнику и высохшую руку, которые Мор записал со слов Мортона, если вообще не по памяти из подслушанных в детстве пересудов и сплетен.

Всё, что мы можем — это обратить внимание на очевидное. Ни Гастингс, ни Мортон с его покровителем, не могли желать воцарения сына Эдварда IV, потому что уверенно приближавшийся к возрасту совершеннолетия принц был на все 100 % Вудвиллом. Учитывая присутствие Мортона и Стэнли, выбор заговорщиков вообще пал на возвращение на трон Ланкастеров. То есть, в пользу Генри Ричмонда.

О чём Гастингс пытался договориться с Глостером, и почему запаниковал — можно только спекулировать, и здесь я этого делать не буду, потому что история эта, вообще-то, не о Ричарде, а о Ричмонде.

А теперь — немного о странностях. Я писала уже о том, что Эдвард Вудвилл, после смерти Эдварда IV и попытки Вудвиллов перехватить власть, вывез из Англии огромное количество денег. Для начала, ему, сразу после смерти Эдварда IV, щедро отсыпали 3 270 фунтов (или, по покупательной способности, £1,872,000.00 на сегодняшний день) на экипировку флота. По пути, Вудвилл прихватил в Саутгемптоне ещё 10 250 фунтов в золотой монете (£5,869,000.00 на сегодняшний день) — конфисковал от имени короля Эдварда V. Плюс, он вывез казну королевства. Хотя ходили слухи, что не всю казну, и что королеве была оставлена треть, именно для работы против Глостера. А Дорсет (Томас Грей, сын королевы) вывез другую треть. Тоже в Бретань.

В результате, Генри Ричмонд превратился из молодого приживала при дворе герцога Бретани в реальную политическую силу. И окончательно потерял возможность что-то решать самостоятельно относительно своего будущего, но это уж так вышло.

Так вот, в случае Эдварда Вудвилла, возникает интересный вопрос: почему он, уже в середине мая, улизнул под знамёна Генри Ричмонда, и среди эмигрантов в Бретани даже планировалось, что именно он возглавит, на английских кораблях, инвазию Ричмонда? Получается, что параллельно с попыткой семьи утвердиться во главе королевства, у Эдварда Вудвилла был свой план? Или, после ареста Энтони Вудвилла, он понял, что из переворота ничего не получится?

То есть, вопрос в том: а был ли заговор именно с целью убийства Лорда-Протектора и последующей коронацией несовершеннолетнего Эдварда V, под регентством Вудвиллов, или это были совершенно разные проекты, участники которых понятия не имели о конечных целях друг друга? И к Эдварду V эти проекты имели только косвенное отношение, если вообще имели.

Понимаете, у Вудвиллов не было ни одной причины для того, чтобы укреплять деньгами линию Ланкастеров в лице Генри Ричмонда. Ведь сыновья королевы, технически, были бастардами (и к 1483 году это уже не могло быть секретом как минимум для всего клана Вудвиллов и для тех, кто участвовал в расследовании дела с герцогом Кларенсом), и поддержки среди населения и знати Вудвиллы явно не имели.

Так чего им было пластаться ради конкурента? Влиться в семью, в качестве просто зятя и родственника правящей семьи, Ричмонд не хотел и в более спокойные времена, а уж после смерти Эдварда IV и подавно, потому что где Вудвиллы, а где потомок Эдварда III и французских Валуа.

Обычно заговор лета 1483 года рассматривают следующим образом. Старый добрый Гастингс, понявший, что герцог Глостер метит на престол, раскаялся в своих изначальных действиях, и переметнулся в партию королевы, дабы немедленно короновать Эдварда V. В результате, образовался эдакий «союз матерей», в лице Элизабет Вудвилл и Маргарет Бьюфорт, который, при курьерской помощи любовницы Эдварда IV, Энтони Вудвилла и лорда Гастингса, Джейн Шор, координировал свои действия с раскаявшимся Гастингсом.

Довольно нелепо, правда? Особенно нелепа предполагаемая роль Джейн Шор.

Вот жила себе Элизабет Вудвилл с отпрысками в отдельном особнячке-убежище, на территории Вестминстера. В особнячок был допуск со стороны аббатства — продукты там, стирка, то и сё, да и духовные необходимости типа ежеутренней мессы. То есть, трафик между убежищем и аббатством был не маленьким. Опять же, фраза «королева укрылась в убежище» несколько упрощает ситуацию. Королева не собрала несколько узлов наспех, и не потащила за руки дочек жить в крипте, среди гробов, как это показывают в худфильмах.

Она «укрылась», несомненно, с некоторым числом горничных, камеристок и придворных дам. У каждой из которых были родственники из дворянских семей. И что, среди всей этой толпы родственников и свойственников не нашлось никого поприличнее публичной женщины? Нашлось бы, если бы королева играла в этой истории хоть какую-либо реальную роль.

Не могу сказать, что я не задумывалась раньше о том, была ли Элизабет Вудвилл злым гением семьи Йорков. Задумывалась. Но почему-то прекращала думать дальше, и в этом я не одинока. Такова уж сила традиции. А традиция описывает Элизабет Вудвилл как неприятную, недалёкую, алчную, склочную и мстительную женщину, ради которой молодой король оскорбил всё своё дворянство, рассорился с матерью, превратил во врага соратника и друга своего отца, чуть не потерял корону, казнил брата.

Факты же царствования Эдварда IV говорят о том, что он женился прицельно и обдуманно, и не именно на Элизабет Вудвилл, а на связях семьи Жакетты Люксембургской с Бургундией, и, вообще-то, не был склонен выслушивать чьи бы то ни было советы и нашёптывания, от кого бы они ни исходили. Роль его королевы сводилась к тому, что она систематически рожала, и вела двор королевы, со всеми его многочисленными обязанностями.

Я начинаю подозревать, что Элизабет Вудвилл использовали в «заговоре Гастингса» в качестве ширмы, именно поэтому бегала к ней, или, возможно, просто в том направлении, хорошо известная лондонцам Джейн Шор. Поэтому развесёлая Джейн и отделалась впоследствии просто покаянием за непристойное поведение, но никогда не была обвинена в более серьёзных преступлениях. Собственно, мы вообще знаем о роли Джейн Шор в этой истории только из сочинения Мора, которое в части, описывающей заговор Гастингса, не выдерживает никакой критики.

В эту теорию хорошо укладывается и невероятное по нелогичности решение Элизабет Вудвилл отослать младшего сына к тому, кого считала, если верить официальной версии этой истории, своим врагом. Сразу после казни Гастингса.

Я не хочу сказать, что эта дама обладала государственным умом, но дурой-то она точно не была. Достаточно вспомнить ту борьбу за наследство сыновей от первого брака, которую она вела со своей свекровью. Свекровь вышла замуж за члена могущественного клана, а Вудвиллы не могли сравниться тогда по влиянию с Бурше. Тем не менее, молодая вдова смогла заинтересовать своим делом могущественного Гастингса, и сделать его партизаном своей тяжбы, хоть и на достаточно тяжёлых условиях. То есть, она хорошо понимала, что такое компромиссное решение.

Решение Элизабет Вудвилл (и вообще её поведение) перестают казаться нелогичными, если предположить, что она понимала разницу в степени опасности для жизни своих детей. После того, как попытка вооружённого переворота, который сделал бы Вудвиллов регентами несовершеннолетнего Эдварда V (не факт, что регентом стала бы именно Элизабет, это мог бы быть и Энтони Вудвилл во главе регентского совета) провалилась, кто-то мог довести до сведения Элизабет, что жизнь и свобода её детей в опасности. Начиналась большая политическая игра, в которой её дочери становились пешками, а младший сын — и вовсе балластом. Что, если она укрылась в Вестминстере не из страха перед Ричардом Глостером, а по его совету?

Я думаю, что у Ричарда Глостера всегда были свои люди при дворе брата. Это было в духе времени. Одним из них, практически наверняка, был Уильям Кэтсби, юрист в хозяйстве Гастингса. Как-то мутно описан момент его перехода на сторону Ричарда, и уж совсем невероятно, что простому перебежчику была бы дана такая власть и оказано такое доверие, которое Кэтсби получил в администрации Ричарда III. Но при дворе королевы, скорее всего, человеком Глостера был кто-то из рядовых служащих.

Повторюсь — между Ричардом Глостером и кланом Вудвиллов не было вендетты. Тот же Эдвард Вудвилл был произведён Глостером в статус Knight Banneret[9] совсем недавно, во время шотландской кампании. То, что Вудвиллы попытались перехватить власть, было чистейшим оппортунизмом, ситуацией, которую хорошо понимали все вовлечённые. Как и понимали цену, которую заплатит проигравший.

Как показало развитие событий, ход с укрытием оказался очень мудрым ходом.

Кукловод

Совершенно очевидно, что ещё 5 июня 1483 года, Лорд Протектор был совершенно уверен, что ему удастся короновать племянника 22 июня. Потому что именно тогда он подписал все подробные детали церемонии, включавшие публично приносимые новому монарху клятвы верности. Около 8 июня, в королевский совет ввалился епископ Стиллингтон, и сделал признание, что является свидетелем секретного брака короля Эдварда IV и леди Элеанор Батлер, который делал брак вышеозначенного короля с леди Элизабет Вудвилл незаконным, и потомство от этого брака — бастардами.

В общем и целом, появление Стиллингтона на сцене событий именно после того, как стало ясно, что герцог Глостер собирается придерживаться плана коронации Эдварда V, и решать вопрос о продолжительности протектората только на парламенте 25 июня, выглядит так, что в Большую Игру вокруг английской короны был, по чьему-то приказу, введён новый козырь. То есть, кому-то стало ясно, что никакой заварушки с попыткой устроить переворот, со стороны Глостера не намечается.

Начало, с арестом Вудвиллов, сопровождавших Эдварда V, было многообещающим. Особенно после демонстрации возов с латами и оружием, на которых были гербы дома Вудвиллов, и заявлений, что Вудвиллы собирались убить Лорда Протектора из засады. С этими латами и оружием могло быть такое дело, кстати, что они были тем самым заказанным в Испании Энтони Вудвиллом снаряжением, предназначенным для эскорта Эдварда V при вступлении в Лондон. Хотя не факт.

Так или иначе, наш «кто-то» мог до 5 июня предполагать, что герцог Глостер, без лишних околичностей, просто-напросто избавится от племянника, заклеймит Вудвиллов предателями, и попробует усесться на трон сам. При таком раскладе, между прочим, лондонская толпа встала бы на дыбы, как бы лондонцы ни относились к Вудвиллам. Просто из принципа, и извечной нелюбви низов к верхам. А на что способна чернь, все знали из истории начала царствования Ричарда II. Под шумок, можно было избавиться от всех ненужных для «кого-то» персонажей, начиная с самого герцога Глостера, и начать с чистого листа.

Кто мог иметь в те дни совершенно альтернативный план на будущее Англии, иметь возможность найти понимание и поддержку этому плану за границей, иметь несколько вариантов, ведущих к выполнению намеченного плана, в зависимости от развития событий, и при этом не бояться ничего потерять?

Последний пункт исключает магнатов — их лояльность полностью регулировалась титулами и состоянием, привязанным к недвижимости. С этой проблемой, кстати, столкнулся Ричард III. Ему надо было наградить сподвижников, но это было невозможно сделать без того, чтобы не ущемить проигравших противников, то есть обеспечить себе головную боль на будущее. Что и вышло.

Будь воцарение Ричарда более кровавым, энное количество титулов и владений освободилось бы естественным образом, но коронация-то получилась совершенно мирной. Не говоря уже о том, что для магнатов выбора в мае-июне 1483 года даже не было. Потому что никто, кроме Эдварда V, в качестве короля даже не обговаривался. После коронации, могла начаться некоторая ротация должностей вокруг трона, да и то незначительная. Ведь Вудвиллы бы вернулись, а их было много.

Короче говоря, единственным человеком на политической арене тех дней, кто мог всё вышеперечисленное — это епископ Мортон. В пользу Мортона говорят не только его эрудиция, связи при иностранных дворах, практически неограниченные возможности передавать и собирать информацию, и оказывать определённое давление на нужных ему людей, но и ещё один щекотливый момент — необходимость одобрения всего происходящего со стороны Рима.

Смена династии предполагала, что от многочисленного потомства Эдварда IV нужно было избавиться. От сыновей — физически. Дочери представляли собой гораздо меньшую угрозу, потому что всего лишь могли передать своё право на трон будущим мужьям и потомству. Здесь открывалось больше альтернатив.

Их можно было выдать за политически незначительных фигурантов, чьё потомство никогда не рассматривалось бы всерьёз в качестве претендентов на трон, но кто был бы польщён принадлежностью к королевской семье и поддерживал бы новое правительство.

Их можно было выдать замуж за границу, потому что Англия никогда бы не приняла короля, рождённого от подобного брака, но, опять же, этот ход открыл бы возможности для новых альянсов. Не будем забывать, что король Франции к лету 1483 года был жив весьма условно, и будущее королевства сильно зависело от того, кто станет регентом при малолетнем наследнике паука-Луи. В общем, ситуация была очень благодатной.

Все эти игрища подразумевали, что Папский Престол, выполняющий в средневековой Европе более или менее ту же роль, что комиссия Евросоюза выполняет в Европе современной, будет их если не одобрять явно, то хотя бы смотреть на них сквозь пальцы. То есть, у планирующего такую масштабную операцию человека должен был быть доступ в самые верхние эшелоны Ватикана.

Из наиболее активных и влиятельных членов королевского совета, после бегства Вудвиллов, оставались Гастингс, Стэнли и, потенциально, тёмная лошадка Бэкингем. Впрочем, на Бэкингема у Мортона была наготове узда, добрая тётушка Маргарет Бьюфорт. За эту узду вздорного герцога можно было привести именно туда, где он был нужен. Стэнли, по очевидным причинам, был оппортунистом и не мог быть против плана Мортона, хотя и мог не знать в деталях, что именно у епископа на уме. Гастингс не мог не поддерживать Мортона просто потому, что он не мог себе позволить оказаться в положении, когда королевством будет править один из Вудвиллов. Поэтому, единственным реальным противником Мортона оставался герцог Глостер.

К слову сказать, я не думаю, чтобы Мортоном руководило что-то, кроме желания покончить с бесконечной вендеттой между Йорками и Ланкастерами после Войн Роз, и полностью модернизировать функционирование Англии как королевства, в сторону централизации власти в руках короля.

Лорд протектор пишет письма

Историк Бертрам Филдс, опираясь на публикации Графтона, напоминает, что Стиллингтон, выступая на королевском совете со своим заявлением, отнюдь не был голословен. Он ”brought in instruments, authentic doctors, proctors, and notariesof the law with depositions of divers witnesses”[10]. То есть, епископ предоставил свидетельства очевидцев, и мнения экспертов закона, да ещё и привёл этих экспертов с собой, чтобы их показать. Это произошло, по Графтону, 9 июня 1483 года (другие источники говорят о 8 июня). Во всяком случае, королевский совет был убеждён в правдивости заявления настолько, что подготовил целое дело для представления в парламенте. И, к слову сказать, епископ Стиллингтон сам был членом королевского совета.

Интересно, что буквально через день или на следующий день, и за пару дней до инцидента с Гастингсом, Ричард Глостер отправил на север два письма, с просьбой о вооружённой помощи.

Одно — в Йорк, откуда обширной и быстрой помощи ждать не приходилось, и которое содержало в себе все интригующие составляющие: “queen and her affinity, which have intended, and do daily intend, to murder and utterly destroy us and our cousin the Duke of Buckingham and the noble blood of the realm”[11]. А вот второе, отправленное лорду Невиллу 11 июня, в расчёте на солидные силы и быстрое реагирование, вообще не содержит никакой информации, а просто сообщает, что информация будет передана устно.

Информация о чём? Обычно, эти два письма, написанные с интервалом в два дня, неизбежно объединяются во что-то единое целое. Но не факт, что это было так.

Первое письмо, содержание которого немедленно стало циркулировать по Лондону, было реакцией на выходку Гастингса и Мортона от 9 июня, выпустивших, в качестве членов королевского совета, какие-то распоряжения от имени Эдварда V, не завизировав их у Лорда Протектора. Есть предположения, что это были обращения к членам парламента, назначенного на 25 июня, не являться по вызову. Что руководило Мортоном — понятно, если принять за отправную точку мои предположения о его планах смены династии.

Кстати сказать, сегодня, пересматривая свои старые, очень поверхностные и сумбурные записи о Ричарде, я обнаружила, что эту теорию о смене династии высказал ещё доктор Томас Хаттон, который был в 1483 году членом королевского совета. Написала я об этом 7 лет назад, и благополучно забыла. Тем не менее, это не исключает, что факт забылся, а впечатление осталось, и всплыло, когда я стала теперь разбирать события начала лета 1483 года. Так что, говоря «мои предположения», я могу искренне заблуждаться.

Если Мортон планировал вторжение, то ему совершенно не нужно было оживлённое движение лордов и рыцарей с их эскортами по стране, и их массовый сбор в одном месте, где решения могли бы приниматься мгновенно, и где внешняя угроза сплотила бы совершенно разных людей. Смена династии предполагает тщательную подготовку. Подготовки не требует только стихийный бунт, перерастающий в массовую истерию, и, поэтому, обречённый на печальный финал. Бунта в обстановке начала лета 1483 года не предполагалось, не было искры.

Что руководило Гастингсом? Никто не знает. Викторианское мнение, что честный соратник умершего короля поднял знамёна ради сыновей друга, критики не выдерживает. Напоминаю, что вовсю готовилась коронация старшего принца, и его дядюшка уже собрал столько присяг в верности племяннику, сколько успел, и готовил публичную церемонию опубликования этих присяг. Меня также не вполне устраивает версия, что Гастингс обиделся на Глостера, заметив, что тот больше опирается на Бэкингема и Говарда, чем на него. Глостер собирался короновать племянника. Какая разница, с кем он дружил больше? Новое правительство формировал бы королевский совет, в который входил Гастингс. Возможно, Гастингс испугался, что к коронации, или чуть позже, в Англию вернётся Дорсет, с которым он был в смертельных контрах? Вряд ли. С Дорсетом они тузили друг друга годами, и при несовершеннолетнем короле совет вполне мог ограничивать самоуправство Вудвиллов.

История с незавизированными обращениями к членам будущего парламента намекает, что Гастингс увяз в планах Мортона. Нападение же на Глостера могло быть панической реакцией на известие об Уильяме Кэтсби. О чём-то ведь они с Глостером за обедом беседовали. Ричард вполне мог обронить пару слов об этом персонаже, тем более, что к тому моменту Кэтсби уже дослужился до того, что заседал в том же королевском совете, что и его бывший работодатель Гастингс.

Ричард Глостер — злодейский, но симпатичный

Было уместно для Ричарда обронить в болтовне за обедом, что-де, кстати, с твоим бывшим служащим пообщался… И посмотреть, что из этого получится. Потому что, при всей моей любви к Ричарду Глостеру, наивным типом я его не считаю. Не в те времена он рос, чтобы сохранить наивность. Как минимум, после захвата ланкастерианцами Ладлоу, иллюзии о человечестве у него должны были рассеяться. Хотя идеалы, пожалуй, остались. Так вот, вместе с Глостером, в зал королевского совета пришли Джон Говард и его сын Томас. То есть, какой-то пакости наш любимый герцог всё-таки от Гастингса ожидал.

Второе же письмо, полагаю, было инвестицией в будущее. Более чем вероятно, что герцог Глостер получил от Кэтсби доказательства, что планируется вторжение. Потому что уже летом 1483 года, Франциск Бретонский пообещал дать Генри Ричмонду в аренду 5 кораблей и 320 членов команды для этих кораблей, а также занять 10000 крон наличными. Вторжение планировалось на позднее лето 1483 года. То есть, планировать всю операцию стали гораздо раньше. По-видимому, действительно сразу после смерти Эдварда IV, как и считал Хаттон.

Почему в первом письме, содержание которого немедленно стало известным в Лондоне, Ричард прямо говорит, что королева и её родственники собираются уничтожить его и герцога Бэкингема? Думаю, причин было несколько. Во-первых, королева Элизабет Вудвилл, заслуженно или нет, была широко непопулярна. То есть, лондонце подготовили к тому, что любые действия Ричарда Глостера, героя шотландской войны, патриота, отказавшегося от французского золота, и брата покойного короля, будут направлены против злодеев. Во-вторых, в тот момент Ричарду было важно, чтобы королева продолжала оставаться именно там, где она находилась, и где была в безопасности. Потому что Ричард не мог не предвидеть следующего шага заговорщиков — попытки завладеть детьми короля Эдварда. И, возможно, отделить зерна от плевел — именно после провала заговора Гастингса, маркиз Дорсет сбежал в Бретань, а епископ Лайонелл Вудвилл вернулся из Вестминстера в свою епархию.

Младший Принц Отправляется В Тауэр

16 июня 1483 года был тем днём, когда королевский совет, собравшийся в Тауэре, принял решение о том, что младший сын покойного Эдварда IV должен быть переведён из Вестминстера в Тауэр. Обстановку в совете хронисты описывают, как «нервную». Обычно эту нервность списывают на недавний арест нескольких членов совета, последовавших за нападением Гастингса на Лорда Протектора. Тем не менее, более логично другое объяснение.

Дело в том, что Гастингса просто не могли не допросить после ареста. Более чем вероятно, как такового суда над этим пэром не было — его осудил трибунал, и это не было нарушением закона в целом. Суд коннетабля имел право выносить решения, не заслушивая свидетельские показания — по распоряжению Эдварда IV. Аннетт Карсон подробно о функциях этого суда писала, и я тезисы её книги подробно излагала, так что не буду повторяться. Как и не буду снова излагать аргументы в пользу того, что Гастингс был казнён только 20 июня, но никак не 13 июня.

Как ни странно, я нигде не встречала даже предположений о том, что Гастингса с прислугой (у него была прислуга в Тауэре, потому что сохранились записи о содержании этой прислуги) не могли оставить под замком, не задав ни одного вопроса. Все так сосредоточились на установлении даты, что даже Карсон, упомянув о суде коннетабля, не обмолвилась ни словом о том, что если был суд, то было и следствие. И то, что свидетелей суд коннетабля не заслушивал, не означает, что свидетелей не допрашивали в ходе следствия. Скорее всего, дело в том, что никаких документов о тех событиях не сохранилось. Поработала ли в этом случае жаровня Полидора Виргила, я не знаю, но фактом остаётся, что практически вся документация периода правления Ричарда III, как и документация жизненного пути герцога Ричарда Глостера, куда-то исчезли.

Серьёзные историки, как мы знаем, базируются в своих версиях на известных фактах. Я не серьёзный историк, но думаю, что один из фактов, подтверждающих опасения Ричарда за жизнь его племянников и племянниц, мы знаем. А именно — тот факт, что «войска Ричарда Глостера окружили подступы к убежищу в Вестминстере». Конечно, очень хотелось бы знать, о каких войсках идёт речь. Как известно, герцог вступил в Лондон всего лишь со своим эскортом. То есть, есть 300 человек. Он мог также воспользоваться эскортом своей матери, леди Сесилии, у которой он жил, пока в Лондон не приехала леди Анна. Вряд ли он в то время обратился к помощи милорда Бэкингема, потому что хроники говорят, что «железная цепь» окружающая Аббатство, и состоящая из людей Джона и Томаса Говардов, Бэкингема, епископа Расселла и архиепископа Бурше, была сформирована только к 16 июня. К слову сказать, 14 июня практически вся приватная армия лорда Гастингса принесла присягу Бэкингему, так что большая часть этой «железной цепи» могла состоять из них.

Мало этого, для эскорта младшего принца из Вестминстера в Тауэр, Говарды наняли восемь ботов, нагрузив их под завязку солдатами, то есть было решено перевезти его по воде, где контролировать пространство гораздо легче, чем на суше, где узенькие улочки давали много возможностей для засады.

Если представить себе, о каких предосторожностях и о каком количестве людей мы говорим, то само предположение, что всё это было устроено только для давления на бедняжку Элизабет Вудвилл, выглядит просто комично. И мы представляем себе, как недалеко от Вестминстера находится Тауэр, не так ли? Это всего около 3,5 миль. Вот на охрану от возможного нападения всё это очень похоже.

На мой взгляд, что всё указывает именно на то, что Ричард Шрюсбери, младший принц, был перевезён в королевские апартаменты Тауэра именно ради его безопасности. Кстати, охранять Элизабет Вудвилл и её дочерей остался, как минимум, эскорт Ричарда. Во всяком случае, Вестминстерское убежище охранялось до тех пор, пока Элизабет с девочками его не покинула. И, как показали события, охранялось хорошо и не напрасно.

Далее, как утверждают Кроулендские хроники, Элизабет Вудвилл отправила своего младшенького с этим эскортом с готовностью, или “graciously assented”[12] с идеей о том, что юному Ричарду в Тауэре будет лучше.

И не могу не упомянуть мучающий меня вопрос о Большой Королевской Печати. Известно, что Элизабет Вудвилл её передал Томас де Ротерем, епископ Рочестера и Линкольна и архиепископ Йоркский. И известно, что она передала печать затем архиепископу Бурше. Учитывая, что Ротерем был арестован до середины июля, как один из участников заговора Гастингса, не говорит ли это о том, что Элизабет Вудвилл не приняла печать, а потребовала её, как только оказалась в Вестминстере? И не передала ли она эту печать архиепископу именно вместе с принцем, когда это стало безопасно? Всё зависит от того, когда печать снова стали использовать для визирования документов, а этой даты я, во всяком случае, не знаю. В любом случае, печать не попала в неправильные руки, где могла использоваться для визирования абсолютно любых распоряжений в тот момент, когда ситуация была наиболее хаотичной.

Говорит ли это о том, что Элизабет Вудвилл укрылась в Вестминстере по совету Ричарда Глостера? Не знаю. Ричард отправлял с севера два письма в связи со смертью брата-короля. Одно — в королевский совет, и другое — лично королеве. Если принять за прецедент его письма, которые он отправлял из Лондона на север, то письмо королевскому совету было написано для оповещения широких масс, что ситуация под контролем, и скоро он прибудет в Лондон лично, чтобы поддержать закон и порядок. Второе же, содержащее соболезнования королеве, могло быть передано с посыльным, привёзшим и вторую, нарративную часть послания — совет укрыться от греха подальше. Пусть герцог Глостер и королева Элизабет Вудвилл не были друзьями и вообще мало пересекались, оба они всю свою жизнь жили в турбулентные и опасные времена, и были вполне в состоянии оценить степень риска. Даже в ситуации, когда обе стороны ещё не знали, в какую сторону крутанётся Колесо Фортуны.

После 16 июня, принцев видели играющими в саду Тауэра до второй недели июля. После этого они просто исчезли. Что интересно, Ричард Глостер именно в тот же день, 16 июня, распорядился доставить в Лондон и поместить под опеку леди Анны ещё одного своего племянника — восьмилетнего Эдварда, сына Джорджа Кларенса. Потому что после бегства Дорсета, официального опекуна мальчика, за границу, тот оказался в очень уязвимой ситуации и нуждался в защите.

Что касается Мортона, то этот интриган временно оказался не у дел — его около 14 или 15 июня отправили в Брекнок Кастл.

Когда колесо фортуны поворачивается

Как и следовало ожидать, ситуация в Лондоне начала быстро накаляться около 20 июня.

Во-первых, именно в этот день был казнён Гастингс — по обвинению в государственной измене. Во-вторых и в-главных, на носу была назначенная на 22 июня коронация Эдварда V, которую никто не отменял.

Мало того, что в столице скопилось большое количество прибывших на коронацию сэров и пэров с их эскортами, подтянулись и те, кто должен был участвовать в заседании парламента 25 июня.

Ричарду Глостеру пришлось снять траур, и начать всерьёз развлекать собравшуюся в столице, жадную до признания собственной важности политическую элиту королевства, само существование которого от этой элиты зависело. Мэру же Лондона пришлось повсюду расставить стражу, потому что наличие в городе такого количества вооружённых людей было чревато серьёзными неприятностями.

Разумеется, откровения Стиллингтона в королевском совете, подтверждённые свидетельскими показаниями, уже успели разойтись по городам и весям, хотя и, на тот момент, определённо только среди «своих» — тех, кто непосредственно имел друзей в королевском совете, и тех, кому эти люди сочли возможным доверить такую опасную тайну.

А разговоры о незаконнорожденности наследника престола были именно опасны. Потенциально, они являлись государственной изменой. Но, несомненно, не для элиты, потому что было зафиксировано, что Лорд Протектор обсуждал 21 июня откровения епископа с некоторыми персонами. Табу или нет, но факт незаконности брака Эдварда IV и Элизабет Вудвилл был слишком шокирующим, чтобы сделать вид, что ничего не случилось.

Доктор Ральф Шоу проповедует против легитимации детей Эдварда IV. St Paul's Cross, 1483

Как известно, скандал разразился утром 22 июня, когда несколько проповедников объявили изумлённым лондонцам, что те собираются короновать бастарда. Обычно говорят только о проповеди д-ра Ральфа Шоу (или Ша), но, на самом деле, этих проповедей было несколько, и они были произнесены одновременно, словно проповедники получили откуда-то приказ.

И снова всё указывает на авторитет, который мог проповедникам приказать огласить скандальную новость — на того, кто был выше их по иерархии. На епископа Мортона. Почему не на герцога Глостера или, как минимум, на герцога Бэкингема? Просто потому, что ни герцог, ни король, ни кто-то иной, кроме папы, не имели права приказывать лицам духовным, им не подчиняющимся.

Да, епископ Мортон следовал в Брекнок Кастл, но было бы наивно предполагать, что у него не было эмиссаров в Лондоне, и что он не мог передать им приказ. Так же наивно было бы предполагать, что в тот период в Лондоне не было ланкастерианцев, и что они не были готовы сделать всё, чтобы устроить политический кризис.

И кризис действительно наступил. Когда герцог Бэкингем, на следующее утро, оправился в дом Гильдий, и произнёс там блистательную речь, длиной в полтора часа, о том, что предыдущий король был двоеженцем, о том, что его потомство является бастардами, и о том, что единственный разумный выход — это коронация Ричарда Глостера, почтенные олдермены ответили просто-напросто абсолютным молчанием. Как они могли отреагировать на речь, являющуюся, технически, государственной изменой? Бэкингем дал им время на размышление, и повторил свои доводы на следующий день, 24 июня.

Тот же Бэкингем отправился 25 июня на заседание парламента, в палату пэров, и поставил их перед фактом. «Решайте», — бросил он им напоследок. И они решили. Как решила и палата общин. На следующий день, 26 июня 1483 года, представители обеих палат отправились в дом леди Сесилии, чтобы просить Лорда Протектора короноваться. Именно там ожидал их Ричард Глостер. Почему не у себя дома? Потому, что в одной или нескольких речах или проповедях, Ричард Глостер был назван единственным законным сыном своего отца. Что ставило под вопрос честь его матери, естественно. В том, что петиционерам пришлось идти ждать ответ в дом леди Сесилии, был ответ Ричарда Глостера на подобные заявления.

К этому моменту, Ричард Глостер, просидевший с 22 по 25 июня у себя на Кросби Плейс, очевидно, пришёл в себя и начал действовать. Скорее всего, внезапное выступление проповедников перед лондонцами стало для него не меньшим шоком, чем для горожан, хоть и по другому поводу. Тем не менее, надо было брать ход событий под контроль, а не плестись у них на поводу.

Поговаривают, что петиция Бэкингема парламенту была, по стилю, типична для Ричарда, но не для Бэкингема. Бэкингем был типичным полулистом. Проще говоря, он бил по эмоциям толпы. Ричарду были нужны для серьёзных решений моральные основания. Петиция, текст которой не сохранился, но которая была включена в текст “Titilus Regius” в 1484 году, была морализаторской. Собственно, там больше говорилось о беззакониях и аморальности времён правления Эдварда IV, нежели о том, что брак покойного короля был недействительным. Похоже, Ричард Глостер уже принял решение.

Не то, чтобы у него был выбор. Единственным человеком, который (потенциально) стоял в линии наследования короны впереди него, был сын Джорджа Плантагенета, герцога Кларенса. Потому что Кларенса было возможно реабилитировать посмертно, и восстановить мальчика в его правах наследника.

К сожалению, времени на это не было, и сыну Кларенса было всего восемь лет. То есть, снова всё упиралось в несовершеннолетнее дитя на троне, и, как следствие, в безжалостную околотронную грызню, которой Англия не выдержала бы. Ведь сын Кларенса, после реабилитации отца, унаследовал бы не только право престолонаследия от Йорков. Здесь со сложностями можно бы было справиться при помощи сильного Лорда Протектора.

Проблема была в праве Кларенса (и его сына) унаследовать престол от Ланкастеров, по воле Маргарет Анжуйской и её коронованного супруга. Допустим, наличие этого права было известно только очень узкому кругу людей, но этого было вполне достаточно для новой вспышки враждебности между сторонниками Йорков и Ланкастеров. Пока Йорки были сильны и правили, ланкастерианцы сидели тихо, но они никуда не делись.

Сядь на трон мальчишка с правами престолонаследия от обеих сторон, ланкастерианцы завалили бы его требованиями, с которыми правительство просто не справилось бы. А если учесть количество приватных армий, которые имел каждый аристократ, и прибавить к этому вооружённые отряды гвардий, которые имел каждый землевладелец, ситуация вполне могла бы снова перерасти в очередной всплеск Войны Роз. Вот в той обстановке, в той усталости и безнадёжности, Мортон мог планировать проведение Генри Ричмонда в короли.

Впоследствии, историки с анти-рикардианским уклоном отказались признать легитимность парламентской петиции Лорду Протектору. Не потому, что считали её самовольной попыткой группы сторонников Ричарда Глостера, нет. Они вцепились в то, что парламент был собран от лица короля Эдварда V. А если петиция признавала, что Эдвард V не мог быть королём, то у него не было права и собирать парламент. То есть, весь парламент 1483 года таковым, технически, не являлся, а значит — не имел права принимать решения и обращаться с петициями.

Наверное, так оно и есть. Только вот в июне 1483 года, представителей английского простонародья, священнослужителей и дворянства больше занимал тот неоспоримый факт, что в системе управления, заточенной под монархию, должен быть монарх. Причём, желательно, монарх взрослый, и независимый.

Лорд Протектор развлекается

Если мы с Хаттоном правы, и план Мортона сделать королём Ричмонда выкристаллизовался сразу после смерти короля Эдварда IV (а мог и раньше, потому что Эдвард начал сильно болеть уже в 1482 году), то герцог Ричард Глостер был обречён Мортоном на смерть. Для этого всего-то нужно было спровоцировать Вудвиллов.

Энтони Вудвилл 2-й граф Риверс, слева. Рядом английский первопечатник Уильям Кэкстон

Но получилось так, что этот план рухнул, хотя, в теории, 2000 человек в подчинении Энтони Вудвилла, имеющего право перемещать наследного принца по своему разумению, могли мокрого места не оставить от эскорта Глостера, да и от самого Глостера. Ведь похоже на то, что тот совершенно не ожидал никакого подвоха, встречаясь с Энтони и Греем в Нортхемптоне. Для Ричарда Глостера, это была встреча товарищей по оружию, тем более, что с Греем они совсем недавно участвовали в шотландском походе.

Насколько с энтузиазмом выполнял план сестры и её советников Энтони Вудвилл, можно строить различные предположения. Как и о том, какими такими особенностями обладал Ричард Грей, если его влияние на наследного принца считалось неблагоприятным, и вообще его старались держать подальше и от двора, и от Ладлоу, занимая на стороне всевозможными поручениями.

У меня сложилось отчётливое впечатление, что в Энтони был какой-то надлом, который довольно давно гнал его в опасные ситуации, и который только усилился от того, что он оказался запертым с наследником престола в Ладлоу. Достаточно вспомнить, как он бился на развлекательном, в общем-то, турнире с Бургундским Бастардом — насмерть, до самого вмешательства короля, остановившего турнир.

Понимаете, и Энтони Вудвилл, и Ричард Грей были опытными военными. Какова вероятность того, что совершенно внезапное для них присоединение к застолью герцога Бэкингема, не насторожила их до такой степени, что они спокойно надрались до беспамятства, а потом обнаружили себя под арестом?

Допустим, ты, в опасный момент вакуума власти, планируешь привести в засаду человека (тоже опытного военного), и затем ударить с двух сторон, чтобы наверняка его убить. И вдруг, к ночи, в гости к этому человеку вдруг сваливается целый герцог, о котором в придворных кругах не часто слышали, со своим эскортом. Ну ведь трудно допустить, что внезапный гость прибыл просто от скуки, чтобы выпить в компании, не так ли? Очень странный момент.

Впрочем, апатичное поведение графа Риверса в заключении, стихи о желании умереть, его власяница, желание быть похороненным рядом с Ричардом Греем — всё это не менее странно.

В этом, полагаю, была причина неудачи первого плана Мортона — человеческий фактор. Епископ не мог знать, до какой степени подавлен граф Риверс, и не мог предположить, что в игру активно вступит живущий бирюком герцог Бэкингем. Мортон мог быть искусным интриганом и гением, но в большой семье английской аристократии, тесно связанной браками, родством, службой друг другу, он был аутсайдером.

Невольно приходит в голову, что не потому ли он выбрал в качестве своего короля другого аутсайдера — Генри Ричмонда? Человека, волей судьбы оказавшегося в стороне от осознания взаимозависимости на каждом шагу, которые усложняли практическое решение задач большого масштаба.

Вторую попытку Мортон, скорее всего, предпринял, дав отмашку Стиллингтону выдать тайну первого брака Эдварда IV. Я всегда защищала Стиллингтона на основании того, что он лично от подобного разоблачения решительно ничего не выиграл. Что его погнало сделать заявление всего лишь чувство долга. Тем не менее, это чувство долга молчало достаточно долго, всё царствование Эдварда.

Но, возможно, оно и не молчало. Как минимум, ответственный епископ, имеющий доказательства того, что объявленный престолонаследник является незаконнорожденным, должен был поделиться сомнениями и опасениями с коллегами. Не в этом ли причина того, что первую присягу наследнику почти никто из духовных лордов королевства не подписал? Я бы хотела, впрочем, увидеть документ, из которого ясно видно, кто именно ту присягу подписал.

В любом случае, та маленькая деталь, что заявление Стиллингтона было подкреплено свидетельскими показаниями и выводами специалистов, говорит о том, что его сделали не за одну ночь, и даже не за один месяц. Свидетели-то были от Лондона далековато. Их надо было найти, допросить, составить протоколы, отдать протоколы для заключения специалистам, дать этим специалистам время их обсудить. Допустим, через церковные записи, перемещения свидетелей было проследить легче, чем если бы их разыскивали методом тыка. Тем не менее, всё это требовало времени.

Не говорит ли это о том, что к моменту смерти короля Эдварда, у Стиллингтона уже было на руках всё необходимое для заявления?

Расколов королевский совет накануне 13 июня, Мортон, очевидно, подготавливал почву для вторжения Ричмонда. То есть, на тот момент — для прибытия. План, базирующийся на участии английского флота, под командованием Эдварда Вудвилла, потерпел крах в мае, но Франциск Бретонский уже согласился дать англичанам-ланкастерианцам, число которых в Бретани слишком увеличилось для того, чтобы быть для него комфортным, корабли в аренду. Бунт, очевидно, предполагался довольно обширный, базирующийся на использовании самой большой в королевстве личной армии Гастингса.

Скорее всего, ликвидация Глостера и Бэкингема были частью этого плана. На тот момент, Бэкингем имел слишком много фактической власти, чтобы его проигнорировать (15 мая он получил следующие должности: Chamberlain of England; Justiciar (Chief Justice) and Chamberlain of North and South Wales and able to appoint the sheriffs, eschaetors and all other officers of the Principality; Constable of all royal castles in Wales, the Welsh Marches and the counties of Shropshire, Herefordshire, Somerset, Dorset and Wiltshire; Commission of Array for Wales, Shropshire, Herefordshire, Somerset, Dorset and Wiltshire[13]), и был слишком в стороне от Мортона и Гастингса, чтобы попытаться с ним договориться.

Более того, Buckinghams Retinue Re-enactment Group утверждает, что сын Глостера был помолвлен со старшей дочерью Бэкингема, Элизабет Стаффорд. Очевидно, речь идёт о сыне Ричарда Глостера от Анны Невилл, потому что Элизабет к 1483 году было всего 4 года.

В общем, в июне 1483 года, для Мортона оба герцога были, однозначно, врагами, и помехой его планам. Чего Мортон, в очередной раз, знать не мог, так это роли Уильяма Кэтсби в орбите Гастингса. Он не мог знать, что его далеко идущие планы станут известны Лорду Протектору, и тот предпримет свои меры. Суда по всему, отчаянная выходка Гастингса стала для него громом среди ясного неба.

Что касается Глостера, то если предположить, что он узнал о широте заговора от Кэтсби, который изначально был его человеком, помещённым к Гастингсу, то известные нам от Мора замечания о скороспелой клубничке, созревшей, по слухам, в парниках епископа, имеют смысл. Как имеет смысл и приглашение Гастингса на обед. Лорд Протектор играл с заговорщиками, как кот с мышами.

Герцог Бэкингем вступает на опасный путь

А сейчас мы, наконец, приближаемся к самому запутанному моменту лета 1483 года, когда герцог Бэкингем превратился из союзника Ричарда Глостера в его врага. Версий, как я уже писала, несколько.

Одна говорит о том, что герцог смертельно оскорбился, недополучив какие-то спорные земли де Бохуна, на которые претендовал.

Другая — что он обиделся, поняв, что в ближний круг Ричарда III будут входить несколько другие люди, чем он предполагал. Герцог Бэкингем мог близко общаться с герцогом Глостером (в конце концов, они успели, в этом качестве, обручить детей — то есть, по канонам того времени, поженить), но король Ричард III явно больше опирался на своего ещё более старого друга, Джона Говарда. Который, к слову сказать, эффективно служил дому Йорков вообще, и предыдущему королю, Эдварду IV, отношения с которым у Бэкингема не сложились, в частности.

И, наконец, многие викторианские историки намекали, что Бэкингем не простил Ричарду убийства племянников. И решил отдать свою лояльность Генри Ричмонду, посчитав, что тот будет лучшим королём. В середине 1800-х годов появилось мнение, что Бэкингем сам начал примерять на себя корону, поддавшись соблазняющим речам Мортона.

Для начала, есть смысл пройтись просто по хронологии.

28 июня 1483 года, Бэкингем получил титул Great Chamberlain of England, и сыграл свою церемониальную роль на коронации Ричарда 6 июля. Ричард признал права герцога на спорные земли де Бохуна 13 июля. Грант требовал, разумеется, утверждения парламентом. 15 июля, Бэкингем получил титулы и должности Lord High Constable of England и Receiver-General of the Duchy of Cornwall.

Слухи о том, что сыновья короля Эдварда исчезли из Тауэра, начали распространяться около 13 июля, практически накануне отъезда Ричард III в королевский прогресс (в поездку по стране). Известно, что Бэкингем не был в сопровождении короля 22 июля. Но вот где он был?

Чаще всего, историки пишут, что Бэкингем был в Лондоне, подготавливая подответственные ему департаменты к своему многомесячному отсутствию. Всю страну объехать — не кот чихнул, а ход дел во Франции, чей король замедленно помирал уже с год, подразумевал, что может сложиться ситуация, требующая немедленных действий. Проблема с этим утверждением в том, что оно логично, но никак не подтверждено. Хотя, по идее, бурная деятельность раздающего приказания Верховного Коннетабля королевства должна была оставить следы в лондонских летописях. Но по другим слухам, собранным Buckinghams Retinue Re-enactment Group, Бэкингем в тот момент находился у себя в Брекнок Кастл, куда уже должен был прибыть епископ Мортон, отправленный из Лондона в 20-х числах июня.

Единственное, в чём можно не сомневаться — это присутствие Бэкингема в Глостере 2 августа, и в том, что герцог уехал в Брекнок Кастл уже на следующий день. По слухам, после шумной ссоры с королём, о содержании которой никто не может ничего сказать.

Что касается дел короля Ричарда, то он, сразу после коронационного банкета, уехал с Анной в Гринвичский дворец, и оттуда — в Виндзор. Около 7 июля, он оповестил о своей коронации коллег на континенте, и назначил своими лейтенантами (наместниками) в Уэльсе, Восточной Англии и на севере — Бэкингема, Норфолка и Нортумберленда.

Интересен тот момент, что 13 июля, когда Ричард дал Бэкингему грант на спорные земли де Бохуна, он сделал Джона Говарда Верховным Адмиралом Англии, Ирландии и Аквитании, отдал ему годовые доходы с 23 королевских земельных владений, и подарил около 100 поместий, ранее принадлежавших Энтони Вудвиллу. Мог ли на такую щедрость обидеться Бэкингем, с его чувством собственной важности?

Мог. Собственно, обидеться он мог уже несколько раньше, 28 июня, когда Говарду был дан титул герцога Норфолка. Да, Джон Говард был королевской крови, и по линии отца (от второго сына короля Джона, Ричарда Корнуольского), и по линии матери (от старшего сына короля Эдварда I), но сам «старина Джок» был произведён в рыцари всего-то 29 марта 1461 года, после битвы при Таутоне. То есть, с точки зрения Бэкингема, новый герцог Норфолка был просто-напросто выскочкой.

Отрицать, что Говард был принцем крови, формально было невозможно, потому что он им был. Но тем сильнее могло стать субъективное чувство совершившейся несправедливости. На самом деле, тема о титуле Норфолков — штука довольно вязкая.

Как видите, возможная болевая точка для Бэкингема могла быть в том, что Говард именно унаследовал титул, то есть, как бы поднялся по иерархии в один ряд с самим Бэкингемом. Давайте посмотрим, что там было с герцогскими титулами на 1483 год.

Последним носителем титула герцога Корнуолльского, в интересующий нас период, был Ричард Плантагенет, отец королей Эдварда IV и Ричарда III. На 1483 год этот титул отсутствовал.

Последним герцогом Ланкастером был Генри V — ещё один минус на 1483.

Последним, на тот период, герцогом Кларенсом был Джордж Плантагенет, брат Ричарда. Сын Джорджа не унаследовал титул, так как Джордж был объявлен государственным преступником. Ещё один минус.

С титулом герцога Йорка интереснее. Им был тот же Ричард Плантагенет, и после его смерти, титул перешел сначала к Эдварду, а затем — к сыну Эдварда, Ричарду Шрюсбери. Но так как мальчик был технически незаконнорожденным, титул на 1483 год был свободен.

Когда Ричард Глостер стал королём, его титул вошёл в имущество короны.

Герцоги Норфолки по линии Мовбреев закончились естественным путём, и Ричард Шрюсбери был, через брак с Анной Мовбрей, который никогда не вступил в силу из-за малолетства супругов, просто назначен отцом на этот титул. Технически, было необходимо создать титул заново, чтобы парнишка стал законным герцогом, но это не было возможно, потому что титул должен был перейти к старшему живущему родственнику — к Джону Говарду, внуку первого герцога. Король Эдвард обошёл нюансы своим приказом.

Титул герцога Бедфорда принадлежал третьему сыну короля Эдварда, Джорджу, который умер в 1479 году. На 1483 год, титул был свободен.

Свободен был и титул герцога Экзетера, после смерти Холланда во время возвращения из французского похода.

Титул герцога Сомерсета принадлежал семье Бьюфортов, и закончился, соответственно, со смертью Генри Бьюфорта в 1464 году, или со смертью его брата Эдмунда в 1471 — если смотреть со стороны ланкастерианцев.

Титул герцогов Бэкингема принадлежал семье Стаффордов с 1444 года. Нашему герцогу Бэкингему было чем чваниться. По сути, до признания Говарда наследником герцогского титула Норфолков, на 1483 год он был единственным герцогом в Англии, не считая самого Глостера.

Мелочи? Для нас — возможно. Хотя… Популярность бытовых выражений «из грязи в князи» и «человек не нашего круга» говорит о том, что люди до сих пор чувствуют свои границы нарушенными, если кто-то со стороны поднимается на их или более высокий уровень. Никакое понимание, что этот человек мог вполне заслужить новый статус, не спасает от досады и раздражения. А уж если даже приблизительно попытаться представить эмоции такого человека, как Бэкингем, по поводу взлёта Говарда, то можно достаточно обоснованно предположить, что герцог был на взводе.

К кому он, не имеющий близких друзей, мог пойти со своей обидой, если учесть, что решения короля обсуждать было не принято, а Говард был достаточно уважаем и популярен? У него была тётушка, леди Маргарет Бьюфорт. Если сразу после 28 июня он пошёл плакаться в плечо этой святой женщины, то вряд ли их встреча осталась единственной. И случайно ли слухи об убийстве принцев стали распространяться по Лондону практически в тот же день, когда Джон Говард получил огромные гранты от короля Ричарда.

Сплетник Манчини писал: “I have seen many men burst forth into tears and lamentations when mention was made of him (Edward V) after his removal from men’s sight, and already there was a suspicion that he had been done away with. Whether, however, he has been done away with and by what manner of death, so far I have not at all discovered”[14]. Мы знаем, что Манчини не имел источников при дворе, и не говорил на английском. И его круг общения в Англии был чрезвычайно ограничен. То есть, если бы даже он ходил в английские пабы, и видел «многих людей», по какой-то причине плачущих, понять тему разговора у него не было шансов. То есть, Манчини, невольно, оставил в своих записях ценное свидетельство того, что существовали попытки создать так называемое «общественное мнение» относительно плачевной судьбы сыновей покойного короля, и что там и сям тайные агенты чьей-то воли рассказывали жалостные истории об убийстве принцев. Но чьей воли?

Источником Манчини был доктор Джон Арджентайн, который позднее был физиатром наследника престола при Генри VII. При Эдварде IV, он был одним из придворных врачей, и позднее стал личным врачом его наследника — Эдварда. Судя по всему, он говорил с Манчини около 13 июля, потому что именно 13 июля 1483 года Манчини покинул Англию.

Джон Арджентайн хорошо знал личного физиатра леди Маргарет Бьюфорт, валлийца Льюиса Карлеона, они оба разделяли страсть к алхимии. Как разделяли её и сама леди Маргарет, и даже епископ Мортон. Это вовсе не говорит об алхимическом заговоре, это просто констатирует факт, что любое поколение имеет свои must. В наши дни, интеллигентный человек должен знать, хотя бы в общих чертах, о Джойсе, Мураками и Эко. В конце пятнадцатого века — об алхимии. Осведомлённость — как сертификат принадлежности к одному интеллектуальному кругу. Расширение сознания, попытку понять функционирование вселенной. А у леди Маргарет был в распоряжении человек, способный грамотно распустить по Лондону любой слух — Реджинальд Брэй.

Проще говоря, я считаю, что реплика Арджентайна Манчини раскрывает нам, насколько масштабными были попытки высечь ту искру, которая могла воспламенить лондонцев.

Но вернёмся к Бэкингему. Он стал тем летом владельцем самой большой личной армии, после того, как «унаследовал» армию Гастингса. Он был силой. Это, несомненно, давало ему чувство собственной важности. Важен он был и для заговорщиков, собирающихся посадить на трон Ричмонда — по той же причине. Заговорщикам было важно отколоть Бэкингема от короля Ричарда. Судя по всему, добрая тётушка леди Маргарет, накрутила племянничка слухом о смерти принцев. Возможно, он почувствовал себя оскорблённым потому, что именно он громче всех настаивал на помещение принца Эдварда и его брата в Тауэр, искренне считая, что поступает правильно и по канону. Возможно, он был оскорблён, что его не проинформировали о плане избавиться от принцев. В конце концов, те формально были на его ответственности.

Я думаю, что Бэкингем 3 августа 1483 года поссорился с королём Ричардом именно потому, что потребовал ответа — и не получил его. Причём, сам Ричард большого значения ссоре не придал, он продолжал рутинно нагружать уехавшего Бэкингема всякими государственными делами. Ведь герцог был вспыльчив, это все знали. Подумаешь, вспылил ещё раз. За делами в Брэкнок Кастл, как мы знаем, кто-то, по поручению Ричарда присматривал. Вряд ли Ричард недооценивал Мортона. Вполне возможно, что эпизод закончился бы ничем, если бы по дороге Бэкингем не встретился бы снова с тётушкой, которая именно в этот момент отправилась паломничать в Вустер, и — совершенно случайно! — столкнулась по дороге с племянником.

Странное паломничество Леди Маргарет

О чём беседовала со своим племянником леди Маргарет до встречи на дороге, никто, естественно, не знает. Тем не менее, кое-что эта умная женщина поняла тогда неправильно. Или сам Бэкингем, вольно или невольно ввёл её в заблуждение. Во всяком случае, Маргарет Бьюфорт ещё до 26 июля отправила Реджинальда Брея в Бретань — с известием, что герцог будет поддерживать дело возвращения дома Ланкастеров на престол. Тем не менее, подобного намерения у Бэкингема не было, он просто жаловался и возмущался.

Потому что, когда Ричард III, находящийся в тот момент в гостях у Ловелла, получил известие о заговоре, имевшем цель похищения принцев из Тауэра и принцесс из Вестминстера, он получил также известие о том, что «некоторые заговорщики» предлагали герцогу участие в этом заговоре, и он отказался.

Оповестил ли он о готовящемся нападении на Тауэр и Вестминстер Ричарда? Возможно. Но ещё вероятнее, что эти планы были Ричарду уже известны. Если он действительно отправил племянников к Маргарет Бургундской в день своей коронации, у него были основания ожидать попыток в направлении детей Эдварда IV. Возможно — по результату допроса Гастингса. Если исходить из логического предположения, что Гастингса не могли не допросить.

Более того, очень вероятно, что об опасности похищения Ричард говорил и с Бэкингемом, и с Говардами. В конце концов, меры предосторожности, которые Ричард предпринял в отношении Вестминстера, практически предполагают участие в этих мерах Бэкингема. Хотя, именно отмашку о том, что колёса заговора начали вращаться, дал Несфилд, человек Говарда. Это случилось в период 26–29 июля 1483 года.

Что именно произошло в Лондоне, и кем были люди, арестованные за участие в заговоре — не известно. Известно, что герцог Норфолк сорвался из сопровождения короля в Лондон, где целую неделю заседал на каком-то таинственном суде, который проводился не где-нибудь, а в лондонском доме Йорков, в Кросби Плейс. Передвижения герцога Норфолка можно проследить по выплатам от тюрьмы при Бишопгейт до Кросби Плейс. К тому же, в архивах сохранился патент короля Ричарда, предписывающий Лорду Канцлеру, епископу Расселлу, выдать «персон, замешанных в определенном предприятии» для суда под председательством герцога Норфолка.

Но кого судили? Сведений нет. Можно только предположить, что подобная секретность объяснялась либо тем, что в заговор были вовлечены чрезвычайно высокопоставленные лица (вернее, их люди), с которыми радикально ссориться Ричард не собирался, либо тем, что известия об арестах не должны были вспугнуть других заговорщиков, которые были не в Лондоне, и выступление которых ожидалось.

Кроулендские Хроники утверждают, что нападение было совершено практически одновременно на Вестминстер и на Тауэр. Причём, в обоих случаях — двумя группами, одна из которых отвлекала внимание, когда другая полезла ломать двери в королевских апартаментах Тауэра и в убежище Вестминстера. Выглядит, как военная операция. Тем не менее, те же Хроники утверждают, что в Тауэре нападение заговорщиков отбили подмастерья, а в Вестминстере — монахи. Я не сомневаюсь в воинственности средневековых подмастерьев и монахов, но в данном случае, реалистичнее предположение, что действовали профессионалы, одетые подмастерьями и ремесленниками.

Где был в этот момент Бэкингем? Или в Лондоне, или в Брекноке. Или сначала в Лондоне, а потом в Брекноке, откуда отправился на рандеву с королём. Если пофантазировать, что Бэкингем сообщил Ричарду о попытке вовлечь его в заговор, и потребовал взамен неприкосновенности кого-то из участников, то таинственный суд под председательством Говарда — это предмет для ссоры. Но ещё более вероятно, что предметом для ссоры был сам факт, что суд проводил Говард, хотя Главным Коннетаблем королевства был Бэкингем. Именно он должен был возглавить Суд Коннетабля. Почему я думаю, что проводился именно Суд Коннетабля? Потому, что речь шла об изменнической деятельности, попадавшей под юрисдикцию именно этого суда, и потому, что только Суд Коннетабля мог действовать по упрощённой схеме — выносить приговоры без заслушивания показаний свидетелей. Очень удобно в условиях, когда важно избежать огласки.

Почему Ричард послал Говарда? Конечно, может быть, что Бэкингем, с точки зрения короля, был занят, в эти выпавшие из хроники передвижений дни, чем-то более важным. Но одинаково вероятно, что Ричард не намеревался запускать карательный механизм и использовать Суд Коннетабля для радикальных приговоров, и поэтому послал в Лондон умного и искушённого Говарда, а не вспыльчивого Бэкингема, для которого самого понятия компромисса и дипломатии не существовало.

Всё-таки, громкая ссора с королём была, скорее всего, монологом Бэкингема на повышенных тонах. Герцог мог поорать и по поводу исчезнувших принцев, и по поводу того, что Ричард нарушил правила, послав в Лондон Говарда. Во всяком случае, из оборота “on 2 August Buckingham was with the King at Gloucester and that the following day; some say after a furious row, he at once rode out along with the members of his retinue bound for Brecon”[15] можно сделать вывод, что герцог проорался и умчался. И что его поведение было настолько типичным для этого человека, что Ричард совершенно спокойно продолжал грузить его должностными делами.

Значит, толчок к повороту Бэкингем получил именно от леди Маргарет Бьюфорт, во время их вряд ли случайной дорожной встречи.

Что, собственно, понесло леди паломничествовать именно в Вустер? Епископом Вустера был Джон Алькок, который сопровождал короля Ричарда. В самом Вустере из святых был разве что св. Вульфстан. Вернее, он был в Great Malvern Priory. Святой, который тесно ассоциируется с Кнутом Великим, завоевавшим Англию как бы по праву, и женившимся на королеве с правом на трон. Любопытной особенностью приората была также его теснейшая связь с Вестминстерским Аббатством. Приорат был построен на земле, принадлежащей аббатству, и административные связи этих религиозных общин были активными.

Возможно ли, что леди Маргарет, потерпев неудачу в заговоре, имевшем целью заполучить детей Эдварда IV для использования в политических целях Ланкастеров, решила подобраться к Вестминстерскому убежищу с другой стороны, изнутри?

Почему бы и нет. Она могла вполне обоснованно считать, что сможет получить какой-то доступ к тщательно охраняемой Элизабет Вудвилл. Хотя бы для того, чтобы проверить, знает ли та, куда подевались её сыновья. Или для того, чтобы соблазнить возможностью альянса с заговорщиками, который поднял бы одну из её дочерей на трон.

Впрочем, я отношусь скептически к теории с альянсом. Собственно, всё упирается в личность Элизабет Вудвилл. Если забыть традиционную трактовку её характера, и посмотреть только на факты, то мы имеем дело с женщиной, никогда не имевшей никакой административной власти при муже-короле, который, к тому же, не был склонен прислушиваться к мнению окружающих. Элизабет Вудвилл никогда не выходила за рамки стандартной жизни жены при доминирующем, хитром, и довольно беспринципном муже.

К началу августа 1483 года, она потеряла из своего окружения тех, кто поднялся к власти на подоле её королевской мантии — братьев. Кто-то был в бегах, кто-то погиб, кто-то ушёл в тень и строил козни. Один из её сыновей от первого брака был казнён вместе её старшим братом, другой находился в бегах, и не факт, что леди Элизабет знала в тот момент, где он, и что с ним. Буквально неделю назад, в убежище, где её укрывали от передряг и опасностей, попытались вломиться силой. Какова вероятность того, что она, несомненно сильно напуганная и подавленная всем, свалившимся на её голову за каких-то четыре месяца, стала бы вести переговоры, которые были для неё смертельно опасными?

И для чего, собственно, такая женщина вообще была бы нужна заговорщикам? Её старшие дочери были уже совершеннолетними, и даже если леди Маргарет верила в победу дела Ланкастеров и своего сына, судьбу дочерей короля Эдварда решал бы новый король, но никак не их мать. Впрочем, судьбу несовершеннолетних дочерей — тоже. Подозреваю, что леди Маргарет хотела подобраться к леди Элизабет именно с целью узнать, где находятся принцы. Впрочем, она могла предполагать, что принцев тайком переместили в Вестминстер, не так ли?

Второй интересный момент, связанный с паломничеством в Вустер, был в том, что Вустерское Аббатство было теснейшим образом связано с Аббатством Флёри во Франции. Которое, в свою очередь, было теснейшим образом связано с Аббатством св. Эдмунда в Англии. А у Аббатства были свои, непростые отношения с Йорками.

Анна Саттон, в Essays Presented to Michael Hicks, рассказывает следующую историю. На службе дома Йорков (а именно — на службе Ричарда Йорка) состоял человек с незамысловатым именем Джон Смит. Он собрал себе изрядное состояние, и завещал его городу, имея целью ослабить абсолютную власть Аббатства над городскими делами. Естественно, Аббатство пустило в ход всё вышеупомянутое влияние, чтобы этого не допустить. Тяжба пришлась на период, когда королю Эдварду пришлось бежать из собственного королевства, а администрация Генри VI в целом, и сам король в частности, относились к Аббатству с великим пиететом.

Когда Эдвард вернулся и разобрался с более насущными делами, ему пришлось, в 1478 году, назначить в комиссию, разбирающую дело Аббатства против города, всех королевских судей. Там были и граф Риверс, и епископ Мортон, помимо прочих. Решение, как можно ожидать, было компромиссным. С одной стороны, были признаны старинные легальные права Аббатства, дающие ему власть над городом. С другой стороны, аббату было ясно дано понять, что он не имеет права действовать самовластно, и что любое несогласие между сторонами в подобных конфликтах, решается только и только юрисдикцией короны, но не волей аббата.

В частности, прагматичный Эдвард ввёл в практику проверки, на что именно идут собираемые аббатствами налоги. По идее, монастыри, аббатства и приораты, выполнявшие в Средние века в Англии функции своего рода «социального министерства», должны были, на эти деньги, обеспечить уход за старыми и недееспособными, обеспечить обучение детей, и стипендии особенно одарённым, а также поддерживать в должной чистоте городские улицы и канализации, дороги и мосты, а также оборонные сооружения, если таковые имелись. Духовные лорды сидели в парламенте и королевском совете именно по этим причинам.

В общем и целом, духовенство при Йорках стало терять абсолютные права на влияние и власть в государственных делах. Ланкастеры же у того поколения ассоциировались, по большей части, с Генри VI, для которого церковь была всегда права просто потому, что не могла быть неправой, и, по памяти родителей, с Генри V, который был чрезвычайно набожен, хотя история его помнит не за это.

Таким образом, именно церковь была благодатной почвой для подготовки платформы, которая могла обеспечить плавную смену династии на троне. Причём, не только в Англии, но и на континенте, и, особенно, в Ватикане. Не говоря о том, что именно через церковь было проще всего действовать и Мортону, который был в этой системе своим, и леди Маргарет Бьюфорт, которая, будучи женщиной, не имела доступа к административным рычагам. Леди Маргарет действовала именно в той сфере, которая была естественной для средневековой леди — через связи, не беря на себя прямую ответственность за происходящее.

И не будем забывать об ещё одном преимуществе, которое давали правильно налаженные и согласованные с церковью планы — свобода передвижения, подразумевающая возможность наладить корреспонденцию и обеспечить передачу средств.

Очень похоже на то, что в этих схемах леди Маргарет имела, после смерти Эдварда IV, только одну цель — возвращение к власти Ланкастеров, в лице своего сына. Остальные, немногие уцелевшие, родственники значения не имели. Она не колебалась ни в случае Веллеса, своего единоутробного брата, ни в случае Бэкингема, своего племянника. Веллес вообще не имел значения, не того профиля фигурой он был, но вот Бэкингем, осмелюсь предположить, недолго оставался бы в живых, даже если бы его выступление против Ричарда не закончилось полным разгромом.

О пользе хорошей памяти

Что говорит о том, что герцог Бэкингем никогда бы не выступил в пользу Генри Ричмонда? Во-первых, то, что однажды он уже отказался это сделать. И, во-вторых, его письмо Ричмонду.

Позади был август, ознаменованный быстрым подавлением несчастного выступления Джона Веллеса, которое даже восстанием-то назвать трудно. Как известно, его подавили силами, которые предоставил королю Ричарду его коннетабль замка Кайрфилли, Николас Спайсер. Интересно то, что 13 августа 1483 года, ещё до начала восстания, Джон, лорд Скроп из Болтона, получил опеку над землями этого самого Джона Веллеса, которого в акте передачи именуют “the king’s rebel”[16], то есть бунтовщик против королевской власти. Означает ли это, что Джон Веллес был вовлечён в Лондонский заговор, который потерпел неудачу в конце июля? Во всяком случае, днём, когда Ричард узнал о выступлении Веллеса, считается 17 августа, когда он и написал Спайсеру.

Обычно выступление Веллеса считается частью так называемого «восстания Бэкингема», и освещается более чем скупо. Даже в рикардианском сообществе, хотя казалось бы. Тем не менее, если обратиться к материалу о тех днях, собранному в книге “Richard III: A Study of Service”, by Rosemary Horrox, то не может не создаться впечатления, что вся эта череда заговоров и выступлений, начиная с Лондонского, была звеньями одного заговора — заговора, имевшего целью восстановить на троне линию Ланкастеров. Хотя, на лично мой взгляд, участники этих выступлений, за редким исключением, и понятия не имели о главной цели.

Розмари называет имена четырёх человек, которые были казнены в связи с Лондонским заговором: Роберт Руссе, лондонский судебный пристав; Уильям Дэви, продавец индульгенций; Джон Смит, стременной сэра Чейни; и Стивен Айрленд, ризничий в Тауэре.

Вернее, все историки, пишущие о периоде, называют эти имена. Потому что именно их называет Джон Стоу, написавший «Хроники Лондона». Я бы сказала, что проблема с этими Хрониками в том, что они писались уже в шестнадцатом веке, в 1598 году. Джон Эшдаун-Хилл нашел упоминание о некоем заговоре против короля Ричарда, имевшем схожую цель, в работах французского епископа Томаса Басина, который писал весной 1484 года. Но в этом источнике вообще не называется никаких имён, и непонятно, является ли заговор, о котором писал Басин, тем же заговором, о котором писал Стоу. Более того, Эшдаун-Хилл справедливо замечает, что письмо Ричарда канцлеру Расселлу может вообще не иметь никакого отношения к таинственному суду в Кросби Плейс, и к казни вышеупомянутых фигурантов. Прав Стоу или нет, называя их казнёнными за участие в Лондонском заговоре, никто, похоже, с точностью сказать не может, хотя автоматически считается, что это так.

На мой взгляд, вполне возможно следующее. Расселл разбирался с теми, кто был арестован непосредственно на месте преступления, около ворот резиденции принцев в Тауэре и принцесс в Вестминстере. Их и казнили вполне публично, на Тауэр Хилл. Причем, казнили не как государственных изменников, а просто как бунтовщиков — отрубили им головы.

Что касается Джона Говарда, то, в приватности Кросби Плейс, он мог проводить другой суд, который не был предназначен для огласки или громких скандалов с казнями. Нет, это не было дружеской посиделкой с похлопыванием по плечу и напутствием «иди, и больше не греши». Тот же Эшдаун-Хилл вытащил на свет Божий квитанцию от 10 августа, об оплате специального кресла для Говарда в Кросби Плейс. Видимо, это было что-то типа судейского кресла. Впрочем, пиво и эль туда тоже заказывали (есть квитанция об оплате поставок за 1 августа и за 5 августа).

Говард покинул Лондон 11 августа 1483 года, а 13 августа земли Джона Веллеса были сданы под опеку лорду Скропу. А 20 августа, один из будущих лидеров восстания Бэкингема, Жиль Дюбени, начал процесс перевода двух своих поместий в совместное владение с женой. Чтобы, случись что, избежать полной их конфискации. Этот Дюбени вообще имел похвальную привычку подстилать соломку на случай внезапного падения. Например, отправляясь с королём Эдвардом во французский поход, он создал траст для управления своими землями в Сомерсете и Дорсете. Что самое интересное, предосторожность Дюбени, говорящая о его вовлечённости в заговор, говорит о том, что в заговор была плотно вовлечена леди Маргарет Бьюфорт: Реджинальд Брей, перед отбытием в Бретань, консультировался о чём-то с Дюбени.

Что касается Бэкингема, то я абсолютно уверена в одном: если бы он был, хоть каким-то боком, причастен к Лондонскому заговору или восстанию Веллеса, Говард бы это раскопал. Но нет — 28 августа Бэкингем, «наш дражайший родич», получает патент короля на “oyer et terminer” (заседание и суд жюри присяжных) в Лондоне, Суррее, Сассексе, Кенте, Миддлсексе, Оксфордшире, Беркшире, Эссексе и Хердфоршире.

О том, что случилось между 28 августа и 22 сентября, лично у меня сведений нет. Известно, что 23 августа Бэкингем был в Брекноке. Отправился ли он в указанные графства проводить расследование и суд? Возможно. Потому что именно на эти графства он позже попытался опереться в своём восстании. И до суда, пожалуй, дело не дошло, потому что известие об этом где-нибудь было бы зарегистрировано. Впрочем, может и было, но пока этих сводок не нашли.

Присматривали ли за герцогом в этот момент? Наверняка. И это ничего не говорит о том, подозревали его, или доверяли ему. Просто таким был дух времени. Вполне оправданный, надо сказать, потому что от людей, наделённых большой властью, или имевших большую важность, зависела безопасность королевства. Пэры и послы наперегонки старались прикормить членов королевского окружения, короли имели осведомителей в окружении пэров, и пэры приглядывали друг за другом.

Во всяком случае, как только Лайонелл Вудвилл написал из одной из герцогских резиденций своё письмо аббату Хайда 22 сентября, на его личное имущество и владения был наложен арест. Уже 23 сентября. А племянник Джона Мортона, Роберт, был немедленно снят с поста Хранителя Списков. Что касается герцога Бэкингема, то 24 сентября 1483 года он отправил Генри Ричмонду в Бретань послание. Каюсь, мне казалось, что я где-то видела полный текст, но найти не могу. Вместо этого, привожу содержание. Бэкингем писал Ричмонду, что сначала люди из Кента нападут на Лондон, чтобы заставить короля срочно вернуться в столицу. Затем, одновременно восстанут западные графства, Вилтшир и Беркшир. В это время, Бэкингем со своими войсками перейдёт Северн, и встретится с Ричмондом в Девоне. Затем, соединив силы, они двинутся на Лондон.

Нет никаких намёков, что Бэкингем призывал Ричмонда вернуться королём. Это как бы подразумевают — почему-то. Кто-то говорит, что леди Маргарет обманула глупого племянника, заставив его понять вторжение Ричмонда с наёмниками как помощь его, Бэкингема, делу. Взамен она хотела только возвращения сына на подобающее ему место, в Англию. Кто-то подозревает, что это Бэкингем обманул леди Маргарет, заставив её понять, что поддерживает её планы на коронацию сына, но собираясь просто использовать наёмников Ричмонда в своих интересах.

Одна деталь, касающаяся Бэкингема, заслуживает, тем не менее, того, чтобы о ней помнить. То самое дело с наследством де Бохунов не было проявлением жадности и без того богатого земельного магната. Оно было делом чести и принципа для Бэкингема.

В 1373 году, последний Хэмфри де Бохун умер, оставив своими наследницами двух дочерей, Элеанор и Мэри.

С Мэри всё просто. Она стала женой будущего Генри IV и матерью Генри V, так что её линия закончилась, собственно, со смертью сына Генри VI. Так что её часть наследства де Бохунов попала в руки победителя — Эдварда IV.

Элеанор же вышла за Томаса Вудстокского, младшего сына короля Эдварда III. Их старший сын умер, а второй ребёнок, дочь Анна, ухитрилась побывать замужем за двумя Стаффордами. Сначала — за Томасом, который умер через два года, а затем — за его братом Эдмундом. Впрочем, первый брак был детским, невесте было 7 лет от роду. Так что по-настоящему Анна была замужем только за Эдмундом.

И вот их-то старшим сыном и был 1-й герцог Бэкингем. То есть, старший сын старшей дочери, заметьте.

Как бы там ни было, этот Бэкингем погиб в битве при Нортхемптоне, сражаясь против Йорков, и его наследство и наследник тоже попали в руки Эдварда IV.

По какой-то причине, наследство де Бохунов имело тенденцию портить отношения между людьми. Сначала Элеанор с мужем, имевшие право опеки над малолетней Мэри, пытались воспитать её так, чтобы она ушла в монастырь, и оставила бы все владения Элеанор, но не срослось. Мэри выскочила замуж.

Затем Эдвард IV вцепился в это наследство, и не желал им делиться.

А Генри Стаффорд, получив титул и владения из опеки королевы, после женитьбы на сестре королевы, немедленно стал это наследство требовать. Хотя и без него был баснословно богат. Элизабет Вудвилл вела дела своего опекаемого так хорошо, что владения Генри Стаффорда приносили на момент передачи на 1000 фунтов больше, чем до того, как попали в её руки. Ведь практичный Эдвард обеспечил королевству мир.

Убийство Томаса Вудстока

Но всё дело было в Томасе Вудстоке. Для начала, он восстал против своего племянника, Ричарда II, возглавив лордов-апеллянтов, пытающихся ограничить власть короля. Затем, он был убит приверженцами племянника, хотя и не факт, что по его приказу. Собственно, получилось так, что наш герцог Бэкингем остался единственным наследником Томаса Вудстока. Более того, он включил герб Томаса в свой, что совсем не обрадовало Эдварда IV.

Мало того, что воспитанник требовал себе всё наследство де Бохунов (и часть Элеанор, и часть Мэри), так ещё и напоминал всем, что оказался, собственно, вполне прямым потенциальным претендентом № 1 на трон по линии Ланкастеров. Именно он, конечно, а не сын Маргарет Бьюфорт. То есть, даже если признать очевидное, что отец сына Маргарет, Эдмунд «Тюдор», был сыном Эдмунда Бьюфорта, а не Оуэна Тюдора.

И не надо думать, чтобы об этом факте забыли сам герцог Бэкингем, леди Маргарет, да и Ричард III.

О вреде эгоцентризма

Надо сказать, что это «восстание Бэкингема» освещено из рук вон плохо и фрагментарно. В основном потому, что закончилось бесславной казнью лидера.

Все историки, пишущие по периоду, не забыли поспекулировать на тему, почему вдруг герцог повернул против короля (в духе нашего времени, была даже несколько раз высказана версия, что Бэкингем был влюблён в Ричарда совершенно конкретно, и даже написан по этому поводу роман: “Hate is the Other Side of Love: The Duke of Buckingham and Richard III”, by Mallorie Meldrum).

Ричард с Бэкингемом. Кто есть кто?

Всё сводится, более или менее, к тому, что «была плохая погода, Северн разлился, Бэкингем не смог перейти реку».

Есть, правда, одна книга “Richard III and the Buckingham's Rebellion”, by Louise Gill, но написана она в 1999 году. С тех пор в исследованиях этого периода много воды утекло, а эту работу сразу оценили невысоко[17].

Скорее всего, проблема с описанием «восстания Бэкингема» заключается в том, что как такового, цельного восстания не было. Был стандартный, классический заговор людей, не имевших центрального руководства, и преследовавших каждый свои цели. Не было даже единой даты выступления.

Обычно называется 18 октября, но это — всего лишь дата официального выступления Бэкингема, когда он поднял свои знамёна и выступил из Брэкнока. Волнения в Кенте начались в начале октября, на юго-западе — только в начале ноября. Никакого нападения на Лондон не получилось, потому что Джон Говард «вдруг» оказался именно в столице, и совершенно готовым к беспорядкам. Он сразу же сообщил о том, что дело пошло, королю Ричарду, и тот немедленно распорядился разрушить мосты через Северн. По иронии судьбы, исполнителем приказа был Хэмфри Стаффрд из Графтона.

Войска в Рочестер были посланы 11 октября, и 15 октября первый из заговорщиков, Уильям Клиффорд, был уже арестован. В Вилтшире, 17 октября приключился казус, когда у помощника шерифа, который вёз к казначею исковые заявления, эти документы украли. Связано это как-то с «восстанием», или помощник шерифа просто напился в таверне, где у него утащили сумку, можно только догадываться.

Судя по молниеносности действий со стороны короля, выступление ожидалось. уже 12 октября, он отправил письмо канцлеру Расселлу: “We would most gladly that ye came yourself if you may, and if ye may not, we pray you not to fail, but to accomplish in all diligence our said commandment, to send our seal incontinent upon the sight hereof, as we trust you, with such as you trust and the officers pertaining to attend with it, praying you to ascertain us of your news. Here, loved be God, is all well and truly determined, and for to resist the malice of him that had best cause to be true, the Duke of Buckingham, the most untrue creature living; whom with God's grace we shall not be long till that we will be in those parts, and subdue his malice. We assure you there was never false traitor better purveyed for, as this bearer, Gloucester, shall show you”[18].В этом послании просто лязгает металл.

Если оставить в стороне вопрос о том, какими были цели Бэкингема, то причина, по которой он выступил, окажется довольно очевидной и обыденной для того периода. Он просто решил (или понял, как хотите), что Ричард обречён. Как только он ознакомился с тем, какое количество людей было мобилизовано Реджинальдом Брэем, и насколько разных людей заговор объединил, он решил ковать железо, пока оно не остыло.

К тому же, если то, что утверждают Ральф Гриффитс и Роджер Томас в книге “The Making of the Tudor Dynasty”, правда, то Ричард вызывал Бэкингема к себе около 20-х чисел сентября или даже раньше (с датировкой событий у авторов проблема). Дважды. Разумеется, Бэкингем не явился на вызов, потому что, к тому времени, рыльце у него было сильно в пушку. Уж не тем ли, что Ричард получал известие о визите Брэя в Брекнок, объясняются эти вызовы? Но одинаково вероятно, что Бэкингем уже сделал выбор, конечно.

Дело в том, что Брэй был в Брэкнок Кастл между 24 августа и 24 сентября. Очень похоже на то, что изначально попытка вторжения Генри Ричмонда планировалась на конец августа.

Известно, что леди Маргарет велела одному из своих людей, Кристоферу Урсвику, взятому по рекомендации «некромансера»[19] леди, Льюиса Карлеона, отправиться в Бретань. Но, получив известия от Брэя, что они могут рассчитывать на Бэкингема, вернула Урсвика, и послала к сыну куда как более значительную личность, Хью Конвея, с большой суммой денег и отмашкой на вторжение через Уэльс.

Конвей, сам выходец из Восточного Уэльса, был человеком Стэнли, попав в орбиту этой семьи через второй брак его отца, Джона, с дочерью Эдмунда Стэнли из Юлоу. Благодаря этому браку, юный Конвей попал ко двору Эдварда IV, и даже женился на младшей сестре графа Девона (Томаса Кортни), страстного ланкастерианца, казнённого ещё в 1461 году, после Таутона. Впрочем, Томас был не единственным из Кортни, пострадавшим от йоркистов — в 1469 году за измену был казнён его брат Генри, а в 1471, при Тьюксбери, погиб другой брат, Джон.

Естественно, леди Маргарет не вынула вышеупомянутую «значительную сумму» из сундука, и не снабдила Конвея мешком с золотыми монетами. Нет, она договорилась о займах «в Лондоне и других местах», и Конвей отправился в путь с кипой денежных поручений, которые можно было обналичить за границей. Впрочем, леди Маргарет наверняка разделила эти поручения на три части, потому что одновременно с Конвеем, разными путями в Бретань отправились ещё два человека: Ричард Гилфорд, чей отец был распорядителем финансов в хозяйстве Эдварда IV, и некий Томас Рамней. Времена были опасными, и доверять такое важное дело в одни руки леди Маргарет не собиралась.

Вот где и вылезла ещё одна возможная цель, имея в виду которую леди Маргарет отправилась в своё интересное паломничество в направлении Вустера. Я плохо представляю ситуацию в 1483 году, когда леди, вращающаяся в высших придворных кругах, отправляется сама к банкирам-коммерсантам, и начинает ожесточённо торговаться об условиях займа, по которым сумму обналичили бы… в Бретани. Зато леди такого ранга, смиренно приносящая крупное пожертвование аббатству или приорату, а затем, за бокалом столь любимой ею мальвазии, договаривающаяся о подобной операции с приором или аббатом, выглядит вполне в духе времени. Монастырские ордена были международными организациями, их трансакции не вызывали ни малейшего подозрения, и, по всей видимости, даже не могли быть отслежены.

Естественно, Брэй просто не мог «посетить» Брэкнок без разрешения Бэкингема. Значит, во время встречи леди Маргарет и герцога, которая «случайно» произошла именно в тот момент, когда герцог кипел и бурлил, речь могла идти именно об этом — о посещении Мортона Брэем. Уж не знаю, под каким соусом. Если вспомнить отповедь Бэкингема юному наследнику престола, Эдварду V, относительно того, что в этой стране политику делают мужчины, а не женщины, умная леди Маргарет сама могла только навести племянника на определённые мысли, слегка посплетничать, маскируя этим приёмом передачу информации. Но масштабы и серьёзность происходящего Бэкингему мог пояснить только Брэй.

На самом деле, количество людей, служивших Эдварду IV, но участвующих в заговоре против Ричарда III, поражает воображение. Люди, достаточно спокойно служившие Эдварду IV, стали сливаться в направлении Бретани, к Ричмонду. Рикардианские историки объясняют феномен тем, что, по большей части, этот исход был реакцией на правление именно Эдварда IV. Весёлого Эдди подданные боялись. Никто не забыл его приказа уничтожать без жалости бунтующих и недовольных баронов, его полное презрение к идее церковного убежища. Многие джентри и потомки баронов, имущество которых Эдвард реквизировал, ожидали, возможно, что Ричард всё исправит.

Но Ричард решил оставить на месте администраторов своего брата, делая настолько мало передвижек, насколько это было возможно. Очевидно, он планировал постепенное оздоровление внутриполитического климата в королевстве. Или просто считал нужным ознакомиться лично с каждой претензией — во время своего королевского прогресса, он рассматривал дела о конфискациях, и делал исправления решений, выглядящих несправедливо.

Тем не менее, лично я не стала бы сводить всё к имущественным вопросам. Вряд ли кто-то будет отрицать мнение, что Войны Роз оставили глубокий шрам на политике королевства, который толком не зарос во время правления Эдварда. Можно только попытаться представить, насколько болезненными были отношения многих баронов и джентри с королевской властью в 1483 году, когда рана всё ещё болела и часто воспалялась. Я бы не очень удивилась, что, при наличии сильного идеолога (Мортона), многие стали видеть выход в правлении человека, никак с предыдущими потрясениями не связанного. Надо было всего-то растиражировать идеи. И, если решение о смене династии было сделано сразу после смерти Эдварда IV.

Ведь, если хорошо подумать, то элегантный отказ Ричарда III от добровольно-принудительных подношений городов и гильдий нёс в себе и тревожную перспективу взаимодействия подносящих с новой администрацией. Подносящий всегда ожидает получить от одариваемого что-то взамен. Если подношение отвергается, то это — серьёзный сигнал о том, что человек имеет целью проводить свою, абсолютно независимую политику. Это, в свою очередь, может говорить о том, что и Ричард III вполне осознавал необходимость перемен. К несчастью для него, реформы он должен был проводить изнутри, опасаясь сильно задеть существующие структуры, чтобы не рухнула вся административная система разом. Позднее, даже во время энергичных расследований после восстания Бэкингема, он особым приказом запретил лоялистам разорять владения и наносить вред подчинённым вовлечённых в восстание.

Что касается второй составляющей, брака Ричмонда с одной из дочерей Эдварда, то изначально это было, пожалуй, сольной программой леди Маргарет. Уж очень чувствуется женская внимательность к деталям. И уж очень авантюрным выглядит бравый наскок на Тауэр и Вестминстер. Не верю, что Элизабет Вудвилл участвовала в этом плане. Во-первых, как я писала ранее, она была не в том состоянии, чтобы вообще пускаться в авантюры. Во-вторых, дата объявления Ричмонда о намерении вступить в брак с принцессой из дома Йорков (после того, как все йоркисты-недобитки восстания Бэкингема и Мортон собственной персоной собрались вокруг), и реакция Элизабет — письмо сыну с призывом бросить это дело и вернуться домой. Совет, которому Дорсет был намерен последовать.

Что касается самого восстания — то да, Бэкингем не смог перейти разлившийся Северн (мосты-то были разрушены), Мортон, попадя за пределы Брэкнока, немедленно сбежал, классически переодевшись в простолюдина, сам Брэкнок был немедленно атакован и разграблен сыном того Вогана, которого казнил Джаспер Тюдор, за то, что тот казнил Оуэна Тюдора, за то, что… ну, и так далее. Опять же, Бэкингем не смог опереться даже на ту армию, которую он собрал — здесь против него сыграла репутация «злого и жестокого лорда», каким он, скорее всего, и был. Собственно, можно только посочувствовать этому молодому человеку, который многое понял правильно, но принял неправильное решение, не сумев понять главного. Что сам он, его судьба, и сама жизнь, были для заговорщиков всего лишь отвлекающим манёвром.

Возможно, именно поэтому он так хотел увидеть Ричарда перед смертью. История о спрятанном кинжале была, несомненно, только историей, придуманной сыном и наследником с целью хоть как-то возвысить этот жалкий конец. Возможно, именно поэтому Ричард отказался от встречи. Наверняка, его внутренний барометр правильности действий зашкаливал в противоположное направление, но Бэкингем сам загнал себя в угол, выход из которого лежал только через плаху.

Кто поддержал восстание Бэкингема?

По какой-то загадочной причине, авторы всех работ по началу династии Тюдоров, которые попадались мне на глаза, пытаются «пристегнуть» к серии заговоров лета и осени 1483 года Элизабет Вудвилл. Это требует такой эквилибристики с фактами, датами и логикой, что результат подобного шоу вряд ли удовлетворит критически настроенного читателя. Нас пытаются уверить, что эта дама, по какой-то загадочной причине, решила поддержать претензии отпрыска леди Маргарет Бьюфорт на трон Англии. При этом вполне известно, что даже когда этот Генри граф Ричмонд стал и королём, и зятем, отношения между ним и Элизабет Вудвилл закончились практически скандально — конфискацией владений, заключением в монастыре и нищими похоронами.

Особенно трогательно выглядят фразы, что королева пообещала леди Маргарет сплотить, для общей цели, ряды «своих друзей». Помилуйте. Какие друзья? Лихая попытка Вудвиллов установить регентство при несовершеннолетнем Эдварде V провалилась даже тогда, когда Вудвиллы сидели на почти всех важных должностях в королевстве, и когда был жив старший брат Энтони, имеющий довольно широкие возможности совершенно легально собрать значительные военные силы.

Каких друзей могла собрать тщательно охраняемая домохозяйка, пусть даже и некогда коронованная, теперь, когда от силы её семьи не осталось ничего, а от самой семьи — мало? Неужели кто-то и в самом деле верит, что поколение, воевавшее в Войнах Роз, могло вдруг исполниться сочувствием к этой даме? К той самой, брак с которой, как утверждают те же историки, рассматривался английской аристократией сущим безумием со стороны короля?

Нет, конечно. Единственной причиной, по которой Элизабет Вудвилл пытаются пристегнуть к событиям второй половины 1483 года, является неопровержимый факт, что вокруг Генри Ричмонда, в Бретани, вдруг образовалась целая колония тех, кого часто называют «йоркистами». На том основании, что они служили Эдварду IV из дома Йорков достаточно исправно.

Осмелюсь заметить, что значительная часть этих людей именно йоркистами никогда не была. Тем не менее, количество недовольных Ричардом Плантагенетом в роли короля, было достаточно велико. Если обычные приметы верны, то именно «народ» против этого короля ничего не имел. Лондонцы всегда умели показать своё отношение к тем, кого не любили. И всегда охотно принимали участие в действиях, направленных против тех, кого они не любили. Но вот ни слухи об убийстве сыновей Эдварда IV, ни конкретные нападения на резиденцию принцев в Тауэре и убежище принцесс в Вестминстере не стали той искрой, которая воспламенила бы лондонцев против Ричарда III.

То есть, недовольны были бароны и джентри из глубинки.

Уильям Стонор, например, вряд ли вообще когда-либо пересекался непосредственно с королём Ричардом III, даже когда тот был ещё герцогом Глостером. Сидел себе шерифом Беркшира, Девоншира и Оксфордшира, и был важной административной персоной в университете Оксфорда. Но его матерью была внебрачная дочь Уильяма де ла Поля, которого, можно сказать, уничтожил Ричард Йорк, а его женой — дочь маркиза Монтегю, которого уничтожил Эдвард IV, причём дважды: сначала отобрав титул графа в пользу дома Перси, а потом — в битве при Барнете. Стоноры были также в родстве, через брак, с Гастингсами.

Джон Пастон, член влиятельнейшего семейства, неоднократно имевший дело непосредственно с членами семьи дома Йорков (например, сопровождал Маргарет, сестру Ричарда и Эдварда, в Бургундию), оказался, тем не менее, замешанным в заговор Бэкингема, и ещё при Барнете воевал за Ланкастеров (за что его простили). Но Пастоны при дворе королей Англии были слишком давно, чтобы преследовать что-либо, кроме собственной выгоды, и хитрый Джон получил в 1484 году от Ричарда полный пардон, в письменном виде.

Ещё один представитель старинного рода английских джентри, Пламптон, несомненно примкнул бы к Бэкингему, потому что сражался за Ланкастеров ещё при Таутоне, и потерял там и сына, и покровителя (де Вера). И с тех пор этот род стал стремительно беднеть. Просто этот персонаж успел умереть в 1480 году.

Жиль Дюбени, с кем Реджинальд Брэй обсуждал восстание в Салсбери, приходился каким-то боком родственником леди Маргарет. Не вполне уверена, что именно его отец, Уильям, был потомком дочери сэра Джона Бьючампа (Жиль и Уильям — семейные имена этого рода, их там тьма тьмущая), но родство точно было. Плюс, эта семья поколениями сидела в Сомерсете, и была предана своим герцогам, то есть Бьюфортам.

Джон Гилфорд из Мэйлстоуна, и его сын Ричард, примкнули к заговорщикам потому, что Джон был женат вторым браком на Филиппе Сен-Легер, сестре Томаса Сен-Легера. Того самого, который стал, при помощи Эдварда IV, вторым мужем родной сестры короля Эдварда и короля Ричарда, Анне. Того самого, которого Ричард не поколебался казнить в числе тех немногих, кто вообще был казнён после подавления восстания.

Почему Сен-Легер восстал против шурина? Анна Плантагенет была к тому времени уже давно мертва. Похоже, выстраданное замужество не принесло ей счастья. И не далось ей даром. Дочь Анны и Генри Холланда, герцога Экзетера, Анна Холланд, была выдана замуж в пятилетнем возрасте, за сына королевы Элизабет Вудвилл, Томаса (маркиза Дорсета). Правда, и жениху было всего одиннадцать. Анна Холланд умерла в 1474 году, в том самом, когда её мать вышла за Сен-Легера. В этом браке родилась только одна дочь, тоже Анна — в 1476 году. Поскольку Анна Плантагенет умерла вскоре после родов, а её первая дочь умерла до неё, то всё состояние Холландов оказалось в младенческих ручках Анны Сен-Легер. За исключением земель, которые остались за Томасом Греем после смерти Анны Холланд. Грей не растерялся, и попросил мамочку, чтобы Анну Сен-Легер отдали за его сына от второго брака. Мамочка похлопотала, и, незадолго до смерти, Эдвард IV провёл через парламент объявление Анны Сен-Легер единственной наследницей Холландов. Что совсем не обрадовало дом Холландов, разумеется.

Что касается самого Сен-Легера, то он достаточно много лет дружил и с Бэкингемом, и с Говардом, и был, по всей видимости, достаточно типичным бароном, не отягощённым чрезмерным честолюбием. У него были две приятные должности: Master of Harthounds (начальник над псарней с какими-то супер-элитными собачками для охоты на благородного оленя), и Controller of the Mint (контроль над чеканкой монет), и значительная «пенсия» в 12 000 крон от Луи XI, которой он, впрочем, делился с другими придворными — с тем же Джоном Говардом, например.

Совершенно другой вопрос, относился ли Ричард III к Сен-Легеру с симпатией. Кажется, самым значительным событием в карьере этого милого человека был какой-то жуткий дебош, который он устроил в Вестминстере в 1465 году, за который его даже приговорили к отсечению руки. Руку Сен-Легер сохранил только благодаря заступничеству Эдварда IV. Плюс, Ричард вряд ли мог сердечно одобрить тот метод, которым его брат-король расчистил Сен-Легеру дорогу к браку с их сестрой. Разумеется, Генри Холланд симпатии ни у кого из Йорков вызывать не мог, ведь он был активным участником трагедии, которая привела к казни Ричарда Йорка и его сына Эдмунда. Тем не менее, удивительно своевременная смерть Холланда, который не догадался умереть ещё после Барнета, была, скорее всего, обычным грубым убийством.

В любом случае, от должностей Сен-Легера Ричард отстранил. Поскольку один Грей был уже в могиле, а второй — в Бретани, дочь Сен-Легера передали под опеку герцогу Бэкингему. Несомненно, с перспективой её будущего брака с наследником герцога. Поскольку Сен-Легер примкнул к Бэкингему в восстании против Ричарда, он ничего не имел против перспектив дочери, но мог быть всерьёз обозлён на короля. Хотя не исключаю, что мог вляпаться и по глупости. Хотелось бы знать, кто предлагал за его жизнь выкуп, который Ричард отклонил.

То есть, вы видите: Сен-Легер последовал за Бэкингемом, а Гилфорды — за Сен-Легером, и всё не идейно, а чисто через семейные связи.

Да простят меня тени почивших сэров и пэров тех времён, но я ни на миг не верю, что их привела в оппозицию Ричарду III верность Эдварду IV и его сыновьям. В конце концов, прежде, чем принять участие в восстании Бэкингема, они успели послужить Ланкастерам, и переметнуться вовремя к победителю — Эдварду IV. Это были люди, умеющие держать нос по ветру, и выживать.

Отдельно стоит разве что фигура Джона Чейни, сквайра Элизабет Вудвилл, который, кажется, никак не был связан ни с кем из вышеперечисленных, и не имел никаких личных интересов, выступая против Ричарда. Он, пожалуй, поверил в байку о принцах. Именно поэтому Ричард был так оскорблён именно поведением Чейни, и именно поэтому сделал всё, чтобы наказать его во время битвы при Босуорте.

Истинные оппозиционеры Эдварду служить не стали, они предпочли тяжёлые годы эмиграции, постоянную борьбу, и постоянную угрозу смерти. Достаточно вспомнить того же Джона де Вера, 13-го графа Оксфорда, или трагическую фигуру виконта Бьюмонта, его верного соратника. Не говоря об Эдмунде Бьюфорте, 4-м герцоге Сомерсета, сложившего голову на плахе после Тьюксбери. Уж как Эдвард ни пытался их ублажить — ничего не вышло.

Легенда о принцах могла стать официальным поводом, потому что официальный повод для любого восстания по определению должен быть благородным. А что может быть благороднее защиты детей или месть за убийство детей? Тем не менее, и сейчас, и тогда, благородные поводы маскируют вполне шкурные интересы вовлечённых в конфликт сторон. В данном случае, вовлечённые посчитали, что дни правления Ричарда III сочтены.

Об опасности морских путешествий

После того, как Генри Ричмонд получил письмо герцога Бэкингема, события в Бретани стали набирать обороты.

Сложно с точностью сказать, почему Франциск Бретонский ввязался в эту авантюру. Судя по странным инструкциям, который получил его посол в Англии, Франциск изначально не собирался заключать с Ричардом III какое-то работающее союзническое соглашение. Скорее всего, главной причиной было ожидание смерти короля Франции, Луи XI.

Всем было прекрасно известно, что наследник этого великого интригана был тем, на ком природа отдохнула с размахом — мало того, что ему было всего 13 лет, парнем он был недалёким и болезненным. Известно было и то, что практически страной будет править при нём сестра наследника, Анна де Божё (которая полностью пошла умом в папашу), и то, что Луи Орлеанский и Шарль Ангулемский с таким положением дел не смирятся.

Соответственно, заключив союз с этими оппозиционерами, Франциск надеялся на то, что или после их победы он сможет о независимости своего герцогства с победителем договориться, или Франции, занятой внутренними разборками, станет на некоторое время не до него. Впрочем, Луи XI ухитрился даже своей смертью осложнить жизнь тех, кто ему добра не желал — упрямо отказываясь умереть с похвальной скоростью, и оттянув радость своих врагов на полгода, до конца августа.

В такой сомнительной ситуации, орава собравшихся в его герцогстве англичан была Франциску Бретонскому не нужна. К осени 1483 года их уже было 300 человек. То есть, в реальности — гораздо больше, потому что свои имена в истории оставляют не деревенские Джоны и Уильямы, а их лидеры. Если историки говорят, что около Ричмонда к тому моменту собрались человек 300, то надо умножить это число в несколько раз, учитывая эскорты лидеров. Серьёзная чужеродная, политически активная сила, ни одному разумному правителю внутри его страны не нужная. Но, возможно, полезная у себя на родине. Если Ричмонд со своими приятелями мог устроить внутренние заморочки в Англии, то и Англии стало бы не до Бретани.

По сути, Франциска Англия с её заморочками интересовала вообще постольку поскольку. Франциска по-настоящему интересовала только Бретань, и её независимость от Франции. Понимал ли он, что просто оттягивает неизбежное? Кто знает. Возможно, он просто решил, что на его век этой независимости хватит, а потомки пусть сами разбираются. Что он мог — он сделал, предложив руку своей дочери Анны всё тому же императору Максимилиану. Это был изящных ход, на самом деле. Французский дофин был обручён с дочерью Максимилиана и Мэри Бургундской. Если бы Анна Бретонская стала мачехой королевы Франции, то посягательству Франции на Бретань пришёл бы конец. Хотя бы на время.

Впрочем, в истории редко удаётся удачно повторить уже кем-то сделанный политический ход. Мэри Бургундская, в своё время, смогла застать французского короля врасплох. Вернее, смогла это сделать её умная мачеха, по совместительству — сестра английского короля. И пусть Эдвард тогда публично умыл руки от дел Бургундии, непредсказуемость этого человека и его искреннее расположение к сестре были во Франции хорошо известны. Так что Мэри её интрига удалась блестяще. Анне Бретонской в этом деле не повезёт, потому что за ней не будет политической силы, даже теоретически. И если этого не понимал сам Франциск, это прекрасно понимал главный политик королевства.

Можно даже не сомневаться, что в вопросе с Ричмондом и его прихвостнями, Франциск прислушался к мнению именно этого политика, своего казначея Пьера Ландау. Особенно потому, что ту же линию гнула и молодая, энергичная супруга Франциска, Маргарет де Фуа. О Ландау известно мало хорошего. Человеком он был… переменчивым, мягко говоря. И к власти шёл в буквальном смысле слова по головам противников. Но Ландау был реалистом. Он не слишком надеялся на императора Максимилиана, чьи интересы на тот момент были далековато от Бретани. С прозорливостью, достойной уважения, он поставил на совершенно другую фигуру — на Луи Орлеанского. И, в обстановке полной секретности, стал вести переговоры о браке наследницы герцогской короны Бретани именно с Луи. Не факт, кстати, что об этом знал что-либо Франциск, да и сам Луи.

Головной болью Ландау были английские пираты, рыскающие у побережья Бретани, с которыми король Ричард III, по какой-то причине, не спешил разбираться. То ли недосуг ему было, то ли он здраво считал их буфером между Англией и континентом, то ли он сам, ещё в бытность Верховным Адмиралом королевства, их туда и отправил. Сразу, как Бретань стали вести себя странно по отношению к Англии. Или всё сразу.

Теоретически, мы говорим не о тех пиратах, которые демократично грабили всех попадавшихся им на пути. Теоретически, у берегов Бретани рыскали так называемые privateers — приватиры/каперы. То есть, приватные военные корабли, владельцы которых имели с короной договор, именующийся каперским свидетельством — Letter of Marque and Reprisal[20].

Первые заархивированные каперские лицензии начал выдавать ещё Генри III в середине тринадцатого века, но это не значит, что практика каперства не была изобретена гораздо раньше. Естественно, была, просто под другим именем. Собственно, само появление так называемых Cinque Ports, Пяти Портов (Дувр, Сандвич, Гастингс, Хит и Нью-Ромни), было организовано ещё Эдвардом Исповедником. А уж первый Плантагенет, Генри II, капитализировал эту интересную административную конструкцию в формальный договор, согласно которому Пять Портов несли королевскую службу, а взамен получали всяческие привилегии.

Если Генри II капитализировал систему Пяти Портов в своих интересах, то его сын Ричард, вместе со своей энергичной мамочкой, сделали первые попытки формализировать отношения между короной и приватирами[21].

О том, как эти отношения работали в реальной жизни, я писала на примере Джона Хоули, коммерсанта и пирата — или капера.

Приватиры, таким образом, не были пиратами. Формально, во всяком случае. В реальности же, были и набеги на приморские города и деревни, и даже нелегальные торги, на которых продавали не только награбленный товар, но и людей. Большинство приватиров были мужчинами, но известны и мужественные дамы, весьма успешно промышлявшие более или менее легальным морским разбоем: Жанна де Монфор, Жанна де Клиссо (она же Джейн де Бельвилль).

Честно говоря, я не уверена, что «Пламенную Жанну» де Монфор[22] можно причислить именно к приватирам, но её имя называют и в связи с каперством. Жанна де Клиссо, Бретонская Львица, приватиром была определённо[23]. Надо сказать, у неё, как и у Жанны де Монфор, для таких действий были серьёзные основания.

В любом случае, бретонцы имели все основания полагать, что Ричард III отозвать своих приватиров от берегов Бретани мог, но не хотел. Как показало развитие событий, они были совершенно правы. Это же развитие событий показало и то, что Ландау был совершенно прав, связывая нервирующее его присутствие англичан вблизи от Бретани с личностью Генри Ричмонда. Вернее, с окружением Ричмонда. Поэтому он был вдвойне заинтересован в том, чтобы эти личности из герцогства убрались. Вдвойне, потому что Пьер Ландау не мог похвастаться большим количеством доброжелателей при дворе. Поэтому, ему были особенно важны покровители.

Герцог Франциск был личностью любопытной, но не слишком надёжной, и больше предпочитал заглядываться на горизонты международной политики, чем на то, что происходит у него под носом. Поэтому, когда Ландау озадачился убрать из Бретани Ричмонда, он поделился планами с герцогиней Маргарет. Не именно такими словами, конечно, потому как герцогиня продолжала горячо желать несчастному беженцу добра. И Франциск чихнуть не успел, как обнаружил себя в соборе Вана, где под мессу личного капеллана герцогини, мастера Артура Жака, ему пришлось принести публичную клятву, в которой он пообещал Ричмонду корабли и людей. Вся эта феерия происходила летом.

В расходных записях герцога сохранились детали. Там говорится о семи кораблях с экипажем в 550 человек (Полидор Виргил писал о пятнадцати, и о 5 000 человек, и Каннингем со Скидмором повторяют эту версию. Возможно ли, что остальные корабли были наняты на деньги Маргарет Бьюфорт?). Два корабля были из Сен-Мало, два дал вице-адмирал Бретани Алейн де ла Мотт, по одному дали Брест и Оре, и один кораблю принадлежал лично адмиралу Жану Дюфо, который и командовал этой флотилией.

Всё было готово уже к началу сентября. Лично герцог занял Ричмонду 10 000 экю, а commissary general Бретани Ив Миллон заплатил за содержание экипажа флотилии в октябре и ноябре 13 000 ливров. Как ни странно, ещё 30 октября Ричмонд продолжал сидеть в рыбацкой деревушке около Пемполя, где он и принял деньги герцога. Видимо, твёрдо решил дождаться обещанного от герцога, а тот не торопился.

А потом, как это часто бывало в английской истории, случилась погода. Отплывшую от Пемполя флотилию швыряло и бросало, и утром Ричмонд обнаружил себя у побережья Дорсета, в районе Пул Харбор, в компании всего одного корабля. Некоторое время занял путь до Плимута, но там Ричмонд (или, скорее всего, Джаспер Тюдор) торопиться не стал. Визуально было видно, что в порту полно солдат. Человек, которого послали на шлюпке разузнать, что там происходит, принёс весть, что это — солдаты Бэкингема, и что король Ричард повержен.

О том, что было потом, авторы книг, которые я имею под рукой, пишут, как под копирку: Ричмонд проявил осторожность, не высадился, остался дожидаться остальных кораблей, и, не дождавшись, получил известие о поражении Бэкингема, и уплыл восвояси.

Получил — от кого? И откуда взялись те бретонцы, которые попали в плен к англичанам? Часть была отпущена потом под честное слово, и до конца года эти люди собирали выкуп за себя, и за оставшихся в плену товарищей. Возможно ли, что на шлюпке отправилась партия солдат, и что кто-то смог вывернуться в тот момент, когда они угодили в руки людей Ричарда? Хотелось бы знать больше, но, похоже, всё, что есть у историков — это сочинение Полидора Виргила.

Также, все эти авторы почему-то утверждают, что восстание Бэкингема застало Ричарда полностью врасплох. Тем не менее, то описание действий короля, которое они дают, этому утверждению противоречит. Только один автор — женщина, Каролина Халстед, прямо пишет, что Ричард знал достаточно хорошо и об активности мятежников, и об их передвижениях, и об их альянсах, но считал разумным это знание не афишировать.

К слову, её биография Маргарет Бьюфорт была опубликована в 1839 году, и проникнута искренним восхищением и сочувствием именно к леди Маргарет и её сыну. И, увы, отмечена не вполне зрелым использованием ресурсов, что, возможно, объясняется тем, что эта биография писалась под патронажем графа Дерби, Эдварда Стэнли, и соавтором биографии Халстед объявила саму Маргарет Бьюфорт. Изящный ход — и реверанс в сторону покровителя, и скрытое известие читателю, что история представлена так, как её представляла сама леди Маргарет. Это к тому, что если в 1839 году Халстед утверждает, что Ричард знал всё, или почти всё, она делает это не из любви к персонажу. Любовь пришла позже, в 1851 году, когда Халстед опубликовала первую часть биографии Ричарда, равной которой, по подробности и проработке существующих источников, просто нет.

А вот Каннингем упоминает деталь, о которой не говорит никто больше. А именно, что в середине октября, из Ланкашира, в поддержку мятежников, была готова выступить десятитысячная армия лорда Стэнли. К сожалению, он не указывает ни источника этой информации, ни того, чья именно армия это была — Уильяма или Томаса. Оба имели обширные владения в Ланкашире. Собственно, Уильям Стэнли приходился ещё и отчимом Фрэнсису Ловеллу, ближайшему соратнику Ричарда III. Всё, что я смогла раскопать — это упоминание, что сын и наследник Томаса Стэнли, Джордж лорд Стрэйнж, выступил 20 октября из Лэтома с десятью тысячью человек в неизвестном направлении.

Так или иначе, первая попытка Генри Ричмонда высадиться в Англии оказалась сущей катастрофой. И не только для него самого.

Непотопляемые

На пути от Англии, флотилию Ричмонда раскидало на пространстве от Фландрии до Нормандии. Говорят, это снова был шторм. Сам Ричмонд со своим дядюшкой нашли себя в Нормандии. На французской территории. Уж случайно или не совсем — кто знает.

После трёхдневного отдыха, дядя с племянником решили добираться до Бретани сушей. Возможно, моря с них хватило. Возможно, из страха перед приватирами Ричарда (который действительно приказал всем своим кораблям искать и уничтожать корабли флотилии Ричмонда, следующие в Бретань). Но скорее всего, они рассчитывали остаться во Франции. Как ни крути, но в Бретани они формально продолжали быть пленниками герцога. И выкрученная женой у Франциска клятва о помощи была формально выполнена. Возвращаться к разбитому корыту, да ещё и чужому, большого смысла не было.

Как было принято, Ричмонд послал к королевскому двору своих людей, с формальной просьбой о разрешении следовать через территорию Франции. Учитывая предыдущие усилия Франции заполучить его и Джаспера, вряд ли он ожидал, что посланцы вернутся не только с разрешением, но и приятной суммой денег на дорожные расходы.

Возможно, французам было не до Ричмода. В конце концов, Анна де Божё была занята, собирая Генеральные Штаты, чтобы решить вопрос о регентстве с Луи Орлеанским, и обдумывала, как бы задобрить колеблющихся так, чтобы они поддержали в качестве регента именно её. Естественно, в такой ситуации она меньше всего хотела раздражать Ричарда III. Гораздо приятнее было спихнуть неудобных в данный момент родственников на союзника своего противника — пусть Франциск Бретонский сам объясняется с английским королём.

Но в истории с разрешением на проезд имеется одна пикантная подробность. Оно уже было куплено, для графа Ричмонда и его сопровождения, до того, как он вообще оказался во Франции. Покупателем была леди Маргарет Бьюфорт. Возможно, это она оставила и деньги на дорогу. Похоже, она знала о желании сына остаться во Франции, и была против плана. Она слишком далеко зашла для того, чтобы оставить Ричмонда жить по его собственному усмотрению. Он был нужен ей в Бретани, среди оппозиционеров. Он должен был, наконец, официально заявить о своих притязаниях на корону Англии.

Собственно, ничего другого ему и не оставалось. Франциск Бретонский вряд ли стал ссориться с победоносным королём Ричардом из-за какого-то неудачливого графа. И теперь уже не было ни малейшей надежды на то, что Ричмонду, после его вояжа к берегам Англии, предложат ассимиляцию в рядах придворной знати. Более того, в Бретань прибыли все, кто успел унести ноги после восстания Бэкингема — ещё около 500 человек.

Их перспективы тоже нельзя было назвать блестящими. Все они знали, что первый же парламент короля Ричарда объявит их государственными изменниками, которых имел право убить любой желающий, или, как минимум, конфискует всё, что они имели. Естественно, из-за них Франциск ссориться с Ричардом точно бы не стал.

Ирония заключалась в том, что для очень многих участников в восстании Бэкингема, Генри Ричмонд был абсолютно никем. О том, что из него планировалось слепить нового короля старой династии, знали, по-видимому, единицы. Если бы Мортон сгинул по пути в Бретань, если бы леди Маргарет Бьюфорт была чуть менее умна и менее богата, если бы за Генри Ричмондом не стоял Джаспер Тюдор, эти люди, скорее всего, рассеялись бы по частым армиям в той же Франции, и на этом всё бы закончилось.

Но Мортон благополучно добрался до Ванна. Вместе с посланцем леди Маргарет, Урсвиком, который встретил его во Фландрии.

Судя по всему, в июле леди Маргарет пыталась вытащить из Вестминстера принцесс (или хотя бы одну принцессу), именно для того, чтобы отправить её в Бретань или во Францию. Скорее всего, в Бретань, в сопровождении Дорсета. Потому что она-то точно знала, какая разношерстная компания собралась вокруг её отпрыска, и имела своё понимание, как эту компанию можно объединить. Собственно, привлечение Бэкингема к заговору могло быть просто попыткой ускорить события, пока всё не развалилось после полного провала в Лондоне.

Ричард III оказался не только более умелым стратегом, чем она предполагала, но и гораздо лучше осведомлённым о происходящей возне, чем этого можно было ожидать от человека, бывавшего при дворе, в последние годы жизни Эдварда IV, только при крайней необходимости и ненадолго. Он знал многое, это было очевидно по тому, как он умело отражал любой ход заговорщиков. К моменту встречи с племянником, леди Маргарет уже знала, что принцев в Тауэре нет, и это должно было здорово её потрясти.

Более того, правление Ричарда началось раздражающе спокойно. Он самоуверенно оставил Лондон, и отправился в поездку по стане где его принимали раздражающе хорошо. Каждый новый день работал на укрепление его связи с подданными, на укрепление его власти. Этого нельзя было допустить.

Объявление о серьёзных намерениях

Интересно, что иногда успешное отражение угроз может начать работать против победителя. При условии, если победу нельзя довести до конца, уничтожив угрозу чисто физически. Эдвард IV отлично это понимал. Тем не менее, Эдварду было легче в том смысле, что его противники находились на одной с ним территории, и дотянуться до них было легко. Ричард же, после энергичного разгрома восстания Бэкингема, оказался в ситуации, когда увернувшиеся собрались там, куда он дотянуться на данный момент не мог.

Нет, Ричард III вовсе не обошёлся с восставшими мягко — были и карательные отряды, ловившие по лесам и долам зачинщиков волнений, и приказы уничтожать всех, пытающихся покинуть Англию на плавсредствах, и казни, и конфискации. Но слишком многие главные лица заговора ускользнули. Очевидно — ещё до того, как восстание было разгромлено. Из титулованных зачинщиков, погиб только Бэкингем, который сыграл свою трагическую роль в чужом спектакле (самое обидное, что эта жертва оказалась совершенно напрасной), да вляпавшийся Сен-Легер, у которого и причин-то то для бунта не было.

Вряд ли увернувшиеся имели какой-то план на будущее, спешно покидая Англию. Они просто спасали свою жизнь. Тем не менее, в Бретани они оказались загнанными в угол до такой степени, что им оставалось только кинуться в атаку — или дать себя добить. Естественно, они выбрали борьбу.

Но Ричард III, скорее всего, особенно не беспокоился, потому что заговор леди Маргарет Бьюфорт и епископа Мортона имел одно очень слабое место. А именно, он не имел поддержки высшей знати. Мужчины из семьи Вудвиллов были, пожалуй, самыми знатными из тех, кто не мог не повернуть против Ричарда III. Потому что веры бы им не было в любом случае, да и прочие пэры не отказались бы свести с ними счёты.

Что касается остальных, давайте пройдёмся по титулам, хоть это и утомительное занятие. Результат, правда, известен заранее — никто из графов при Ричарде ногами не сучил. И да, это очень важно, потому что титул графа не обязательно означал наличие неразбавленной голубой крови в венах, но всегда означал администрирование тысяч и тысяч людей и помощь короне. Без поддержки высшей знати королевства, правитель был обречен или на неудачное царствование, или вообще обречен.

Граф Кендалл, Жан де Фуа, родственник герцогини Бретонской, перешёл на службу Луи XI ещё в 1462 году, потому что Эдвард IV «наградил» верно служившего короне офицера заключением в Тауэр после Норхемптона. Во Францию ему помог вернуться Уорвик-Кингмейкер. То есть, Кендаллов в Англии больше не было.

Графом Уилтшира был 13-летний Эдвард Стаффорд, ещё даже не вступивший в права наследника титула (утвердить его должен был парламент — и утвердил в 1484 году). Парнем он был тихим, и в политику не лез вообще. Выполняя свои обязанности, сопровождал Ричарда в королевском прогрессе по стране.

Титул графа Вустера носил 14-летний тихий сын жестокого Джона Типтофа, Эдвард. Паренёк был, очевидно, слаб здоровьем, потому что умер недели за две до Босуорта.

С титулом графа Уорвика было интересно. После смерти знаменитого Кингмейкера, замок и прилегающие к нему владения были отданы королём брату Джорджу. Поэтому, титул принадлежал теперь сыну Джорджа, Эдварду. Тем не менее, Джордж был казнён как государственный преступник, а его владения были конфискованы. Малолетний Эдвард был передан (вместе с замком) сыну Элизабет Вудвилл, и затем племянника забрал на воспитание Ричард III.

Титул графа Суррея принадлежал сыну Джона Говарда, Томасу.

Граф Ричмонд и граф Пемброк сидели в Бретани.

Чем занимался граф Эссекс, Генри Бурше — непонятно. Карьеру он делал уже при Генри VII и Большом Гарри, а вот про его жизнь с 1483 по 1485 год я знаю только то, что он унаследовал титул от деда, умершего в апреле 1483 года. Через 9 лет, он участвовал в военных действиях, но его дочь родилась только в 1517 году (он был женат только один раз), и сам он сломал шею, свалившись с лошади, в 1540-м. То есть, в 1483 и он мог быть ещё мальчишкой.

Граф Кент, Джордж Грей, хоть и был женат на Анне Вудвилл, был, похоже, полностью поглощён своей деятельностью мирового судьи, и с Ричардом III был в самых добрых отношениях. Тот сделал его рыцарем Бани в 1483 году, в честь своей коронации.

Титул графа Риверса носил, после смерти Энтони Вудвилла, его брат Ричард. Странный малый, каким-то боком вляпавшийся в восстание Бэкингема, но настолько оскользом, что был помилован, и никогда не был ни в высоких должностях, ни в политике. То есть, он остался в Англии в 1483 году, и сидел тихо. И не вылез из своей норки даже тогда, когда его племянница стала королевой.

Викторианский портрет Джона де ла Поля, 1 графа Линкольна, который считался запасным на троне Англии, если с его дядей, Ричардом III, что-то случится прежде, чем у него появятся естественные наследники.

С этого назначения и началась трагедия де ла Полей, наследников «Белой Розы»

Джон де ла Поль, граф Линкольн, был племянником короля Ричарда, и, разумеется, на его стороне.

Граф Нортумберленд, Генри Перси, был слишком важной птицей, чтобы впутываться в какие-то там восстания, да и вообще сотрудничал с королём Ричардом ещё тогда, когда тот был герцогом Глостером.

Графов Девона на 1483 год не было. Предыдущий погиб ещё при Тьюксбери, и не оставил наследников. Зато молодое поколение Кортни (внучатые племянники) участвовало во всех выступлениях протий Йорков. Эти-то были в Бретани.

Титул графа Хантингдона держал сын «Чёрного Герберта», который когда-то воспитывал Генри Ричмонда. Как и отец, он был йоркистом, и был женат вторым браком на Катерине, внебрачной дочери короля Ричарда.

Графом Салсбери был сын Ричарда, Эдвард.

А вот графом Винчестера был фламандец, Льюис Брюгге, верный благожелатель дома Йорков, титул которому дал Эдвард IV. Кажется, мастер Льюис был в Англии, куда его призвал король Эдвард для вручения титула и прочих выражений благодарности, но вообще он в Англии не показывался.

Граф Ноттингем, Уильям Беркли, был возведён в этот титул самим королём Ричардом, так что ни в каких действиях в сторону Ричмонда он не участвовал.

Бывший граф Оксфорд, Джон де Вер, ненавистник Йорков, в 1483 году ещё сидел в тюрьме на континенте, около Кале. Так что на ситуацию он повлиять не мог. Зато, когда он сбежал из тюрьмы в 1484, то сразу же присоединился к Ричмонду — к кому же ещё?

Ральф Невилл граф Вестморленд, был человеком Ричарда.

Совершенно особое положение занимал Томас Стэнли. С одной стороны, он был всего лишь бароном, хотя и невероятно могущественным на северо-западе Англии. С другой — целым королём. Королём острова Мэн. Казалось бы, титулярная мелочь, но впоследствии его пасынок сочтёт, что титул «лорд Мэна» безопаснее — в стране может быть только один король.

Когда-то, на заре управленческой деятельности Ричарда Глостера не севере, у них был со Стэнли грандиознейший конфликт, касающийся одного из вассалов Стэнли, желающего перейти под покровительство Глостера, в который вмешался король Эдвард. Что именно объяснил Эдвард своему горячему младшему брату, история умалчивает, но общий посыл был «не лезь против Стэнли». И, по-видимому, посыл аргументированный, потому что Ричард больше и не лез. Он явно не доверял Стэнли, если вспомнить, с какой скоростью этот барон оказался в Тауэре после памятного заседания королевского совета, на котором Гастингс напал на Глостера. Тем не менее, Ричард очень быстро его выпустил. Потому что — «не лезь против Стэнли». Леди Маргарет Бьюфорт знала, кого брала в мужья в разные периоды своей жизни.

Стратегией семьи Стэнли был показное незнание правой руки о том, что делает левая, причем обе руки были спрятаны от зрителя. Такая вот акробатика. В битве при Блори Хит, Томас Стэнли клялся в верности делу Ланкастеров вообще и королеве Марго Анжуйской в частности, но он не вступил в битву. А вот его брат Уильям вступил. На стороне графа Салсбери, йоркиста.

Во время восстания Бэкингема, Томас Стэнли не делал ничего, но его сын куда-то повёл 10 000 человек. Несомненно, чтобы помочь Бэкингему, если тот будет выигрывать. Потому что абсурдно даже предположить, что Томас Стэнли не знал, что творит его жена у него под носом. Более того, сохранилась запись секретаря Томаса Стэнли, что во время восстания Бэкингема, посыльные между резиденцией барона, его сыном, и герцогом Бэкингемом скакали без сна и устали. Чем всё это закончилось, мы знаем. Герцог лишился головы, а барон Стэнли получил благодарность за несокрушимую верность, и почти всё состояние супруги в придачу.

Казалось бы, всё хорошо? Вовсе нет. На самом деле, рядом с Ричардом были всего несколько активных, боевых графов: Говарды и Линкольн. Возможно — Вестморленд. Остальные были явно индифферентны к тому, на чьей голове будет корона, не имели лидерской харизмы и опыта. Перси и Стэнли были тёмными лошадками для любой королевской власти, потому что были слишком могущественны на своих территориях. И не надо забывать, что ни при каких обстоятельствах король не мог бросить все имеющиеся силы против врага. Ему по-прежнему было надо защищать границы и обеспечивать порядок и административное управление в стране.

Рядом с Ричмондом, оказались представители джентри. Впрочем, были Вудвиллы — Эдвард и Дорсет с сыном, а также епископ Лайонелл.

Кортни формально не принадлежали больше к пэрам, но епископ Экзетера Эдвард Кортни и его брат Уолтер, бывший сквайр короля Эдварда, примкнули к бретонской тусовке.

Далее, там имелся Роберт Уиллоуби со своим родичем Чейни. Я писала раньше, что не нашла у Чейни иных причин присоединиться к Ричмонду, кроме идейных, но вот одна предполагаемая — родство с Уиллоуби. Мать сэра Роберта была из Чейни. Плюс, Уиллоуби был главным шерифом Девона, то есть его лояльность принадлежала дому Кортни.

Сэр Томас Арунделл из Корнуолла тоже был шерифом, но, во-первых, его лояльность всегда принадлежала Ланкастерам, да ещё и его сестра Элизабет была замужем за Жилем Дюбени. Плюс, Корнуолл был в те времена частью епархии Экзетера. То есть, опять влияние Кортни. Поэтому он примкнул к восстанию Бэкингема, и бежал в Бретань, когда восстание было подавлено.

Ричард Эджкомб был ланкастерианцем и, опять же, выходцем из Корнуолла. Он пережил конфискацию земель при короле Эдварде, хотя тот потом их и вернул — в несколько урезанном виде. А мать сэра Эджкомба была из Холландов, у которых тёплых чувств к Йоркам не было.

В общем-то, этот список можно продолжать долго. И главной его особенностью будет то, что люди, примкнувшие к Тюдору, отнюдь не были верными йоркистами, как это утверждают, на автомате, историки, пытающиеся доказать, что коронация Ричарда III безумно оскорбила преданных сыну Эдварда IV благородных соратников покойного короля.

Эдварду они служили. Служили потому, что куда же они могли деться от своих поместий и родственных связей? Тем более, что молодой король, с самого начала, прекрасно понимая, с какой публикой он имеет дело, ясно приказал убивать без всякой жалости предводителей тех, кто выступал против него, и щадить рядовых участников. Естественно он не хотел оставить своё королевство без помещиков, шерифов, администраторов, судей. Он просто хорошо их напугал и дал понять, из чьих рук они получили то, что их кормит.

На самом деле, это было жестоко со стороны леди Маргарет — взбаламутить всех этих людей, и сделать из них отчаявшихся изгоев, без средств к существованию. Но без существования такой группы, у Генри Ричмонда не было бы ни одного шанса. Да, они не были в одной весовой политической категории с графами, но все они были активны, имели опыт руководства, и, главное, могли пустить все свои имеющиеся ресурсы на общее дело.

И теперь, пришло время для серьёзной игры. Бретонские хроники и история, написанная Полидором Виргилом, несколько расходятся относительно того, где именно Генри Ричмонд официально объявил о своих намерениях выиграть корону у Ричарда III, и жениться на принцессе Элизабет или Сесилии. Виргил утверждает, что церемониальная клятва была произнесена в соборе Ренна. Бретонские хроники называют Ванн, что более логично, учитывая, что именно в Ванне находилась главная поддерживающая Ричмонда сила — герцогиня Маргарет де Фуа. И Пьер Ландау, всё ещё горячо желающий спровадить чужестранцев из герцогства, с максимальным профитом для Бретани.

Кажется, именно тогда была вытащена на свет Божий «уэльская карта». Джаспер Тюдор действительно был уверен, что сможет обеспечить поддержку валлийцев, которые его знали и уважали. Судя по всему, то поколение прекрасно было в курсе, что валлиец Оуэн Тюдор не был биологическим отцом Джаспера и Эдмунда «Тюдоров». Тем не менее, он объявил себя мужем Катерины Валуа перед королём Генри VI и всем королевством. То есть, по обычаям времени, он стал отцом и Джасперу, и Эдмунду.

Но этого было мало для того, чтобы убедить Уэльс поддержать притязания Ричмонда. Ибо валлийцем по крови он не был. И тогда кто-то вспомнил, что Анна Мортимер, бабка короля Эдварда IV, вела своё происхождение (по материнской линии) от короля Уэльса Родри Великого. Дочь его потомка, короля Ллевеллина, вышла замуж за Ральфа Мортимера в 1230 году, и Анна Мортимер, родившаяся в 1390-м году, была прямым потомком этой Глэдис.

Теперь дело было за малым — каким-то образом убедить герцога Бретонского снова помочь своему полупленнику-полугостю отплыть на историческую родину. Как это было у Франциска заведено, он немедленно заболел.

Часть III

Вне закона!

В январе 1484 года, Ричард III открыл свою первую парламентскую сессию. Вообще-то, парламент должен был собраться в Вестминстере ещё 25 июня 1483 года, как первый парламент короля Эдварда V, но, по случаю признания невозможности коронации отпрыска незаконного брака, единственным решением этого парламента стало обращение к Ричарду Глостеру с просьбой принять корону Англии. Что до сих пор используется как аргумент в пользу «узурпации» короны — формально, этот парламент не был легитимным, потому что Эдвард V не короновался. Здравый смысл принять важное решение, раз уж представители всех сословий оказались на месте? Тогда, в июне 1483, он был, и решение было принято. Позднее, здравый смысл куда-то отъехал, и формальности внезапно стали важнее реального положения вещей.

подробнее об этом изображении здесь: [24]

Тем не менее, Ричард решил не оттягивать сбор своего парламента, и назначил его на 6 ноября 1483 года. Потому что организация сбора занимала всегда немало времени. Вызовы представителям были отправлены во второй половине сентября. Очевидно, одним из факторов, повлиявших на время отправления вызовов, была возможность представиться тем, кто раньше с Ричардом Глостером никогда не пересекался. Но в октябре начались выступления заговорщиков, их подавление, передвижение войск и командиров, и стало ясно, что к 6 ноября вызванные на сессию парламента в Лондон просто не успеют.

И всё-таки, Ричард медлил с отменой парламента до 2 ноября. Очевидно, только допрос Бэкингема дал полное представление о планировавшихся масштабах восстания и о том, сколько людей и каким образом с ним связаны. Не говоря о том, что сами по себе местные выборы представителей Палаты Общин в парламент редко проходили без локальных беспорядков и обид. В конце концов, 9 ноября были выпущены новые вызовы.

В конце концов, когда парламент собрался в январе 1484 года, то «прорехи» в числе присутствующих умеющим понимать контекст происходящего сказали о многом. В Палате Лордов, отсутствовали Гастингс, Риверс, Бэкингем. Никто из присутствующих не знал, где находится герцог Йорк (сын короля Эдварда). Дорсет был в бегах, вместе с епископами Или (Мортоном), Салсбери (Вудвиллом) и Экзетера (Кортни). В Палате Общин было много новых лиц. «Свято место пусто не бывает», как говорят, так что в скором будущем можно было ожидать больших перемен, которые будут осуществлять совершенно новые люди.

Главной задачей каждого первого парламента короля является легитимизация его власти. Исключением не был и парламент 1484 года. Я позволю себе не согласиться с доктором Ханнесом Кляйнеке (Dr Hannes Kleineke), специалистом по истории Парламента (Палата Общин) 1422–1504 гг, который сравнивает ситуацию 1484 года с ситуациями 1399 и 1461 годов. Да, во всех трёх случаях, законность власти короля была признана по факту. Тем не менее, только одна из трёх «узурпаций», как выражается Кляйнеке, была именно чистой узурпацией — когда Генри Болинброк, или Генри IV, в 1399 году, с бухты-барахты сверг коронованного короля Ричарда II, и лишил его власти, свободы и жизни.

В случае 1461 года, Эдвард граф Марш тоже провозгласил себя королём по праву победителя, но у него хотя бы было основание — решение лордов светских и духовных от 25 октября 1460 года, что Генри VI останется королем до конца жизни, а после его смерти престол унаследует Ричард герцог Йорк. 31 октября, герцог Йорк и его сыновья принесли в Сент-Поле вассальную клятву королю, с условием, что тот будет придерживаться договора. Казнь герцога Йорка, несомненно, нарушением договора считать можно, хотя нарушителем был не король, а королева. Что касается Ричарда III, то он не сверг коронованного короля, как это сделал Генри IV, и не подсидел, как это сделал его брат Эдвард IV. Ричард занял совершенно вакантный трон, потому что его об этом убедительно попросили. А попросили потому, что с альтернативами было никак.

Второй важнейшей задачей парламента был билль об объявлении участников «восстания Бэкингема» вне закона, и о конфискации их имуществ[25].

Пострадали и вельможные противники — вне закона были объявлены Генри Ричмонд, Джаспер Тюдор, Томас Грей (маркиз Дорсет), с конфискацией их имущества. Что было совершенно необычно, в число объявленных вне закона государственных преступников попали три духовных лорда — епископы Мортон, Вудвилл, Кортни. Их имущество тоже было конфисковано короной, что и было, по-видимому, главной причиной такой странной манифестации — дело в том, что единственной властью, имеющей право наказывать священников высокого ранга, был римский папа. Зато предполагалось, что эти священники не должны обременять себя благами земными. Поэтому, конфискация их немалых владений не могла вызвать протестов. Второй причиной, по которой крайне религиозный король вдруг поднял меч закона на служителей церкви, могла быть именно религиозность Ричарда III, который предпочитал великолепие церквей великолепию церковников.

Элизабет Вудвилл лишилась владений, которые подарил ей Эдвард IV. Что, в общем-то, было вполне логично, учитывая её изменившийся статус. Ведь именно на этой сессии парламента был утверждён знаменитый “Titulus Regius”, объявляющий брак Эдварда IV и Элизабет Вудвилл нелегальным, и их потомство — незаконным. Правда, заодно говорится, что Эдварда она и её мать женили колдовством. В акте она именуется как “late the wyf of Sir John Grey, knyght, and late callyng her selfe quene of Englond”[26]. Естественно, за ней осталась её доля наследства от личного имущества родителей. Как жена рыцаря, она была свободна и от необходимости содержать большой двор, как, например, вдовствующая герцогиня Сесилия, мать Ричарда III.

Хуже всех пришлось леди Маргарет Бьюфорт. Во-первых, она всё-таки была объявлена вне закона, то есть потеряла гражданские и имущественные права. Прямой текст акта говорит следующее: “Forasmuch as Margaret Contesse of Richmond, Mother to the kyngs greate Rebell and Traytour, Henry Erle of Richemond, hath of late conspired, confedered, and comitted high Treason ayenst oure soveraigne lorde the king Richard thr Third, in dyvers and sundry wyses, and in especiall in sendyng messages, writyngs and tokens to the said Henry, desiryng, procuryng and stirryng hym by the same, to come into this Roialme, and make Werre ayenst oure said Soveraigne Lorde”[27]. Во-вторых, ей было, пожалуй, страшно и унизительно обнаружить, что вся её заговорщическая деятельность и ответственность за события, сломавшие столько жизней, были прекрасно известны королю. В-третьих, месяцы между провалившейся экспедицией её сына и опубликованием акта об объявлении вне закона, она должна была провести, агонизируя в неизвестности, и не зная, что именно король знает, и что ей за это будет.

Нет, казнь ей не угрожала. По-моему, первым королём, который начал казнить благородных дам, был её внук. Максимум, что с ней могли сделать — это поместить куда-нибудь под строгий надзор, как это и случилось. Но сам факт падения с самого верха социальной лестницы к самому её подножью, лишение всех прав, к которым она привыкла с рождения, уже был страшным наказанием. Не говоря о том, что леди Маргарет, не склонная к аскетизму, была маниакально привязана к тому, чем владела, и цепко держала в своих маленьких ручках ключи от своих сундуков.

Тем не менее, леди Маргарет хорошо знала, что она делает, предлагая, в своё время, брак Томасу Стэнли. Страховка сработала. Надзирателем за ней был назначен муж, до конца жизни леди. Ему же было передано и всё её имущество, до конца его дней. По идее, после смерти Стэнли, имущество леди Маргарет должна была получить корона. Разумеется, ссылка преступницы была в силе, но местом ссылки было обозначено «одно из имений» её мужа, Латом или Нозли.

Потому что ссориться со Стэнли было чревато. Скорее всего, Ричард знал о том десятитысячном войске, которое увёл в неизвестном направлении сын сэра Томаса, и о том, что Стэнли пристально наблюдал за развитием событий. Но — ничего предательского не случилось. Формально, Стэнли на всём протяжении восстания Бэкингема оставался лояльным королю.

Тем не менее, мне кажется очень своеобразной формулировка выражения доверия лорду Стэнли, содержащаяся в том же акте: “Yet neverthelesse, oure said Soveraigne lorde, of his grace espesiall, remembryng the good and faithfull service thet Thomas lord Stanley has doon, and entendenth to doo to oure said Soveraigne lorde, and for the good love and trust that the kyng hath in hym, and for his sake, remitteth and woll forbere the greate punyshment of atteynder of the said countesse, that she or any other so doeying hath deserved”[28]. Мне кажется, что в этих нескольких фразах содержится и уведомление лорду Стэнли, что король им не одурачен, и предупреждение, что любое отступление от лояльности суверену будет караться по всей строгости закона.

Кое-что о прикладной дипломатии

Первый и единственный парламент короля Ричарда справился с работой в ударные сроки, за неполный месяц. Возможно, последним делом этого парламента были формальности, связанные с возвращением Элизабет Вудвилл и её дочерей к нормальной жизни.

Теперь, когда ни ей самой, ни её дочерям ничего не угрожало, отсиживание в убежище потеряло смысл. Тем не менее, оставлять вдову брата и племянниц на произвол судьбы Ричард не собирался. Да, им было куда вернуться, и публичное, утверждённое парламентом объявление потомства Эдварда IV незаконным, должно было предохранить их от опасности похищения, но ведь оставались ещё и свои, английские недоброжелатели Вудвиллов. Которые вполне могли захотеть свести счёты с леди Элизабет, которую в годы правления её мужа обвиняли во многих грехах, вплоть до убийства — справедливо или нет.

Поэтому Ричард III публично поклялся перед лордами светскими и духовными, а также перед мэром и олдерменами, что «если дочери дамы Элизабет Грей, позднее именующей себя королевой Англии» выйдут из Вестминстерского Убежища, чтобы жить под его защитой и опекой, он гарантирует, что окружающие будут относиться к ним, как к родственницам короля, не нанося вреда ни словом, ни делом. Ричард также обязался обеспечить родственниц всем «реквизитом», необходимым для жизни при дворе согласно их статусу. Он обязался выдать девочек замуж за джентльменов, и дать за каждой приданое в 200 марок. Что касается самой леди Элизабет, то ей Ричард назначил содержание в 700 марок в год, выплачиваемых поквартально, равными порциями, через человека, который помог отразить нападение на убежище летом 1483 года — через Джона Несфилда.

Вскоре, как рассказывают почти все историки, Элизабет написала сыну, что он может вернуться домой. Очевидно, кое-что с Ричардом она обговорила отдельно. Возможно даже, что прощение Дорсета было её условием. Платой за то, что Ричард отдал распоряжение о казни Ричарда Грея и Энтони Вудвилла.

Меня в этой истории беспокоят два момента. Во-первых, Дорсет с сыном только что были объявлены государственными изменниками. Не получив официального помилования, вряд ли Дорсет кинулся бы в Англию. Где он был вне закона, и имел чуть больше чем нескольких личных врагов, потому что человеком он был заносчивым, и на слова несдержанным. И я решительно не представляю себе, в тех обстоятельствах, что Ричард встретил бы его с распростёртыми объятиями и криком «ты вернулся — я всё простил». Куда он собирался приспособить самого наглого из семейства Вудвиллов?

Можно, конечно, допустить, что мама написала сынуле письмо, что скучает до смерти, а короля она уговорит, и сын кинулся домой её утешать. Но это вообще не версия именно для этих двух, не страдающих излишней бесчувственностью.

Во вторых, эту историю опускает только Дэвид Болдуин в своей биографии Элизабет Вудвилл. Остальные её цитируют чуть ли не одинаковыми словами. Но ссылки на то, откуда такие сведения, не дают. То ли настолько известное событие, что «все знают», то ли — просто легенда.

В январе же, из Франции прилетела сплетня о том, что Ричарда III публично обозвали убийцей племянников. Дело в том, что, как аккуратно выразился историк Чарльз Росс, предыдущее царствование оставило Ричарду III много «трудных и деликатных вопросов» в международной политике.

Во-первых, Шотландия, этот вечный шип в сидении английского трона. Эдвард IV договорился с Александром Стюартом, герцогом Олбани, что поможет ему оттягать власть у Джеймса III, а тот, взамен, прекратит поддерживать французов, и признает сюзеренные права Англии над Шотландией. Что ж, Ричард Глостер практически за руку привёл герцога Олбани в Эдинбург, но шотландцы — это шотландцы. Бароны, арестовавшие Джеймса III, не поддержали его конкурента. Потому что тот забрал нечто (графство Мар), желаемое другим (Гордоном из Хантли), этот другой озлился, и восстановил прочих против герцога. Летом 1483 года, герцогу Олбани пришлось бежать в Англию.

Похоже на то, что у Ричарда не было решительно никакого доверия к Джеймсу III (вполне обоснованно), поэтому он пропустил мимо ушей авансы шотландского короля и в ноябре 1483, и в марте, апреле и августе 1484 года. Росс ставит это ему в вину, конечно. Росс всё ставит в вину Ричарду III. Но разве можно было принимать всерьёз авансы короля Джеймса? И Ричард выбрал, в общем-то, идеальную стратегию — пусть шотландцы разбираются между собой. То есть, отправил герцога Олбани и другого беглеца, Дугласа, возиться на границе совершенно самостоятельно.

В конце концов, когда шотландцы друг друга потрепали, Англия и Шотландия заключили мирный договор на три года, в сентябре 1484 года. Было даже решено, что наследник короля Джеймса женится на Анне де ла Поль. Но Джеймс III и этот договор, разумеется, нарушил. И нет, дело было не в том, что Ричард относился к нему недостаточно тепло, как это утверждает Росс. Дело было в том, что среди шотландских лордов союз с Англией в принципе был непопулярен, они тяготели к Франции. А у Джеймса не было никакой власти над своими подданными. Впрочем, для Шотландии это было практически нормой.

Куда как более интересным было послание от Изабеллы Кастильской, которое Ричард получил через её посланника во время своего летнего прогресса 1483 года. Послание, к слову сказать, было устным. Изабелла сообщила, что не имела никаких отношений с Англией во время предыдущего царствования, потому что была оскорблена выбором короля Эдварда в пользу «простой английской вдовы». Но поскольку Эдвард умер, она видит возможность предложить королю Ричарду поход на Францию. Со своей стороны, она может выставить 1000 копейщиков и 30000 пехотинцев. Ричард тепло поблагодарил Изабеллу (письменно), и произвёл её посланника в рыцари, с грандиозными почестями, но за идею военного похода не ухватился.

Чарльз Росс, разумеется, говорит о потерянном союзнике, но двум последующим английским королям ещё предстояло убедиться, что совместные предприятия с испанцами против Франции всегда заканчивались плачевно для Англии. Опять же, серьёзные предложения о военном походе не делаются устно, через посланника, не оставляя следов.

Вполне естественно, что Ричарда гораздо больше занимали отношения с Бретанью и Францией, чем с Шотландией и Испанией.

Весь зимний период 1483-84 гг. английские приватиры патрулировали побережье Бретани и Франции. Это, естественно, сильно нервировало и бретонцев, и французов. Потому что приватиры, естественно, не болтались в море просто так, ради спортивного интереса и питаясь святым духом. Периодически, они высаживались. Периодически, они грабили. То есть, попросту говоря, занимались пиратством. Не то чтобы проблема была новой. В последнюю декаду царствования Генри VI, как пишет Росс, было зарегистрировано 120 пиратских нападений. Эдварду, после 1471 года, удалось прикрутить аппетит у своих пиратов до 4 нападений в год. Впрочем, никто не знает, как это было на самом деле, Росс говорит только о тех случаях, документы о которых он видел.

Ричард, как я уже писала, то ли не имел возможности, то ли интереса в обуздании своих пиратов. И, к слову сказать, ни Бретань, ни Франция агнцами в пиратском деле не были. В результате, в проливе развернулась полномасштабная война между английскими и объединившимися французскими и бретонскими пиратами. В начале 1484 года Ричард приказал йоркширцу Томасу Вентворту создать эскадру кораблей “to resist the king’s enemies of Brittany and France”[29], а в марте аналогичное распоряжение получил лорд Скроп из Болтона. Мэру и олдерменам Лондона был отдан приказ арестовать всю собственность и все корабли бретонских торговцев, находящихся в городе.

В апреле, к Франциску Бретонскому прибыла французская делегация от имени Шарля VIII. Советники короля — епископ Перигё, лорд Торси и лорд Аржантана, сообщили, что его величество настолько возмущён сложившейся ситуацией, что готов защищать достоинство герцогства всеми силами. Если Франциск и был растроган (что вряд ли), он всё же предпочёл конкретику — как именно защищать. Нет, он не спросил, с какой стати. Оказывается, от герцога ожидалось, что он снарядит новую экспедицию в помощь Генри Ричмонду. «Хотят, чтобы я таскал для них каштаны из огня», — мысленно хмыкнул герцог, и был совершенно прав.

Но ему было о чём подумать. С одной стороны, французам он не верил ни на йоту, хотя был у него один совместный проект с Луи Орлеанским, о котором никто из его советников не знал. Проект был скользким и авантюристичным, с минимальными шансами на успех, что этот старый лис понимал прекрасно. Поэтому ссориться окончательно с англичанами ему совершенно не хотелось. С другой стороны, англичане уже поссорились с ним (и не без причины), и «не заметить» тех притеснений, которым они подвергли бретонских торговцев, он просто не мог себе позволить. С третьей стороны, надо было что-то делать с Пьером Ландау, который под крылом слишком вмешивающейся в политику герцогини, кажется, вообразил себя некоронованным герцогом, и стал проводить свою собственную политику, не особенно-то советуясь со своим господином.

Поэтому, Франциск Бретонский выбрал то, что было «с четвёртой стороны» — благо, способ был проверенным и неизменно успешным. Он снова заболел, успешно изображая приступы сенильности. Это ведь очень удобно в политике — тут помню, а тут не помню, и чуть ли не пузыри пускаю, когда от меня ждут каких-то судьбоносных решений здесь и сейчас.

На самом деле, Франциску было всего 50 лет, и умрёт он только через четыре года. Да и то, не умрёт, а погибнет во время каких-то аристократических увеселений, свалившись с лошади. Причём, проведёт четыре последних года своей жизни, активно баламутя в «Безумной войне» (которую называли то Войной Дураков, то Войной Всеобщего Блага — в зависимости от точки зрения). И свою молодую герцогиню он переживёт на пару лет. И Ландау тоже переживёт, с удовлетворением наблюдая, как тот сам накидывает себе петлю на шею.

Наверное, подобная линия поведения не вполне совместима с достоинством средневекового герцога, зато она позволила Франциску умереть герцогом независимого герцогства, и получить при жизни массу удовольствия от своих интриг.

Франция вступает в игру

Бедняга Франциск Бретонский относился к Генри Ричмонду и его последователям без вдохновения. Во-первых, присутствие этого молодого человека в Ванне каким-то странным образом вдохновляло герцогиню вмешиваться в политику герцогства, что, с учётом ограниченности её понимания происходящего, герцога нервировало. Потому что недостаток понимания герцогиня компенсировала избытком энергии. А результатом были траты, которых Франциск с большим удовольствием избежал бы.

Франциску действительно можно было только посочувствовать. Когда-то, он принял Генри Ричмонда и Джаспера Тюдора, пообещав Англии и Франции, что обеспечит им статус государственных пленников. То есть, выдать не выдаст, но и делать им ничего не позволит. И вот теперь, в Ванне околачивались сотни англичан, которых ему приходилось содержать. Дорсет и его люди получали 400 ливров в месяц, Эдвард Вудвилл 100, столько же Уиллоуби, и так далее. Плюс, англичане занимали у буржуа, и поручителем этих займов приходилось выступать Франциску. Не говоря о том, что ему же приходилось выплачивать своим подданным компенсацию за поведение англичан. Известна выплата 200 ливров вдове Жоржетт ле Кафф, мужа которой англичане убили.

В общем, можно понять его желание избавиться от этой обузы. Проблема в том, что избавиться надо было так, чтобы не оскорбить англичан больше, чем это уже было сделано. Да что там, если бы англичанам не была нужна независимая Бретань на побережье материка, они уже не оставили бы мокрого места от этого герцогства. В добавок ко всему, избавиться от непрошеных гостей надо было так, чтобы не потерять лица. Уже в те времена, были какие-то нормы, не позволяющие выдавать беглецов, находящихся на территории государства, туда, где их ждала только смерть.

Франциск, в общем-то, под давлением герцогини и обстоятельств, как бы уже дал беглецам шесть кораблей и где-то 860 человек команды. Ещё в марте-апреле 1484 года. Просто, каким-то загадочным образом, они были даны скорее теоретически, чем практически, потому что практически они занимались пиратскими войнами. А его ответом на неожиданную заботу французов о достоинстве Бретани, стала всё та же загадочная болезнь, поражающая его в самые стратегически нужные моменты. Так что, если французы пытались заставить Франциска таскать каштаны из огня, то Франциск элегантно уступил эту честь своему зарвавшемуся казначею — Пьеру Ландау.

Что характерно, болезнь ничуть не помешала герцогу Франциску, в обстановке полной секретности, вести свои переговоры с Ричардом III через бургундцев.

Похоже на то, что официальные переговоры шли между английским послом Лэнгтоном и герцогским казначеем Ландау. И целью они имели выдачу Ричмонда и его окружения в Англию. А прямые переговоры между Ричардом и Франциском, через бургундцев, касались отправки тысячи английских лучников в Бретань сразу, как только будет заключен мир. Франциску они были нужны позарез.

Не буду темнить, и скажу, на какой финт было нацелено всё внимание Франциска. Вместе с Луи Орлеанским, он планировал не больше и не меньше, чем похищение юного французского короля, который Луи, в общем-то, любил, и которого хорошо знал. Укрыться беглецы намеревались в Бретани. Похищение должно было состояться сразу после коронации Шарля. Впрочем, сестрица-регент успела увезти брата из Парижа в Монтаржи, так что попытка закончилась ничем, а Луи Орлеанскому пришлось бежать — угадайте, куда? В Бретань, к Франциску, разумеется.

Вообще, о плане похищения информации у меня мало. Буквально две строчки. Сандерсон Бек слишком ммм… многогранен для того, чтобы считать его глубоким специалистом по средневековой истории. Роберт Кнехт, эксперт по истории Франции XVI века, эту информацию повторяет, но добавляет, что Луи уехал не в Бретань, а «к себе в Иль-де-Франс». В любом случае, пишут об этом эпизоде как-то маловато. Конечно, не исключено, что сначала Луи подорвался к Франциску, а потом вернулся оттуда в Иль-де-Франс.

В любом случае, 8 июня 1484 года, Ричард III смог объявить своим подданным (и, полагаю, своим пиратам), что с Бретанью у Англии достигнуто взаимопонимание, и понимать друг друга взаимно следует до 24 апреля 1485 года. Разумеется, переговоры эти велись с Ландау. Который, скорее всего, был несносным и коррумпированным задавакой, но действительно хотел избавиться от присутствия на территории герцогства англичан. Причём, его-то не сдерживали никакие соображения дворянской чести.

В общем, земля под ногами Ричмонда стала не то, чтобы уже гореть, но определённо накаляться. Во время переговоров, о его выдаче не шло речи, но после прекращения официальной вражды между Бретанью и Англией, было вполне логично избавиться и от причины этой вражды.

Что касается Англии, то по какой-то, понятной ему одному, причине, Ричард III выдал полное прощение и помилование Реджинальду Брэю. Возможно, считая, что под присмотром, тот наделает вреда меньше, чем находясь в бегах. Тем не менее, летом 1484 года, некий землевладелец из Уилтшира Уильям Коллингборн, и его приятель, судовладелец Джон Тьюрбервилл, искали человека, согласного за 8 фунтов стерлингов передать послание Генри Ричмонду.

Самого Ричмонда они призывали высадиться в середине октября в гавани Пула (Дорсет), где его встретили бы воодушевлённые сторонники. Они также рекомендовали ему послать в Париж Джона Чейни, чтобы он сказал королю Франции о том, что король Ричард готовится начать с Францией войну. И что переговоры, которые Ричард ведёт с французской делегацией — это просто попытки отвлечь внимание до конца зимы 1484-85 гг. Предполагалось, что подобная информация (очевидно, просто провокационная) побудит французское правительство подключиться к делу возведения на трон Генри Ричмонда.

Вообще, сам Уильям Коллингборн не сказать, чтобы был полным ничтожеством. И шерифом он был, и помощником мирового судьи, и достаточно богатым джентри, чтобы жениться на вдове сэра Джеймса Пикеринга, принадлежавшему к старинному и уважаемому в провинции роду. Тем не менее, Коллингборн ни в коем случае не принадлежал к числу людей, имеющих доступ к секретнейшей информации. И ни один историк до сих пор не смог понять, отчего этот почтенный, богатый, и не сказать чтоб молодой человек вдруг подхватился бунтовать против Ричарда III.

Единственная реальная зацепка — это находка викторианского историка Джеймса Рамсея. В июле 1484 года Ричард писал своей матушке, герцогине Сесилии, что обязанности Коллингборна в Уилтшире, где у герцогини были земельные владения, будет отныне исполнять виконт Ловелл. Но это может быть не причиной недовольства Коллингборна режимом Ричарда, а реакцией Ричарда на известие о том, что Коллингборн искал человека для корреспонденции с Генри Ричмондом. На мой взгляд, сообщение о том, что Коллингборн и Тьюрбервилл искали человека для вояжа в Бретань, смахивает на сообщение службы безопасности. После чего, Коллингборн, похоже, пустился в бега, и попался только после дичайшей выходки — это он, в июле, пришпилил к дверям собора св. Павла вирши “The Catte, the Ratte and Lovell our dogge rulyth all Englande under a hogge”[30].

Тем не менее, посланец из Англии на материк отправился. Сразу после того, как служба безопасности короля сосредоточилась на поисках Коллингборна. И прибыл он, в середине августа, не в Бретань, а в Нормандию, где и был благополучно арестован охраной побережья. У которой, как ни странно, было уже распоряжение, за подписью короля Шарля, отнестись к пленнику со всем пиететом, и отвезти его в Париж.

Как хотите, но в истории Коллигборна много нелепостей. Чего стоит поиск(!) посланца за 8 фунтов. Такое впечатление, что искали по портовым кабакам. И самая большая нелепость — это пятидесятилетний шериф и помощник мирового судьи, вешающий на людном месте вирши о кошке, собаке и крысе, управляющими Англией под властью вепря. Я думаю, что Коллингборна использовали. Так же, как использовали ранее герцога Бэкингема. Соответственно, и сценарист был тот же — Мортон, сидящий, кстати, вовсе не в Бретани, а во Фландрии. И режиссёр тот же — Реджинальд Брэй.

В данном случае, целью было дать Франции официальный повод для вмешательства в пользу Генри Ричмонда. Думаю, французы искренне верили, что Ричард объявит Франции войну. Не именно в 1485 году, когда у него не было для этого ресурсов, сбор которых должен был быть согласован с парламентом, который надо было ещё созвать. Но в недалёком будущем. А с Луи Орлеанским и прочими участниками Безумной войны под боком, Анна де Божё просто не могла себе позволить воевать на два фронта. Ричарда III надо было заменить на короля, относящегося к Франции как к другу, а не как к врагу.

Сбежал!

В сентябре 1484 года в Бретань отправился сам Уильям Кэтсби, что означало, что переговоры между двумя странами вошли в завершающую стадию. Ричард III предложил Франциску Бретонскому восстановить его в титуле графа Ричмода и дать ещё кое-какие владения в Англии, а Ландау, который и вёл переговоры, получил обещание, что если Генри Ричмонд будет выдан в Англию, то Англия защитит Ландау от его врагов из числа бретонского дворянства.

Ландау торопился, потому что у него были основания полагать, что Ричмонд ведёт секретные переговоры с правительством Анны де Божё. И, естественно, не ошибался. Потому что о приближении переговоров к финалу узнал епископ Мортон, окопавшийся во Фландрии. Узнал через своих людей в Вестминстере, а им новость сообщил епископ из Сен-Поль-де-Леона. И Мортон немедленно послал своего верного Кристофера Урсвика во Францию с вопросом, примет ли Ричмонда под свою защиту Шарль VIII. Вопрос, естественно, был чистой формальностью.

Одновременно, из поместья лорда Стэнли вблизи Ливерпуля, к Генри Ричмонду отправился Хэмфри Бреретон — с крупной суммой денег. В данном случае, если информация правдива (её источником является баллада, написанная, скорее всего, в семье Бреретонов[31]), она доказывает, что лорд Стэнли был плотно вовлечён в схему заговора по свержению династии Йорков в целом, и Ричарда III в частности.

Само по себе бегство Генри Ричмонда во Францию было эпично и живописно, как это обычно и выглядит в случае «роялей в кустах». Судите сами.

Сначала, Ричмонд отправляет дядюшку Джаспера и несколько избранных джентльменов как бы в Ренн, где, по слухам, притаился стратегически заболевший герцог Франциск, с целью навестить болящего. Совершенно случайно, путь этих джентльменов приводит их к границе с Францией. И, совершенно неожиданно для эскорта, англичане вдруг срываются в галоп, и беспрепятственно пересекают границу, без малейшего препятствия со стороны как бы сторожащих их бретонцев, которые арбалеты, по-видимому, в трактире забыли.

Через два дня, сам Ричмонд, с сопровождением от пяти (по Виргилу) до тринадцати (по бретонским хроникам) человек, покидает Ванн, чтобы навестить некоего друга, живущего неподалёку. В пяти милях от города, он вдруг сворачивает в лес, где меняется со своим конюхом одеждой, и, через лес же, в сопровождении одного человека, скачет всё к той же французской границе с Анжу, благополучно её пересекает, и падает в объятия своего мужественного дядюшки.

Прекрасная, как баллада, история. Если бы не этот проклятый здравый смысл! Здравый смысл отрицает возможность свободного блуждания английских беженцев по территории герцогства, потому что переговоры об их выдаче теряли, в таком случае, этот самый здравый смысл. Напомню, что изначально и Ричмонда, и Тюдора поместили под охрану, чтобы их просто-напросто не похитили.

Далее, мне не вполне понятен финт с переодеванием, если путь Ричмонда пролегал по лесу, не говоря уже о том, что вряд ли конюх графа носил одежду простолюдина. И, если в сопровождении Ричмонда были бретонские стражники (а они должны были быть), то какова вероятность того, что они не разглядели подмены в такой небольшой и тесной группе?

Похоже, что или Ландау играл на две стороны, или его крупно подставили. А подставить его мог только человек, власть которого над стражниками была выше власти Ландау — или герцогиня, или, скорее всего, сам хитроумный герцог Франциск. Хотя могла иметь место и многоходовка. Вся эта феерия произошла в конце сентября.

Ландау же, стал собирать эскорт для сопровождения Ричмонда к англичанам через четыре дня после бегства неудобного государственного пленника. Естественно, он или изобразил, или действительно почувствовал глубокий шок от известия, что птичка упорхнула, и разослал поисковые группы по городам и тесноватым весям Бретани.

И тут на сцене появился внезапно выздоровевший Франциск. Его гневу не было предела. Как, этот презренный торгаш Ландау посмел договориться о выдаче несчастных беглецов под топоры английских палачей?! После того, как он, Франциск, своим герцогским словом гарантировал им безопасность?! Он немедленно вызвал Вудвилла, Чейни и Пойнинга к себе, осыпал их подарками и извинениями, и — отпустил во Францию. Вся операция обошлась ему в 708 ливров.

Конечно, Франциск рисковал. Теперь у не было того, чего хотели и Франция, и Англия. С другой стороны, наконец-то не было. Времена изменились, и играть с соседями в те же игры, как при незабвенных Эдварде IV и Луи XI, смысла не имело. Франция получила своего альтернативного претендента на престол Англии, но Франция была слаба. Более того, 13 сентября 1484 года, Ричард III разрешил французским послам с эскортом в 200 человек прибыть в своё королевство. И если у Франциска были сомнения относительно боеспособности запутавшейся во внутренних проблемах Франции, то союз Англии с Францией его пугал.

Теперь, когда Тюдор был у французов, герцог Бретани здраво рассудил, что ему удалось перекинуть эту проблему на плечи ближнего, и ослабить возможность заключения неприятного для него союза. А вот союзу Англии с Бретанью ничто больше не мешало. Заодно, герцог получил блестящий повод приструнить Ландау, да и указать своей герцогине на её место при дворе.

Что ж, человек предполагает…

Трансформация беглеца

Ситуация во Франции осенью 1484 года была богатой на возможности. Мало того, что Анна де Божё вышла победительницей из склоки с Луи Орлеанским. Во Франции тогда находились и многое бретонские бароны, лихо попытавшиеся свести у себя дома счеты с Ландау, напав на его поместье в апреле. Авантюра не удалась, и теперь правительство де Божё имело в руках рычаги воздействия на Бретань. Всё-таки, бароны — это не только длинные родословные, но и сложная взаимосвязь вассальной и родственной преданности с людьми, находившимися в Бретани.

Теперь к этому букету добавился и Генри Ричмонд с эскортом в 400 человек, которые тоже имели свои связи в Англии. Это был роскошный подарок Судьбы. Впрочем, 23-летняя Анна де Божё имела привычку воздействовать на окружающих её людей и обстоятельства так, чтобы подобные подарки не заблудились по дороге.

Удивительно также, насколько эта женщина, руководившая Францией в опасный и уязвимый момент, умела сливаться с окружающим фоном. Формально, страной управлял её брат — коронованный король, Шарль VIII. Именно он встречался с Ричмондом и благосклонно принял просьбу своего «гостя» о помощи. Но за решениями мальчика-короля, оставшимися в исторических записях, стояла именно его старшая сестра. Знаменательная встреча состоялась в Шартрезе, в конце октября.

Ричмонду и его окружению были определены апартаменты в Сансе (причём Анна не забыла включить в распоряжение фразу о разумных расходах). Более того, сам Ричмонд примкнул к свите короля, в честь чего ему и его людям дали 3000 франков прибарахлиться (и снова Анна дала понять, что эти деньги были разовым подарком). И, чтобы два раза не заседать, Генри Ричмонда просто провозгласили законным наследником короля Генри VI Английского. Франция решила вычеркнуть период йоркистского правления из истории. Правда, когда Ричмонд реально высадился в Англии, он решил не трясти перед носами изумлённых островитян подобным вывертом, и ограничился лаконичным “unto us of right appertaining”[32].

От Ричмонда ожидали самостоятельности, причём проявленной быстро — на длительное пребывание при французском дворе у него просто не было финансов. Что самое неприятное, ему дали понять, что если он не будет действовать энергично, формальное уважение, проявляемое к этому французскому ставленнику на английский престол, может и закончиться. Анна де Божё не собиралась тратить годы на дипломатические кадрили, к которым так тяготел Франциск Бретонский. Это больше чем вполне устраивало и беглых ланкастерианцев.

Джон де Вер, 13-й граф Оксфорд

Тем более, что к тому моменту в руки Генри Ричмонда пришёл настоящий козырь — Джон де Вер, 13-й граф Оксфорд, непримиримый враг Йорков. Эдварду IV удалось нейтрализовать этого вояку в крепости Амме возле Кале, где де Вера держали 10 долгих лет, и откуда он пытался сбежать ещё в 1477-м году. Неудачный побег заставил де Вера искать других путей к освобождению. Но искал бы он их долго, и не факт, что успешно, если бы в нём не был заинтересован архитектор схемы свержения Йорков с трона Англии. У де Вера было всё то, чего не было у Генри Ричмонда — военный талант, отчаянная дерзость, сногсшибательная харизма и легендарная репутация.

Нет, Ричард III вовсе не забыл, что в Амме сидит его личный враг. В конце концов, именно с матушкой де Вера ему пришлось изрядно намучаться, прежде чем он сумел получить пожалованные братом-королём земли де Веров. Почтенная леди, Элизабет де Вер, была урождённой Говард, и приходилась Джону Говарду двоюродной сестрой. Дама полностью унаследовала боевой дух и изворотливость Говардов, и успешно передала их своим детям.

Учитывая историю семьи, у де Вера были все причины в мире ненавидеть Йорков вообще и самого Ричарда в частности, поэтому король ещё в конце августа распорядился отправить де Вера из Амме в Англию, но приказ выполнен не был. И когда, в конце октября, Ричард отправил за опасным пленником собственных людей, оказалось, что из Амме исчез не только де Вер, но и охраняющий его Джеймс Блант, а сама крепость встретила англичан готовой к обороне. Которой руководила, к слову сказать, леди Блант, супруга беглого коменданта.

В этой экспедиции участвовал ещё один человек — Джон Фортескью, мастер-привратник Кале. И вот этот человек снова выводит нас на знакомую фигуру — епископа Мортона, с которым он имел дало ещё в 1479 году, и даже был приглашён на церемонию возведения Мортона в епископское достоинство. Знал он и де Вера, потому что именно Фортескью командовал королевскими войсками, пытавшимися отвоевать в декабре 1472 — феврале 1473 дерзко взятый де Вером Сен-Майкл Маунт (безуспешно пытались, кстати).

Что касается самого Бланта, то он попал в Амме довольно странным образом. Дело в том, что должность коменданта замка Амме занимал его брат Джон, обычный служака, которого король Эдвард посадил на умеренно ответственный пост ещё в 1470-м. И вот в августе 1484, в самый ответственный момент, этот надёжный сэр Джон заболел. И его место занял брат, Джеймс Блант, не так давно состоявший в эскорте лорда Гастингса. Более того, Гастингс был в родстве с де Вером через жену. Так что в том, кому принадлежала лояльность Джеймса Бланта, сомнений не было. Сомнения в этой истории может вызывать только причина внезапного фатального заболевания Джона Бланта, при котором никакого побега не случилось бы.

Вообще, сутана Мортона всё время маячит на горизонте в этой истории. И, если в Англии её затмевали маячившие на переднем плане латы то Гастингса, то Бэкингема, то в зарубежной части истории, начиная с конца 1483 года, когда Мортон попал, наконец, за границу, Мортон становится заметной частью общей картины, хотя, опять же, не находится на переднем плане.

Ричард, похоже, отлично понимал, кто является сценаристом происходящей драмы, и, после появления Ричмонда при дворе французского короля, предложил Мортону полное помилование, если тот угомонится. Этот жест прелату не польстил — он его испугал, причём настолько, что Фландрия, в которой он окопался, показалась ему слишком близкой от Англии, и он переехал в Рим. Чтобы подготовить римского папу к грядущим переменам, как он объяснил Ричмонду.

Кое-что об информационной войне

К декабрю 1484 года, кампания окопавшегося при французском дворе Генри Ричмонда против короля Ричарда III, стала целенаправленной и систематичной. В Англию стали передаваться письма всем, кто хотя бы потенциально мог посчитать себя обиженным политикой короля. На самом деле, далеко не все, кому были адресованы письма, жаждали ввязаться в новую гражданскую войну, да ещё и с привлечением французов, поэтому очень скоро (6 декабря 1484 года) сам Ричард смог ознакомиться с этими произведениями эпистолярного жанра.

“Right trusty, worshipful and honourable good friends, I greet you well.

Being given to understand your good devoir and entreaty to advance me to the furtherance of my rightful claim, due and lineal inheritance of that crown, and for the just deprivingof that homicide and unnatural tyrant which now unjustly bears dominion over you, I give you to understand that no Christian heart can be more full of joy and gladness than the heart of me, your poor exiled friend, who will, upon the instant of your sure advertising what power you will make ready and what captains and leaders you get to conduct, be prepared to pass over the sea with such force as my friends here are preparing for me.

And if I have such good speed and success as I wish, according to your desire, I shall ever be most forward to remember and wholly to requite this your great and moving loving kindness in my just quarrel.

Given under our signet H I pray you to give credence to the messenger of that he shall impart to you”[33].

Griffiths, R A. The Making of the Tudor Dynasty.

Как видите, уже на этой стадии, пошла речь и о законном праве на наследование короны согласно происхождению (явно отсыл к тому, что это право прямого наследования имеет ланкастерианский характер), и о том, что Ричард III является чудовищным тираном и убийцей. Полагаю, этот факт многое говорит о том, как и когда зародилась «чёрная легенда Англии».

Ричард, естественно, не стал сидеть, сложив руки, а просто отдал распоряжения мэрам городов вылавливать «почтальонов». И уже 7 декабря опубликовал собственную прокламацию против Ричмонда и его сторонников. К сожалению, авторы книги о Тюдорах не сочли нужным опубликовать эту прокламацию Ричарда, но хотя бы пересказали суть.

В своей прокламации, Ричард обрушился не на лидера, а на аристократов, «выбравших своим предводителем Генри Тюдора, шокирующе именующего себя графом Ричмондом и даже использующим королевский стиль»: на де Вера, Дорсета, Вудвилла, Джаспера Тюдора и епископа Кортни (Лайонелл Вудвилл умер осенью 1484). Герцога Франциска Ричард не обвинял — ренегаты герцога, несомненно, ввели в заблуждение.

А вот Шарлю VIII досталось. Ричард назвал его «именующим себя королём Франции» (ведь, по мнению англичан, королями Франции были английские короли. На практическом уровне это неприятное разногласие в понимании, кто является королём французов, никого не интересовало, но в политических прокламациях момент выглядел пикантно).

Ричард также напомнил своим подданным, что французский «так называемый король» является извечным врагом Англии, и что Тюдор слил ему титул, за который деды и прадеды воевали 150 лет (Анна де Божё включила пункт об отказе от титула короля Франции в договор с Ричмондом), в придачу к только в 1450-х потерянной Гаскони и даже Кале!

Ричард предупреждал, что, оказавшись в Англии, люди под знаменем Генри Тюдора устроят “the most cruel murders, slaughters, robberies and disinheritances that were ever seen in any Christian Realm”[34]. Ричард III всего лишь использовал обороты, принятые в пропаганде того времени, но это его предсказание сбылось даже более, чем на 100 %. Того, что устроили потомки окопавшегося у французов, самозваного графа Ричмонда (да и он сам), действительно не видали в христианском мире.

Ричард был слишком основательным человеком для того, чтобы ограничиться манифестом. Уже в декабре 1484 года, он начал выпускать помилования. Первое было выпущено для епископа Мортона, 11 декабря, и в конце марта 1485 года — для Ричарда Вудвилла. Довольно мило, что в январе 1485 года, он выпустил помилования людям, невольно оказавшимся вовлеченными в историю о побеге де Вера. Под пардон попала и супруга Бланта, и 72 человека из гарнизона, для которых на момент снятия осады не было другой дороги, кроме как во Францию.

Помилован был и руководивший идущей на помощь Амме группировки — Томас Брендон. Явно не потому, что Ричард заблуждался относительно Брендона, или лелеял надежду на то, что раскается и вернётся на верноподданническую стезю. Просто дело-то повернулось так, что Брендон торопился на помощь даме и гарнизону, оказавшимся вовлечёнными в события, на которые не могли повлиять. То есть, цель у Брендона в этом деле была благородной. Ну а личное отношение к подобным тирам король Ричард III показал при Босуорте, собственноручно одного из Брендонов прикончив. В этих поступках, собственно, весь Ричард))

В декабре 1484, король начал рассылать специалистов по графствам, с целью создания небольших и мобильных групп хорошо обученных людей, которые были бы в состоянии выступить по тревоге, при необходимости. Группам было положено жалование.

В феврале 1485, Ричард сделал несколько займов, чтобы обеспечить деньги для планируемых операций, и, в течение двух следующих месяцев, сделал точечные и чёткие распоряжения, гарантирующие оплату этих долгов. Всё это делалось без шума и бряцания.

Велись переговоры с Бургундией, Бретанью и Максимилианом Австрийским, в которых Ричард выступал в роли примирителя интересов сторон. В результате, с Бретанью был подписан мирный договор в марте 1485 года — со специальным параграфом о том, что ни одна сторона не будет поддерживать политических провокаторов другой стороны.

С Францией, естественно, о каких-то конструктивных переговорах и речи идти не могло. Французы действительно ожидали войны с Англией ещё в декабре 1484 года, но им хватило и того, что к 26 июня 1485 года, Ричард был готов отправить в Бретань 1000 лучников. Арест Ландау помешал этому практическому шагу, но Франция всё равно закипела.

В общем и целом, обозревая ситуацию и действия Ричарда, несколько сложно согласиться с мнением профессора Эшдаун-Хилла, что король не принимал угрозу со стороны Ричмонда всерьёз. Принимал и готовился её отразить. Другое дело, что на международном уровне дело набрало такие обороты, что от усилий Ричарда мало что зависело.

Кое-что о Маркизе Дорсете

Одна своеобразная деталь выделяет предприятие Генри Ричмонда по завоеванию английского трона. Ни Генри Болингброк (будущий Генри IV) в 1399, ни Эдвард Марч (будущий Эдвард IV) в 1461 не именовали себя королями предварительно, так сказать. Или, если хотите, параллельно с правящим королём Англии. А вот Генри Ричмонд стал использовать королевскую подпись “H” с конца 1484 года. И, к слову, продолжал пользоваться этим стилем до 1492 года. Хотя должен был именовать себя “Henry de Richemont”, как и делал это ещё в октябре 1483 года. И никого это во Франции не возмутило, потому что ещё при жизни предыдущих королей, Луи XI и Эдварда IV, Генри Ричмонда как-то исподволь стали считать при французском дворе младшим сыном покойного Генри VI.

В январе 1485 года, епископ Мортон прибыл в Рим, и авантюра нашего героя вступила в решающую стадию.

Целью Мортона было, во-первых, получить папскую диспенсацию[35] на брак Ричмонда со старшей дочерью Эдварда IV, и, во вторых, заручиться поддержкой Святейшего Престола в пользу протеже епископа. Приблизительно в это же время, в Англии стали циркулировать слухи о том, что король собирается избавиться от своей заболевшей супруги, и жениться на одной из своих племянниц — на Элизабет или Сесилии. Совершенно невозможно сказать, кто именно эти слухи инициировал.

С одной стороны, брак Ричмонда с дочерью Эдварда IV был с самого начала обнадёживающим жестом в сторону тех, кто перешел на службу к Йоркам после того, как стало понятно, что Эдвард Марч победит. Ричмонд обещал объединить два дома, и прекратить этим десятилетия раздоров в лояльностях среди аристократии и дворянства. Если бы Ричард действительно женился на Элизабет, это увело бы у Ричмонда главный его козырь. То есть, слух могли запустить рикардианцы.

Есть одно но: Ричарду не надо было жениться на племяннице, чтобы выдернуть ковёр из-под ног Ричмонда. Достаточно было выдать её замуж туда, где Ричмонд не смог бы её достать. Что король и собирался сделать, собственно. Конечно, нельзя исключать возможность дезинформации с целью выиграть время для брачных переговоров, без вмешательства в эту схему Франции.

С другой стороны, степень родства дяди и племянницы была слишком близкой для того, чтобы подобный брак считался нормальным. Диспенсация папы могла сделать его законным, но степень неодобрения общественности была бы необыкновенно высока, и репутация высокоморального человека была бы потеряна для Ричарда безвозвратно. Особенно в условиях, когда король открыто обвинялся своими врагами в убийстве племянников. И во Франции, и даже в Риме, где 23 сентября 1483 года, в Риме прошла месса по «Эдварду, королю Англии» — в Сикстинской капелле и в присутствии папы Сикста IV.

Правда, лично я бы не удивилась, если бы эта месса в Риме была вовсе не по Эдварду V, а по его умершему в начале апреля отцу. Но если повод для мессы непонятен нам, он был непонятен и современникам. В этих условиях, слух о близком родственном браке был губителен для короля Ричарда.

Учитывая все вышеупомянутые детали, очень интересно выглядит активность маркиза Дорсета в феврале 1485 года. По какой-то причине, он посылал некоего Роджера Мачадо в Брюгге, в Гент, и в другие города так называемых Бургундских Нидерландов. Возможно ли, что он напал на след сыновей Эдварда IV? Или, по крайней мере, пришёл к выводу, что они могли находиться именно там? Он ведь и сам попытался сбежать именно туда, в Бургундские Нидерланды. В любом случае, Мачадо, который был геральдом при короле Ричарде, и стал потом геральдом при Ричмонде, Дорсета предал. И Ричмонд был в полном ужасе от одной мысли, что Дорсет ускользнёт в Бургундию.

С согласия короля Франции, он отправил за Дорсетом погоню. Хэмфри Чейни и Мэтью Бейкер настигли Дорсета до того, как тот успел пересечь границу, и заставили его вернуться в Париж. Почему они так или иначе не избавились от этого человека? Возможно, просто не посмели замешать себя в убийство на французской территории, а шанса устроить несчастный случай Дорсет им не дал. Возможно, Дорсет дал им понять, что, в случае его смерти, может всплыть нечто более опасное, чем присутствие ненадёжного человека в непосредственной близости от Генри Ричмонда. Ещё более интересно то, что и впоследствии, когда Ричмонд сел на английский трон, Дорсета он тронуть не посмел, хотя явно ему не доверял, и никак не продвигал.

Дорсет был оставлен в Париже, пока Ричмонд не был коронован как Генри VII, и Дорсета немедленно заперли в Тауэр, как только на горизонте появился «Ламберт Симнелл», и не выпускали оттуда, пока Генри VII не обустроил ситуацию так, как это было ему нужно. Более того, даже сын Генри VII пристально наблюдал за потомками Дорсета, и немедленно, по первому подозрению без всяких доказательств, казнил Леонарда Грея, заподозрив его в том, что он помог молодому графу Килдейру сбежать во Францию в 1539 году. А этот граф приходился Леонарду племянником, потому что его сестра, дочь маркиза Дорсета, вышла за 9-го графа Кильдейра, сына того самого Джеральда Фиц-Джеральда, который стоял за «Ламбертом Симнеллом».

То есть, очень похоже, что маркиз действительно знал о судьбе принцев. Всех принцев, включая сына Джорджа Кларенса. И даже понятно, откуда — его сын Джон был женат на Элизабет Кэтсби, дочери Уильяма Кэтсби. Брак, несомненно, детский, но родство с Кэтсби вполне могла дать Дорсету некоторую информацию о братьях. Вряд ли Ричард III доверился в деталях даже Кэтсби, конечно, но абсолютных секретов не бывает.

Конечно, можно возразить, что все вышеперечисленные детали — это просто совпадения. Но что-то этих совпадений многовато, и все они получают свою кульминацию в попытке короновать правнучку Дорсета, леди Джейн Грей, и покончить с властью Тюдоров.

На пути к Босуорту

Подходил к концу июнь 1485 года. В Англии, король Ричард отозвал корабли из Пролива, для защиты побережья. Он также привёл в максимально боевую готовность те военные группы «народного ополчения», которые создал и и обучил ранее. А также выпустил ещё одну прокламацию, в которой напомнил подданным о том, что Генри Ричмонд “is descended of bastard blood both of father’s side and of mother’s side”[36]. В подобных обстоятельствах ожидания нападения французов под флагом «Тюдоров», Ричард не стал больше миндальничать даже со Стэнли. Когда тот, в июле, выразил пожелание отправиться в своё поместье на северо-западе, поскольку соскучился по семье, король заявил, что позволит ему это только в том случае, если старший сын сэра Томаса, Джордж лорд Стрэндж, останется при дворе в качестве заложника.

Надо заметить, что после смерти своей жены, Ричард очень замкнулся. На всех обязательных дворцовых церемониях его представлял Говард. Нет, от дел Ричард не отошел, конечно, но сил блистать и милостиво улыбаться у него не было. Весной 1485 года, около 12 мая, он покинул Лондон, и отправился сначала в Виндзор, а потом в Кенилворт и Ноттингем. Праздник Corpus Christi[37] он встретил в Ковентри. Это было явное завершение целого жизненного цикла. Похоже, что если бы Босуорт закончился по-другому, в Лондон, в любом случае, вернулся бы уже новый король.

Ричард знал, что Ричмонд намеревается высадиться в Милфорде. К сожалению, в Англии было несколько побережных городов, включавших это название. Ловелл был, поэтому, послан королём в Саутгемптон. Для самого Ричарда, Ноттингем стал не только “castle of care”, но и штабом, из которого король подготавливал свою страну отражать вторжение французов.

Во Франции, Генри Ричмонд торопил короля Шарля с конкретным решением о том, в каком размере ему будет оказана помощь. Собственно, король Шарль уже представил своего протеже 4 мая в Руане, округло заявив, что молодой человек имеет больше прав на английский престол, чем кто бы то ни было. В Париж король вернулся 3 июня, а Ричмонд остался в Руане. Насколько известно, там он, помимо подготовки флота, лихорадочно искал подходящую замену своей условной невесте, на случай, если король Ричард сделает её для Ричмонда недоступной.

Естественным решение были Герберты. В конце концов, Генри ещё подростком собирался жениться на дочери своего тогдашнего опекуна, Герберты были йоркистами, и у них было влияние в Уэльсе, где Ричмонд собирался высадиться. К сожалению, его бывшая невеста, Мод уже лет десять была замужем за Генри Перси, графом Нортумберлендом. Из сыновей, наследник титула, которого покойный Эдвард IV выжал прочь из титула графа Пемброка в титул всего лишь графа Хантингдона, был женат на дочери короля Ричарда, и вообще был ему более чем предан.

Тем не менее, ситуация в семье Гербертов открывала Ричмонду интересные перспективы. Во-первых, Уолтер Герберт, младший брат Уильяма, был недоволен внезапным возвышением Уильяма, которого считал бесцветным мямлей, проворонившим почётный титул. Более того, Уолтер был женат на сестре сложившего голову на плахе герцога Бэкингема. Во-вторых, в семействе всё ещё были незамужние девицы — Джейн, Сесилия и Катерина. И, наконец, Мод была женой Нортумберленда, а Перси — это Перси.

И Ричмонд отправил верного Урсвика к Нортумберленду. Просто с просьбой устроить его брак с одной из Гербертов. Говорят, Урсвик не добрался до Нортумберленда, но кто знает? Ведь до сих пор спорят, присутствовал ли Перси вообще при Босуорте. Да, Ричард щедро награждал Нортумберленда и активно привлекал его к своей политике, но по факту, само существование Ричарда Плантагенета было острой занозой в боку дома Перси. Никто из предыдущих королей не совался на север, где Нортумберленды правили веками. А Ричард III сформировался как политик и магнат на севере, что не могло не уменьшить авторитет Нортумберлендов. Так что у Перси были, собственно, мотивы изменить своему королю.

В общем и целом, французский король пожаловал Ричмонду 40 000 ливров. Генри также занял значительные суммы у короля и торговцев Руана и Барфлёра. Всего ему удалось собрать в Онфлёр, откуда он собрался отплыть, около 4 000 человек. Правительство Франции также любезно предоставило своему протеже корабли и командующего флотилией — старого корсара Гийома де Казанову. К слову говоря, этот корсар имел кличку «Колон», и сын Кристофора Колумба, дон Фердинанд, говорил, что его отец был из одной семьи с Гийомом, и участвовал в каких-то военных действиях, вместе с Гийомом и его племянником.

Сухопутными войсками командовал Филибер де Шанди, савойский дворянин, которого Ричмонд называл “our dear kinsman, both of spirit and blood”[38]. Очевидно, этот Филибер прибыл в Париж в составе сопровождения королевы-матери, и приходился родственником её брату, Филиппу Савойскому. Дальнейшая карьера этого молодого человека доказывает, что даже из «отребья», как припечатал французов, прибившихся к предприятию Ричмонда Филипп де Коммин, можно сделать вполне боеспособную армию, если знать, как взяться за дело.

Над английским контингентом, командующим был поставлен Ричард Гилфорд, который сидел вместе с Ричмондом в Бретани с 1483 года. Впоследствии, Гилфорд будет бороться за влияние при дворе Генри VII с другими ветеранами (особенно с Дюбени).

Если верить шотландцам, от них в армию Ричмонда пришли 1000 человек под командой Александра Брюса из Эрлсхалла. Если это правда, то шотландцы были наняты ещё в 1484 году — Бернардом Стюартом, жившим во Франции.

Артиллерию Ричмонду любезно предоставил французский король.

Флотилия Ричмонда отплыла из Онфлёра 1 августа 1485 года, и через шесть дней была уже в Милфорд Саунд. Высадка произошла в бухте Милфорд Бей. Очень похоже, что договорённость с Уолтером Гербертом была достигнута ещё до отплытия. Во всяком случае, в Милфорде Ричмонда ждал валлийский юрист Джон Морган, сообщивший высадившимся, что их поддержат местные бароны — Рис ап-Томас из Уэльса, и Джон Саваж (племянник Стэнли) из Чешира.

Через двадцать лет, лондонский хронист написал, что при высадке, Ричмонд опустился на колени, и запел “Judge me, Lord, and fight my cause”[39], после чего поцеловал английскую землю.

Всё это звучит очень красиво, но я никогда не могла понять, на каком, собственно, языке Генри Ричмонд упражнялся в вокале. Именно этот оборот псалма взят из Библии короля Джеймса Стюарта, протестанта, и датируется 1600-ми годами. Это была третья перепечатка, а первая — в Большой Книге Генри VIII, то есть, в переводе Библии на английский.

О Большой печати и большой печали

Крис Скидмор, в своей книге о Генри VII (“Bosworth: the Birth of the Tudors”), довольно подробно разбирает малоизвестные детали периода непосредственно перед и после высадки Ричмонда, и пытается анализировать их максимально беспристрастно. Беспристрастность получилась плохо, а вот детали хороши, и некоторые стоят того, чтобы о них упомянуть, немного развернув происходящее за рамки, в которых рассматривает его Скидмор.

Скидмор критикует идею Ричарда использовать своего рода «народное ополчение», отряды самообороны, для защиты Англии от опытных, профессиональных наёмников. По его мнению, этот «механизм» устарел ещё сотни лет назад, и уже в 1469 году это стало совершенно ясным. Тогда Эдвард IV попытался направить на север карательные отряды, состоящие из обученных ополченцев, но отказался от идеи, заметив, как неповоротливы такие подразделения.

Могу возразить г-ну Скидмору, что подобная идея вовсе не казалась устаревшей самим Тюдорам — ни Генри VIII в 1540-х, когда ожидалось вторжение французов, ни его дочери Элизабет в 1550–1560, когда когда в Англию, по сути, мог вторгнуться вообще кто угодно.

Вторым (несколько неожиданным для меня) моментом, на который обратил внимание Скидмор, стало предисловие Уильяма Какстона к книге “Order of Chivalry”, которую тот напечатал в 1484 году для короля Ричарда. Какстон сетует, что нынешние рыцари предпочитают нежиться в купальнях и играть в кости, а не тренироваться на кортах и турнирах. Много ли рыцарей знает, как скакать на лошади в полном доспехе? — восклицает Какстон. Да и сам Ричард пенял бейлифу и коннетаблям Уэйра, что жители их городка предпочитают не практиковаться в артиллерии, а “use carding, dicing, bowling, playing at the tennis, coyting and picking and other unlawful and inhibited disports”[41], не говоря о браконьерстве, но его, пожалуй, хоть с натяжкой можно было назвать спортом полезным. В отличие от многих своих подданных, король Ричард хорошо знал, что такое военные действия.

24 июля 1485 года Ричард III написал Лорду Канцлеру, епископу Расселлу, письмо с приказом доставить ему в Ноттингем Большую печать, через хранителя свитков Томаса Барроу. Потому что только эта Большая Печать могла превратить распоряжение в приказ. Даже если распоряжение было запечатано личной печатью короля, упирающегося против данного распоряжения подданного можно было попытаться убедить подчиниться, но не заставить. Для того, чтобы собрать армию против Тюдора и французов, Ричарду была необходима Большая печать. Любопытно, что Расселл, по какой-то причине, тянул с передачей печати несколько дней, и передал её Барроу только утром 29 июля. Ричарду печать была передана 1 августа.

RICARDVS DEI GRACIA REX ANGLIE ET FRANCIE ET DOMINVS HIBERNIE

(Richard, by the grace of God, King of England and France and Lord of Ireland[40])

У Барроу, духовного лица и судьи, ушло три дня на путь от Лондона до Ноттингема. Королевский гонец с письмом Ричарда проделал этот путь, очевидно, за сутки. Почему печать не покинула Лондон немедленно? Томас Барроу, после Босуорта, покорно передал печать Тюдору. Взамен, он получил разрешение продолжать владеть тем, чем его наградил Ричард, за исключением должности мастера свитков, которой одарили племянника Мортона. Впрочем, и Барроу дали хлебную должность мастера петиций. Но мне сложно поверить, что он тянул намеренно.

Что касается Расселла, то именно 29 июля 1485 года он был освобождён от должности Лорда Канцлера, которую занимал с времён протектората. Насколько мне известно — по приказу короля. В пользу того самого архиепископа Йоркского Томаса Ротерхэма, который, в своё время, передал Большую Печать Элизабет Вудвилл. Возможно, король не простил затяжки с выполнением приказа. Возможно, ему просто надо было задобрить Йорк, чтобы не получилось, как в 1480-м году, когда город послал в армию 120 воинов в марте, но они всё ещё продолжали свой марш в сентябре. Тем не менее, Расселл никогда не имел большого интереса к своей должности, и хотя он совершил несколько дипломатических миссий для Тюдора, он явно был гораздо больше занят делами своего прихода. Вряд ли он саботировал приказ Ричарда. Но если и так, то трудно понять, зачем.

Дата письма говорит о том, что король более или менее был в курсе того, что происходит с подготовкой экспедиции Тюдора, и о том, когда можно ожидать вторжения. Жаль только, что он не знал, о каком именно Милфорде идёт речь.

Впрочем, в те дни о своём отплытии ничего не знал и Ричмонд. Да, французский король пообещал ему 40 000 ливров, но с выплатой частями. И Ричмонд получил только первую часть. Скидмор предполагает, что правительство де Божё хотело иметь Ричмонда под рукой до поры до времени, и именно там, где это было выгодно для французской политики. То есть, всё зависело от состояния дел не между Францией и Англией, а между Англией и Бретанью.

Когда 25 июня 1485 года Ричард пообещал Франциску тысячу лучников, правительство Франции объявило своим подданным, что Англия собирается напасть на Францию. После казни Ландау в июле, дипломатическое напряжение между Францией и Бретанью ослабло, и судьба остальных 30 000 ливров, обещанных Ричмонду, повисла в воздухе. Судя по всему, он никогда их и не получил, что было, несомненно, большой для него печалью и разочарованием.

Но он получил их эквивалент, 20 000 экю золотом, как частный займ от Филиппа Лилльера, одного из советников короля Шарля и капитана Бастилии. Именно этот займ был обеспечен заложниками, которых Ричмонд оставил во Франции — маркизом Дорсетом и юным зятем Жиля Дюбени, бароном Фиц-Варином. Насколько я понимаю, кстати, выбор заложников делал Лилльер, не Ричмонд. И Лилльер сделал такой выбор, в котором он бы получил своё при любом результате авантюры Ричмонда.

Скидмор также утверждает, что тот юрист Джон Морган, который заверил Ричмонда в поддержке его дела в Уэльсе, нашёл Ричмонда ещё в Онфлёре, а не в Милфорде. Также он утверждает, что Уэльс был выбран буквально в последний момент, и именно потому, что на борту флотилии Ричмонда не было ни Дорсета, ни Фиц-Варина, которые могли бы обеспечить поддержку авантюристам на западе страны.

То есть, «валлийская карта», которую пришлось разыгрывать Ричмонду, была не лучшей из возможных. Она была единственной.

1 августа 1485 года, флотилия Ричмонда взяла курс на Англию. В тот же день, 1 августа, королю Ричарду была доставлена Большая Печать, позволяющая ему начать собирать армию. Достаточно поздно, надо сказать, но в те времена никто не мог себе позволить собрать армию и ждать часа Х — это было немыслимо дорого. Армии собирались и распускались очень быстро, чтобы избежать возни с обозами, провиантом и прочих сложностей, связанных со скоплением большого количества вооружённых людей в одном месте.

О важности предварительной подготовки

Ричард III не упустил из вида, что Ричмонд с французами может высадиться не только там, где за ситуацией следил Ловелл с флотом. Гарнизон ополчения был ещё зимой расположен в полутора милях от Милл Бэй, где высадился Ричмонд. Но бухта была из замка Дэйл не видна, а патрулей ополченцы, почему-то, не выставили. Таким образом, корабли спокойно разгрузились, Ричмонд исполнил свою псалмопевческую партию, оба знамени — одно со св. Георгием, и другое с драконом — были расчехлены, и Ричмонд даже посвятил в рыцари восьмерых: Эдварда Кортни, Филибера де Шанди, Джона лорда Веллеса, Джона Чейни, Дэвида Оуэна, Эдварда Пойнингса, Джона Форта и Джеймса Блаунта. Всё было очень по-королевски.

Не то, чтобы эти сцены остались совсем без зрителей. Один сквайр даже оставил описание: “You conducted… your king from the water once when chieftains landed and mustered. There were seen our gallant ones and a throng like York fair and the host of France, a large and heavy host by the sea-shore, and many a trumpet by the strand, and guns around a red banner, and mighty tracks where you passed”[42].

Говорят, что французы не сходили на землю, пока их не уверили, что никто высадившихся атаковать не собирается. Понять их можно — не успели последние наемники покинуть палубу, как де Казанова помчался прочь от Англии. К 20 августа он уже вовсю грабил Фердинанда и Изабеллу, напав на четыре венецианских галеры, везущих дорогой груз во Фландрию.

Что касается незадачливых вояк в замке Дэйла, то их отсутствие на месте происшествия можно отчасти оправдать тем, что само по себе место высадки было отрезано приливом от выхода из бухты. То есть, высадившимся пришлось лезть на скалы, завоёвывать деревню, которую потом назвали Брант Фарм, и, под покровом темноты, красться к Дэйлу.

Придворный летописец при дворе Генри VII, Брайан Андрэ, утверждал, что Ричмонд сделал обращение к своему французскому контингенту, приказав “not to commit any wrong on the common folk either to gain sustenance or to turn a profit, nor to take any property from any inhabitant without paying him recompense. And if you require money, behold, men are here to pay you a proper salary. Do not do anything to other men, either by word or by deed, that you would not wish to have done to yourselves. If you conduct yourself thus, God will be propitious to us, since a thieving lawbreaker does not long rejoice in other men’s property”[43].

Нет, это не была забота о «простом народе». Это было железное правило дисциплины в армии на марше, проверенное большой кровью на полях других сражений. Впоследствии, запретов будет ещё больше, а доверия к французам ещё меньше. Собственно, за ними неустанно следили граф Оксфорд и Джаспер Тюдор. Не только за нарушениями дисциплины, но и тем, чтобы у наемников было нужное оборудование для несения службы. Свидетели говорили, что наемники действительно были не только сущим сбродом, но их пришлось срочно экипировать буквально всем. Да, многие местные от души хотели бы или «перевешать французских собак», или, как минимум, выкинуть их обратно на родину восвояси. Но путей к отступлению не было, ведь де Казанова уже несся на всех парусах к новым приключениям. Тем не менее, валлийцы ненавидели французов настолько люто, что контингенты просто пришлось разделить, пока они не поубивали друг друга.

Что касается замка в Дэйле, то там, скорее всего, никто и не попытался остановить захватчиков. Для начала, сам замок был захудалым, не имеющим стратегического расположения. Да и мужская линия де Вэйлов вымерла ещё в 1200-е годы. А вот что касается женской линии, то одна из первых наследниц по женской линии вышла замуж за кого-то из бесчисленных валлийских Лливелинов, который был в кузенах у будущих Тюдоров. Это если доверять валлийским родословным, а аматёрам вроде меня лучше в эти родословные не лезть. В любом случае, с Тюдорами, особенно с Джаспером, никто в Дэйле воевать не собирался. Полагаю, что тот небольшой контингент, который был послан королём, размещался именно в небольшой деревне Брант Фарм — единственным местом, где захватчикам оказали сопротивление. Увы, эти люди слишком полагались на защиту природных стихий, не подумав, что враг, в общем-то, и по скалам подняться может.

На следующий день после высадки, армия, со всей возможной скоростью, отправилась к Хаверфордвест, который находился в 12 милях от Дэйла. Целью было уйти как можно дальше от побережья, пока Ричарду не сообщили о высадке. И этот город не стал сопротивляться. Но вскоре туда прибыл всё тот же юрист Морган с неприятными известиями: ничто из того, что было обещано Ричмонду через Реджинальда Брэя, не осуществилось. Ни Рис ап-Томас, ни Савадж не собирались вливаться в его армию, и даже деньги для оплаты наемников, якобы уже собранные Брэем в больших количествах, оказались отнюдь не собранными. Возможно, леди Маргарет приказала Брэю и Моргану просто солгать её сыну, пока тот не окопался в Нормандии окончательно. Или честно приняла желаемое за действительное.

В плюс Ричмонду сыграла карта, на которую он даже не рассчитывал. Когда-то, вместе с ним и Джаспером, в Бретань сбежал некий валлиец Арнольд Батлер, которого Франциск, впрочем, со всей скоростью депортировал из своего герцогства. И вот этот-то Арнольд примчался к Ричмонду с известием, что вся знать Пемброкшира готова присоединиться к «их лорду Джасперу», если только он выпустит общий на всех пардон, прощающий всё, что когда-либо делалось против Ричмонда и Джаспера при Йорках. Прощение было дано немедленно. Тем более, что Батлер был пригрет ап-Томасом для военных тренировок молодых джентльменов Уэльса и имел репутацию очень талантливого военного.

Ричмонд призадумался. С одной стороны, ему только что сказали, что ап-Томас его не поддержит. С другой стороны, служащий ап-Томаса только что заявил, что поддерживает. Очевидно, наш авантюрист здраво рассудил, что поддержка или отсутствие таковой будет полностью зависеть от развития событий — и дал сигнал выступать на Кардиган. В Хаверфордвесте он задержался всего на несколько часов — от утра до полудня. Что лично меня заставляет думать, что и Морган, и Батлер уже были в городе или рядом с ним, то есть прибытие Ричмонда туда ожидалось. Было ли продвижение армии согласовано заранее? Вполне возможно. Это объясняет и отсутствие сопротивления, и отсутствие людей Ричарда в самом замке Дэйла.

После пяти миль марша на Кардиган, Ричмонд почему-то остановился на отдых. Внезапно, по лагерю пронёсся слух, что недалеко, у Кармартена, расположен большой отряд Риса ап-Томаса и Уолтера Герберта. Люди были напуганы, никто не знал, чего ожидать. Все успокоились только после того, как вернулись конные разведчики с сообщением, что всё спокойно. На самом деле, сам Ричмонд, похоже, знал чего ждать, и почему войско остановилось на привал так рано — он ждал присоединения Гриффина Реда.

Чтобы не влазить в детали дел в Уэльсе, скажу только, что этот Гриффин Ред практически владел Кардиганом вместе с представителями ещё двух местных семей. Странно только, что люди, которых он с собой привёл, практически не были вооружены. Впрочем, жадность и экономность были у валлийских буржуа в крови.

Угадайте, кто приехал вместе с Редом? Правильно, вездесущий Джеймс Морган. То есть, всё было заранее согласовано как минимум с самим Ричмондом и его ближним окружением. Зачем такие сложности? Чтобы поднять боевой дух довольно разношерстной команды, разумеется. Англичане никогда не относились к валлийцам с уважением, и валлийцы платили им полной взаимностью. Валлийцы и французы ненавидели друг друга до состояния «рвать зубами». Англичане, к слову, могли пользоваться Францией и её поддержкой в своих интересах, но это не делало их друзьями французов. И впереди было долгое и тяжелое путешествие к битве.

Именно поэтому начало кампании нужно было сделать максимально удачным, даже слегка подтасовав карты. Три победы за сутки — это могло воодушевить любого. Рядовые же не знали, что эти победы были результатом предварительной дипломатии. И 9 августа 1485 года армия двинулась на форсирование Пресели Хиллс, которые ни разу не Альпы, конечно, но и не гладкая дорога, стелющаяся под ноги. Через сутки, Ричмонд уже был в Кардигане, который тоже не оказал сопротивления. Собственно, местный замок, кажется, для видимости что-то изобразил, но в целом, пока что Ричмонд не встретил на своём пути никакого серьёзного отпора.

Из Кардигана, Ричмонд написал следующее послание:

“By the King. Right trusty and wellbeloved, we greet you well. And where it is so that through the help of Almighty God, the assistance of our loving friends and true subjects, and the great confidence that we have to the nobles and commons of this our Principality of Wales, we be entered into the same, purposing by the help above rehearsed in all haste possible to descend into our realm of England not only for the adeption [recovery] of the crown unto us of right appertaining, but also for the oppression of that odious tyrant Richard late Duke of Gloucester, usurper of our said right, and moreover to reduce as well our said realm of England into his ancient estate, honour and prosperity, as this our said Principality of Wales, and the people of the same to their erst [original] liberties, delivering them of such miserable servitudes as they have piteously long stand in. We desire and pray you and upon your allegiance straitly charge and command you that immediately upon the sight hereof, with all such power as ye may make defensibly arrayed for the war, ye address you towards us without any tarrying upon the way, unto such time as ye be with us wheresoever we shall be to our aid for the effect above rehearsed, wherein ye shall cause us in time to come to be your singular good lord and that ye fail not hereof as ye will avoid our grevious displeasure and answer unto at your peril. Given under our signet”[44].

В этом письме есть несколько интересных моментов. Как отмечает Скидмор — это, несомненно, тщательно сконструированное королевское послание по тону. Второй момент — упоминание о Ричарде, как о «чудовищном тиране» без признания его титула короля. Третий — явное обращение именно к валлийской аудитории, сдобренное конкретным обещанием вернуть Уэльсу его «древние права», и освободить из «жалкого рабства».

Отслеживая маршрут Ричмонда, Скидмор предполагает, что часть армии авантюриста двигалась, всё-таки, по воде. Что имеет смысл, учитывая важность скорости продвижения. А плавсредства, несомненно, могли быть найдены ещё в Дэйле.[45]

Реакция Ричарда III

Когда в начале 1485 года Ричарду III докладывали о том, что флотилия Ричмонда категорически не готова к отплытию, он ответил, что осторожность, тем не менее, надо соблюдать, учитывая особенности состояния дел в Уэльсе. И всё же, он отозвал корабли, которые патрулировали побережье в том месте, заменив их функцию на систему предупреждения о приближении противника посредством маяков. Это, возможно, казалось тогда более эффективным, чем оплачивать пребывание кораблей и экипажей, но решение оказалось не вполне верным.

Наиболее заметной деталью ландшафта Дэйла был St. Ann's Head — скала, отлично заметная с моря, на которой и сейчас есть маяк. Проблема лишь в том, что огонь, отлично заметный с моря, совершенно незаметен с земли. Его могли заметить — и заметили! — только в Энгле, находящемся на другой стороне устья бухты. Так что система, всё-таки, сработала. К сожалению, получить сигнал — это одно, а действовать адекватно в критический момент — это совсем другое.

Ещё в начале 1484 года, король Ричард назначил управляющим замков Пемброк, Тенби, Манорбир, Хаверфордвест и Килгеррана одного из своих служащих, Ричарда Вильямса, дав ему широкие права по укреплению этих замков. Когда Вильямсу сообщили, что в Энгле зажгли маяк, он предпочёл кинуться за инструкциями аж в Ноттингем, за 210 миль. К счастью, в его распоряжении были устроенные Ричардом станции, на которых, через каждые 20 миль, можно было менять лошадей. Вильямс установил рекорд: он проделывал в сутки около 52 миль в среднем (видимо, скача и по ночам), при обычной скорости курьеров в 30–35 миль. Но Ричарда в Ноттингеме не было.

Вильямс нашел короля в охотничьем парке Бествуд, в Шервурде. А Бествуд — это 3 000 акров. Тем не менее, Вильямс короля, всё-таки, в итоге разыскал. Кроулендские хроники отмечают, что новость Ричарда скорее развеселила. «Наконец-то!» — воскликнул он. Правда, комментатор Хроник не удержался от ядовитого комментария что веселость могла быть и притворной. Но с какой стати? Король знал, что армия, кое-как собранная Ричмондом, не может сравниться с армией ветеранов Ричарда.

Король не просто так чувствовал себя уверенно всегда, когда дело касалось войны. Он, в конце концов, уже семнадцатилетним набрал армию, чтобы воевать против Роберта из Редесдейла, а через два года года воевал при Барнете и вёл авангард под Тьюксбери.

Для него, его войска были братством. Став лордом Квинс Колледж в Кембридже в 1477 году, он первым делом нанял четырёх священников молиться за “the souls of… all other gentlemen and yeoman servants and lovers of the said Duke of Gloucester, the which were slain in his service at the battles of Barnet, Tewkesbury or at any other fields or journeys”[46].

И нет, царствования Ричарда французы боялись не напрасно. Или напрасно — кто знает. В каком-то смысле, 32-летний король оставался в душе тем же подростком, который писал на полях книги о рыцарях «как же я жажду этого!». Помните пруссака Поппелау, оставившего восторженный, почти влюблённый отзыв о внешности Ричарда? Так вот, их встреча не ограничилась созерцанием, они беседовали. И беседовали о борьбе с неверными, с турками в данном случае. “I would like my kingdom and land to lie where the land and kingdom of the King of Hungary lies, on the Turkish frontier itself. Then I would certainly, with my own people alone, without the help of other kings, princes or lords, properly drive away not only the Turks, but all my enemies and opponents”[47], — выпалил в какой-то момент Ричард.

Что ж, идеи крестовых походов Ричарду были дороги, не зря же он был патроном часовни Всех Святых в Баркинге, где, по слухам, было захоронено сердце короля-крестоносца Ричарда I, и не случайно он послал в Рим, для выражения своего послушания папе Иннокентию, именно представителя древнего рыцарского ордена иоаннитов (Order of the Knights of St John). В заявлении Ричарда интересны два других момента.

Во-первых, он, похоже, не сомневался в своих военных способностях, если говорил о том, что смог бы победить турок чисто своими и своего народа силами, «без помощи других королей, принцев и лордов». Да и почему он сомневался бы? Его войска одерживали только победы.

Во-вторых, о каких таких «других врагах и оппонентах» говорится в цитате? Крис Скидмор вспоминает, по этому поводу, что священное масло из Кентербери, которое носили в ампуле на груди английские короли, обещало им не только победу над «язычниками вавилонскими» и строительство христианских церквей в Священной Земле, но и возможность вернуть Нормандию и Аквитанию. К тому же, Ричард относился к своей ампуле со священным маслом совершенно серьёзно. Он отдал её на хранение в Вестминстер, с условием, что получит ампулу по первому требованию.

Честно говоря, я не совсем понимаю, о какой такой личной ампуле идёт речь, но схожая система была и во Франции, и к силам священного масла там относились смертельно серьёзно. Учитывая, что Ричард III никогда не был другом Франции, правительство де Божё могло опасаться, что тот начнёт отвоёвывать Аквитанию с Нормандией в тот момент, когда Франция была довольно уязвима.

В-третьих, Ричард был просто-напросто воинственным человеком. По видимому, для него быть рыцарем означало нечто большее, чем это было в среднем по Европе конца пятнадцатого века. Во французской и шотландской кампаниях воинственность Ричарда Глостера сильно ограничивал его брат-король. Но теперь, когда Ричард сам стал королём, чего от него можно было ожидать французам и шотландцам?

И, к слову сказать, чего от этого короля могли ожидать его собственные вельможи после того, как он вдруг решил посвататься к сестре португальского короля? С практической точки зрения, этот брак не имел смысла. Жуана была немолода, даже старше самого Ричарда, и в качестве обеспечения продолжения рода проблематична. Зато её брат стал известен своими жесткими действиями против разбалованной знати (он их просто уничтожил — физически), отнял у арабов Асилу и Танжер, и поддерживал расширение территории за счёт открытия новых земель. То есть, кое-какие выводы о планах короля можно было сделать и по его брачным планам. Не говоря о том, что Жуана чуть раньше решительно отказала французскому королю.

Можно, конечно, возразить, что Ричард III, в крупных конфликтах, предпочитал переговоры и компромиссы. Да, восстание того же Бэкингема было беспощадно подавлено, но он выпустил несколько пардонов для участников восстания, давая этим возможность к примирению. Но нельзя поручиться, что это не было сделано просто для того, чтобы ослабить собравшуюся вокруг Ричмонда оппозицию.

В любом случае, задокументировано, что высадка Ричмонда в Англии сделала королю его день: он немедленно разослал письма о сборе армии, указав, что “the day he had longed for had now arrived”[48].

Странное признание Лорда Стрэнджа

Получив известие о высадке и продвижении Ричмонда на территории Уэльса, Ричард III выпустил довольно интересный манифест. Никто, как минимум — никто из знати любого ранга, не мог остаться в стороне от грядущего сражения, под страхом того, что после победы имущество уклонившегося будет конфисковано полностью, да и с жизнью придётся расстаться. Впоследствии, многие будут утверждать, что присоединились к кампании Ричарда не по убеждению, а из страха.

Одно из таких писем, адресованное Генри Вернону 11 августа, говорит следующее: “Wherefore we will and straightly charge you that ye in your person with such number as ye have promised unto us sufficiently horsed and harnessed be with us in all haste to you possible, to give unto us your attendance without failing, all manner [of] excuses set apart, upon pain of forfeiture unto us of all that ye may forfeit and lose…”[49]. При том, что Вернон был, всё-таки, собственным сквайром Ричарда. Впрочем, до этого Вернон был сквайром Джорджа Кларенса, и имел репутацию человека, склонного нырнуть на дно и затаиться в тине.

Аристократам Ричард приказал незамедлительно прибыть в Ноттингем с их личными эскортами. О том, как на практике собирались силы, можно судить по документам из архива Говардов, спасибо им за аккуратность с бумагами. Джон Говард просил Джона Пастона прислать шесть полностью экипированных человек, Джеймс Хобард обещал троих, и так далее. Причем, учитывая то, что Пастон был по убеждениям ланкастерианцем, персонально преданным графу Оксфорду, а Хобард через год после Босуорта получил чин генерального судьи, сомнительно, что они кого-то посылали к королю Ричарду. Что касается городов, то они обычно выставляли около 12–16 полностью вооруженных человек. Так что можете себе представить, какой операцией являлся сбор боеспособного средневекового войска. Особенно — в случае военных действий с политической подоплекой, где лояльность тех, к кому был обращен вызов, могла не принадлежать тому, кто этот вызов выпустил.

Вообще, довольно быстро по стране пошли гулять слухи, что многие представители знати будут максимально затягивать с явкой в Ноттингем. Большинство — просто потому, что воевать, рисковать и нести расходы им не хотелось. То есть, им, по сути, было совершенно безразлично, кто там будет сидеть на троне. Главное, чтобы король обеспечивал функционирование государственной системы. Некоторым, как, к примеру, Стэнли, было не всё равно, но своё мнение о том, кого они хотят видеть на троне, они держали при себе.

Со Стэнли вообще всё было не так просто. Да, король Ричард знал, что они поддерживали Ричмонда, но, похоже, относил это к влиянию леди Маргарет Бьюфорт на мужа. Что касается отпуска Томаса Стэнли, который, якобы, был ему дозволен только при условии того, что старший сын сэра Томаса останется в роли заложника при дворе, всё ещё более туманно. Потому что лорд Стрэндж явно отправился, изначально, с отцом в Ланкашир — они там вместе подписывали бумаги ещё 18 июля. Но 1 августа, лорд Стрэндж был зафиксирован в числе присутствовавших при передаче Большой Печати в Ноттингеме. Тогда он был в составе свиты Ричарда. Тем не менее, Стрэндж действительно был арестован, когда Томас Стэнли отказался явиться в Ноттингем, ссылаясь на болезнь. Более того, оп пытался бежать, был перехвачен, и сделал признание, что состоял в конспиративном заговоре со своим дядей, Уильямом Стэнли и сэром Джоном Саваджем, имевшим целью помощь Ричмонду. После этого, лорд Стрэндж написал отцу, заклиная его немедленно прибыть со всей обещанной королю силой.

Был ли Томас Стэнли действительно болен? Учитывая то, что эпидемия потовой лихорадки распространилась в Англии одновременно с прибытием Ричмонда, а из поместья Стэнли люди регулярно посылались во Францию и, позднее, в Уэльс — вполне мог. Собирался ли он предать Ричарда уже в тот момент — это более проблематичное утверждение.

Дело в том, что мнение историков о тех днях во многом базируются… на балладе “Ballad of Bosworth Field”. Что не так уж необычно — информация о многих событиях периода войн с викингами тоже зачастую базируется на балладах. Разница, на мой взгляд, в том, что баллады скальдов историки изучали критически, а вот критическому отношению к “Ballad of Bosworth Field” мешала демонизация Ричарда III и знание того, чем закончилось всё дело.

Баллада, например, утверждает, что оба Стэнли, Томас и Уильям, были верны королю Ричарду ровно до момента, пока тот не арестовал лорда Стрэнджа из-за несчастного стечения обстоятельств с готовностью Томаса Стэнли явиться в Ноттингем. То есть, Ричард сам виноват в том, что отвернул от себя этот могущественный дом. Тем не менее, странная активность лорда Стрэнджа уже во время восстания Бэкингема говорит о том, что Стэнли, как минимум, двурушничали с Ричардом, как делали это раньше с Маргарет Анжуйской.

Впрочем, не стоит объединять братьев в обобщенное понятие «Стэнли». Они довольно сильно отличались и по темпераменту, и по положению. Уильям был гораздо более горяч и скор на дело. И, как ни странно, он изначально поддерживал Йорков в их конфликте с Ланкастерами, в самые мрачные времена битвы при Ладлоу. Для Уильяма Стэнли, август 1485 года изменил всю его жизнь. Для начала, 12 августа умер 16-летний Эдвард граф Вустерский, на матери которого, вдове «палача Англии» Типтофта, Уильям Стэнли женился в 1471 году. Супругам была доверена роль опекунов малолетнего графа, что означало, для Уильяма Стэнли, независимый от королевских милостей доход. Теперь, после смерти Эдварда, титул и доходы ушли к сёстрам Типтофта, Филиппе и Джоанне. Уильям Стэнли остался ни с чем, если не считать грантов короля. Так что, если баллада правдива, и лорд Стрэндж назвал его и Саваджа в числе конспираторов против Ричарда, Уильяму Стэнли не осталось другого пути, как только присоединиться к Ричмонду.

Другой вопрос, зачем лорд Стрэндж назвал имена Уильяма Стэнли и своего кузена Джона Саваджа. Вряд ли его пытали, хотя могли настучать по лицу после попытки побега. Уж не пытался ли молодой человек форсировать события? Кто знает. Во всяком случае, известно, что Томас Стэнли, оставаясь нейтральным до определённого момента во время битвы, дал Ричмонду четырёх своих рыцарей в авангард. Одним из этих рыцарей был Джон Савадж. А Кроулендские Хроники утверждают, что Ричмонд направлялся, после высадки, именно в Северный Уэльс, “where William Stanley… was in sole command”[50].

Первая победа

Самым тяжелым отрезком марша Ричмонда была дорога от Махинллета до Шрюсбери. Местность была гористой, утомительной. И, словно убедившись, что армия Ричмонда явно готова преодолеть и этот участок пути, в этот момент к нему присоединился Рис ап-Томас.

Есть исторический анекдот, что ап-Томас, который, по-видимому, обещал королю Ричарду, что Ричмонд пройдёт, только перешагнув через его, ап-Томаса, тело, действительно бросился перед ним на землю, чтобы Ричмонд через него перешагнул. Говорят, что авторитет ап-Томаса в его собственных отрядах сильно от такого выверта клятвы пострадал. Но вряд ли это правда. Тем более, что ап-Томас торговался с Ричмондом долго и страстно, и увеличил армию будущего узурпатора на 1500–2000 человек только после того, как ему была конкретно обещана большая власть в Уэльсе после победы. И Ричмонд свои обещания сдержал, надо признать.

Вторым присоединившимся был Рис ап-Меридадд, который не только привел большой контингент, но и пригнал много скота для прокорма разросшейся армии.

Шрюсбери, город-ворота в Англию, стал первым городом, оказавшим серьезное сопротивление армии Ричмонда. Ну то есть как сопротивление… Был формальный запрос открыть ворота, и был формальный отказ со стороны городского управления. И отношение к тому, кто займёт, после всей этой заварушки, место на троне, было для отказа причиной хорошо если вторичной. Да, главный олдермен города, Томас Миттон, помог с арестом Бэкингема в своё время, и Ричард выразил свою благодарность, сильно снизив размер годового налога с города, но главной причиной нежелания впустить армию Ричмонда в город была не лояльность Ричарду III, а страх перед возможным мародерством армии наёмников Ричмонда и валлийцев.

Ричмонд пересек Северн в четырёх милях от Шрюсбери, и крепко задумался. Он прекрасно понимал причину отказа Шрюсбери, и город обойти он мог. Но он не мог себе позволить это сделать, потому что его авторитет перед английскими лордами, возможными союзниками, пострадал бы непоправимо. Более того, Шрюсбери был первым, но не последним английским городом, ворота которого Ричмонду придётся требовать открыть. Уступи он сейчас — не пустят и в другие.

Решение Ричмондом ситуации было интересным. Интересным в том смысле, что оно говорит об умении молодого человека мыслить стратегически правильно, и с учётом понимания особенностей местной политики. И для меня это несколько странно.

Во всех биографиях Генри VII говорится открыто, что английского языка он не знал, и что английских дел не понимал поначалу, но были у него умные советники и, главное, мама, которая всему и научила. Тем не менее, в тот момент, когда Ричмонд сидел под Шрюсбери, мама была далеко. Но его предложение городу говорит о том, что психологию горожан и значение отдельных решений для общей ситуации он понимал прекрасно.

А именно, он послал в Шрюсбери человека с разъяснениями, что, во-первых, он понимает и уважает клятву верности, которую город принёс Ричарду III. И что он понимает страх горожан перед большим контингентом вооруженных солдат. Поэтому, он предлагает открыть ворота только для того, чтобы его армия прошла через город, не останавливаясь — чисто символически, в качестве компромисса для обеих сторон, где никто не потеряет лица, потому что основной долг отцов города — это защита горожан, всё-таки.

Как известно, ситуацию в Шрюсбери решили не эти переговоры, а тот простой факт, что в город направлялся, для встречи с Ричмондом, Уильям Стэнли. Получив известие о том, что город закрыл ворота, он отправил туда своего человека, Роуланда Варбуртона, и просто приказал открыть ворота. Поняв, что Стэнли поддерживает Ричмонда, город ворота открыл.

В связи с этим, у меня вызывает некоторое сомнение, что Ричмонд проявил редкостную по тем временам чуткость с пониманием клятвы верности, свойственную куда как более старому коду галантности, да и то, в основном, в теории. Уж не следы ли это тюдоровской пропаганды? А если нет, то кто был, на самом деле, истинным учителем Генри Ричмонда в делах политики и управления ещё до того, как тот высадился в Англии?

Я уверена, что этим человеком был епископ Мортон. Известно, что Мортон не участвовал в экспедиции Ричмонда, а оставался во Фландрии, откуда Ричмонд его вызвал после своей победы при Босуорте. Взлет Мортона на должность архиепископа Кентерберийского, кардинала и Лорда Канцлера начался только в конце 1486 года. Тем не менее, всё время от появления Мортона во Фландрии и до возвращения его на политическую арену Англии, рядом с Ричмондом находился Кристофер Урсвик, человек Стэнли, которого леди Маргарет Бьюфорт и епископ Мортон вовлекли в свои планы уже в 1483 году. Тайные схемы на то и тайные, что о них известны лишь общие черты. Но если проследить карьеру Урсвика после коронации Генри VII, то выражение «серый кардинал» не может не прийти в голову[51]. Я бы сказала, что леди Маргарет открыла этого молодого человека, и оценила его таланты, но с 1483 года Урсвик находился при Мортоне и Ричмонде, был их связным. Думаю, что политическое образование будущего Генри VII проходило именно тогда, и в походе против Ричарда III Урсвик играл роль советника при Ричмонде.

Хроники Шрюсбери, в конце концов, фиксируют только факт, что армия Ричмонда действительно прошла, под эскортом местных бейлифов, через город, не останавливаясь. И что именно Томас Миттон улёгся на землю, чтобы Ричмонд через него перешагнул. То ли история с хитрым изобретением Риса ап-Томаса долетела до Шрюсбери, то ли изначально перешагивание было только одно, но Миттон был вне Шрюсбери человек неизвестным, а ап-Томаса знали, и поэтому эпизод привязали к нему.

В любом случае, жест доброй воли принес свои плоды. Да, по обычаям того периода, честью и победой для Ричмонда был бы победный штурм городских ворот. Тем не менее, фактом было и то, что после Войн Роз, Англия меньше всего хотела бы впасть в новую фазу старой войны. Аналитики правы по сути, что Войны Роз были просто серией вооруженных конфликтов, которые не затронули большую часть населения вообще. Но не стоит забывать о том, что слишком многие аристократические семейства были во время этих войн или истреблены, или на грани исчезновения, а аристократы — это не только одетые в золото гордецы, но и защита и опора для экономики и жизни регионов, входящих в их владения.

Эдвард IV был жесток и коварен, но он вкладывался в стабильность своего королевства.

Ричард III тоже понимал, как важно эту стабильность сохранить, и изначально постарался сделать совершенно минимальные изменения в установившихся уже отношениях. К сожалению, в период его правления ряды аристократии всё ещё были сильно ослаблены, а на окружных уровнях ему пришлось сделать передвижки после восстания Бэкингема, поставив на ключевые административные посты людей, которых он знал. Собственно, недовольство южан этими передвижками сошло бы на нет за поколение или два, если бы всё шло спокойно. Но в 1485 году английский обыватель хотел только одного: чтобы прекратились встряски, и чтобы жизнь вошла в свою колею.

Перебежчики

В Ньюпорте, Куда Ричмонд отправился после марша через Шрюсбери, начался настоящий прилив в его армию. Надо сказать, что из Шрюсбери он не ушел с пустыми руками. Город отрядил ему несколько солдат. Ну, учитывая, что обычно города отправляли в армии человек 5-10, то вклад был стандартный, хотя не факт, что совсем уж добровольный. Например, Анне Кэрри в “Bosworth 1485: A Battlefield Rediscovered” указывает, что и артиллерия Шрюсбери покинула город вместе с войсками Ричмонда. Гилберт Талбот привёл 500 человек 19 августа. Сэр Ричард Корбет и Роджер Эктон — 800. Пришли Томас Крофт из Херефордшира и Джон Хэнли из Вустершира. Глостершир был представлен в лице Роберта Пойнтса. Подтянулись и бывшие служащие герцога Бэкингема.

Само собой напрашивается мнение, что если бы Ричард, после заговоров Гастингса и Бэкингема, развернул полномасштабную зачистку всех сомнительных элементов, ничего подобного не произошло бы, да и до вторжения Ричмонда в Англию дело могло бы и не дойти. Только вот это проще сказать, чем сделать.

Гилберт Талбот, например, внук легендарного Джона Талбота. Друг или враг? С одной стороны, семья до мозга костей ланкастерианская, да и судьба Элеанор Талбот (Батлер) вряд ли добавила симпатий к Йоркам у этого дома, не говоря о том, как по-свински поступил Эдвард IV с другой тётушкой Гилберта и его кузиной, оттяпав через брак со своим сыном огромное наследство Анны Мовбрей. И не говоря о скандальном браке старой герцогини Норфолк с юным Джоном Вудвиллом, которому она, по возрасту, могла бы приходиться бабушкой — по воле того же Эдварда IV. Да, родня сводная, но таки честь дома Талботов и всё такое. Тем не менее, тётушка Гилберта и сестра Элеанор Батлер, леди Элизабет Мовбрей, с Ричардом III сердечно дружила, беспокоилась о его здоровье, предлагала своего «некромансера».

Или сэр Ричард Корбет. Он оказался в этой компании просто потому, что его матушка сначала вышла в старинную норманнскую семью Корбетов, потом, овдовев, вышла за Типтофта, а потом — за Уильяма Стэнли. Уильям Стэнли стал, таким образом, приемным по браку отцом Ричарду Корбету. Да сам сэр Уильям, к слову, тоже не был Ричарду III совсем уж посторонним человеком, ведь до вдовы Типтофта, тот был женат на овдовевшей матушке Ричардова личного друга, виконта Ловелла. Чья семья, к слову сказать, стояла за Ланкастеров, но сам он положил жизнь за Йорков.

Роджер Эктон, из старинного рода лоллардов, должен был ненавидеть Ланкастеров, как чуму, потому что его предок был казнён, после восстания лоллардов 1414-го года, ланкастерианским королём Генри V. Но он был в родстве с Томасом Крофтом, незаконным сыном шерифа Херефордшира, Ричарда Крофта. Впрочем, старый Крофт (ему было уже под 60) тоже будет воевать за Ричмонда при Босуорте. Хотя Крофты были йоркистами, и старый Крофт был тем самым Крофтом, на чрезмерную строгость которого сыновья герцога Ричарда Йорка, Эдвард и Эдмунд, жаловались в своем знаменитом письме. Можно ли сделать из этого вывод, что тогда началась личная неприязнь между Крофтами и Йорками? Кто знает.

Ещё сложнее понять, почему один из наиболее старых служащих герцога Кларенса, Джон Ханли, вдруг присоединился к Ричмонду. Он сильно выиграл, конечно, получив впоследствии от Генри VII изрядные владения в пожизненное пользование, но всё же — почему?

Роберт Пойнтс мало того, что происходил из семьи, традиционно преданной Стаффордам, так ещё и был женат на единственной дочери сэра Энтони Вудвилла (незаконной, но тогда это никого не смущало), так что от него вполне можно было ожидать отступничества, но не казнить же богатого деревенского помещика, выходца из старинного, хоть и не дворянского рода, только за факт женитьбы на дочери государственного изменника?

В общем, вот вам только несколько примеров тому, насколько невозможно для Ричарда было предугадать, кто будет ему лоялен, а кто предаст. Какая уж тут предварительная зачистка, так и без подданных можно остаться.

Довольно короткая встреча Уильяма Стэнли и его новоявленного родственника произошла в Стаффорде, куда сэр Уильям прибыл с небольшим сопровождением. Он, вероятно, сообщил Ричмонду, где именно находится Ричард III, и предупредил, что тот может преградить Ричмонду путь на Лондон, если тот не поторопится. Ричмонд поторопился, хотя армия Уильяма Стэнли и не присоединилась к нему, а пошла на некотором расстоянии. В Личфилде, где Ричмонд решил заночевать за стенами города, чтобы не подвергнуть жителей ночным грабежам, он узнал, что буквально три дня назад через город прошел лорд Томас Стэнли и его пять тысяч человек.

Три армии — Томаса Стэнли, Генри Ричмонда и Уильяма Стэнли, шли в одну сторону, но отдельно друг от друга. На какой-то момент, авангард Уильяма Стэнли встретился с арьергардом Ричмонда, но, пройдя через Личфилд, Уильям Стэнли свернул поближе к брату, с которым они встретились в Атерстоуне. Никто, конечно, не знает, о чем именно они договаривались. К слову сказать, в деле, по словам Скидмора, был ещё один брат Стэнли — сэр Эдвард Стэнли. Но похоже, что Скидмор ошибается, потому что в семье Стэнли третьего брата звали Джон, и он не играл никакой роли в политике, хотя был жив в 1485 году. Сэр Эдвард Стэнли — это сын лорда Стэнли, который, по иронии судьбы, был произведён в рыцари именно Ричардом Глостером 24 августа 1482 года, во время шотландской кампании.

Если «Баллада о Босуорте» говорит правду, Стэнли в Атерстоуне сговорились, что они объединят армии, и что командовать авангардом будет Томас Стэнли, арьергардом — Уильям, а флангом — Эдвард. Но поскольку баллада писалась со слов Стэнли, то реалистичнее будет предположить, что братья сговорились действовать по ходу развития событий.

Тем временем, Генри Ричмонд шёл с армией к Тамворту. Полидор Виргил рассказывает, что именно тогда произошла странная история, которую часто помещают на канун битвы при Босуорте. На самом деле, это случилось в предыдущую ночь, с 20 на 21 августе. Да, Генри Ричмонд и его лейтенанты заблудились. Они, по-видимому, пытались решить, насколько можно рассчитывать на Стэнли, которые до сих пор прямо не высказали свою позицию, и поэтому значительно отстали от прочих. Ночь застала их в лесу, и они решили заночевать на месте, продолжив путь утром.

Надо учесть, что Стэнли, Ричмонд и король Ричард были очень близко друг от друга в тот момент. Настолько, что 21 августа, когда Ричмонд отправился повидать Стэнли, сначала возникла легкая паника, что к лагерю Стэнли приближается король Ричард. В общем, решение не шататься по тёмному лесу ночью было правильным, но в армии Ричмонда вспыхнула паника по поводу одновременного отсутствия лидера и всех командиров. Насколько известно, во время встречи Ричмонд попросил лорда Стэнли, чтобы правое крыло армии сэра Томаса примкнуло к его войску. Но Стэнли дал только четырёх рыцарей: сэра Роберта Танстелла из Ланкашира, сэра Джона Саваджа из Чешира, а также сэра Хью Перселла и сэра Хэмфри Стэнли из Стаффордшира.

Хочу заметить, что четыре рыцаря — это отнюдь не четыре человека. Каждого рыцаря сопровождала группа его сторонников, родственников, свойственников, и ещё дружина. То есть, человек 80-100 Ричмонд от Стэнли получил. Но не получил главного — заявления о том, что Стэнли будут сражаться на его стороне.

Тем не менее, день 21 августа принёс ему пару приятных сюрпризов — дезертиров из армии короля. Кто его знает, почему 14-летний Саймон Дигби решил предать короля. Возможно, потому, что его дед, шериф по кличке “Greenleaf”[52] воевал за короля Генри, и погиб при Таутоне. Вторым дезертиром был Джон Савадж-младший. С этим-то всё понятно, он последовал туда, где была его семья. Оба привели с собой вооруженных ратников.

Битва при Босуорте

1

Очень похоже, что в районе 21 августа Ричард III не сомневался в намерениях Уильяма и Томаса Стэнли. Во всяком случае, лорд Стрэндж умолял отца в письме, чтобы тот поддержал Ричарда, а не Ричмонда, потому что он, его сын, чувствовал себя находящимся в большой опасности. Возможно, потому, что король Ричард провозгласил Дигби и Саваджа государственными изменниками. Гриффинс утверждает, что и Уильям Стэнли был провозглашен изменником, но не сэр Томас, который был гораздо осторожнее брата, и ухитрился не дать королю доказательств своей измены.

Ричард III двинул армию по направлению к Лестеру около 20 августа. Нет, он не сидел в Ноттингеме из презрения к ничтожному, по его мнению, противнику, как об этом зачастую пишут рикардианские источники. Как совершенно ясно показывает детальное описание развития событий, Ричард не недооценивал если и не самого Ричмонда, которого он, как и все прочие, не знал. Как минимум, король не недооценивал те силы ланкастерианцев, которые вокруг Ричмонда сплотились. И вряд ли от него остался скрытым главный мотив этой поддержки — реставрация династии Ланкастеров. И это было серьёзно.

Причиной сидения короля и его армии в окрестностях Ноттингема была неясность, куда двинется Ричмонд и каким путём. Как только были получены донесения от скаутов, Ричард двинул армию, преграждая Ричмонду путь на Лондон. Главной целью короля было дать битву свежими силами, не дав армии Ричмонда толком отдохнуть от перехода. На закате 20 августа 1485 года, Ричард III был в Лестере. Там к нему, на следующий день, присоединились около 100 рыцарей и дворян, по большей части из Йоркшира и Ланкашира. Север был верен своему королю.

Впрочем, в стороне не остался и Лондон, откуда люди пришли под командованием Брекенбери, и Восточная Англия, отряды из которой привели Джон Норфолк и его сын. В составе армии Ричарда III было некоторое количество бургундцев, присланных Максимилианом под командованием испанца Хуана де Салазара, хотя не вполне понятно, представлял ли Салазар себя, или Максимилиана.

21 августа 1485 года, король Ричард III выехал из Лестера во всём блеске королевского величия. Испанский источник де Валера отдельно упоминает корону ценой в 120 000 крон. О том, где, собственно, расположились армии и произошла битва, до сих пор идут дискуссии. Если кому интересно, то вот информация от English Heritage, где они постарались включить все точки зрения и пункты, на которых эти точки зрения базируются: [53].

Лично я не думаю, что это имеет на сегодняшний день какую-то особую релевантность, тем более, что реконструкции уже давным-давно проводятся на Босуорт Филд, и никто не собирается переносить их в другое место.

В любом случае, войска Ричарда были где-то в районе Редмура, Ричмонда — в районе Атерстоуна и Меревилльского аббатства, а Стэнли поодаль в стороне. Причем, Уильям Стэнли расположил свои силы поближе к Ричмонду, а Томас Стэнли — поближе к королевским войскам.

Что касается самой битвы, то в распоряжении современных историков имеются несколько хроник, написанных людьми, в битве не участвовавшими, несколько фрагментарных отчетов участников, докладные, написанные на основании слухов, и несколько баллад, написанных гораздо, иногда на столетия, позже. Учитывая этот момент, и то, что ландшафт Редмура сильно изменился после прокладки железной дороги, само описание битвы не может дать нам полного понимания о происходившем на поле сражения.

Что мы знаем наверняка. Ричард провёл дурную ночь, и встал настолько рано, что это застало врасплох его служащих. Рассказывают также историю, что некий горец МакГрегор, из свиты шотландского посланника, ухитрился накануне стащить из королевской палатки драгоценную корону. Когда его поймали, король пожелал узнать смысл поступка МакГрегора, на что тот рассказал, что его матушка всегда предсказывала, что его когда-нибудь повесят, вот он и решил быть повешенным за что-то того заслуживающее. Ричард рассмеялся и помиловал вора.

Герцог Норфолк обнаружил утром прикрепленные к входу в его палатку вирши: “Jack of Norfolk be not so bold, for Dykon thy master is bought and sold”[54]. То ли предупреждение, то ли наглое оповещение, что среди его ближайшего окружения есть кто-то, знающий о происходящем больше, чем он сам.

Известно, что ещё утром 22 августа, граф Ричмонд посылал вестника к Стэнли, люди которого, как он полагал, укрепят его авангард, но Стэнли ответили отказом на предложение объединить армии. Точно известно, что авангардом короля командовал Джон Говард, а авангардом Ричмонда — Джон де Вер. Известно, что у Ричарда была цепь из 140 пушек, которые должны были поддерживать атаку авангарда, и где-то столько же бомбард на поле боя, и то, что на вооружении его армии были аркебузы. Известно, что Ричмонду артиллерию поставили французы через Уэльс и Уэст-Мидлендс. Известно также, что какое-то количество артиллерии он забирал по пути следования.

Тем не менее, не известна даже величина армий, вступивших в сражение. Пассаж о пяти тысячах Ричмонда и пятнадцати тысячах короля принадлежит Виргилу, который, разумеется, просто хотел подчеркнуть вмешательство самого Провидения на стороне его нанимателя. То есть, силы Ричмонда он преуменьшил, чтобы его победа выглядела более блестящей.

По мнению Гриффинса, роль Стэнли в битве намного больше занимала Ричмонда, чем короля Ричарда. Ричард желал одного: чтобы Стэнли держались подальше от поля битвы. На мой взгляд, Стэнли выбрал настолько рискованную позицию, что объяснить его поведение можно только зашкаливающим представлением о собственной важности. Подумайте сами. Если бы победил Ричард, он никогда не забыл бы и не простил того, что Стэнли не подчинился явному приказу. Если бы победил Ричмонд, он никогда бы не забыл и не простил, что Стэнли практически сказал ему, что поддержит победителя. То есть, Стэнли, благодаря богатству и обширным родственным связям, считал себя недосягаемым для мести короля, кем бы этот король ни был.

Людей, далеких от понимания стратегии вообще, и средневековой военной стратегии в частности, интересует, собственно, только одно: что пошло не так для короля Ричарда? Ещё в полдень, лорд Стрэндж послал к жене вестника с кольцом и напутствием хватать наследника и бежать из Англии. Похоже, что он не сомневался ни в победе Ричарда, ни в своей неминуемой смерти. Говорят, что Ричард даже действительно распорядился Стрэнджа обезглавить, но некий сэр Уильям Харрингтон возразил, что в битве казнями не занимаются. Скидмор, правда, утверждает, что Харрингтон предложил отложить казнь на потом, чтобы, после победы, казнить не только Стрэнджа, но и обоих братьев Стэнли.

Скорее же всего, к началу битвы всем стало просто не до Стрэнджа, тем более, что Ричард вряд ли желал спровоцировать Стэнли вмешаться в битву — и не на его стороне, разумеется. Поэтому, утверждения Скидмора, что распоряжения короля о казни Стрэнджа просто проигнорировали, потому что у Ричарда не было королевского авторитета, несколько притянуты за уши. Что касается мотивов Харрингтона, то вряд ли он жаждал крови Стэнли — одна из дочерей семейства была замужем за незаконным сыном Уильяма Стэнли.

Так что же пошло не так? Известно, что когда авангарды Норфолка и де Вера вступили в бой, линии продвижения сломались, и де Вер, неожиданно для Норфолка, отозвал своих, запретив им выходить вперед больше чем на четыре шага от штандартов. А Норфолк просто не сразу понял, что происходит, и упустил время, дав противнику перегруппироваться в более тесную формацию. Тем не менее, не это решило исход битвы.

В тот самый момент, когда Ричард, находившийся в центре формирования, и окруженный личной гвардией, наблюдал за заминкой своего авангарда, скауты сообщили ему, что граф Ричмонд стоит под своим штандартом один, с совсем небольшой группой приближенных. И это спровоцировало короля рвануть через свой северный фланг убивать Ричмонда. Судя по тому, что ему удалось прикончить Брэндона, державшего штандарт, и свалить с лошади гиганта Чейни, всё сначала пошло хорошо. Но падение штандарта с красным драконом стало знаком для Уильяма Стэнли, который вступил в битву со своими 3 000 человек. На стороне Ричмонда. Начался хаос.

Впрочем, Скидмор обозначает, что «небольшая группа приближённых», находившаяся вокруг Ричмонда, состояла из “scarcely one squadron of cavalry and a few infantry”[55], что несколько меняет картину, вы не находите? Также, участвовавшие в битве французы утверждали, что именно они окружали Ричмонда, который, кстати, был пешим, потому что вовсе не намеревался делать себя заметной целью.

Впрочем, замечу, это ничего не говорит о боевых качествах или отсутствии их у Ричмонда. Например, Гриффитс вообще умиляется, как долго неопытный Ричмонд был способен сдерживать яростный натиск Ричарда в личной дуэли. Менее восторженный Скидмор мало того, что отрицает дуэль, но ещё и замечает, что вся стратегия армии Ричмонда была основана на работе Кристины Пизанской “Fais d ’armes et de chevalerie”. И граф де Вер, и командующий французской составляющей армии, и сам Ричмонд были великими почитателями этого труда. Именно Кристина Пизанская определяет место принца как максимально защищенное, со штандартом, который держат несколько в стороне.

Тем не менее, Ричард явно не был на поле боя один. Как минимум, рядом с ним был кто-то из испанцев, оставшийся в живых, потому что и в испанских отчетах, и в хрониках Виргила повторяется информация об отказе короля принять лошадь и отступить. «Сегодня или закончится война, или закончусь я», — были его слова. Для Ричарда, война закончилась с его смертью. И, хотя Рис ап-Томас утверждал позднее, что смертельный удар в голову короля нанесла его алебарда, никто не знает, что произошло на самом деле. Вместе с Ричардом погибли сражавшиеся с ним рядом сэр Ричард Рэтклифф, сэр Уильям Коньерс, сэр Роберт Брекенбери, сэр Ричард Чарльтон и сэр Персиваль Трибалл, так и не выпустивший из рук штандарт короля.

Лорд Томас Стэнли предпочел добивать обратившийся в бегство авангард короля, не более того. И, кажется, только после гибели Ричарда. Это означает, что сражение продолжалось, что достаточно необычно. Обычным было бы сложить оружие после гибели предводителя. Или сам ход битвы описан противоречиво в разных источниках. Нет даже общего мнения, как погиб Джон Говард. Кто-то пишет, что он умер от ран. Другой — что в дуэли с де Вером пострадал шлем герцога, и Говард погиб от попавшей в глаз стрелы. Третий утверждает, что Норфолк пытался бежать после разгрома авангарда, но его перехватил Савадж, доставивший пленника к де Веру, и де Вер собственноручно убил Говарда, с которым у него были старые счеты.

Дальше мы попробуем разобрать, что именно произошло на разных участках битвы при Босуорте, и что произошло сразу после неё.

2

Расположение сил графа Ричмонда в одну линию, без традиционных авангарда, центра и арьергарда, подтверждает то, его силы не были значительны по сравнению с силами королевской армии. По словам Бернара Андрэ, построением армии занимался де Вер, самый опытный из присутствующих в свите Ричмонда. Он расположил лучников впереди этой линии, и сам взял над ними команду. Правое крыло он отдал под командование Тальботу, с задачей как защищать лучников, так и наблюдать за всей линией сражения. Левым крылом командовал Джон Савадж. Граф Ричмонд находился за линией фронта, в окружении эскадрона кавалерии и нескольких пехотинцев. Внутри этого окружения, его защищали французы-пикинеры. Ричмонд был пешим, чтобы не привлекать внимания врага к своей персоне.

Перед битвой, король Ричард приказал расчехлить знамена. Обычно, художники рисуют либо слишком упрощенные в плане изображения знамен картинки, или слишком усложненные. Упрощения понятны, их используют просто для обозначений сторон: белый вепрь у Ричарда и красный дракон у Ричмонда. На самом же деле, у Ричарда были следующие знамёна: с Троицей, с Богородицей, со святым Эдвардом, святым Георгием и святым Катбертом, четыре с вепрем, и королевский штандарт, разумеется. Можно также предположить, что все участники, имеющие свои гербы и штандарты, расчехлили их тоже. Так что выглядеть это могло где-то так:

К слову сказать, фрагменты знамён Ричарда (89х23 см) и Ричмонда (16,5х14 см) были проданы на аукционах за 2800 и 3800 фунтов в 2014 и 2013 годах. Вернее, были проданы фрагменты, которые «могли принадлежать» этим знаменам.

Насколько можно понять из описаний, Ричард изначально также расположил свои силы линией. Не потому, что людей не хватало (величину его армии обозначают от 70 000 максимум до 15 000 минимум), а несколько по другим причинам. Во-первых, психологический эффект. Когда сияющие штандартами ряды занимают несколько миль, это само по себе производит впечатление на врага. Вторая причина была гораздо более прозаической — большая часть армии Ричарда, мобилизованная по графствам, не имела никаких практических навыков реальной битвы. То есть, этих новобранцев надо было как-то сгруппировать достаточно плотно, чтобы они понимали, как надо действовать.

Конечно, Крис Скидмор и здесь находит следование стратегическому учению Кристины Пизанской, но я ещё помню, как осмеяли в рикардианском сообществе эту одержимость Криса Кристиной сразу после выхода его книги. Скидмор также утверждает, что Ричард отрядил определенное количество надзирающих за ходом битвы вестников, задачей которых было сохранение порядка на поле боя и передача приказов. Авангард армии короля, под командованием Норфолка и Брекенбери, также состоял из лучников. Ричард находился сразу за авангардом, вместе с личной гвардией, числом около 100 человек, и наиболее опытными воинами. Слева, в ¾ мили, должны были находиться силы арьергарда, числом около 10 000 человек, под командованием Нортумберленда.

Но, прежде чем битва началась, командиры должны были обратиться к своей армии. Вообще, пересказывают эти речи по-разному, и Скидмор объясняет, почему. Просто потому, что слышать их могло очень ограниченное количество людей, большая часть из которых ещё и погибли впоследствии. То есть, речи эти известны по пересказам людей, находящихся достаточно далеко от ораторов, и не слишком образованных для того, чтобы понять даже то, что они услышали.

Тем не менее, если вспомнить реконструкцию сражения, на которой я была, подобные обращения не были речами в том смысле, в котором это понимаем мы. Слов, выкрикиваемых лужеными глотками, было мало, а ритмичного рёва “a York! a York!!!” — чрезвычайно много.

Что интересно, Питер Хэммонд и Джон Эшдаун-Хилл утверждают, что напутствия армии давались лидерами раньше — после мессы, без которой ни одна средневековая армия не то что в битву, а на построение не двинулась бы. Лидер должен был двигаться вместе с капелланами, благословляющими войско на битву. Питер Хэммонд также упоминает о записи в Кроулендских Хрониках и у Эдварда Халла, что король Ричард в своей речи поклялся уничтожить всех своих врагов и их пособников, если он победит, и сказал, что то же самое сделает противная сторона, если победит она. Хэммонд относится к этому утверждению с изрядной долей скепсиса, и я могу понять, почему.

Если вспомнить знаменитое обращение Генри V к его войскам (которое зафиксировали бургундцы), полководцы напутствовали свои войска отнюдь не угрозами для проигравшей стороны, а подчеркиванием славы для стороны победившей — своей, разумеется.

Впрочем, в реальности Генри V сообщил своим лучникам, что французы поклялись отрубить у каждого пленного два пальца на правой руке, чтобы те никогда не смогли больше натягивать тетиву.

Если взять эту речь «дня святого Криспина»[56] за образец, то речь и Ричарда III, и Ричмонда должна была содержать что-то вроде «наше дело правое, победа будет за нами», и небольшой крючок угрозы в конце. Так что непосредственно перед боем, когда войска уже построены, если кто что и выкрикивал, так это капитаны. Что-то вроде «покажем этим засранцам — вперед!!!»

3

Отчетов о битве при Босуорте мало. Собственно, у нас есть испанские источники, которые фрагментарны, парочка баллад, которые не отражают реальности, будучи написанными более чем через 100 лет после событий, хроники поэта Жана Молине, который никогда не бывал в Англии, Кроулендские хроники, написанные в этой части неизвестно кем и непонятно когда, и работа Полидора Виргила, написанная для своего покровителя, короля Генри VII. У Виргила был доступ, теоретически, ко всему — и к документальным источникам, и к интервью, но он писал заказную работу, выбрав определенную линию и уничтожив все свидетельства, ей противоречащие.

Витраж в церкви Саттон Чейни с изображением короля Ричарда III и короля Генри VII

Я допускаю, что военные стратеги, специализирующиеся на изучении средневековых методов ведения войны, даже по неполным и искаженным описаниям смогли бы составить достаточно ясное представление о том, что описано правдиво, а что — нет. К сожалению, исторические исследования пишут отнюдь не военные стратеги, а кабинетные ученые, и я не уверена, что они хотя бы консультируются у стратегов-историков (если те и существуют в природе). Так что работаем с тем, что у нас есть.

Виргил пишет, что бегство из армии Ричарда III началось ещё до того, как началась битва, и что многие из тех, к кому он обращался, не ответили никак, ограничившись наблюдением за тем, кто победит. Естественно, он утверждает, что такая реакция была следствием ненависти к королю Ричарду, хотя я бы сказала, что эта реакция была результатом печального опыта, приобретённого в процессе Войн Роз, но давайте попробуем разобраться объективно.

Кроулендские хроники пишут, что короля предали “many northerners, in whom, especially, King Richard placed so much trust”[57]. То есть, в первую очередь, граф Нортумберленд, возглавлявший левое крыло так эффективно, что оно вообще не сдвинулось с места. Скидмор рассматривает возможность оправдания графа, чьи формирования находились за болотистой местностью, сложной для пересечения, но приходит, все-таки, к выводу, что решение не вмешиваться в битву было сделано графом совершенно сознательно. Молине пишет, что между Нортумберлендом и Ричмондом было секретное «взаимопонимание», как и между Ричмондом и «многими другими» потенциальными и реальными участниками битвы.

Скидмор предполагает, что мотивы, движущие Нортумберлендом, были сложнее простого «взаимопонимания». Отчет, написанный Диего де Валера 1 марта 1486 года, содержит информацию, что граф “in spite of the assistance rendered him during the battle… had not really intended this Henry to be king, but had rather arranged for a son of the Duke of Clarence to become king and to marry a daughter of his”[58]. То есть, Нортумберленд мог хотеть поражения короля Ричарда, но это не значит, что он был за короля Генри. Тем не менее, он вовсе не собирался оставаться в стороне от битвы, о чем свидетельствует тщательно составленное перед битвой завещание. В том же отчете де Валера утверждает, что граф, вообще-то, сражался — против авангарда Говарда, когда тот побежал: “left his position and passed in front of the King’s vanguard with ten thousand men, then, turning his back on Earl Henry, he began to fight fiercely against the King’s van, and so did all the others who had plighted their faith to Earl Henry”[59].

С этим заявлением созвучно свидетельство шотландского хрониста Роберта Линдсея в его “The Historie and Chronicles of Scotland, 1436–1565”. Конечно, и в этом случае мы сталкиваемся со знакомой проблемой: хроники были написаны около 1570-х, то есть, просто не могли содержать даже рассказов свидетелей событий 1485 года. Против кредибильности хроник говорит также то, что Линдсей совершенно не осмысливал, насколько правдивы те нарративные истории о событиях прошлых лет, которые ему удавалось собрать. Но в этом, одновременно, заключается и сила этих свидетельств — Линдсей просто записывал, ничего от себя не добавляя и не интерпретируя собранное, не оформляя историю в чью-то пользу. Он, собственно, записал, что силы Нортумберленда, которые должны были сражаться с армией Ричмода, не пошевелили и пальцем, чтобы этой армии помешать, но “themselves turned around and faced King Richard as if they had been his enemies”[60]. Правда, есть ещё одна возможность как-то оправдать поведение армии Нортумберленда, как замечает Скидмор: в хаосе бегущих с поля боя сил Говарда и преследующих их сил де Вера, в лучах солнца, бьющего прямо в глаза, отряды, из которых состояла армия Нортумберленда, атаковали людей Говарда по ошибке, полагая, что на них напали люди де Вера.

Гербы де Вера и Джона Говарда

Насколько это возможно? Ведь, как минимум, военный контингент любого аристократического дома имел нашитые эмблемы своего патрона. В принципе — возможно. И герб 13-го графа Оксфорда, и герб герцога Норфолка содержали красный, желтый и белый цвета. В обоих была по косой белая линия. Ливрейным цветом у Джона Говарда был красный, у Джона де Вера — оранжевый и/или оранжево-коричневый. В суматохе боя, при неблагоприятном освещении люди Нортумберленда действительно могли увидеть то, что ожидали увидеть — лезущих на них людей де Вера. Это был бы не первый случай.

Заметил ли Ричард, что у него творится на левом крыле? Поэт Молине пишет, что “found himself alone on the field he thought to run after the others”[61]. Виргил пишет, что люди, окружавшие короля, стали настаивать, что “Richard could (as they say) have found safety for himself in flight. For when those who were round him saw the troops wielding their arms languidly and lazily, and others secretly leaving the battle, they suspected treachery and urged him to flee”[62]. Испанские заметки подтверждают, что Хуан де Салазар, сражавшийся на стороне короля, тоже заметил, что на поле боя часть армии Ричарда пытается просто дезертировать, а некоторые отряды и вовсе повернулись против короля, и стал умолять Ричарда: “Sire, take steps to put your person in safety, without expecting to have the victory in today’s battle, owing to the manifest treason of your following”[63]. Но Ричард просто ответил: «Салазар, сегодня я или одержу сегодня победу, или умру как король». То же самое пишет и Виргил: “and is said to have replied that on that day he would make an end either of wars or of his life, such was the great boldness and great force of spirit in him”[64]. Правда, Виргил относит эту храбрость к пониманию, что ситуация с бегущей и предающей его армией открыла Ричарду глаза на то, насколько он непопулярен.

Тем не менее, ситуация, как я полагаю, мало отличалась от типичной ситуации в средневековом сражении, в котором отсутствовало централизированное командование, и в котором, под шумок, где-то на периферии решались местечковые феодальные дрязги. Вспомните хотя бы битву при Азенкуре и заварушку вокруг пленных французских рыцарей. Ричард же видел только, что авангард дерется, кто-то дерется с авангардом, и кто-то дерется между собой. И, поскольку он был на поле боя главным, он в этот момент надел на шлем коронет[65]. И перестал быть только Ричардом Плантагенетом, человеком, которому можно было и предложить бросить всё к чертям и спасать себя. Он превратился в короля Ричарда III, который уже не был просто человеком, а был звеном, связующим нацию и Бога. По совпадению, именно в этот момент ему сообщили о том, что замечен штандарт Ричмонда, и что вокруг того — только «несколько вооруженных человек». Думаю, Ричард воспринял это как знак свыше. Во всяком случае, это полностью объясняет, почему он предпринял свою безумную атаку, даже не оглянувшись, последуют ли за ним.

На этом моменте нужно вздохнуть, выдохнуть, и напомнить себе, что в целом рикардианцы восприняли книгу Скидмора скептически, что я никогда и нигде до него не читала ни о том, что отряды Нортумберленда напали на отступающий авангард Говарда, ни о том, что люди из армии Ричарда дезертировали с поля боя, и, тем более, не встречала объединения предложения Ричарду покинуть поле боя, момента с коронетом и объявления скаутов о том, что Ричмонд в данный момент практически беззащитен.

Эшдаун-Хилл вообще не описывает никакого хаоса на поле боя. Напротив, собственно. Он пишет, что Говард и де Вер медленно маневрировали вокруг друг друга не менее часа. И пишет также, что Ричард сам заметил штандарт Ричмонда, и спонтанно кинулся на врага — то ли из бравады, то ли из-за температуры (профессор считает, что Ричард испытывал тем утром ненормальную жажду, так что, возможно, заболевал той же лихорадкой, которой, возможно, действительно переболел Стэнли). Хэммонд четко пишет, что ни в одном источнике о битве при Босуорте Нортумберленд не упоминается вообще (сейчас можно встретить утверждения, что его там и не было), а де Валера пишет о каком-то lord Tamorlant, подразумевая, возможно, Нортумберленда, но он также пишет, что авангардом командовал Great Chamberlain, но Норфолк им никогда не был, а вот Нортумберленд как раз был, так что де Валера путает командующих, и считать его источником, заслуживающим доверия, затруднительно. Никто из этих корифеев не упоминает хроники Линдсея вообще, я о них и не слышала до этого момента. Гриффинс тоже упоминает топографию, из-за которой, скорее всего, крыло Нортумберленда не принимало участия в сражении, и тоже пишет, что решение Ричарда атаковать врага было принято спонтанно.

Кому верить? Точку зрения Скидмора непрямо подтверждает осторожный перфекционист Хэммонд, оставляя себе, тем не менее, путь к отступлению. Эшдаун-Хилл и Гриффинс задевают саму битву лишь оскользом, явно не желая вдаваться в анализ того, в чем не являются экспертами. Так что, думаю, находки Скидмора следует принять во внимание.

4

Всё произошло слишком быстро — для всех вовлеченных. Король Ричард сорвался с места слишком быстро, быстрее, чем кто-то, кроме его личной гвардии, успел среагировать и последовать за королем, когда это ещё было возможно. Слишком быстро для тех, кто окружал графа Ричмонда, потому что король успел убить знаменосца графа, Брэндона, и свалить с коня гиганта Чейни прежде, чем те осознали, что происходит. Впоследствии, кто-то из свидетелей утверждал, что Ричард действовал мечом, а другие — что в руках короля был боевой топор. Что, скорее всего, соответствовало истине, если судить по эффекту и мощи атаки. Стэнли, на тот момент, в битву так и не вступили, предпочитая наблюдать. К слову сказать, выживший Чейни сумел впоследствии обратить свое поражение себе во благо. Он заявил, что, придя в себя и обнаружив, что остался без шлема, он нашел на поле череп быка, и сделал себе шлем из этого черепа, и снова кинулся в битву. То, что никто не смог (или не захотел) опровергнуть эту историю, говорит кое-что о том, в какой хаос превратилась битва. Естественно, история Чейни была невозможной! Но он, тем не менее, получил этот череп в персональный фамильный герб.

Если бы не хитрость со штандартом Ричмонда, на который и ориентировался Ричард, на этом сражение при Босуорте и закончилось бы. Но штандарт был в стороне от графа, и момент был упущен. Вернее, штандартов было даже несколько — св. Георгия, Красного дракона, и, почему-то, Dun Cow (по словам Скидмора). Со знаменем св. Георгия понятно, это символизировало Англию, что, в случае Ричмонда, было не лишним — для англичан он был, на тот момент, фигурой совершенно неизвестной. Красный дракон Уэльса — тоже понятно, поклон и в сторону потенциальных союзников, и в сторону довольно проблематичного родства со стороны отца. Впрочем, Оуэн Тюдор поклялся в свое время, что был тайно женат на матушке Генри VI, что давало происхождению Генри Ричмонда хотя бы тень законности. Тем более, что добрый король Генри охотно признал Джаспера и Эдмунда (отца Ричмонда) братьями. Но вот при чем здесь корова великана, которую довела до безумия и смерти жадность доярки? Загадка… Для меня, во всяком случае. Кстати, это мог быть и один штандарт или флаг, в котором были совмещены все три символа, как это было со штандартом Ричарда III: Англия, белая роза Йорков, и персональная эмблема самого Ричарда:

Георгиевский крест в подъеме.

Лазурь и красный, окаймленные тёмно-красным и лазурью.

Белый кабан Ричарда III, между серебряными розами, колючими и лучистыми.

Пять серебряных роз, три в главной части и две в основании.

Мотто[66]: LOYAUTE ME LIE: верность связывает меня (фр.)

В случае Генри Ричмонда, он, на тот момент, вряд ли мог использовать в своей геральдике розу Ланкастеров. У него могли быть символ Англии, и символ Ричмондов, белый волкодав. Но при чем здесь корова? Пока не знаю.

Кто же, в конечном итоге, выиграл это сражение между королем и претендентом на трон короля? Явно не претендент, хотя в шестнадцатом веке поэт Майкл Дрэйтон и писал, что Ричард был от Ричмонда на расстоянии длины копья, а историк Холлиншед вообще живописал, что Ричмонд, увидев, что король Ричард устремился к нему «как голодный лев», “gladly proferred to encounter him body to body, and man to man”[67]. Нет, конечно. Скорее всего, на тот момент молодой граф Ричмонд ещё не страдал заболеванием глаз, делающим для него болезненным наблюдение за быстро движущимися объектами, и получил, как и подобает молодому человеку его круга, какие-то уроки военной атлетики, но против закаленного воина он не продержался бы дольше нескольких секунд. Все историки, писавшие о сражении, пришли к мнению, что сражение выиграли французские пикинеры, которых Ричард не ожидал найти там, где нашел. Что именно они, окружив графа Ричмонда непроницаемым для атак формированием «дикобраз», сдержали атаку.

Но Скидмор отрицает присутствие французских пикинеров на поле Босуорта вообще. По его мнению, французские наемники были лучниками. Есть один, никем не подтвержденный в плане аутентичности, «французский источник», в котором, от имени якобы пикинера, говорится, что «в тот день мы выиграли сражение». Тем не менее, Скидмор уверен, что присутствие на поле боя группы людей, вооруженных пиками длиной в добрых 5 метров (? “eighteen-foot-long”), нашло бы подтверждение и в других источниках.

Интересно, какие именно «другие источники» имел в виду Скидмор, учитывая то, что я подчеркнула в самом начале: их нет. Кроме тех, которые помогли создать красивую историю новой династии. Несколько ослабляет его позицию и неожиданное заявление “how then had he been able to break through its ranks to kill Sir William Brandon and unhorse Sir John Cheyney?”[68]. Скидмор, по-видимому, уже забыл, что он же (и многие другие) писал несколькими страницами раньше: граф Ричмонд был не там, где были его штандарты. Вообще, при всей своей любви к королю Ричарду, я не вижу никакого греха в хитрости Ричмонда. Эти двое встретились не на турнирном ристалище, они встретились на поле боя, имя целью убить врага и выжить. А для этого все средства хороши, что бы мы там себе о рыцарской куртуазности не думали. Тюдоровские адепты тоже вот думали, придумывая героические сказочки лет через сто после того адища, в котором боролись за своё будущее Ричард III и изгой с раннего детства, граф Ричмонд, который станет королем Генри VII.

Ну а рассуждения Скидмора о том, что рядом с Ричардом был испанец Салазар, знавший тактику ведения континентальных битв, и что он предупредил бы Ричарда, если бы заметил пикинеров, представляют собой именно то, о чем я говорила: историки — это кабинетные ученые узкого профиля. Для чего, по его мнению, владеть оружием в Средние века начинали учить семилетних, и тренировки воина продолжались потом до самой его смерти? Именно для того, чтобы действовать в бою автоматически, потому что на размышление и обдумывание сознательной стратегии ближнего боя, времени в процессе этого ближнего боя уже не будет.

В общем, если уж ставить под сомнение присутствие пикинеров, то лучше бы сослаться на донесения скаутов, на мой взгляд. Пики такой длины, полагаю, спрятать мудрено. Нельзя же предположить, что скауты, отрапортовавшие Ричарду о том, что Ричмонд находится в данный момент под малой защитой, поголовно оказались предателями, и о пикинерах не упомянули преднамеренно? И если не скауты, осматривающие построения врага в начале битвы, то по крайней мере те, кто шастал ночью по вражескому лагерю, должны были их заметить. Опять же, набранное де Вером во Франции войско все французские источники того времени, живописавшие сложный процесс выдавливания англичан на сражение с англичанами, единодушно обозвали отребьем. У Ричмонда не было ни денег, ни репутации, чтобы набрать швейцарских наемников, которые этим построением пользовались уже лет 10. У де Вера, впрочем, репутация была, но денег не было.

Так что, не имея более подробных и проверенных на аутентичность описаний, будет разумнее сказать, что битву при Босуорте всё-таки выиграл Уильям Стэнли и три тысячи его контингента, которые обрушились со своей позиции на возвышенности как раз на те невеликие силы Ричарда, которые были с ним в непосредственной близости от врага. Наверное, Гриффитс ближе всех к истине, говоря, что Уильям вступил в битву в тот самый момент, когда Ричард почти подобрался к Ричмонду. Потом будут говорить, что как минимум несколько отрядов из армии Томаса Стэнли в этом ударе участвовали, но так ли это, или было придумано братьями позже — кто знает.

Самое странное, что история показала отсутствие всякой преданности Уильяма Стэнли непосредственно делу Ричмонда, им руководили совершенно другие соображения. Тем не менее, Генри Ричмонда он спас, чтобы потом, через несколько лет, оказаться казненным королем Генри VII. Что ж, годная расплата, но в этой истории не одна единственная правда. Другая правда в том, что нельзя купить преданность человека, имеющего свои убеждения. И трудность политики заключается в том, что угадать эти тайные убеждения ох как непросто. Король Ричард не смог проникнуть в мысли Уильяма Стэнли, за что и поплатился. Генри VII, учтя ошибку предшественника, и пытаться не стал, разобравшись по принципу «нет человека — нет его тайных мыслей».

5

Так пишется история: героический и мужественный Ричмонд на коне, среди павших, на поле боя. И всё — ложь, от первого до последнего штриха.

Похоже на то, что на этот раз мы сумеем, наконец, выбраться с поля сражения, потому что Виргил пишет, что король Ричард был убит практически в тот момент, когда на его отряд напали силы Стэнли. На самом деле, никто не знает, как он погиб — если только не поверить балладе, что толпа сражающихся оттеснила его в болото, в котором утонули и его конь, и он сам, после чего немедленно пошёл дождь, который не прекратился, пока не смыл со шлема короля коронет. Другая баллада утверждает, что попавшего в болото короля убил какой-то валлиец алебардой. Валлийские баллады, впрочем, отдавали эту честь решающего удара разным лидерам, сходясь только в том, что это был кто-то из Рисов.

Скидмор же обратил свое внимание на рассказ некоего Джеймса Ли от 1610 года, который утверждал, что его прадед, Генри Ли, рассказывал, что он находился совсем рядом с Ричмондом в момент атаки короля Ричарда, и видел, что тот был убит Томасом Вудшоу, арендатором в поместье, принадлежащем сэру Роберту Уиллоуби де Броку. Кстати, человек по имени Томас Вудшоу действительно был щедро награжден королем Генри VII. Ему дали должность бейлифа в лордстве Беркесвел, Уорвикшир, и дополнительно сделали там лесничим.

Так или иначе, все источники, достаточно враждебные к королю Ричарду III в общем и целом, поют дифирамбы его последнему бою. Потому что смерть его была идеальной смертью средневекового рыцаря, умершего на поле боя, в атаке, с мечом в руке. Со времен битвы при Гастингсе, король Англии не погибал на поле битвы. Можно смело сказать, что с гибелью Ричарда III закончилась целая эпоха — к добру или к худу.

Реакция Генри Ричмонда на известие о смерти короля Ричарда была простой и понятной. По словам Виргила, он был “amazingly overjoyed”[69], то есть, в переводе с официального на человеческий, чуть не лопнул от нежданного счастья. В следующем издании работы Виргила, текст в этом месте был уже изменен. Теперь граф Ричмонд “immediately gave thanks to Almighty God with many prayers for receiving the victory he had won”[70]. Да, именно так пишется история и по сей день. В когорту красивых слов можно записать и слова поэта Барнарда Андрэ о печали Ричмонда “when I behold the deaths of so many brave men, whom I would like to commit to a decent burial. In particular, I am of the opinion that the body of King Richard should be buried… with all due reverence”[71]. Будем реалистами. Генри Ричмонд не знал людей, которые слегли на поле боя, и если смерть короля Ричарда, который был для него смертельно опасным врагом, и вызвала у него какие-то эмоции, то это были эмоции облегчения и радости. В общем, история пишется для выживших, а среди них было много тех, кого было неразумно оскорблять откровенной радостью по поводу смерти Ричарда Плантагенета и тех, кто сражался на его стороне. И тех, кто был потрясен той бесцеремонностью, с которой тело Ричарда было доставлено в Лестер — а в тот век люди были привычны ко многому.

Что касается не менее прелестной истории о найденной в кустарнике короне короля Ричарда, которую протянул ему Уильям Стэнли, Виргил рассказывает её по-другому. По его словам, пока победители добивали побежденных заканчивали битву, Ричмонд отправился на то возвышение, где стоял лагерем Томас Стэнли и толпились наблюдатели из близлежащей деревни Сток, для которых всё происходящее внизу было просто шикарным зрелищем на огромной гладиаторской арене. Именно там Стэнли нашел коронет короля Ричарда, среди добычи, которую то ли принесли ему для дележки солдаты, то ли она была экспроприирована лордом у добрых жителей Стока, которые кинулись грабить трупы. Это, кстати, объяснило бы присутствие деревенщины на территории военного лагеря. Жителей Стока быстро организовали кричать «король Генри, король Генри!», и под эти нестройные крики Томас Стэнли возложил коронет на голову графа Ричмонда. Но куда же подевался в этой истории Уильям Стэнли?

Каннингем тоже пишет, что «короновал» Генри Ричмонда на поле битвы Томас Стэнли. Хэммонд ограничивается упоминанием атаки Уильяма Стэнли и факта, что сэр Уильям не был новым королем награжден. Но это не совсем так — Генри VII сделал в 1485 году сэра Уильяма Лордом-камергером. Вообще, у меня имеется четкое впечатление, что эта часть истории с короной сильно почищена. Раньше повсюду человеком, который подал Генри Ричмоду корону короля Ричарда, назывался Уильям Стэнли, и именно Уильям Стэнли обозначен в “The Great Chronicle of London” (которые писались современником событий, лондонским олдерменом Робертом Фабианом, и включены в списки документов по битве при Босуорте[72]).

До недавнего прошлого, отношение к хроникам Полидора Виргила было довольно амбивалентным, и, строго говоря, они не считались надёжным источником, и совершенно правильно не считались как минимум в этом эпизоде. Виргил прибыл в Англию в 1502 году, уже после казни Уильяма Стэнли, и свою хронику он начал писать только лет через десять после этого. Мог ли он упомянуть государственного изменника как человека, который, по сути, стал кингмейкером новой династии? Скидмор, впрочем, предлагает компромиссный вариант: Уильям Стэнли мог поспособствовать обретению коронета в нужный момент, но старшим членом семьи был Томас Стэнли, и «короновать» пасынка мог только он. Что ж, я согласна — Уильям мог пригнать мародеров в лагерь брата, и, таким образом (или другим), сделать день брату и графу Ричмонду.

Если кому-то интересно почитать дополнительно о поэмах, относящихся к семейству Стэнли, то монументальный труд о них можно найти здесь: [73].

А одна из самых экстравагантных поэтесс начала 1800-х годов, Летиция Лэндон, посвятила Уильяму Стэнли одну из своих работ.

The man was old, his hair was gray —

And I have heard the old man say,

‘Keep thou from royal courts away;’

In proof thereof, he wont to tell

The Stanley’s fatal chronicle.

King Henry sat amid his court, and of the nobles there

Not one with William Stanley for favour could compare;

He was the royal chamberlain, and on his bended knee

Within King Henry’s silver cup the red wine poured he.

There came a knight in presence there, he named my master’s name,

As he stood betting golden coin upon the royal game.

And on Sir Robert Clifford’s word, they took his sword away,

And William Stanley to the Tower was prisoner sent that day.

God only knows the hearts of men, but ’twas a wondrous thing

My noble master should conspire against the crowned king;

For well I know on Bosworth Field it was his red right hand

That placed upon Earl Richmond’s brow King Richard’s royal band.

But ancient service is forgot; and he, the Wiseman, said,

Think thou no evil of the king upon thy lonely bed;

And therefore little will I name of what I then heard told,

That my good lord’s worst treasons were his broad lands and his gold.

I saw him on the scaffold stand, the axe was gleaming bright,

But I will say he faced its shine as best became a knight;

He prayed a prayer—he knelt him down—there smote a sullen sound,

I saw my master’s severed head upon the dark red ground.

No nobles bore the noble’s pall, there was no funeral bell,

But I stood weeping by the grave of him I loved so well.

I know not of the right or wrong, but this much let me say,

Would God my master had been kept from kings and courts away!

Стихи так себе, честно говоря, но в них тоже роль «кингмейкера» отводится Уильяму Стэнли. Впрочем, Генри Ричмонд обошел всех, проведя через свой первый парламент акт о том, что королем он стал за сутки до битвы. Это раз и навсегда решило вопрос с «кингмейкерами» — Стэнли, которые, прямо говоря, не слишком-то выиграли, предав своего более щедрого господина. Но к этому интересному документу мы вернемся позже.

Часть IV

Первые хлопоты

Битва при Босуорте заняла, при всей своей драматичности, всего часа два. Ещё полу-король, Генри Ричмонд отправился оттуда в Лестер, где дал своей армии возможность «освежиться» перед маршем на Лондон. Жители Лестера благоразумно встретили его с подобающими церемониями, выражающими уважение и радость. Власть переменилась в очередной раз, только и всего. Что касается победителя, который собирался стать королем страны, победа в битве была лишь первым этапом большой работы.

Во-первых, нужно было разобраться, сколько людей потеряла каждая сторона, и какого ранга были эти люди. Понятно, что обычные Джоны и Джеки (как и набранные с миру по нитке в ряды Ричмонда Жаны и Жаки) никого не интересовали, кроме их родных. Но вот джентри — это были земли, налоги, сельское хозяйство и, по большому счету, ближайшее будущее страны. Что касается аристократии, то она, на тот момент, обеспечивала само существование страны. Тем более, что на стороне Ричмонда выступил только один представитель значимого дворянства — граф Оксфорд, Джон де Вер.

Кстати, Полидор Виргил очень красиво обошел этот момент, написав в хрониках, что только один аристократ, сражавшийся на стороне графа Ричмонда, погиб в сражении. Ну, Уильям Брэндон действительно был сэром Уильямом, но очень свежим сэром — его отец начинал простым таможенником, сделавшим впоследствии карьеру благодаря тому, что попал в совет при Джоне де Мовбрее, чьим вассалом он был, затем, в войнах Роз, выбрал победившую, в итоге, сторону — йоркистов, и правильно женился на дочери сводной сестры де Мовбрея. В рыцари его произвел король Эдвард IV. В общем, знаменосец графа Ричмонда, убитый в битве лично Ричардом III, к рядам аристократии может быть причислен с большой натяжкой. Не говоря о том, что репутация у него была так себе.

О том, сколько людей погибло в битве, есть свидетельства на любой вкус. Полидор Виргил писал, что со стороны графа Ричмонда погибли сто человек (или около того), и со стороны Ричарда III — около тысячи человек. Жан Молине утверждал, что в целом при Босуорте погибло около 300 человек (но Молине никогда не бывал в Англии, и его источниками были, по всей видимости, испанцы). Логика военных действий говорит за то, что среди погибших большинство сражались именно на стороне Ричарда III — судьба авангарда, под командованием Джона Говарда, герцога Норфолка, это подтверждает. Тело самого Норфолка, после опознания, захоронили в приорате Тетфорда, откуда, во времена роспуска монастырей, перенесли в Фрамлингем. Единственной сохранившейся до наших дней эпитафией остались слова в хрониках Эдварда Халла: “he regarded his oath, his honour and promise made to King Richard; like a gentleman and faithful subject to his prince he absented himself not from his master, but as he faithfully lived under him, so he manfully died with him to his great fame and laud”[74]. На момент гибели ему было 60 лет, и 40 из них он провел в битвах.

На поле боя остались сэр Ричард Рэтклиф, близкий соратник короля Ричарда; сэр Роберт Брэкенбери, комендант Тауэра; сэр Джон Кэндал, секретарь короля Ричарда; сэр Джон Перси, контролер хозяйства короля; сэр Уолтер Деверё, лорд Феррерс. Из командиров региональных отрядов, погибли Томас Страдж и Томас Хемпден из Бэкингемшира, Уильям Аллингтон из Кембриджшира, Джон Кок из Эссекса, Джон Кебилл из Лестершира, Ричард Бутон и Хэмфри Бьюфорт из Уорвикшира, сэр Томас Говер и сэр Роберт Перси из Йоркшира. Ещё 16 командиров умерли осенью 1485 года, но нельзя сказать с уверенностью, что стало причиной. Судя по тому, что все они умерли без завещаний, оставив наследниками несовершеннолетних детей, их смерть была неожиданной. То есть, по мнению Скидмора, реальных возможностей остается только две: либо они были убиты во время битвы или сразу после нее, либо умерли от потовой лихорадки, первая эпидемия которой как раз пришлась на раннюю осень 1485 года.

Как минимум сорок представителей дворянства и джентри из 16 графств, погибших на стороне короля Ричарда, могут быть отслежены с достаточной точностью. Восемь из них были из южных Кембриджшира, Бэкингемшира и Оксфордшира. Но большую часть составляют, все-таки северяне, причем из разных социальных кругов. Как позднее выразится в своей прокламации Генри VII, “many and diverse persons of the north parts of this our land, knights, esquires, gentlemen and other have done us now of late great displeasure being against us in the field with the adversary of us”[75].

В любом случае, после того, как погибших подсчитали и опознали (или не опознали), задачей будущего короля было обеспечение достойных похорон. Кого-то забрали родные, но очень многие были захоронены в братских могилах у Сен-Джеймса около Дадлингтона. Также собрали и доставили в Лестер выживших раненных. Вообще, в средневековых битвах выживали обычно те раненные, которые могли защитить себя от «шакалов», роящихся обычно вокруг армий, и добивающих раненных с целью ограбить их. В грабеже павших всегда также принимали участие и жители близлежащих поселений. Самые отчаянные грабители даже не дожидались окончания битвы, а кидались на поле боя на любой освободившийся пятак пространства, чтобы собрать самое дорогое. В случае именно битвы при Босуорте, эту предприимчивую публику схватили, очевидно, люди Стэнли — вместе с добычей.

В Лестере раненных лечили, и во время лечения содержали, по приказу Ричмонда (скорее всего, де Вера, но считалось, что приказ исходит от лидера армии). Став королем, Генри VII распорядился выплатить городу 180 фунтов за эти понесенные расходы. Качество лечения было неплохим, судя по тому, что бывшие пациенты впоследствии занимали административные посты, но иногда случались и курьезы. Через двадцать лет после Босуорта, некий джентльмен обратился к опытному врачу с жалобой на боль в щиколотке. Побеседовав со страдальцем, который утверждал, что в последний раз был у врача после сражения, когда был ранен из аркебузы в филейную часть, врач поинтересовался, какой доспех был на пациенте во время битвы. Выяснилось, что кольчужный. Вскрывший болезненное место врач обнаружил там три звена кольчуги, абсолютно чистые, которые, в свое время, остались, видимо, неизвлеченными по невниманию хирурга, и за двадцать лет каким-то образом проделали путь от попы до щиколотки.

И, наконец, была ещё одна группа участников битвы, которые совершенно точно явились по распоряжению Ричарда, но в битве участия не принимали, просто исчезнув с поля боя, или даже накануне, а то и по пути. Среди них были двое из ближайшего круга короля Ричарда: Фрэнсис Ловелл и граф Линкольн, Джон де ла Поль, а также Хэмфри Стаффорд и его брат Томас. Они скакали день и ночь, чтобы укрыться в монастыре при аббатстве Сен-Джон в Колчестере. Аббатство это имело три преимущества в глазах ищущих там укрытия: оно было древним, сильным и богатым, оно было известно йоркисткими симпатиями с 1460-х годов, и оно было недалеко от побережья. Естественно, в свое время новому королю пришлось разбираться с этими, формально говоря, дезертирами с поля боя, но что он мог им на тот момент предъявить? Совсем ничего.

Что касается пленников, то самыми интересными из них было трое: Томас Говард, сын Джона Говарда, граф Нортумберленд, и Уильям Кэтсби, советник короля Ричарда. Томас Говард был определен в Квинборо Кастл на острове Шеппи, близ побережья Кента, откуда его в октябре перевели в Тауэр, где он оставался до января 1489 года. Но если Томас Говард был случаем предельно ясным, то с Нортумберлендом всё было сложнее. Ричмонд не вполне понимал, что стояло за странным поведением Нортумберленда в битве. Так что он не поторопился заключать северного пэра в братские объятия, а заключил и его в темницу, где тот просидел до 6 декабря. Кэтсби, как известно, повесили немедленно, посчитав его более опасным для нового режима, чем все вышеперечисленные. Возможно, так оно и было. Во всяком случае, он слишком много знал о махинациях сэров и пэров, чтобы оставлять его в живых.

Были и самосуды, или, скажем прямо, сведения счетов, без которых не обходилась ни одна феодальная война. Некоторые возражают, что «добивание побежденных» — это фантастика. Нет, разумеется, далеко не фантастика, хотя, несомненно, и не практика в массовых масштабах. Просто военный конфликт всегда предоставлял хорошую возможность покончить с неудобным человеком, не привлекая в этому ненужного внимания. В частности, люди лорда Беркли без суда и следствия (и даже без приговора) повесили братьев Брэчеров. Дело в том, что Уильяму Брэчеру, йомену короны, пожаловали в 1484 году два манора, которые когда-то принадлежали сэру Уильяму Беркли. А Джеймс Блаунт, после того, как битва стала хаотичной, нашел и прикончил сквайра Джона Бабингтона из Дезика, предполагая, что улучшит этим свои виды на наследство. Только вот это был не тот Бабингтон. Блаунту, оказывается, по-хорошему был бы нужен Джон Бабингтон из Чивелла. И это только те случаи, которые, в дальнейшем, были обжалованы свидетелями через суд. То есть, в действительности их было гораздо больше.

Впрочем, стереть неприятного человека в лунную пыль можно было и не марая рук. Томас Стэнли воспользовался ситуацией, чтобы попросить у пасынка конфискацию имущества его соседа Харрингтона, с которым у Стэнли были давние дрязги по поводу каких-то земельных владений. Стэнли Харрингтона буквально по миру пустил, хотя тот был аполитичен, и против графа Ричмонда не только ничего не предпринимал, но и даже не говорил. Впрочем, по этому поводу позднее тоже будет подана петиция новому королю. И не нужно думать, что побежденная сторона была сплошь белой и пушистой! Тот самый Хэмфри Стаффорд, бежавший под защиту стен аббатства в Колчестере, нашел время оттяпать кусочек владений у сэра Роберта Уиллоуби, занятого в Шериф Хаттоне, куда его немедленно после битвы послал Генри Ричмонд, чтобы от транспортировать находящихся там родичей короля Ричарда в Лондон.

Еще из Лестера, Ричмонд выпустил свой первый манифест, призывая народ к порядку:

“Henry, by the grace of God, King of England and France, prince of Wales and lord of Ireland, strictly chargeth and commandeth, upon pain of death, that no manner of man rob or spoil no manner of commons coming from the field; but suffer them to pass home to their countries and dwelling places, with their horses and harness. And moreover, that no manner of man take upon him to go to no gentleman’s place, neither in the county, nor within cities nor boroughs, nor pick no quarrels for old or new matters; but keep the king’s peace, upon pain of hanging. And moreover, if there be any man offered to be robbed and spoiled of his goods, let him come to master Richard Borrow, the king’s serjeant here, and he shall have a warrant for his body and his goods, until the time the king’s pleasure be known.

And moreover, the king ascertaineth you, that Richard Duke of Gloucester, lately called King Richard, was lately slain at a place called Sandeford, within the shire of Leicester, and there was lain openly, that every man might see and look upon him. And also there was slain upon the same field John, late Duke of Norfolk, John, late Earl of Lincoln, Thomas, late Earl of Surrey, Francis, Viscount Lovel, Sir Walter Devereux, Lord Ferrers, Richard Ratcliffe, knight, Robert Brackenbury, knight, with many other knights, squires, and gentlemen: on whose souls God have mercy”[76].

Странность этого манифеста в том, что граф Линкольн, Фрэнсис Ловелл и Томас Говард числятся в нём среди убитых. Скидмор считает, что целью этого документа и не была аккуратность деталей. Его целью было оповестить, что все важные персоны прошлого режима погибли, и бунтовать нет смысла, потому что вождей для бунта больше нет. Я же склонна уважать прославленное тюдоровское буквоедство, поэтому думаю, что манифест просто-напросто был составлен заранее (и не Ричмондом), когда вышеупомянутых никто не намеревался оставлять в живых. Кто ж знал, что Ловелл и Линкольн участвовать в битве не будут, а Говард окажется человеком спокойным и чрезвычайно живучим.

В любом случае, манифест остался формальностью, потому что Роберт Трокмортон, назначенный после битвы при Босуорте шерифом Лестершира и Уорвикшира, через месяц потребовал от короля для себя официального помилования, потому что вокруг творился такой беспредел, что он был не в силах установить хоть какой-то порядок и исполнять свои шерифские обязанности так, как требуется.

Первые выводы

Учитывая то, что фактические потери среди контингента Ричарда III явно показывают, что север, всё-таки, действительно полностью поддерживал его, и сражался на его стороне, запись в Кроулендских хрониках о том, что север на призыв Ричарда не отозвался, не может не вызвать вопросов. Да, та часть хроник, которая описывает правление Ричарда, вообще является загадкой. Кроме нескрываемой враждебности тона, сам стиль сильно отличается от предыдущего. Но могли ли хроники солгать? Пожалуй, нет.

«Север» был большой территорией, и изрядная его часть испокон веков была вотчиной дома Перси. А те, в свою очередь, были традиционно лояльны Ланкастерам. В битве при Таутоне, десятки тысяч уроженцев Йоркшира погибли, или были искалечены, или другим образом пострадали от последствий. Отец графа Нортумберленда погиб от полученных ран, сам граф, которому тогда было лет 12, был сначала брошен на три года в Флитскую тюрьму, откуда был переведен в Тауэр, где провел следующие пять лет. Он был лишен всех прав, титула и имущества. Только в 1469 году, король Эдвард IV, решивший избавиться от влияния Невиллов раз и навсегда, вытащил Генри Перси из темницы.

В 1471 году, король, высадившись в Равенспуре, потребовал от молодого человека организовать военную поддержку. Но выяснилось, что молодой граф, чьи права были ему возвращены, но ещё не заверены легально, совершенно не пользовался никаким авторитетом среди своих вассалов, которые на тот момент даже ещё не принесли вассальной клятвы именно ему, да и вообще только недавно впервые его увидели. А сами вассалы ещё не забыли Таутона, и поддерживать Эдварда IV вовсе не собирались. Спасибо, что хотя бы не свели с ним счеты. Так что впервые этот граф Нортумберленд невольно не поддержал короля, которому принес клятву верности перед освобождением из Тауэра, в довольно критический момент. Надо отдать должное королю Эдварду, он понял ситуацию совершенно правильно, и всячески Нортумберленда обласкал, как только жизнь вошла в нормальную колею.

Генри Ричмонд, естественно, всей предыстории знать не мог, и среди мыслей о том, почему Нортумберленд не выполнил свою роль при Босуорте, ему просто в голову не пришло, что тот, вполне возможно, не двинулся с места потому, что его армия и в этот раз отказалась двигаться, а некоторое отряды даже вступили в схватку с отступающим авангардом Ричарда. Также на позициях сиднем сидели граф Вестморленд, оба лорда Скропа, лорды Грейсток, Дакр, Фицхью, Ламли. Люди, королю Ричарду отнюдь не чужие, и даже связанные с ним узами родства. И с ними Ричмонду тоже пришлось разбираться.

Собственно, вполне возможно, что именно в эти странные дни и месяцы после Босуорта, Ричмонд совершенно самостоятельно пришёл к важнейшему для судьбы его династии выводу: у сэров и пэров королевства необходимо отнять даже тень возможности предать своего короля. Но, поскольку этот молодой человек привык своими мыслями ни с кем не делиться, их результат грянет, в свое время, на головы знати как гром среди ясного неба.

Но почему же соратники и родственники Ричарда его предали? Для начала, судьба Ральфа Невилла, графа Вестморленда, была похожа на судьбу Генри Перси, графа Нортумберленда: его отец, Джон, погиб в результате битвы при Таутоне, сражаясь за Ланкастеров, и Ральф был лишен всех прав и имущества в возрасте пяти лет. Восстановили его в правах только через 11 лет, хотя он получил не всё, чем владела его его семья. Тем не менее, молодой человек старался соответствовать своим обязанностям, и стал рыцарем вместе с сыновьями короля Эдварда, в апреле 1475 года. Это ему Ричард Глостер писал из Лондона в июне 1483 года, с просьбой “do me good service as you have always done, and I trust now so to remember you as shall be the making of you and yours”[77].

С точки зрения Ричарда, он наградил Ральфа Невилла (Вестморлендом тот стал только в ноябре 1484 года, после смерти дядюшки, 2-го графа), отдав ему земли Маргарет Бьюфорт в Беркшире и Сомерсете. Но Невилл-то хотел получить наследство своего дяди по материнской линии, Генри Холланда. Король Эдвард отдал его, в свое время, Вудвиллам, у которых король Ричард это наследство забрал. Но не стал никому отдавать, а перевел в собственность короны. Далее, Невилл ожидал стать лордом Западной Марки после самого Ричарда, но тот отдал должность лорду Дакру. Что ещё хуже (с точки зрения Вестморленда), Ричард усадил по соседству с графом своего друга Ричарда Рэтклиффа, невольно ослабив эти влияние Ральфа Невилла. А в июле 1484 года, доходы с Невилла с Раби Кастл были отданы Ричардом в пользование совету (Council of the North).

В общем, обид у Ральфа Невилла накопилось больше, чем Ричард мог себе представить (тем более, что ни чаяния Ральфа Невилла, ни его ожидания наверняка никогда даже не были королю озвучены!), и в результате граф Вестморленд безучастно наблюдал за ходом битвы, не сделав ни жеста. Хотелось бы знать, что он чувствовал, когда король Генри VII связал его бондом гарантии хорошего поведения в 400 фунтов и 400 марок, с выплатой на Рождество 1486 года и на Михайлов день[78] 1487 года. Мало этого, Вестморленду пришлось отдать под опеку новому королю своего единственного сына и наследника.

Что касается остальных, то им было просто все равно. Они встали под знамена Ричарда, потому что чувствовали себя ему обязанными. Но рисковать своими жизнями ради кого-то они были не готовы. Дело было не в правоте Ричарда или Ричмонда, дело было в отношении к самой ситуации: они не желали больше страдать из-за политики. Уильям Беркли, граф Ноттингем, например, послал людей сражаться за Ричарда, но он же послал деньги Ричмонду. Будучи человеком немолодом, он впоследствии открыто признавал, что его позиция была позицией своеобразного нейтралитета, его вполне устраивали в качестве короля и Ричард, и Ричмонд, лишь бы его в покое оставили (он вообще был человеком своеобразным. Женат, например, был трижды, причем с первой женой развелся через год после свадьбы. Все браки были, впрочем, бездетными, и наследовать ему должен был младший брат Морис. Но Мориса он лишил наследства за то, что тот женился на дочери всего лишь олдермена. А чтобы братец точно ничего не получил, сэр Уильям завещал всё… королю Генри VII. Надо сказать, что короля он знал ещё ребёнком, когда тот жил у Гербертов).

Тем не менее, я могу теперь поверить, конечно, что Англия настолько устала от Войн Роз вообще и Плантагенетов в частности, что готова была пожертвовать королем Ричардом ради нового начала под знаменами короля, никак не связанного с травмами последних десятилетий. Нет, в логику это не укладывается, я считаю, но события последних недель явно показали всем, что иногда нация хочет перемен просто ради перемен. Мог ли Мортон предугадать это ещё тогда, когда он стал терпеливо группировать ряды недовольных за никому неизвестным юнцом?

Тем не менее, можно не сомневаться только в одном: пассивность такого количества лордов в решающей битве за корону Англии не могла быть случайной. Им явно разъяснили заранее, что если они не поднимут оружия против графа Ричмонда, тот не станет их преследовать за то, что они встали под знамена Ричарда. Не зря же предупреждали Джона Говарда анонимной запиской: “Jack of Norfolk, be not too bold, For Dickon, thy master, is bought and sold”[79].

В общем и целом, Кроулендские хроники заканчивают эпопею разбора полетов после Босуорта на мажорной ноте: “And since it was not heard nor read nor committed to memory that any others who had withdrawn from the battle had been afterwards cut down by such punishments, but rather that he had shown clemency to all, the new prince began to receive praise from everyone as though he was an angel sent from the kingdom through whom God deigned to visit his people and to free them from the evils which had hitherto afflicted them beyond measure”[80].

Вскоре жителям Англии пришлось убедиться, что скрытный, но быстрый на действия новый король ангелом отнюдь не был, но пока все перевели дух, и с интересом стали наблюдать за его продвижением к Лондону.

Король награждает

Из Лестера Ричмонд со своей армией отправился в Нортхемптон и Сент-Олбанс, которые, разумеется и не подумали противиться его продвижению, а выказали подходящую случаю радость. Интересный момент: когда сравнительно небольшая армия проходила через небольшие городки и деревни, она, на самом деле, проходила мимо них, и чтобы не вызвать у вояк желания эти поселения пограбить, жители обычно выставляли у дороги ряды столов с едой и выпивкой. Ковентри, впрочем, этим не ограничился, а вручил Ричмонду спешно собранные 100 фунтов деньгами и золотую чашу. Сам граф — «почти король» остановился у мэра, его армию развлекали под стенами города горожане, и обошлось это им в немалую по тем временам сумму. Хлеба было съедено 512 штук (42 шиллинга 8 пенсов = стоимость 9 коров), выпито 110 галлонов красного вина (6 фунтов = стоимость 4 лошадей) и 27 бочонков эля, по 4,5 галлона каждый (41 шиллинг 4 пенни = зарплата квалифицированного работника за 64 дня).

Город Йорк незадолго до сражения посылал к королю Ричарду некоего Джона Спонера, для получения распоряжений. Тогда было известно, что Ричард находится где-то в Ноттингеме. Пока этот Спонер без спешки добрался до Ноттингема, битва при Босуорте уже состоялась, и король Ричард уже погиб. Так что Джон Спонер, на этот раз с гораздо большей скоростью, помчался в Йорк, куда прибыл 23 августа, кинулся прямиком в городской совет, и выпалил там то, что слышал в Ноттингеме: “King Richard late mercifully reigning upon us was through great treason of the Duke of Norfolk and many other that turned against him, with many other lords and nobles of this north parts was piteously slain and murdered”[81].

Отцы города, отойдя от шока, не нашли ничего более практичного, чем написать графу Нортумберленду и спросить, что им теперь делать. Все-таки, Перси были на севере силой. По вполне понятной причине, Нортумберленд им ответить никак не мог, но 24 августа в Йорк прибыл сэр Роберт Котон с прокламацией нового короля. Надо сказать, что сэр Роберт наотрез отказался въезжать в город без существенной охраны, и встретился с представителями городского совета в таверне «Вепрь» на территории крепости. Прокламация в анналах города была зарегистрирована, но в хрониках было написано просто, что “on the 22nd day of August Anno Domini 1485 at Redemore near Leicester there was fought a battle between our Lord King Richard III and others of his nobles on the one part, and Harry Earl of Richmond and others of his followers on the other part”[82]. Йорк не признавал Генри VII своим королем до 22 октября 1485 года.

Лондон, тем временем, пребывал в состоянии крайней нервозности. Мэр города издал 26 августа прокламацию, в которой мудро повелел всем солдатам и «проходимцам, не имеющим причины дожидаться прибытия хозяина» покинуть город в течение 3 часов с момента ознакомления с прокламацией. С 9 вечера до 5 утра улицы Лондона стали патрулироваться. Городские же власти стали готовиться к триумфальному въезду нового короля. Встречать Генри Ричмонда 3 сентября 1485 года были направлены разодетые по-парадному 435 виднейших лондонцев. Процессия вступила через Шордич и проследовала к Сент-Полю, под рёв труб. Любопытные лондонцы глазели на незнакомого им молодого мужчину, который объявил себя их королем, и на телеги, груженые военной добычей. Среди зевак был и слепой поэт Бернард Андрэ, который вскоре примкнет ко двору Генри VII, и которому будет поручено написать биографию нового короля. Андрэ не мог видеть, но мог чувствовать, и общая атмосфера процессии подействовала на него так, что он стал спонтанно (?) декламировать стихи, чем и обратил на себя внимание.

Подойдя к кафедралу, Ричмонд вручил три потрепанных в битве штандарта, чтобы их положили перед алтарем — это был знак, что он отныне имеет божественное право на царствование, право силы. Точно то же сделал, в свое время, и Эдвард IV. После торжественной службы, Ричмонд провел несколько дней во дворце епископа, после чего отправился в Гилфорд, где и оставался до 11 октября. А город праздновал. Не столько от радости, что династия сменилась, сколько от того, что сменилась она без изматывающей и тяжелой гражданской войны.

Что касается ещё не коронованного короля, то он, в основном, входил в курс дел королевства при помощи своей матери, леди Маргарет. В последний раз они виделись в далеком 1470 году, но после этого воссоединения практически не расставались. В королевских покоях всегда был прямой вход в покои матери короля, потому что Генри совершенно точно знал, кому он обязан своим головокружительным возвышением. Собственно, практически первым распоряжением Генри VII было оборудование резиденции в Колдхарбор для леди Маргарет. Именно туда была помещена и привезенная из Шериф Хаттон принцесса Элизабет Йоркская, дочь короля Эдварда. Для этого ему понадобилось выкинуть из дворца Геральдическую палату, которую туда определил его предшественник, но никто и не пикнул.

Вместе с принцессой Элизабет, под надзор леди Маргарет был помещен 10-летний Эдвард Плантагенет, граф Уорвик — или его двойник, по теории профессора Эшдаун-Хилла. В ту же золотую клетку поместили и восьмилетнего наследника герцога Бэкингема, сделав леди Маргарет его официальным опекуном (что приносило ей ежегодно 1000 фунтов). У ребенка, теоретически, тоже были права на корону посильнее, чем у Генри Ричмонда, и леди Маргарет была твердо настроена ничего не пускать на самотек.

Конечно, для того, чтобы войти в курс государственных дел, совсем не обязательно было сидеть в изоляции от столицы больше месяца, но у Генри Ричмонда была веская причина держаться подальше от Лондона. Через несколько недель после встречи нового короля и его войска у Шордича, были мертвы уже два мэра, шесть олдерменов и немало горожан столицы. Все они стали жертвой потовой лихорадки, убивающей свои жертвы в считанные часы. Лондон был в ужасе, и связал страшную болезнь, которая была не менее убийственной и легко распространяющейся чем чума, с военным контингентов французских и бретонских наемников, которые вошли в город вместе со своим хозяином. На самом деле, судя по записям университета в Оксфорде, в их город эпидемия пришла уже в начале августа, в конце июня по Йорку прошла волна какой-то «заразы», да и Томас Стэнли, по его словам, был болен чем-то похожим, когда уезжал в свое поместье от двора короля. Тем не менее, совпадение проявлений эпидемии в столице с появлением Генри Ричмонда в Лондоне было слишком впечатляющим, чтобы эти два события не стали объединять.

Не смотря на здравую осторожность, Ричмонд вовсе не был намерен ждать, пока всё утрясется, потому что полностью утрястись ничто и не могло — болезни приходили и уходили, унося свои жертвы, но жизнь шла своим чередом. Он назначил свою коронацию на 30 октября, и велел разослать 15 сентября вызовы на заседание парламента, которое должно было начаться сразу 7 ноября. А пока, ещё до коронации, новый правитель стал формировать свой административный аппарат, награждая сторонников землей, должностями и годовыми доходами. Из приблизительно 400 человек, составлявших его «двор» в Ванне, перед перемещением во Францию, 74 человека были награждены за то, что присоединились к Ричмоду в изгнании, и ещё 48 — за участие в «победоносном походе» или «за храбрость на поле сражения».

Но больше всего наград досталось тем, без которых Ричмонд никогда не смог бы достичь ничего значительного. Он буквально осыпал манорами и наделами Томаса Стэнли, называя его “right entirely beloved father”[83]. Что, в общем-то, соответствовало действительности: как муж матери Ричмонда, лорд Стэнли имел те же права и обязанности по отношению к пасынку, как если бы тот был его биологическим ребенком. Далее, щедро награжден был сэр Рис ап-Томас, ставший управляющим всего Южного Уэльса — как он сам и ожидал. Тем не менее, Ричмонд был осторожнее своего предшественника, и не сделал Риса ап-Томаса оверлордом, а здорово ограничил его возможное самоуправство, сделав главным судьей Южного Уэльса своего дядюшку Джаспера. Одновременно, Адам ап-Джеван ап-Дженкин стал королевским прокурором в Кардигане и Кармартене, Оуэна Ллойда посадили коннетаблем в Кардиган Кастл. Управляющим Северным Уэльсом Ричмонд сделал родственника Стэнли, Уильяма Гриффита, подсвязав ему руки, поместив самого Уильяма Стэнли под бок Гриффиту в качестве главного судьи Северного Уэльса и коннетабля Карнарвон Кастл.

В следующей группе награжденных оказались самые твердолобые ланкастерианцы. Некий Джон Дентон был назначен хранителем Фрамлингем Кастл за “true and faithful service done unto the king and unto his right dear and most beloved lady and mother”[84]. Никто ничего об этом Джоне Дентоне не знает, зато известна его жена, Элизабет Дентон, благодаря тому, что некоторые дамы, пишущие на исторические темы (Филиппа Джонс и Алисон Вэйр), отдают ей место первой любовницы будущего Генри VIII. На основании того, что Гарри, взойдя на трон, назначил ей 50 фунтов годовых (звучит знакомо, не так ли — на тех же шатких основаниях «назначались» любовницы и Ричарду III). Тем не менее, эта Элизабет вышла замуж за Дентона ещё до октября 1473 года. Так что, когда леди Маргарет определила её на должность хозяйки детской своего сына в 1496 году, леди должно было быть не меньше 40 лет.

Награду получил и старый Джон Пилтон, служивший ещё королю Генри VI. Как понимаю, этот Джон Пилтон был приором и монахом в приорате Барнстэпэл, частично основанном на землях Пилтонов, ещё в 1468–1469 годах. Не могу сказать, как именно этот Пилтон был связан с Генри VI, но в 1500-м году он стал главным викарием по представлению леди Маргарет Бьюфорт. Эта леди точно не забывала тех, кто ей служил!

Был сделан окружным бейлифом Линкольншира Джон Робинсон, служивший ещё Эдмунду, отцу Генри Ричмонда. Вызов ко двору короля получила Анна Деверё, вдова бывшего опекуна Генри, графа Пемброка. Эндрю Оттерборн, бывший тьютор Генри, получил 20 марок годовых, а сэр Хью Джон — 10 фунтов годовых за службу подростку-Генри.

И, наконец, были те, кто начал рисковать своими жизнями ради карьеры Генри Ричмонда, когда Генри Ричмонд ещё понятия не имел об их существовании. Стивен Калмади, на страх и риск переправлявший на материк беглецов из Англии, получил новый корабль с полным оснащением. Кристофер Урсвик, священник-дипломат, шпион и курьер, стал заведовать королевской раздачей милостыни. Льюис Карлеон, физиатр и «некромансер» леди Маргарет, был награжден 40 фунтами годовых. Мрачная и таинственная фигура, неразрывно связанная с судьбой «принцев из Башни». Сэр Джон Ризли, организовавший восстание в Эссексе в 1484 году, был сделан коннетаблем Плишей Кастл и хранителем Данмоу в Эссексе.

Пожалуй, самой интересной является формулировка, с которой начальник гардероба при Ричарде III, Пирс Картис, с лета сидевший в церковном убежище, был переназначен на свой пост за “great heaviness, pain and fear, abiding our coming”[85], и за “great persecution, jeopardies, and pains, robberies and losses of his goods”[86]. Я знала, что Картис попался на подтасовках счетов к оплате, связанных с его службой, и был наказал за это конфискацией неправедно нажитого, но я не знала, что он был ещё и человеком леди Маргарет. Кстати, Картис является одной из кандидатур в авторы записей, касающихся правления короля Ричарда, в Кроулендских хрониках.

За предательство был награжден Саймон Дигби, присоединившийся к Ричмонду незадолго до битвы. Его сделали лейтенантом лесов Шервуд и Бесквуд. Дезертир Уолтер Хангерфорд получил несколько маноров. Дважды помилованный королем Ричардом и дважды его предавший Джон Фогге получил мирную должность хранителя свитков при суде общей юрисдикции, вместе с Джоном Хейроном.

Награжденных валлийцев я перечислять не буду, хотя их и не так много — просто у них, собственно, было полное право поддерживать того, кто был для них ближе, или, скорее, выгоднее. Гораздо интереснее обозревать, кто тайно поддерживал интриги в пользу Генри Ричмонда.

Роберт Кромп, обеспечивший вход Ричмонда в Шрюсбери, получил должность церемониймейстера при дворе короля и много материальных благ. Впрочем, и город Шрюсбери был освобожден от выплат 10 марок из ежегодного налога на 50 лет, потому что Ричмонд своими глазами видел “ruin, poverty and decay of their town”[87]. Были награждены шерифы Честера, Джон Норис и Хью Харлетон. Джон Сэвидж и его сыновья, Джеймс и Кристофер, получили земли из владений Ловелла и лорда Зуха, за “the repressing of our rebels and traitors”[88] помимо прочего. Вот вам и команда зачистки джентри, как я понимаю. А сам Джон был племянником Томаса Стэнли по женской линии. Он ещё и кавалером ордена Подвязки стал в 1488 году! В той же команде был и Томас Беверкотс. Этот был представителем стариннейшего рыцарского рода, осевшего на 13 поколений в сельской местности, значительного в своих краях, хотя и угасшего в 1600-х. Что занесло этого сельского рыцаря в ряды Ричмонда — кто знает, но в награду он получил должность парламентского пристава. А вот вустерширскому рыцарю Роджеру Эктону о награде пришлось ходатайствовать.

Ещё одна интересная награда в 20 фунтов годовых досталась шотландскому командиру Александру Брюсу, сопровождавшему Ричмонда из Франции. Ему была выдана персональная лицензия на право находиться в Англии когда ему будет угодно. Лицензия распространялась на 20 человек сопровождения.

Естественно, был награжден де Вер, без которого Ричмонд точно не выжил бы на поле Босуорта. Он занял должность Лорда Великого Камергера, которая, собственно, принадлежала его семье в 1133–1388 годах. Также он стал адмиралом Англии и комендантом Тауэра. В Тауэр Ричмонд, кстати, назначил только вернейших из верных, что не удивительно. Хотя вот оружейника Ричарда III, Винченцио Туртолеца, он переназначил на ту же должность, с весьма приличной зарплатой. Собственно, практически одновременно началась замена артиллерии Тауэра без оглядки на стоимость проекта — снова, несомненно, идея де Вера. Таким же образом, вернейшими из верных, были укомплектованы все важнейшие оборонные посты по всей стране. Этими вернейшими были люди, которых Ричмонд знал персонально, и знал давно, с времен изгнания — Эдвард Вудвилл, Жиль Дюбени, Джеймс Блаунт, Томас Идем, Уильям Фрост, Джон Турбевилл, Джон Спайсер, Дживан Ллойд Воган, Томас Гайвуд. Отряд йоменов короля был укомплектован тоже компаньонами Ричмонда по изгнанию и маршу по Англии — 200 человек, под командованием Чарльза Сомерсета, сына-бастарда Генри, герцога Сомерсета (то бишь, Бьюфорты, и этот Чарльз был ближайшим родственником Ричмонда после дядюшки Джаспера).

Король беспокоится

Не знаю, имел ли когда-нибудь в своей предыдущей жизни Генри Ричмонд момент просто сесть и задуматься, что он будет делать после (или в случае) того, как все амбиции его матушки будут удовлетворены, все те, кто жаждал его свободы и/или крови, будут побеждены, и на его кудри будет помещена вожделенная корона Англии. Впрочем, если точнее, эту корону вожделел не он. Всю его сознательную жизнь, всё пережитое с ним случалось, а не являлось результатом его личных амбиций или его личных планов. Даже эта, неожиданно оказавшаяся победоносной, высадка в Англии — Генри в неё буквально катапультировали, не спросив ни его мнения, ни его желания её совершать. И вот теперь, когда ему шёл уже 29-й год, он, наконец, оказался в той точке жизненного пути, от которой он мог начинать идти самостоятельными шагами.

Да, он был опять в незнакомой стране, опять среди незнакомых, по большей части, людей, в среде незнакомого (или плохо знакомого) ему языка, и, вероятно, без определенных соображений о том, за что хвататься в первую очередь. До этого самого момента, он и в Англии продолжал делать то, чего от него ожидали, и что ему говорили делать. После коронации всё должно было измениться, причем измениться для него самого. Окружающие поймут и прочувствуют силу перемен только году к 1490-му, потому что молодой человек, которого выдвинули на самый верх исключительно благодаря его чужеродности в английском болотце взаимозависимостей и вендетт, умел молчать о своих намерениях. А также, он умел замечать и делать выводы. И учиться — как на чужих ошибках, так и заполняя прорехи в своем собственном образовании.

Достаточно сказать, что именно он покончил с практикой вести документацию на английском и французском. С 1490 года, государственным языком Англии стал, наконец, английский. Он привел к завершению то, что начал Генри V, до которого английский язык в официальных документах отсутствовал вообще. И сделал это на свой лад — без обсуждений и предупреждений. Просто, в один прекрасный день 1490 года, та часть документации, которая обычно излагалась на французском, просто исчезла. Король он или не король!

Но пока, осенью 1485 года, первым его действием в международной политике было обеспечение мира с Францией. Потому что, как писали оксфордские профессора Томасу Стэнли, “everything is new to us, and though we hope the present order may prove firmly established, it is but in its infancy”[89]. Так оно и бывает, когда новый режим возникает на развалинах предыдущего. Договор был подписан практически сразу после победы при Босуорте — на один год, но затем был продлен до 1489 года.

На данный момент, насущных проблем было несколько. Во-первых, сторонники Ричарда III. Те, которые сидели в своих манорах и особняках, именно сейчас опасности не представляли — у них просто не было лидеров. Но в церковных убежищах сидели Харрингтоны, Хаддлстоуны, Миддлтоны, Франки, и лорд Ловелл к ним в придачу. Общим числом в восемь человек. И вот с ними что-то нужно было делать немедленно. Причем, именно с самым известным из этих укрыванцев, лордом Ловеллом, действовать нужно было аккуратно, хотя именно у него было наибольшее количество недоброжелателей среди людей нового режима. Тем не менее, он был из чисто ланкастерианской семьи, и, к тому же, приходился Уильяму Стэнли пасынком — тот был одно время женат на матери Ловелла.

Харрингтоны были частью английского дворянства ещё со времен Ричарда I, а до этого были довольно значимым англосаксонским родом. К тому же, нынешняя баронесса Харрингтон была замужем за маркизом Дорсетом, который был оставлен заложником за долги Ричмонда во Франции. И даже если наплевать на Дорсета, соратника невольного, оставался его брат Эдвард Вудвилл, который был соратником верным и нужным, не говоря о тысячах людей, Вудвиллам преданных.

Хаддлстоуны тоже вели родословную по мужской линии в незапамятные англосаксонские времена, а по женской — от норманна Годарда де Бойвилла, хозяина Миллоум Кастл, чья внучка вышла за одного из Хаддлстоунов. Здесь были очень близкие связи с Невиллами. А обижать потомков Невиллов на севере, оказавшем такую поддержку Ричарду III, было бы себе дороже.

Миддлтоны, в свою очередь, были семейством многочисленным и предприимчивым. Их хватало в Оксфордшире, Линкольншире, Бэкингемшире, Йоркшире, Сассексе, Уорвикшире… Они были и в Шотландии, причем Хэмфри де Миддлтон приносил оммаж Эдварду I в 1296 году, а Роберт Миддлтон в том же году защищал Данбар от англичан (1-й граф Миддлтон был, по-моему, из этой ветви). Довольно многие Миддлтоны были шерифами Йоркшира (как и Харрингтоны, впрочем).

Что касается Франков, то они вели родословную чуть ли не с времен Вильгельма Завоевателя, от норманнов, и вплоть до XV века были хорошо представлены в Шропшире, Йоркшире, Норфолке и Суррее. Я не нашла, чем представители семейства занимались при Йорках, но из этого рода вышли знаменитости более поздних времен — довольно известный кембриджский теолог Марк Франк, не склонившийся перед железнобокими, капитан армии Парламента, писатель Ричард Франк, и армейский хирург Калвин Фринк. В укрытии сидел Эдвард Франк, который впоследствии продолжал участвовать во всех заварушках против нового короля, пока его в 1489 году не схватили и не казнили (то ли повесив, то ли обезглавив).

Поэтому, не желая усугублять всё ещё существующий раскол в симпатиях и умах, и не имея достаточно ресурсов, чтобы заполнить все вакансии своими людьми, Ричмонд 11 октября помиловал всех, сделав, правда, некоторые исключения ранее, прокламацией от 8 октября, потому что их надо было сделать для сохранения королевского престижа. В частности, из общего пардона был исключен Майлс Меткалф, регистратор города Йорка, за то, что тот “hath done much against us which disables him to exercise things of authority… which his seditious means might… and fall to divers inconvenients”[90]. Город Йорк, тем не менее, в сторону почти-короля и ухом не повел. Трудно сказать, как бы далеко зашел конфликт, если бы Меткалф не умер в начале 1486 года. Впрочем, его место занял человек, которого выдвинули в Йорке (Джон Вавасур), а не тот, кого назначил король.

В общем, ресурсов и авторитета Ричмонду, ожидающему коронации, явно не хватало, а тут свалилось ещё одна проблема. Как он писал в Дербишир Генри Вернону 17 октября, “certain our rebels and traitors being of little honour or substance”[91] установили контакт “with our ancient enemies the Scots”[92] и “made insurrection and assemblies in the north portions of our realm, taking Robin of Reddesdale, Jack St Thomalyn at Lath, and Master Mendall for their captains, intending if they be of power the final and abversion… of our realm”[93].

Ну что ж, если это было правдой, то ход был не самым достойным, и об этом многое могла бы рассказать королева Маргарет Анжуйская, так что в своем негодовании Ричмонд был совершенно прав. Тем не менее, этот ход бил в самый центр слабости нового режима, не имеющего армии. Так что если Ричмонд и имел свои соображения относительно надёжности отчима, Томаса Стэнли, ему не оставалось ничего другого, как отправить того на границу с Шотландией. Потому что у Стэнли была возможность собрать для этого похода, без всякого напряжения, 15 000 человек.

Деревянные панели из поместья Вернона Хаддон Холл с изображением его благодетелей Генри VII и Елизаветы Йоркской

Интересно, что Генри Вернон, с которым Ричмонд почему-то быстро подружился, был, в своем роде, более бледной копией Томаса Стэнли. Он, формально симпатизируя и Ланкастерам, и Йоркам, как-то ухитрился не явиться ни на битву при Барнете (хотя сохранилось письмо графа Уорвика, который его вызывал), ни на битву при Тьюксбери (хотя его вызывал туда герцог Кларенс). Как именно он отговорился, свидетельств не осталось, но из своего поместья в Хаддоне он так и не выехал. И ему ничего за это не было — Вернон был личным сквайром короля как при Эдварде IV, так и при Ричарде III, и без всяких проблем принял смену династии. В отличие от Томаса Стэнли, Генри Вернон был приятным малым.

Что касается упоминания Робина Редесдейла, то этот персонаж был активен в царствование Эдварда IV, и вряд ли мог выступить против Ричмонда, сговорившись с шотландцами. Разве что это был намек на сэра Джона Коньерса, который, говорят, скрывался тогда за этим именем? Сразу скажу, что осенью 1485 года сэр Джон послушно выдвинулся к границе с Шотландией, как ему и было приказано, и весной 1486 года Джон Коньерс уже вовсю сражался за Генри VII, но ведь точно так же он покорился и Эдварду IV в 1470-м. И потом верно служил и ему, и Ричарду III.

Если Jack St Thomalyn был Джоном Томлинсоном, то речь точно идет о Коньерсе — этот Джон, чья сестра была замужем за сыном Майлса Меткалфа из Йорка, был упомянут в завещании брата Джона Коньерса, Кристофера. Думаю, в этом случае Ричмонд просто не воспринял на слух незнакомое ему имя, и запомнил его на французский манер.

Тем не менее, на что я не нашла никаких намеков, так это на то, что Шотландия была готова что-то предпринять против Англии в целом и Ричмонда в частности осенью 1485 года. Таким образом, то ли Генри Ричмонд был кем-то дезинформирован, то ли он был склонен ожидать всевозможных пакостей от Джеймса III в принципе, после того, как брат и враг Джеймса, Александр герцог Олбани, был убит в Париже на турнире в начале августа 1485 года. Но могло быть и так, что Ричмонд просто испугался более локального заговора, в котором ударную силу заговорщикам-рикардианцам могли предоставить шотландские Миддлтоны и их союзники.

Пакости же от Джеймса III действительно прилетели, но гораздо позже, когда Генри Ричмонд был уже коронован.

Король коронуется

Подготовка к коронации началась довольно поздно, если учесть, какое значение эта коронация первого короля новой династии имела. Скорее всего, причина была в том, что весь сентябрь Лондон выкашивала новая хворь, потовая лихорадка, которая отчего-то выбирала своими жертвами именно мужчин, и именно из высших сословий. Комитет по подготовке к коронации собрался, таким образом, менее чем за две недели до события, 19 октября. Возглавили его граф Оксфорд, заслуженно ставший главной фигурой при дворе нового короля, и сэр Эдвард Кортни, граф Девон, который участвовал практически во всех заговорах против Ричарда III. Ничего личного — просто он был заклятым ланкастерианцем. Если бы только сэр Эдвард знал, какой получится при новом режиме судьба его единственного сына и наследника! Но, к счастью, никому не дано знать будущее, и граф Девон на 19 октября имел все основания чувствовать энтузиазм по поводу коронации графа Ричмонда королем Генри VII.

За материальное обеспечение зрелища отвечал новый сенешаль королевского двора, барон Роберт Уиллоуби де Брук и барон Латимер. Первым делом, за работу усадили более двадцати портных и более дюжины скорняков, для пошива коронационных нарядов для короля и его придворных. Известно, что граф Оксфорд размахнулся на одеяние из алого бархата, на которое ушел 41 ярд (37 метров) материала! Казне это обошлось в симпатичную сумму £ 61 10s (стоимость 43 лошадей, или заработок квалифицированного работника за 2050 дней). Трудно себе представить одеяние, на которое ушла такая прорва материала, но ведь и на крест на знамени св. Георга ушло 6 ярдов алого бархата! Гулять так гулять! Хотя рациональное начало было свойственно этому королю уже тогда — из Ноттингема в Лондон доставили две телеги одежды и драпировок из дворца Ричарда III. Тем не менее, общая стоимость церемонии коронации всё равно была чудовищной — £ 1,506 18s 10d.

За несколько дней до коронации, 27 октября, после обеда с архиепископом Кентерберийским в Ламбете, Ричмонд отправился в королевские покои Тауэра, “riding after the guise of France with all other of his nobility upon small hackneys, two and two upon a horse”[94]. На следующее утро, после мессы, он произвел в герцоги дядюшку Джаспера, которой ранее уже был назначен вице-королем (лейтенантом) Ирландии. Любопытно, что Джаспера сопровождали герцог Саффолк (Джон де ла Поль) и граф Линкольн (старший сын герцога, которого, по этому случаю, освободили из заключения. Назначение было чрезвычайно церемонным, с торжественной передачей зачитанного перед королем патента, со всей подобающей атрибутикой. После этого, на всех официальных церемониях и в официальной корреспонденции, Джаспер стал упоминаться как “The high and mighty prince, Jasper, brother and uncle of kings, Duke of Bedford and Earl of Pembroke”[95].

Вообще, вся церемониальная часть правления династии Тюдоров является творением одного автора — леди Маргарет Бьюфорт, матери Генри VII (хотя я лично, несмотря на все старания, так и не нашла этого свода церемониальных процедур). У неё было время вымечтать и обдумать, как именно власть её сына будет выглядеть со всех сторон — как подданных, так и послов и придворных, и даже членов семейства. Она видела своими глазами, каким хаосом был двор Генри VI, и как негативно эта хаотичность влияла на восприятие всего правления даже ближайшими придворными. Она также была свидетелем той блестящей рациональности и слаженности, с которыми оперировали королевские хозяйства Йорков. И, будучи женщиной чрезвычайно умной, понимала, что двор её сына (особенно, в самом начале) будет местом, уязвимым для заговорщиков гораздо больше, чем двор Эдварда IV и Ричарда III, которые сами были ещё и выдающимися бойцами, способными самостоятельно отбиться даже от небольшого отряда. Её сын подобного уровня и близко не имел, и, лишенный интенсивного боевого обучения с самого детства, иметь не мог. Именно из этих соображений были построены многоступенчатые ритуалы допуска к персоне короля. Могу предположить, что в некоторых моментах сыграла свою роль и тяга леди Маргарет (унаследованная её сыном) к приватности.

Если сам Генри VII что и привнес во внешние проявления придворных церемоний, так это решительное вовлечение йоркистов в дела своего режима с самого начала. Возможно, это решение было правильным, потому что подавляющее большинство сторонников Белой Розы всё-таки адаптировалось к новым условиям, и стало сотрудничать с новым королем. Собственно, на это Генри VII и уповал, ведь альтернатива — правление при помощи узкого круга проверенных соратников, была бы худшей из всех возможных. Вторым интересным моментом, автором которого тоже являлся, практически наверняка, сам Генри VII, стала введенная с самого начала практика действовать только при помощи закона, избегая креативных толкований ситуаций. Распоряжения и циркуляры стали сыпаться из королевской канцелярии на головы подданных ещё до коронации, и поток их будет со временем только увеличиваться.

Кстати, титул герцога Бедфорда достался дядюшке Джасперу не случайно. Предыдущим Бедфордом, которого люди хорошо помнили, был Джон Бедфорд, брат Генри V, которого уважали безмерно. После него герцогом звался только сын Джона Невилла, Джордж, существование которого как-то прошло мимо коллективного сознания. Таким образом, этот титул одновременно был и звеном, прикрепляющим новую династию к Ланкастерам, и глубоким поклоном в сторону человека, посвятившего свою жизнь сначала брату, Генри VI, а затем — племяннику, Генри VII. Кстати, Тюдорами себя первые Тюдоры не называли никогда, хотя валлийский дракон присутствовал в их атрибутике с самых первых шагов. Но, на мой взгляд, скорее в качестве символа Уэльса в целом.

В тот же день, Эдвард Кортни был восстановлен в титуле графа Девона, а Томас Стэнли стал графом Дерби. Тоже с двойным смыслом, разумеется. Во-первых, это назначение делало матушку короля, леди Маргарет, графиней. Во-вторых, и этот титул был звеном, пристегивающим новый режим к Ланкастерам — этот титул принадлежал Генри Болингброку, основателю династии Ланкастеров (и узурпатору, если уж честно). Самое забавное, что сам Томас Стэнли сильно осчастливленным графским титулом себя не чувствовал. Титул был дан за “his distinguished services to us and indeed the great armed support recently accorded us in battle, both by himself and by all his kinsmen, not without great hazard to life and position”[96]. А сэр Томас не перестал утверждать, что никакой роли в победе не сыграл, и что вообще толком познакомился с пасынком только 24 августа, через два дня после битвы. Осторожному прагматику, Томасу Стэнли, было вполне достаточно полученных уже маноров и доходных должностей, а также звания Главного Коннетабля Англии, потому что оно приносило 100 фунтов в год.

Впрочем, некоторую логику в действиях короля можно заметить, если присмотреться к тому, что он не сделал графом Честера Уильяма Стэнли, на что тот рассчитывал, хотя именно атака Уильяма спасла Генри Ричмонда от смерти. Дело дошло до того, что Уильяму пришлось ходатайствовать перед всем обязанным ему королем по поводу утверждения всего, что надарил ему король, им преданный — Ричард III. Утверждение было сделано, хоть и не без многозначительной задержки. Генри VII не хотел нового кингмейкера в своем окружении, и предпочитал сам выбирать, кому выражать благодарность. А может быть и так, что предателей нигде не любят. Томас Стэнли, как муж леди Маргарет, был, строго говоря, даже обязан поддерживать и защищать своего пасынка. Его сын, бывший заложником у Ричарда III, и тоже щедро награжденный, рассматривался сводным братом короля, и риск (очень реальный, к слову), которому он подверг свою жизнь, был учтен с благодарностью. Но Уильям Стэнли к этому семейному кругу не имел никакого отношения, он был просто предателем, оказавшимся полезным.

После всех церемоний, Генри VII торжественно отобедал с получившими титулы, и, после второй перемены, огласил имена семерых новых рыцарей (включая Реджинальда Брэя и лорда Фиц-Уолтера, а также Эдварда Стаффорда, нового герцога Бэкингема), которым он тем же вечером нанес персонально визит, зачитав каждому приказ о производстве. На следующий день, 29 октября, они были церемониально приняты королем, об их производстве в рыцари провозгласил новый геральд (носящий вновь изобретенное имечко Руждрагон, представьте!), и затем они обедали за отдельным столом с королем. После обеда, церемониальная процессия проследовала от Тауэра к Вестминстеру — нечто вроде репетиции коронационного шествия, но верхом, хотя и довольно торжественно.

И вот, наконец, настал день коронации. Публика заняла построенные для неё галереи. Джаспер, герцог Бедфорд, нес корону перед королем. Стэнли, граф Дерби, нес церемониальный меч. Де Вер, граф Оксфорд, нес королевский шлейф. До церемонии не были допущены епископы Дарема, Бата и Велса, известные своими йоркистскими симпатиями, а роль ветхого архиепископа Кентерберийского была ограничена помазанием на царство и возложением короны на голову Генри VII. Торжественную мессу пел, таким образом, епископ Лондона, а «волю народа» спрашивал епископ Экзетера. Вообще, именно сам процесс коронации был довольно скомканным по причине того, что стандартная, имеющаяся под рукой “Liber Regalis”[97] была предназначена для коронации короля и королевы, а Генри был холост. Поэтому, пришлось как-то перекраивать сценарий церемонии всё того же Ричарда III, причем, не смейтесь, кое-где из него забыли вымарать имя Ричарда, а главные роли остались за герцогом Норфолком (погибшим), и виконтом Ловеллом (находящимся в бегах). К тому же, под массой набившихся на неё людей, рухнула одна из галерей, а после возложения короны на голову Генри, у его матушки тотально сдали нервы, и она звучно разрыдалась. Что ж, её можно было понять, и, скорее всего, все присутствующие, вне зависимости от их тайных и явных симпатий, поняли.

После церемонии, король вернулся в Тауэр, и стал готовиться к банкету. У его ног, под столом, поместили двух персональных сквайров короля для его защиты (на всякий случай) — Томаса Ньютона и Дэйви Филипа. И снова получилась ситуация с непроизвольным комизмом, когда в холл прибыл верхом сэр Роберт Диммок, в роли чемпиона короля, провозгласив свой вызов любому, кто сомневается в праве его суверена носить корону. Дело в том, что тот же сэр Диммок был чемпионом и на предыдущей коронации, только попона на коне была другой.

Сдается мне, что коронацию и послекоронационные торжества готовила не леди Маргарет, а самоуверенные но не слишком умелые новые советники короля. Тем не менее, главное было сделано — в Лондоне сидел коронованный и помазанный на царство король Генри VII.

Первый парламент короля

Первый парламент короля Генри VII начался в понедельник, 7 ноября 1485 года. Канцлер Томас Розерем (Thomas Rotherham) незадолго до этого был смещен с должности, и сессию открыл епископ Джон Алькок, который был Лордом Канцлером ещё при короле Эдварде IV. С одной стороны, смещение Розерема было вполне логичным шагом, потому что должность Лорда Канцлера дал ему Ричард III. С другой стороны, Джон Алькок, тьютор несостоявшегося короля Эдварда V, был вовлечен в деятельность двора Ричарда III довольно активно, и никогда не говорил о Ричарде ничего дурного ни при жизни короля, ни после его гибели.

Тогда как с Розеремом у Ричарда были достаточно напряженные отношения — это Розерем тайком отдал государственную Большую печать Элизабет Вудвилл, да ещё и влез в заговор лорда Гастингса в 1483 году. К тому же, Розерем был когда-то капелланом Джона де Вера. Почему Генри VII решил его подвинуть — загадка. Во всяком случае, свою отставку Розерем принял тяжело, и быстро ушел со всех занимаемых им административных постов. Естественно, пост архиепископа Йоркского он оставить не мог… И не в этом ли крылась причина его немилости у Генри VII, отношения которого с Йорком как-то не сложились с самого начала.

Палате общин заранее выразили пожелание нового короля избрать своим спикером Томаса Ловелла, не смотря на то, что тот был, после участия в бунте Бэкингема, объявлен государственным изменником. Ловелла спикером выбрали послушно и единогласно. Разумеется, я заинтересовалась были ли Ловеллы Ричарда III и Генри VII в родстве? Оказалось — не были, и, скорее всего, даже никогда не встречались, потому что социально принадлежали к совершенно разным кругам[98].

Первым делом, парламент должен был утвердить заявление короля о том, что он, собственно, король. Надо сказать, что этот парламентский билль гениален в своей краткости. Не разводя турусы на колесах вокруг прав Ланкастеров и Йорков, он просто заявляет, что “To the pleasure of Almighty God, the wealth, prosperity, and surety of this realm of England, to the singular comfort of all the king’s subjects of the same, and in avoiding all ambiguities and questions, be it ordained, established, and enacted, by the authority of the present Parliament, that the inheritance of the crowns of the realms of England and of France, with all the pre-eminence and dignity royal of the same pertaining, and all other seignories to the king belonging beyond the sea, with the appurtenances thereto in any due wise or pertaining, be, rest, remain, and abide in the most royal person of our now sovereign lord King Harry the VIIth, and in the heirs of his body lawfully coming, perpetually with the grace of God so to endure, and in none others”[99].

Тем не менее, на словах свеже коронованный король объяснил, что корона ему досталась по наследственному праву и по Божьей воле, явившей себя в его победе в битве. Этот интересный выверт отметили и Кроулендские хроники — “he may be considered to rule rightfully over the English people not only by right of blood but of victory in battle and conquest”[100]. С наследственным «правом по крови» дело обстояло так себе. Добрый Ричард II в 1397 году отменил бастардизацию Бьюфортов, это так, но менее добрый Генри IV сделал в 1407 году поправку, запрещающую Бьюфортам когда-либо претендовать на трон. Все присутствующие об этом прекрасно знали. Как знали и о том, что Ричард III был «королем по сути, но не по праву». Впрочем, с 1495 года его и вовсе стали упоминать в документах как «так называемый король Ричард» или «Ричард, покойный герцог Глостер, также именуемый королем Ричардом III». Но Ричард, король по праву и/или по сути был мертв, а Генри Ричмонд уже коронован как Генри VII и сидел на месте короля в палате лордов, так что смысла сучить ногами явно не было.

Не то чтобы все были счастливы и согласны, вовсе нет. В обеих палатах сидели в количестве йоркисты, ворчавшие в кулуарах, что о праве по крови «этот валлиец» мог бы и промолчать — не для того они встали на его сторону против короля Ричарда, чтобы он бахвалился своими правами по линии Ланкастеров. Тем не менее, о своих планах женитьбы на Элизабет Йоркской, которую эти люди считали законно унаследовавшей права на трон, Генри VII на сессии парламента не сказал ни слова.

Но он и не мог сказать, собственно, потому что сначала нужно было отменить “Titulus Regius”, принятый парламентом Ричарда III. А текст этого билля был таким, что детально разбирать и опровергать его было абсолютно неразумно[101]. Так что парламент прибегнул к голословной политической риторике, обозвав его “a false and seditious bill of false and malicious imaginations”[102], и провозгласив, что данный билль не имеет ни легальных сил, ни эффекта, и должен быть вымаран из парламентских документов, а отдельные копии должны быть уничтожены под страхом тюремного заключения для тех, у кого они найдутся. Ну, к счастью для историков, этих копий все-таки осталось предостаточно, причем, даже в некоторых провинциальных архивах.

Признанный легитимным правителем, Генри VII завизировал в парламенте Акт о возврате, вернув короне всё, что было пожаловано в частные руки после 1455 года (за массой исключений и новых пожалований). Одновременно, был отменен Акт об опале в отношении всех, кто под таковой угодил в результате своей вовлечённости в бунт Бэкингема. Их титулы и имущество были восстановлены (в том числе, к леди Маргарет Бьюфорт вернулось всё её состояние, хотя вряд ли её супруг, сэр Томас, под управление которого большая часть жениного имущества и угодила, был слишком счастлив по этому поводу). Интересно, что в правах были восстановлены и Маргарет Анжуйская, и король Генри VI, и их сын принц Эдвард — давно покойные. Всё своё получила и вдова Эдварда IV — Элизабет Вудвилл.

А 9 ноября Генри VII выпустил свой Акт об опале. Я извиняюсь за обильное цитирование, но оно принципиально важно. Как минимум, из-за часто встречающихся заверений, что Генри VII никогда не обвинял Ричарда III в убийстве «принцев из башни». Тем не менее, вышеупомянутый Акт звучит буквально так: король, “not oblivious nor putting out of his godly mind the unnatural, mischievous and great perjuries, treasons, homicides and murders, in shedding of Infants’ blood, with many other wrongs, odious offences and abominations against God and Man, and in especial our said Sovereign Lord, committed and done by Richard, late Duke of Gloucester”[103]. Так что в пролитии детской крови Ричмонд всё-таки своего предшественника обвинял.

Этот же Акт называет 21 августа началом правления Генри VII. Ставя, таким образом, всех, сражавшихся на стороне короля Ричарда, на уровень обычных бунтовщиков. Соответственно, все они попадали под закон о государственной измене. Учитывая, что общий пардон был объявлен ещё в октябре, фактического значения для получивших его Акт не имел. Но он имел большое юридическое значение. И гораздо более глобальное, чем взволнованные лорды в тот момент могли сообразить. То, что всем бросилось в глаза в первую очередь, было выражено в Кроулендских хрониках: “Oh God! What assurance will our kings have, henceforth, that on the day of battle they will not be deprived of the presence of their subjects who, summoned by the dreaded command of the king, are well aware that, if the royal cause should happen to decline, as has often been known, they will lose life, goods and inheritance complete?”[104]

На самом же деле, катавасия с изменением даты не была нацелена даже на тех 28 человек, которые попали под удар — многие из них так и так уже были мертвы, а их семьям, если те оказывались в бедственном положении, Генри VII назначил финансовую поддержку. Даже Джону Глостерскому, сыну Ричарда III. Тут будет уместно напомнить, что и дворянская мелочь, надеясь на королей, не плошала и сама: соседи заключали взаимные договоры, клянясь не оставить семьи погибших и попавших под Акт об опале, не говоря о том, что большинство их были в каком-то родстве с теми, кто оказался на стороне победителя. Те, кто сообразил попросить о помиловании, были помилованы, хотя некоторые и не сразу, а многие — не полностью. Таким образом, можно достаточно уверенно заключить, что провозглашение первым днем правления день до победоносной битвы имело своей целью нечто другое, нежели причинение неприятностей мелким джентри (никто из северных магнатов в этот Акт не попал).

Разумеется, причиной этого странного выверта с датой было то самое право на престол. Во-первых и в-главных, впереди него были дети герцога Кларенса. Своими отменами предыдущих Актов об опале Генри VII сам показал, как легко было сделать то же самое и кому-то другому. Потомкам Кларенса, например. Во-вторых, впереди него были де ла Поли, дети сестры короля Ричарда. В-третьих, ему пришлось отменить “Titulus Regius” из-за перспектив женитьбы на Элизабет Йоркской, которой требовательно ждала изрядная часть его подданных, но это сделало законными наследниками престола и сыновей короля Эдварда, о судьбе которых он не имел никакого представления. Даже Жуан II Португальский имел, по линии Ланкастеров, больше прав на английский трон, чем Генри VII — через дочь Джона Гонта и Бланки Ланкастерской, Филиппу. А Жуан II Португальский был, между прочим, одним из самых влиятельных монархов своего времени.

То есть, проще говоря: если бы Ричард III юридически умер королем, Генри VII не знал бы ни одного спокойного дня, да и не смог бы ничего сказать о своем праве на корону по крови. И совсем другое дело — когда король Генри VII отвоевал «свое» королевство у узурпатора и «так называемого короля». Как показало время, эта довольно наглая фальсификация истории сработала ограниченно — Жуан Португальский не стал активно связываться с заморским кузеном, и ограничился формальным и вялым уведомлением о том, что и у него есть права на тот же трон и ту же корону. А вот свои, домашние претенденты ещё попортят ему крови. Но главного Генри VII добился — он выиграл время. А через десять лет провел через парламент билль, что “no man going to battle with the prince should be attainted”[105].

Был ещё один важный момент, почему Ричарду III нельзя было «позволить» юридически умереть королем, кроме вопроса о престолонаследии. История знает, что иных очень значительных личностей после битвы и ограбления тела «шакалами» узнавали с трудом. То есть, и герцог или король были уязвимы, как и прочие смертные. Более того, далеко в прошлом осталось представление о неприкосновенности королевской особы. Эпизоды были, как минимум, с Вильгельмом Руфусом и Ричардом I, когда их титул спас им жизнь при военном столкновении. Регицид[106] был преступлением, равным государственной измене. Но хоть они и остались, а прецедента никто не отменял. Это важно.

В случае с Ричардом III, была ещё одна тонкость. Как известно, королей хоронят по определенному канону. А на публику выкладывают тела погибших бунтовщиков, чтобы никто впоследствии не мог использовать громкое имя для дальнейших противоправительственных действий. Именно так закончил граф Уорвик. Генри VII было жизненно важно, чтобы в смерти Ричарда III ни у кого не возникло никаких сомнений. С другой стороны — существовал тот самый канон захоронения королей, помазанных на царство, после которого они уже не считались просто обычными людьми. Собственно, к моменту заседания парламента Генри VII уже знал, что то, как он обошелся с телом Ричарда, вызвало определенный негативный резонанс, и не только в Англии. Поэтому его решение объявить себя королем за день до битвы (и утвердить эту дату в парламенте!) было решением гениальным в своей простоте и наглости.

Виртуально воссозданная гробница Ричарда III, какой её построили по распоряжению Генри VII

И до Ричарда III были короли, захороненные без церемоний. Но это не считалось в обществе правильным, и сопровождалось обычно многочисленными мрачными пересудами и утверждениями о чудесах, происходящих на могиле невинно убиенных. Именно поэтому Генри V перезахоронил с почестями Ричарда II, а Ричард III — Генри VI. Наш герой пойдет тем же путем, перезахоронив Ричарда III в довольно импозантной и элегантной гробнице, когда уляжется пыль, и он почувствует себя на троне уверенно.

Король осторожничает

Очень кстати по времени подоспел сентябрьский номер “The Ricardian Bulletin”. В нём как раз рассматривается очень подробно роль и судьба епископа Стиллингтона (“Will the real bishop Stillington please stand up”, by Bryan Dunleavy). Ничего революционно нового о нем, да и написана вяло, но в ней упомянуто то, о чем я никогда даже не задумывалась — кто был автором хлесткого текста “Titulus Regius”? Оказывается, есть теория, что именно епископ Роберт Стиллингтон. Вот о нем, и ещё о некоторых особенностях марша Генри VII из Лестера в Лондон и пойдет речь дальше.

Отрывок из “Titulus Regius”

Личность этого епископа интересна по нескольким причинам. Во-первых, из-за странных кульбитов его карьеры при Эдварде IV, во-вторых, из-за его речи перед парламентом в 1483 году, из-за которой Ричард III был вынужден принять корону, и, наконец, из-за поспешности, с которой ещё некоронованный Генри VII отдал приказ об аресте епископа немедленно после битвы при Босуорте. Буквально 22 августа 1485 года. Вызывает также вопрос судьба захоронения епископа Стиллингтона, который выстроил для своего захоронения часовню в кафедрале Веллса (он был епископом Веллса и Бата). А именно, во времена короткого правления Эдварда VI, сына Генри VIII, захоронение епископа и сама часовня были разрушены до основания сэром Джоном Гейтсом, а останки епископа были им же вытряхнуты из свинцового гроба. С одной стороны, сэр Гейтс был религиозным фанатиком-протестантом, вице-камергером королевского хозяйства и главным шерифом Эссекса, то есть, облеченным властью «идолоборцем», разрушающим все католические алтари, до которых мог дотянуться. С другой стороны, гробница одного из епископов ни в коем случае не была «идольским» алтарем. Более того, часовня Стиллингтона оказалась единственным разрушением на весь старинный кафедрал, построенный ещё в 1300-х годах. Если бы это была так называемая «месть Тюдоров», то она сильно запоздала, но факт остается фактом.

Кусочки часовни все-таки сохранились

Я прошерстила родословную сэра Джона, потому что его отца, сэра Джеффри, повсюду называют соратником 13-го графа Оксфорда, и это даёт хоть Джону Гейтсу какой-то персональный повод ненавидеть йоркиста Стиллингтона. Тем не менее, разница в возрасте (Джеффри Гейтс только родился в 1481 году) заставляет предполагать, что этот джентри из Кембриджа мог быть скорее протеже графа, нежели соратником Джона де Вера. Граф Оксфорд действительно жил во времена правления Генри VIII в Эссексе, в Кастл Хедингем, где слегка облагородил семейный замок и развлекал себя и соседей выступлениями своей театральной группы в 1492–1499 годах. Он также покровительствовал местному приходскому хору. Так что, в принципе, вполне мог взять под крыло этого Джеффри Гейтса, тем более, что семья была старейшая — Ральф де Гейтс жил в Оксфордшире ещё в 1206 году, а первый Гейтс (вообще-то, тогда ещё Айлрициус де ла Гата) упоминается и вовсе в 1169 году. Во всяком случае, ко двору де Вер Джеффри Гейтса продвинул, а уж тот постарался познакомить своего сына Джона так хорошо с нужными людьми, что тот смог жениться на сестре всесильного в конце царствования Генри VIII сэра Энтони Дэнни. Причем, если поговаривали, что завещание этого короля является творением клики Дэнни, то про Джона Гейтса говорили, что продвижение Джейн Грей как наследницы престола Эдварда VI — его рук дело. Тем более, что его мать, Элизабет, была из Клоптонов, которые были в родстве с де Греями.

Итак, Роберт Стиллингтон. Он был, очевидно, выпускником Оксфорда, и получил степень доктора по гражданскому праву годам к тридцати. Карьеру свою делал в рамках церковной бюрократии, но именно духовной работой он не занимался, все его церковные назначения были просто источниками дохода. В те годы ему покровительствовал епископ Бата и Веллса Томас Бекингтон, под чьим руководством он, сразу после выпуска в 1442 году, стал ректором Беверстона в 1443, субдьяконом (иподиаконом) в 1444, дьяконом в 1445 году, и священником в 1447. Это было молниеносное продвижение — епископ Бекингтон явно продвигал своего протеже аллюром до должности, с которой можно было начинать реальную политическую карьеру. И не он один! Епископ Солсбери, епископ Лондона и архиепископ Йоркский принимали в его карьере живейшее участие. В результате, в 1458 году Роберт Стиллингтон стал настоятелем в королевском St. Martin's Le Grand по личному распоряжению Генри VI. В 1461, эта же должность была подтверждена за ним вторично, плюс он стал архидьяконом в Колчестере и Таутоне. После смерти епископа Бекингтона, в 1465 году, он занял его место.

Чем он, в основном, занимался по службе, так это шлифованием международных договоров, начиная с 1448 года. Начал он тогда с договора с Бургундией. Видимо, успешно, потому что через год король Генри VI назначил его членом королевского совета. Там Стиллингтон, собственно, и застрял, поскольку в перипетиях Войн Роз участия принимать то ли не мог, то ли не хотел, то ли не считал нужным. Во всяком случае, Эдвард граф Марч захватил его с собой именно из Таутона. Сильно подозреваю, что в качестве эксперта по бургундским делам — именно в это время Эдвард был одержим бургундским союзом.

Как известно (со слов самого Стиллингтона), весной 1461 года будущий епископ, а тогда ещё канонник, он стал свидетелем заключения преконтракта между Эдвардом и сестрой будущей герцогини Норфолка. Впоследствии, через 22 года он расскажет об этом парламенту: “It was put forward, by means of a supplication contained in a certain parchment roll, that King Edward’s sons were bastards, by submitting that he had been precontracted to a certain Lady Eleanor Boteler before he married Queen Elizabeth and, further, that the blood of his other brother, George, duke of Clarence, had been attainted so that, at the time, no certain and uncorrupt blood of the lineage of Richard, duke of York, was to be found except in the person of the said Richard, duke of Gloucester. At the end of this roll, therefore, on behalf of the lords and commonalty of the kingdom, he was besought to assume his lawful rights”[107].

Очевидного смысла лгать у Стиллингтона не было. В 1483 году ему было уже около 70 лет. Его карьера при Эдварде IV достигла максимальной вершины. Он сразу стал сначала хранителем личной печати короля, и Лордом Канцлером в июне 1467 года. Правда, в 1473 году Эдвард его с должности уволил после того, как в 1472 году епископ не явился на заседание парламента, сославшись на слабое здоровье. Дальше — больше: в 1478 году Стиллингтон был схвачен и посажен в Тауэр. Правда, всего на неделю. Это несомненно было связано с делом герцога Кларенса, с которым королю Эдварду удалось в том году покончить. В качестве предупреждения, конечно, потому что Стиллингтон и Кларенс были соседями по земельным владениям, и были, разумеется, хорошо знакомы. И оба владели смертельно опасной для короля информацией — у Кларенса было подписанное Маргарет Анжуйской назначение его наследником престола от Ланкастеров, а у Стиллингтона — сведения о том, что потомство Эдварда не имеет права на трон как рожденное в адюльтере. После этого, король старался с епископа внимательного взгляда не спускать, и в 1479 году снова пристроил его к делу с очередной дипломатической миссией.

Генри VII не имел, похоже, ни малейших сомнений по поводу того, кому принадлежит авторство скандального по своей оскорбительности “Titulus Regius”. Когда Стиллингтона освободили 22 ноября 1485 года, то формулировка причины освобождения была записана в не менее оскорбительной форме: “great age, long infirmite, and feeblenesse”[108]. Но старый епископ опроверг эту формулировку делом, приняв участие в деле «Ламберта Симнелла», или Дублинского короля, как его ещё называли, после чего укрылся в Оксфорде. Собственно, совершенно не исключено, что Стиллингтон стоял за этой историей в более полный рост, чем это принято предполагать, потому что на этот раз Генри VII забудет о предполагаемой дряхлости епископа, и учинит неимоверное давление на Оксфорд и добьется-таки выдачи Стиллингтона, которого увезут из заключения в Виндзорском замке уже только умирать.

Заодно я напоминаю, почему Эдвард IV и Элизабет Вудвилл всю жизнь прожили под дамокловым мечом возможности разоблачения его двоеженства, но ничего не сделали после смерти Элеонор Талбот-Батлер. Профессор Рут Гельмгольц пишет по этому поводу так: “Under medieval canon law, adultery, when coupled with a present contract of marriage, was an impediment to the subsequent marriage of the adulterous partners. It was not simply a matter of having entered into an invalid contract. The parties to it rendered themselves incapable of marrying at any time in the future, because under canon law one was forbidden to marry a person he (sic) had "polluted" by adultery where the adultery was coupled with either a present contract of marriage or "machination" in the death of the first spouse. Thus… if Sempronius being validly married to Bertha, purported to marry Titia and consummated this second, purported marriage, Sempronius and Titia would not only have entered into an invalid union and committed adultery, they would also have incurred a perpetual impediment to marrying after Bertha's death. This is precisely the situation (it was alleged) of Edward IV and Elizabeth Woodville”[109].

Как я и писала раньше, Элизабет практически точно не знала о том, что Эдвард не свободен жениться на ней на тот момент, когда она связала с ним свою судьбу. По идее, это делало брак валидным с её стороны. Но её брак с Эдвардом был заключен в глубокой тайне даже от большей части её собственного семейства, и это свидетельствовало бы против нее. Единственное, что могло бы спасти Эдварда от клейма двоеженства, могло быть открытое бракосочетание с публичным обменом клятвами, подарками, с благословением священника и последующим пиром. Если бы Элеонор Батлер не опротестовала этот брак до его благословения (а она не опротестовала бы). Впрочем, даже если бы брак со стороны Элизабет Вудвилл и был бы признан валидным, дети от него все равно считались бы такими же бастардами как Бьюфорты во времена Джона Гонта. Они также не могли втихую заново обменяться в полной приватности клятвами после смерти Элеонор, потому что, к тому времени, Элизабет Вудвилл была провозглашенной женой короля и коронованной королевой, и повторение брачных обязательств потребовало бы папского разрешения, основанного на диспенсации обстоятельств, сделавших брак сомнительным и нуждающимся в подтверждении. То есть, как минимум королю пришлось бы сделать признание, что он вступил с Элизабет в адюльтер, тогда как она полагала, что вышла замуж. И это, опять же, бесповоротно сделало бы их потомство, рожденное до смерти леди Элеанор в 1468 году, бастардами. Очевидно, именно этот момент Генри VII интересовал особенно интенсивно, потому что ребенком, рожденным до 1468 года, была именно Элизабет Йоркская, которую он так неосторожно поклялся взять в жены, чтобы выиграть на свою сторону йоркистов, которые не желали, тем не менее, видеть на королевском престоле Ричарда III. Такие вот сложности.

А Филиппа Лэнгли, занятая проектом поисков «пропавших принцев» (сыновей Эдварда IV) обратила внимание на то, что путь Генри Ричмонда из Лестера в Лондон занял 12 дней, хотя должен был занять три. Хотя у некоронованного и самопровозглашённого короля были все причины торопиться — Лондон стал за два года рикардианским, послав к королю 3 178 человек и объявив город на военном положении, во избежание попыток захвата. Чтобы понять, что так сильно задержало Ричмонда, Филиппа решила рассмотреть всё, что произошло после битвы, «под микроскопом», согласившись только частично признать причиной ту, которая была собственно объявлена Ричмондом — желание дать своим будущим подданным переварить ситуацию со сменой династии.

Естественно, Лэнгли предполагает, что Ричмонда задержали попытки розыска сыновей Эдварда и желание немедленно взять под контроль всех находящихся в «королевской детской» в Шериф Хаттоне, считая живущих там своим ключом к Лондону. Её удивление вызывает, тем не менее, выбор Ричмондом Уиллоуби в качестве человека, посланного за детьми Эдварда, когда вместе с ним находился родной дядя этих детей — сэр Эдвард Вудвилл. По мнению Лэнгли (и не только её) Вудвилл вообще получил в конце всей кампании борьбы за престол подарки из разряда «уйди с глаз моих» — назначение капитаном острова Вайт и восстановление в правах командира Порчестерского замка. Только после битвы при Сток Филд, он был пожалован в рыцари Ордена Подвязки, после чего Вудвилл поднял 800 человек, помахал королю рукой, и отбыл сражаться в Бретань. Филиппа делает вывод, что Ричмонд не доверял Вудвиллу, и использовал его как наживку для принцессы Элизабет послушно отправится с Уиллоуби, как она полагала, в Графтон к дяде.

Я не знаю, почему Филиппа Лэнгли делает далеко идущие выводы, не рассматривая ни особенности личности Эдварда Вудвилла, ни особенности характера самой принцессы, которая отнюдь не была уже ребенком. Тем не менее, её предположения о том, что Ричмонд задержался на севере, рассылая в разные стороны не только людей, извещающих окрестное население о том, что «власть переменилась», но и пытаясь собрать возможную информацию о том, где находятся сыновья короля Эдварда, выглядят логичными. Естественно, через корреспонденцию с леди Маргарет он был в курсе, что принцы из Тауэра пропали без следа, и никто понятия не имел о том, куда они делись. Поведение их матери заставляло предполагать, что дети в порядке, но ни она, ни другие члены семейства, ни сам Ричард никогда не обмолвились о возможном месте нахождения принцев ни словом. Ричмонду нужно было убедиться, что принцы не объявятся в Лондоне или ещё где-либо до его коронации.

Король женится

Несмотря на общий пардон, объявленный Генри VII ещё до коронации, жизнь тех, кто принимал слишком живое участие в противостоянии амбициям фракции Бьюфортов, в прежнюю колею вошла не сразу. А для некоторых, так не вошла и никогда. В феврале 1486 года, один лондонский торговец написал, что «эти лорды и джентльмены не в милости, как говорится». Роджеру Вэйку, шерифу Нортхемптоншира в 1483-85 гг, который был женат на, похоже (я не уверена, хотя те генеалоги, которые удалось найти в сети, на это указывают), сестре Уильяма Кэтсби, казненного после Босуорта, удалось восстановить свою собственность, да и то не полностью, только к 1503 году, в котором он и умер — хотя решение о конфискации его владений было отменено ещё в ноябре 1487 года, во время следующей парламентской сессии. Это было понято так, что доверие нового короля следовало заслужить, причем заслуживать надо было долго. Генри VII такое мнение вполне устраивало, хотя причины его неохотного возвращения конфискованного были более прозаичны.

Дело в том, что конфискованные у сторонников Ричарда III земли вовсе не были розданы сторонникам Генри VII. Они были оставлены в собственности короны, что означало, что все доходы с них шли в казну королевства. В августе 1486 года для управления всем этим хозяйством была создана целая комиссия. Причем, если с новым лордом должникам и просто попавшим под пресс ещё можно бы было договориться, комиссия действовала как асфальтовый каток. Например, у какого-то несчастного отобрали драгоценное блюдо, проданное ему сэром Робертом Брэкенбери (тому были нужны наличные, чтобы выплатить перед сражением все долги).

В конце парламентской сессии, 16 декабря 1485 года, спикер палаты общин Томас Ловелл вручил королю петицию с просьбой жениться на Элизабет Йоркской. Петиция, разумеется, была составлена очень грамотно — ни в коем случае она не намекала, что Элизабет, старшая дочь короля Эдварда IV, придаст законность правлению «дважды бастарда». Если кто забыл, то, во-первых, Генри VII был, по материнской линии, отпрыском Бьюфортов, легализированных с запрещением претендовать на трон, рожденных вне брака отпрысков Джона Гонта, сына Эдварда III. А во-вторых, его матушка, леди Маргарет, вышла за сына Катерины Валуа, матери Генри VI, без диспенсации.

Диспенсация (разрешение на брак родственников, который издавала папская канцелярия) была бы не нужна, если бы вдовая королева действительно прижила своих отпрысков от валлийца Оуэна Тюдора. Но скандал с её попыткой получения разрешения выйти замуж за Эдмунда Бьюфорта, в которой ей было отказано опекунским советом при малолетнем Генри VI, очень хорошо помнили все, кто был активен при дворе, когда несчастная умерла родами, а отцом её незаконнорожденных детей (и тайным мужем) объявил себя никому не известный валлийский сквайр Оуэн Тюдор.

В принципе, не щеголяй Эдмунд и Джаспер, которых Генри VI охотно признал братьями, щитами с гербом Эдмунда Бьюфорта, за всё прошедшее беспокойное время тот скандал давно уже забыли бы. Во всяком случае, брак богатой наследницы Маргарет Бьюфорт с молодым Эдмундом никаких особых кругов на поверхности придворного болотца не вызвал. Особенно после уверения девицы, что выбор она делает по воле святого, явившего в ответ на ночь молитв о вразумлении. Впрочем, тогда она мгновенно исчезла с поля зрения светского общества, отправившись за мужем в глушайшую северную глушь. Но у Йорков была хорошая память на прошлые оскорбления. В конце концов, чтобы выйти за брата короля, Эдмунда, леди Маргарет оставила с носом сына входившего в немилость герцога Саффолка, Джона — того самого де ла Поля, за которого вышла сестра Эдварда IV и Ричарда III.

Бог с ней, с пигалицей Маргарет, но вместе с её тщедушной персоной ушло гигантское наследство, и, главное, пострадала гордость де ла Полей. Так что Ричард III, которому эта злокозненная ханжа уже печень проела своими интригами, с большой радостью обозвал её сына дважды бастардом, напомнив всем дела давно минувших дней. Безусловно, не все это выражение поняли, но леди Маргарет поняла его прекрасно, а также её деверь Джаспер, и все их ровесники. И сын леди Маргарет, нынешний король.

Так что в петиции парламента свежеиспеченного короля успокаивающе гладили в правильном направлении, именуя королем в своем праве, и всего лишь выражали мнение, что союз отпрысков Йорков и Ланкастеров поможет залечить раны гражданской войны. Кстати, Генри VII с самого начала держал палату общин и классы общества, в ней представленные, в глубоком респекте. Прагматик, а не сноб, он точно знал, на чем держится экономика королевства. Знал он и о том, что жениться на Элизабет Йоркской ему стоит уже потому, что среди его подданных было немало тихих йоркистов, с которыми воевать ему не хотелось с той же силой, с какой им не хотелось воевать против него. Собственно, папская диспенсация на этот брак была запрошена уже в сентябре.

Почему-то блондинистый Генри VII с супругой

Компьютерная реконструкция их брачной кровати, о которой ниже довольно много

Как ни странно, в свете утверждений о гармоничности брака Генри и Элизабет, если в истории жениховского периода этой пары и была хоть капля романтики, то она полностью и без остатка впиталась в запрос о диспенсации: “the king of England, who had been tossed on the waves and exposed to innumerable dangers, like another Aeneas, having been nearly fifteen years an exile, acknowledged that it was by divine aid and beyond all human expectation that he had recovered in so brief space the throne of his ancestors. To put an end to civil war, he had, at the request of all the lords of the kingdom, consented to marry Elizabeth, daughter of Edward IV”[110].

Сравнение Генри VII с Энеем не может не вызвать улыбку — и леди Маргарет никак не подходила под образ Венеры, и возникал вопрос, кому же досталась роль Дидоны.

Факт, что никаких особых чувств к своей невесте Генри не испытывал, кроме разве что чувства досады на позднем периоде. Для него это был брак по политической необходимости, а вообще его больше привлекали женщины, наделенные несколько меньшей предприимчивостью.

* * *

Тут уместно привести список бывших невест будущего Скряги:

1. «Мод» Герберт — любимая дочь «Чёрного Уильяма» Герберта, в семье которого вырос Генри Ричмонд. Инициатива исходила от Уильяма, и по вполне понятной причине — он стал йоркистским лордом Пемброка вместо ланкастерианца Тюдора. Женить сына Эдмунда Тюдора на своей дочери было естественным шагом. Об этих планах упомянул историк Уильям Дагдейл, в “Baronage of England” (1675–1676).

Проблема в том, что у Герберта была пропасть дочерей, и одна — по имени Мод. Только в качестве невесты для мальца Генри она никак не подходила, потому что родилась в 1448 году, и где-то в году 1473-м была отправлена к Генри Перси — наследнику титула Нортумберлендов. К тому же, как известно, готовясь к инвазии, Генри Ричмонд послал дочери Герберта подтверждение о союзе. Мод Герберт умерла в 1485 году мужней женой, так что намек на брак не получается никак.

Тем не менее, Дагдейл не напутал — в завещании Герберта от 1468 года говорится именно о Мод:

Но у Герберта была дочь Маргарет (имя могло произноситься как Мод), о которой в завещании нет ни слова, и которая вышло замуж за барона Лайла, он же Томас Беркли, который воевал за замок Беркли с Элизабет Тальбот. Томас Беркли погиб в 1470 году, его жена, говорят, вскоре родила мертворожденного ребёнка, и оказалась не у дел. Она могла вернуться в Уэльс. Проблема в том, что эта Маргарет, кажется, и вовсе родилась в 1447 году, то есть, была на 10 лет старше Генри Ричмонда. Тем не менее, она, похоже, была в 1485 году единственной свободной для брака дочерью Герберта.

Хотя разница имён в завещании самого Герберта и в списке, приведенным Дагдейлом значительна. У Герберта говорится о Мод, Анне, Джейн, Сесилии, Катерине и Мэри. У Дагдейла — о Сесилии, Мод, Катерине, Анне, Изабель и Маргарет. Похоже, что Изабель в семье звали просто Джейн, а Маргарет — Мэри. Но это так, просто деталь.

В любом случае, Маргарет-Мэри в какой-то момент просто вышла за некоего сэра Генри Бодрингема. Очевидно — уже после воцарения Ричмонда. Если верить Графтонским Хроникам, конечно. Впрочем… В хрониках буквально говорится “allying himself to the daughter of his former guardian”[111]. Это ведь можно понять и так, что он просто стал союзником кого-то из дочерей Герберта. В армии Генри VII воевал муж Катерины Герберт, Джордж Грей. Муж Мод Герберт, граф Нортумберленд, в самый критический момент битвы при Босуорте не поддержал атаку короля Ричарда, да и муж Анны, Джон Грей вполне процветал при новой династии. Супруг Изабель/Джейн, сэр Томас Кукси, стал кавалером Ордена Бани в день коронации Генри VII.

2. Анна Бретонская — дочь герцога Франциска II и наследница герцогства Бретань. Хотя, говоря о герцоге Франциске в Тюдоровском контексте, уместнее говорить о герцогине Маргарите де Фуа, которая на деле управляла герцогством своего болезненного и хитрого, но беспринципного супруга. Именно Маргарита пеклась о юном Ричмонде, и именно она стояла за планами брака между Анной и занесенным в герцогство ветром (в буквальном смысле этого слова) потенциального ланкастерианского претендента на трон Англии.

А что было делать? Изначально Анну должны были отдать за одного из сыновей Эдварда IV, но оба растворились в неизвестности. Впрочем, женихов у Анны хватало до такой степени, что Алена д’Альбре она отвергла, найдя его противным. Что интересно, стоило Генри Ричмонду одержать победу при Босуорте, Анной он перестал интересоваться совершенно. Что не удивительно, учитывая возраст очаровательницы — в 1485 году ей было восемь лет. Неизвестно, разбило ли это ей сердце, но в результате наследница герцогской короны Бретани стала супругой Максимиллиана Австрийского по прокси. Кажется, супруга своего она в глаза не видела, не до того ему было. Поэтому, расторгнуть такой брак было проще простого.

Вот так и стала Анна королевой Франции, выйдя за в 1491 году за Шарля VIII. Кажется, от своего брака девушка изначально была совершенно не в восторге — король французов был врагом её герцогства. Но, как часто бывало в те времена, познакомившись с мужем, она его полюбила. Хотя счастья Анне это замужество не принесло. Семь лет, семь беременностей, четверо рожденных детей, ни один из которых не выжил. А потом ещё и глупая смерть мужа.

Так вышло, что Анна стала королевой Франции ещё раз, выйдя за Людовика XII — таковы были условия её брачного контракта с Шарлем. Бретань была слишком важна для Франции, чтобы упустить её из-за такой нелепицы как смерть короля.

По иронии судьбы, именно в этом браке Анна родила две выжившие дочери, Клод и Рене. И, несомненно, её брак мог бы быть вполне счастливым, если бы Анна, с истовостью фанатички, не пыталась вырвать Бретань из-под эгиды Франции — даже во вред Франции. Впрочем, максимум, что ей удалось — это сильно навредить своей дочери Клод, которой она не позволяла выйти за Франциска Ангулемского до самой своей смерти. Как известно, Франциск ужасно обращался со своей женой. Кто знает, что бы было, если бы брак состоялся, пока были живы и Анна, и Людовик. Скорее всего, отношения в семье Франциска сложились бы совсем по-другому.

3. Не невеста, конечно, но всё же не последняя женщина в жизни Генри Ричмонда: Анна де Божё, старшая сестра короля Шарля VIII и дважды регент Франции. По какой-то неведомой причине, к будущему английскому королю она прониклась более чем. Настолько, что устроила ему военную помощь в 3000 человек и дала значительную сумму денег (так утверждал Филипп де Коммин). Собственно, именно это расположение чуть не стоило Ричмонду свободы — вернувшись в Бретань на время, нужное для сбора войск во Франции, он обнаружил, что бывшие друзья стали его врагами. Еле ноги унес.

Почему Анна де Божё так прониклась к какому-то беглому графу? Возможно, он показался ей романтическим героем? Вряд ли. Про Анну французский хронист Брантом сказал, что она — «самая хитрая и проницательная женщина из всех, когда-либо живших». Скорее всего, помощью Ричмонду она преследовала задачу погрузить Англию в новый виток гражданской войны, и сосредоточиться на том, что было главным — на борьбе за власть с Людовиком Орлеанским. Во Франции боялись Ричарда III, явно намеревавшегося поддерживать Бретань, и подозревали, что его укрепление на троне приведет к войне Англии с Францией, которая Франции была совершенно ни к чему.

4. И, наконец, запасная невеста — вторая дочь короля Эдди, леди Сесилия Плантагенет.

Вообще-то, условия династических браков знати часто включали в себя условие, что, в случае смерти обозначенных жениха и невесты, их место занимали следующие по очереди отпрыски — как, например, в случае договора относительно Анны Бретонской между её отцом и Эдвардом IV. С французским браком девушке, правда, «повезло» ещё больше — там следующий в очереди должен был заменить мужа.

Но вернёмся к Сесилии. Похоже на то, что Элизабет, танцующая на маскараде со своим дядюшкой-королем обменивающаяся нарядами с его супругой, не упустила возможность передать с оказией колечко и Ричмонду (уж не по этому ли поводу она написала паническое письмо Говарду?). Тем не менее, странная сплетня о том, что на Элизабет собирается жениться сам Ричард, добралась и до Франции. Благо, король рассказал эту сплетню сам, публично, и всем-всем-всем. Это было отрицание, конечно, но сама сплетня распространилась чрезвычайно эффективно.

Здесь есть одна деталь, которая исключает участие в распространении сплетни леди Маргарет Бьюфорт — начальник её разведслужбы, Реджинальд Брэй, прибыл к Генри Ричмонду уже после выступления Ричарда, но Ричмонд, совершенно очевидно, именно в тот момент был более расстроен тем, что замуж выдали Сесилию. То есть, леди Элизабет он самой подходящей кандидатурой считать перестал. Значит — поверил, что дыма без огня не бывает.

В принципе, не озаботься Ричард выдать замуж за Скропа Сесилию, сестру Элизабет, Генри предпочел бы её.

* * *

Папская булла прибыла в Англию 27 марта 1486 года — и была немедленно распечатана для циркуляции среди подданных. Но свадьба Генри и Элизабет уже состоялась 18 января, без всяких торжеств и почти тайно. Учитывая потенциальную популярность этого брака в стране, можно только удивляться, почему. То ли потому, что брак состоялся и был консуммирован до получения буллы, то ли Генри упрямо подчеркивал, что имеет право на трон и корону и без помощи жены из Плантагенетов, то ли в стране случилась очередная вспышка какой-то заразы. Первенец Генри, Артур, родился ровно через 8 месяцев от этой даты, и данный факт до сих пор является причиной дебатов (а иногда и просто отрицается про-тюдоровскими источниками, утверждающими, что между 18 января и 19 сентября прошло 9 месяцев), хотя лично я убеждена, что женский организм не работает с точностью часового механизма. Что, собственно, не исключает возможности, что молодые преодолели некоторую предубежденность друг к другу и без амена священника — это в те демократичные времена допускалось, ведь Бог был везде, и был свидетелем всего происходящего. Тем не менее короновал Генри VII свою супругу только и только тогда, когда его это политически устроило.

Забавно, что брачная кровать Генри и Элизабет сохранилась, причем судьба её была невероятной.

В 1495 году, королевская пара привезла эту кровать с собой в поместье леди Маргарет Бьюфорт во время прогресса по стране. Дело в том, что король, после казни Уильяма Стэнли, хотел дать понять своему отчиму, что с ним у него никаких проблем нет. Затем, после того как леди Маргарет решила принять обет и отказаться от супружества, кровать осталась где-то на век или около того во владениях Стэнли.

В следующий раз она вынырнула из безвестности в 1842 году, в мастерской одного архитектора по имени Джордж Шоу, который лихо конструировал «тюдоровскую» мебель для любителей антиквариата. На самом деле, королевская мебель времен Генри VII настолько редка, что данная кровать — это всего лишь второй предмет, дошедший до наших времен. Джордж Шоу подлинник опознал сразу, хотя кровать была в препаршивом состоянии. Надо сказать, что герб с её фронтальной панели он держал у себя в библиотеке.

Потом кровать снова погружается в пучины неизвестности, пока не вынырнула снова как «викторианская кровать» в честерском отеле, где украшала собой номер для молодоженов, где её заметил торговец антиквариатом, который, правда, не понял, что кровать совсем даже не викторианская, но обратил внимание на необычайно импозантный дуб, из которого она была сделана. Кровать он перепродал на онлайн аукционе другому антиквару, Ину Колсону, за каких-то 2 200 фунтов.

Что именно Колсон купил как «викторианскую кровать из резного дуба», стало ему понятно тогда, когда он отправился свою покупку забирать. Во-первых, она была ручной работы. Во-вторых, она явно перенесла немало потерь и повреждений, которые были кое-как исправлены, и некоторые детали носили следы оксигенизации, которая накапливается столетия, да и источенность материала явно говорила о том, что кровать далеко не викторианская. Колсон, антиквар серьезный и знающий, видел подобные кровати в Ланкашире, в «кругах Стэнли», поэтому приблизительно определить возраст покупки ему помогло именно это. А потом он занялся исследованиями, и они привели его в бывшую мастерскую Шоу, где он увидел недостающую гербовую часть своей кровати. Там её приспособили как украшение книжного шкафа.

В общем, счастливый конец — вещь встретилась со знатоком, который имел возможность и специалистов привлечь, и не пытаться сделать кровать новенькой и блестящей, а провести только консервацию. О том, как она проводилась, можно посмотреть здесь: [112].

Приключения В Йорке

Сдержанное отношение Генри VII к собственной свадьбе могло объясняться и тем обстоятельством, что север Англии снова потребовал всего его внимания. Он действительно постарался не ожесточать северян после Босуорта. Оба лорда Скропа, из Болтона и из Мэшэма, сражавшиеся за короля Ричарда, не просто были отпущены с миром, но и остались на своих постах. Как не пострадал и сэр Джон Конниерс из Хорнби, член герцогского совета при Ричарде Глостере, который стал личный сквайром при новом короле. Сэр Томас Маркфилд, главный шериф Йоркшира с ноября 1484 года, тоже сражавшийся за короля Ричарда, был оставлен на посту.

Почему Мармадьюк Констабл был временно лишен своих должностей в графстве Ланкастер — не вполне ясно. Считается, что из-за того, что сражался за короля Ричарда при Босуорте. Но Констабл всегда был человеком Нортумберленда, так что мог попасть под удар скорее из-за своего патрона, чья деятельность (вернее, бездеятельность) при Босуорте настолько озадачила Генри VII, что тот предпочел закрыть его на время в Тауэр. Но к 18 ноября 1485 года и Констабл был помилован, а в мае следующего года был восстановлен в должности личного сквайра короля — именно этот пост он занимал и при Ричарде III. Вскоре Констабл стал шерифом Йоркшира. Причем, Генри VII не был бы самим собой, если бы не выдернул этого сэра из южных регионов, где тот был своим среди своих, и не поместил его на север, где он всем был чужим. Впрочем, за сказочно хорошее жалование в 340 фунтов. Не могу не добавить, что умер этот джентльмен в 1518 году самым странным образом — подавившись лягушкой, которая оказалась в той емкости, из которой он решил испить воды.

Надгробье сэра Мармадьюка

Королю также пришлось сделать довольно значительную перестановку, вернув графу Нортумберленду должность хранителя Восточного и Центрального приграничья, которую занимал лорд Фиц-Хью, пока Нортумберленд отдыхал в Тауэре. Западную, впрочем, повесили на лорда Дакра. Дело было в том, что эти должности хотя и были почетными и важными, они подразумевали наличие широчайших региональных связей и того авторитета, который невозможно завоевать даже на протяжении одного поколения. Перси — это Перси, и с признанием этой реальности Тюдорам пришлось строить с представителями этого рода свои непростые отношения и сейчас, и в будущем.

Тем не менее, у Генри VII было отчетливое понимание, что как бы ни пугал его север страны, ехать туда придется. Ничего позорного в этом страхе перед севером, впрочем, не было — редко кто из английских королей чувствовал там себя в своем элементе. В общем, разбираться с местной обстановкой персонально он решил ещё в середине февраля, и в апреле, как только позволила погода, выдвинулся в путь. Впрочем, к его сожалению (и, чего там, к ужасу) в пути выяснилось, что действовать начал не только он, но и Ловелл и Хэмфри Стаффорд, улизнувшие из своего убежища в Колчестере, и сколотившие не такую уж незначительную армию, базируясь в Миддлхеме. Король, тем не менее, продолжил свой путь в Йорк, и был (неожиданно?) вознагражден там результатами своей примиряющей политики — Ловелл и Стаффорд не получили на севере той поддержки, на которую рассчитывали. Вероятно, огромную роль в этом сыграло то, что встречал короля в Йорке граф Нортумберленд, бросивший теперь всё свое влияние на сторону Генри VII.

К Миддлхему был послан дядюшка Джаспер, озаботившийся послать впереди себя гонца с объявлением общего пардона всем, кто не поднимет оружие против королевских сил. Поскольку таких оказалось большинство, Ловелл из Миддлхема бежал, с группой самых упертых сторонников покойного короля Ричарда, в Фёрнесс Феллс, горную область Кумбрии. Там беглецов немедленно стали обрабатывать шерифы сэр Джон Хаддлстоун и сэр Томас Браутон — убедительно предлагая помилование одумавшимся. Политика оказалась настолько успешной, что лагерь Ловелла растаял довольно быстро до размеров, которые яснее ясного дали виконту понять, что пора бежать, чтобы сохранить голову. И он бежал ко двору сестры Ричарда III, Маргарет Бургундской.

Учитывая будущие события, можно, конечно, предположить, что всё время, начиная с высадки графа Ричмонда, разрабатывался и осуществлялся некий заранее составленный королем Ричардом план на тот случай, если авантюра Ричмонда будет успешной. Ричарда III просто-напросто был слишком опытным человеком-практиком, видевшим в жизни слишком многое с самого детства, чтобы самоуверенно считать себя бессмертным и неуязвимым. Вряд ли он забыл, как дорого обошлась семье самоуверенность его отца. Возможно, этот план, если он существовал, подразумевал, что Ловелл покинет Англию немедленно, если Ричард проиграет сражение, и выступление весной 1486 года было сольной попыткой Ловелла попытать счастья. Потому что Ловелл, по моему глубокому убеждению, никогда не имел авторитета лидера кроме того, которым его наделил Ричард. Поднять успешное восстание было ему не по плечу.

Хэмфри Стаффорду повезло меньше. По какой-то причине, он не присоединился к бегству Ловелла (или его «забыли» пригласить в Бургундию), он просто бежал. На этот раз — в убежище при Абингдонском аббатстве, откуда его бесцеремонно вытащили, и держали потом в заключении до июля 1486 года, когда был издан специальный закон о том, что лица, обвиняемые в государственной измене, права на церковное убежище не имеют. Воистину, наблюдая за действиями Генри VII довольно часто хочется съязвить: «а что, так можно было?!». Так или иначе, хотя Стаффорд был изъят из убежища до того, как закон вступил в силу, его всё равно казнили по нему без проволочек.

В Йорке, не смотря на старания Нортумберленда обеспечить мир во время визита короля, Генри VII пытались убить на день св. Георгия. Впрочем, именно благодаря этим стараниям, покушение не удалось. Из Йорка же попытался бежать, прямо через стену, граф Линкольн. Но драгоценного для нового режима де ла Поля стерегли слишком хорошо, и побег не удался. Тогда не удался. Но удался в конечном итоге, причем аж в начале 1487 года, и через Брабант. Но я не знаю деталей. Чего ему не сиделось спокойно при дворе Генри VII? Мало ли… Трудно назвать «спокойным» положение практически пленника, каждое движение которого сторожат. Опять же, Джон де ла Поль, с высоты своей родословной, не мог не считать нового короля чем-то вроде беспородной дворняги. Сейчас это может вызвать усмешку, но в пятнадцатом веке за права своей крови люди были зачастую готовы умирать, и всегда готовы убивать. Вряд ли он считал брак Элизабет Йоркской слиянием двух роз, хотя очень многие йоркисты так думали — или им просто было удобно так думать, чтобы спокойно жить при новом режиме. Но для де ла Поля ситуация выглядела так, словно белую розу привили на куст красной (да, я знаю, что термины придумал Вальтер Скотт, но он хорошо придумал). Проще говоря, с его точки зрения ситуация могла выглядеть так, что только они, де ла Поли, да сын герцога Кларенса представляли белую дом Йорков в чистом виде.

В общем и целом, Генри VII, оценив увиденное и услышанное, был вполне готов понять и принять, что покончить с йоркистами на севере только политикой постепенной их адаптации в новые условия просто не получится. Сама по себе, политика оказалась вполне удачной с большинством, но она мало поколебала тех, кто сам привык делать политику, а не следовать ей. Не нужно было быть гением, чтобы понять — грядет вооруженное столкновение при помощи ещё одной белой розы из цветника Йорков — Маргарет Бургундской, которая даже не скрывала, что собирается обеспечить новому королю Англии постоянно высокий уровень адреналина в правлении.

И тут мне снова придется перейти из области фактов, в область умозаключений. Причем, даже если мне эти умозаключения кажутся логичными, они не обязательно справедливы. Как говаривал профессор Джон Эшдаун-Хилл, было бы «большим высокомерием» утверждать обратное. Потому что даже современникам событий всё совершенно не было ясно. Даже самому заинтересованному современнику, Генри VII. Мы постоянно говорим, как важна была для нового короля со слабым правом на трон ясность с «принцами из башни» — сыновьями Эдварда IV. При этом, зачастую совершенно забывая, что сын Джорджа Плантагенета, брата королей Эдварда и Ричарда, шёл в правах наследования перед обоими королями и их потомством.

Потому что Джордж унаследовал право на престол от ланкастерианцев в обход Эдварда IV. Изначально это право было за Джорджем признано Маргарет Анжуйской, королевой в изгнании, которая, строго говоря, не имела права назначать преемника престола. Но затем, во времена реставрации Генри VI, это право было подтверждено королём и собранным 23-м парламентом этого короля, заседавшим с 15 октября по 26 ноября 1470 года. Естественно, для ланкастерианцев документы этого парламента остались последними, имеющими (для них) юридическую силу. Никакие решения йоркистского правительства Эдварда IV легитимными для них не были, ведь они исходили от узурпатора. А Генри VII позиционировал себя наследником именно линии Ланкастеров.

Вот Эдвард IV опасность осознавал очень даже хорошо, решив раз и навсегда покончить и с Джорджем, и с его линией. Дети государственного изменника, лишенного прав и имущества, не наследуют. Потому что его всерьез напугало, что герцог Кларенс в 1477 году пытался вывезти своего сына и наследника, Эдварда, из страны — так читается в обвинении. Пытался или вывез? Не известно. Известно только то, что Джордж, совершенно уверенный в том, что его жену и младшего сына, Ричарда, отравили по приказу королевы или короля, откладывает наказание непосредственно виновных, и срывается в Ирландию, управителем которой он является. И есть стоящие отдельно два свидетельства, что Джордж просил доставить ему мальчика одного с сыном возраста. Чего, по словам свидетельствовавших, они не сделали, но сами понимаете, что никто не стал бы добровольно пристёгивать себя к делу о государственной измене. В 1477 году сыну Джорджа было чуть больше двух лет. Племянника король Эдвард немедленно прибрал к рукам, но был ли это тот мальчик, которого он видел на крестинах? Это абсолютно никто не мог сказать с уверенностью.

Официальная версия говорит о том, что опеку над сыном Джорджа, 17-м графом Уорвиком, отдали маркизу Дорсету (Томасу Грею, сыну королевы от первого брака). Затем опека перешла, соответственно, к Ричарду III, после него — к Маргарет Бьюфорт, а потом молодой человек был изолирован в Тауэр и, в конце концов, казнён в ноябре 1499 года. Тело его было захоронено в Бишемском приорате. Оплатил похороны Генри VII, не пожалев 12 фунтов 18 шиллингов и 2 пенни — денег, на которые зажиточный горожанин мог построить пару немаленьких домов.

Теперь переходим от официальной версии к логической. В неё всё главное завязано на том, как граф Линкольн (Джон де ла Поль, племянник Ричарда III по сестре Элизабет) отреагировал на человека, которого в официальной истории зовут Ламбертом Симнеллом. А именно — встал на его сторону. Как будет дальше видно, в этой головоломной истории даже не с одним, а с несколькими двойниками, которую начал в 1477 году герцог Кларенс и продолжил, после него, Ричард III, после чего настала очередь и самого Генри VII, есть несколько моментов истины. Во-первых — то, что с 1484 года Эдвард граф Уорвик постоянно находится рядом с королем Ричардом, где бы тот ни появился. И поправите меня, если я ошибаюсь: посторонний человек может не отличить одного 2-х и даже 5-летнего ребенка от другого, но видя, достаточно часто, 10-летнего, узнает его и в 12-летнем возрасте. Особенно если тот унаследовал внешность отца.

Количество придворных, принявших участие в восстании Симнелла, говорит о том, что у них не было сомнения в личности мальчика — ведь им было, что терять. Во-вторых — то, что, после поражения, «Ламберт Симнелл» был не просто оставлен в живых, но и постоянно находился при дворе Генри VII, а «Эдвард Уорвик» — в Тауэре. Это была, несомненно, личная страховка Генри VII против нового появления на горизонте настоящего/следующего Эдварда Уорвика. Как будет далее видно, попытка была шита белыми нитками, и даже без попытки спрятать шов. Зачем, если вот они, формально, два разных человека, а закон Тюдоров оперировал именно формальностями, как абсурдно они ни выглядели бы на практике. И третий момент — то, что сестра Эдварда Уорвика, Маргарет Плантагенет, была спешно выдана за надёжного человека — за сводного кузена короля с материнской стороны, Ричарда Поля, после чего оба были убраны с глаз долой при первой возможности. Причем, создается впечатление, что после смерти Ричарда Поля его величество был бы совсем не против, если бы Маргарет с детьми (как нарочно, она стала матерью четырех сыновей!) просто сгинула бы с голода.

Король всё ещё милует

Бежавших к Маргарет Бургундской Ловелла и Линкольна вовсе не смутила неудача лета 1486 года. В конце концов, если англичане были не настроены жертвовать своим благополучием ради династии Йорков, всегда была возможность нанять наемников — было бы из чего им платить. Герцогиня снабдила Линкольна средствами, достаточными для того, чтобы нанять 2 000 немецких наемников, поставив во главе этого контингента швейцарского капитана Мартина Шварца, воевавшего ещё при Карле Смелом. Местом сбора всех, кто хотел попытаться свергнуть Генри VII, был Дублин, куда Шварц и прибыл 5 мая 1487 года. Через пару недель, малолетний претендент на корону Англии был коронован в Дублине как Эдвард VI.

События коронации «Ламберта Симнелла» профессор Эшдаун-Хилл очень подробно описал в книге “The Dublin King: The True Story of Edward Earl of Warwick”. Профессор просмотрел хроники 1487-1490-х годов на предмет того, как именовали этого претендента на трон. Его поразил отчётливый привкус неестественности в имени Ламберт Симнелл.

Ну что — Кентерберийская хроника не называет имя претендента вообще. Геральд, который ездил в Ирландию с целью разоблачить парня (но пришёл к выводу, что тот является сыном Джорджа Кларенса), называет его в отчёте почему-то Джоном. В архивах города Йорка и в письме графа Килдейра претендент именуется «король Эдвард VI» и «король Эдвард», а в хрониках де Бута его называют «герцог Уорвик/герцог Кларенс, сын герцога Кларенса». Ламбертом Симнелом претендента именует только акт парламента 1487 года, объявляющий графа Линкольна государственным изменником. Акт парламента — единственный документ, называющий этого человека Ламбертом Симнеллом, сыном Томаса Симнелла из Оксфорда, и, соответственно, лже-графом Уорвиком. В какой-то момент циркулировали слухи, что коронованный в Дублине молодой человек утверждал, что он — один из сыновей короля Эдварда IV, но это именно слух. Сохранился документ, под которым стоит подпись дублинского короля, “Edward VI”. Объявленному (но не коронованному) королю Эдварду V менять свою нумерацию смысла не было, а Ричард Шрюсбери, герцог Йоркский, позднее заявил свои права именно от своего имени, как Ричард Английский (этот персонаж фигурирует в хрониках Тюдоров как Перкин Варбек).

Наверное, имеет смысл привести объяснение Томаса Пенна, почему вокруг хрупкого мальчика 12 лет от роду закрутились такие серьезные смерчи, тогда как главной причиной, по которой сын Эдварда IV не был коронован, стал именно его возраст. По мнению Пенна, дело было в магии титула «граф Уорвик». Это было именно то имя, за которым люди пошли бы, и они пошли. Я не вполне с этим объяснением согласна. В конце концов, именно в Англии под знамена малолетнего графа массово не кинулись. Гигантскую поддержку он получил в Ирландии, где когда-то Ричард Йорк, а после него — его сын Джордж, герцог Кларенс, были лейтенантами (вице-королями) английской короны. Если говорить о магии имени, то этим именем явно был дом Йорков!

В Ирландии, к наемникам Шварца присоединились ирландцы-добровольцы в количестве 4500 человек (причем, в их рядах были не только англо-ирландцы, но и так называемые «старые ирландцы») — храбрые, но очень плохо вооруженные, и с несколько устаревшими понятиями о том, как надо сражаться, если на дворе уже 1487 год. Предводителем их был Томас Фиц-Джеральд. Похоже, такими же устаревшими были и понятия капитана Шварца, хотя, возможно, у него были свои причины сделать именно такое неудачное построение доверенных ему сил, которое он сделал. Два года назад, когда граф Ричмонд высадился в Англии с жутким сбродом, который был собран буквально с миру по нитке, при нём все-таки были одаренный офицер Филибер де Шанде и талантливый командующий граф Оксфорд. Именно благодаря их разумным действиям удалось и победить авангард Говарда, и сохранить жизнь самому графу Ричмонду. Мартин Шварц же решил собрать всех, кто был у него под рукой, в кучу. А талантов Ловелла и Линкольна не хватило на то, чтобы понять, что такое построение гарантирует быстрое и эффективное истребление врага (то есть, их) королевскими лучниками, и воспрепятствовать этому плану.

Не то чтобы у них вообще был шанс дать настоящее сражение — их войско было вдвое меньше королевского, и за десять дней, прошедших со дня высадки до дня битвы, стало понятно, что йоркисты севера к ним все-таки не присоединятся в том количестве, которое можно бы было назвать массовым. Да и командовал королевскими войсками не кто иной, как граф Оксфорд. В общем, сражение при Стоке закончилось раньше, чем толком началось — на поле боя остались трупы четырех тысяч ирландцев и графа Линкольна. Ловелл же снова исчез с поля боя, и никто его больше никогда не видел — под этим именем, во всяком случае, хотя известно, что король Шотландии выпускал для него именную гарантию неприкосновенности. Если оставить легенду о мумии из тайного подземелья в Минстер Ловелл легендой, остается сделать вывод, что виконт решил начисто потеряться с радаров истории, и ему это отлично удалось.

«Дублинский король» был схвачен, привезён к королю, и как бы признался, что никакой он не граф Уорвик, а просто Ламберт Симнелл, после чего был определён на кухню в качестве подсобного работника. «Эдварду VI» было тогда 12 лет, что довольно важно. Те, кто видел его в Дублине, утверждали, что «Дублинскому королю» было 10 лет. То есть, парнишка был мелким и хрупким. А вот парня, попавшего через пару месяцев на королевские кухни, современники определяли как пятнадцатилетнего. Полидор Виргил, основывая мнение на описаниях внешности пленника, и вовсе утверждал, что графу Уорвику было 15 лет уже в 1485 году! То есть, вертел на кухне ворочал довольно статный и плечистый юноша. Вопрос: кто попал на королевские кухни в 1487 году? Кто угодно, но не тот, кого в том же году короновали в Дублине и несли на плечах, чтобы публика могла разглядеть мальчика-короля.

Кстати, Генри VII и сам, похоже, не понимал, кто есть кто. На всякий случай, он в 1489 году пригласил тех англо-ирландских лордов, которые присутствовали на коронации «Дублинского короля», и подавал этой компании напитки именно Ламберт Симнелл. Которого никто из присутствующих не узнал от слова вообще. Кроме одного лорда, сделавшего позже об этой попытке опознания официальную запись. Увы, из всех присутствующих этот лорд Хаут был единственным, кто НЕ присутствовал на вышеупомянутой коронации, и «Эдварда VI» никогда не встречал. Зато вскоре после «опознания» он получил от Генри VII подарок в 300 фунтов.

Поэтому король, пожалуй, был вполне искренен в своей печали по поводу смерти графа Линкольна — единственного, кто мог бы внести хоть какую-то ясность относительно того, кто же сидит в Тауэре. Судя по тому, что юный узник был прост умом и усиленная демонстрация его персоны никого никогда не убеждала, Эдвардом Уорвиком, находившимся постоянно рядом с королем Ричардом и произведенным им в рыцари, бедняга быть не мог. Тем не менее, пленнику, попавшему в руки Генри VII после Стока, вся эта череда загадок спасла жизнь — король решил держать его при себе, живым и здоровым, как доказательство того, что сын Джорджа Кларенса не живет где-то на свободе, а сидит в Тауэре. В лучшем случае, это спасло жизнь и настоящему Эдварду Плантагенету, который, если всё предыдущее верно, тоже успешно потерялся туда, где его не знали. Учитывая возраст мальчика, я бы не удивилась, если бы Ловелл и Эдвард Плантагенет, настоящий сын герцога Кларенса, спрятались вместе, но где — кто знает?

К слову, судьба сына герцога Кларенса — не единственная загадка в этой истории. Граф Линкольн был женат, и у него был сын, о судьбе которого тоже ничего не известно. Есть предположение, что Ричард де ла Поль, которого так поддерживали французы, был не братом, а сыном графа Линкольна. Братом его заявили, чтобы спасти от последствий противостояния Линкольна и короля. Конечно, это предполагает, что Маргарет Фиц-Алан, дочь графа Арундела, была его первым ребенком, родившимся где-то в ноябре 1466 года. Снова всё из области предположений, к сожалению. Вот здесь об этой загадке больше: [113].

Кое-что о характере Генри VII говорит то, как он повел себя после битвы при Стоке. В этой истории были замешаны многие из тех, кто получил от него пардон после Босуорта. Скропы, к примеру. На этот раз, король тоже не был настроен карать, но он уже не предлагал свое прощение даром. За свои жизни им пришлось заплатить бонды на 3000 фунтов. Но гораздо важнее для нового режима стало то, что многие лорды севера, чьи имена ассоциировали с домом Йорков, к восстанию не примкнули. Лорд Дакр был несомненным рикардианцем, но после смерти короля Ричарда встал под знамена новой династии, и там остался. Также лояльным новому хозяину остался и Нортумберленд (хотя, в случае дома Перси наивно говорить о том, что они в принципе рассматривали королей Англии своими хозяевами). Нортумберленду его линия, впрочем, всё равно аукнулась с неожиданной для него стороны — 28 апреля 1489 года его убили в Южном Килвингтоне, причем явно заманив в засаду, и при этом вооруженное сопровождение графа и пальцем не шевельнуло, чтобы его защитить. Как написал поэт Джон Скелтон, “Barons, knights, squires, one and all… Turned their backs and let their master fall”[114]. Даже рапорт графа Оксфорда о происшедшем был настолько сдержанным, что виноватым в своей смерти как бы оказался сам Нортумберленд, сдуру влезший в разборки пьяной компании.

А вот с Томасом, сыном Джона Говарда и графом Суррея, вышло совсем интересно. Как мы помним, после Босуорта от был отправлен в Тауэр, где его держали до самого 1489 года. Но в этом факте есть интересные детали. Например, то, что за его содержание в Тауэре платила королевская казна, и платила отлично — по 2 фунта (!) в неделю. То есть по £1 382 в неделю в наше время. А в то время, это был заработок квалифицированного рабочего за 3 месяца, и сумма равная стоимости лошади. На эти деньги сэр Томас жил вполне комфортно, вместе с тремя слугами, которых ему позволили держать в тюремных апартаментах. Более того, хотя первый парламент Генри VII объявил Томаса Говарда практически вне закона, лишив его всех титулов, отличий и имущества, покровительство лично графа Оксфорда помешало лорду Фиц-Уолтеру (Джону Рэтклиффу) наложить лапу на имущество жены Томаса Говарда, Элизабет Тилни, практически сразу после Босуорта, хотя он очень старался. Позднее, на заседании парламента, имущество, принадлежащее леди Элизабет Тилне, было официально исключено из постановления о конфискации имущества её мужа.

Видимо, по совету де Вера леди Элизабет отправила детей в безопасное место, а сама приехала в Лондон, и поселилась неподалеку от Тауэра. Всё-таки, в конце пятнадцатого века леди уже плоховато представляли себя с мечом в руке на стенах родного замка или на меже родного поместья. Почему Джон де Вер покровительствовал Томасу Говарду и его семье до такой степени? Потому что он был кузеном Джона Говарда, отца Томаса — мать де Вера была из Говардов. Ну и не без того, что Томас Говард прямо сказал Генри VII, почему он сражался за короля Ричарда: “Sir, he was my crowned king. Let the authority of Parliament set the crown on that stock, and I will fight for it. As I fought then for him, I will fight for you, when you are established by that same authority”[115]. Это было обещание, которое Томас Говард выполнил абсолютно.

Так вот, когда де Вер и Джаспер, дядюшка короля, отбыли сражаться за корону Генри VII, комендантом Тауэра был оставлен молодой сэр Джон Дигби из Лестершира. По какой-то причине, он или напрямую предложил Томасу Говарду бежать из Тауэра, или просто сказал ему, что «дверь будет открыта». Я не нашла деталей, объясняющих поступок сэра Дигби, кроме того, что его семья была тесно связана с Норфолком. Знаю только, что король был в курсе, что Томасу Говарду предлагали бежать, но он отказался. Знаю также, что Дигби в 1491 году был шерифом Рутленда, и сделал успешную карьеру при Генри VIII, то есть серьезного наказания он не понес. Было ли его предложение Говарду провокацией, или оно было представлено провокацией королю, чтобы спасти излишне эмпатичного молодого человека? Кто знает. Ясно лишь то, что в начале своего царствования Генри VII смотрел на происходящее вокруг него очень внимательно, но без истеричной паранойи.

Возможно, у него были хорошие советники. В частности, на сцене английской политики снова появился епископ Мортон, чьим проектом и был этот новый, свободный от кровавых вендетт прошлого режим. В октябре 1486 года Мортон занял пост архиепископа Кентербери, а в 1487 году стал Лордом Канцлером королевства.

Период между Симнеллом и Варбеком

1

На самом деле, царствование Генри VII складывалось лучше, чем можно подумать, глядя на происходящее с точки зрения йоркистов вообще и рикардианцев в частности. В сухом остатке после попытки тех, кто стоял за малолетним Эдвардом Уорвиком, перехватить у «понаехавшего» короля власть, остался тот несомненный факт, что английское дворянство действительно с облегчением ухватилось за возможность не воевать. То есть, в свое время епископ Мортон оказался в своих расчетах совершенно прав — англичанам оказалось гораздо легче объединиться под эгидой нейтрального короля, не принадлежавшего толком ни к одной фракции, чем безоговорочно выбрать сторону Ланкастеров или Йорков. Так что относительно восстания критической силы внутри страны король мог не волноваться.

Что немаловажно, молодая жена обеспечила его в сентябре 1486 года наследником, которого, в честь объединения Англии, назвали Артуром. И, памятуя фертильность её матушки и бабушки, можно было не сомневаться, что единственным ребенком принц Артур не останется. Коронацию супруги Генри VII приурочил, как и свою в 1485 году, к заседанию парламента. Парламент, на котором собралась большая часть сэров и пэров королевства, состоялся 9 ноября 1487 года, а Элизабет Йоркскую короновали 25 ноября.

Хотя очень часто эта слишком уж отложенная коронация приводится как пример скверного отношения короля к своей молодой, причина затяжки была прозаичной и прагматичной.

После свадьбы, Генри VII короновать супругу просто не мог — официальная папская булла прибыла только в марте 1486 года. К тому времени, король уже вовсю готовился к поездке на север, которая была намного важнее коронации Элизабет. Потом королева была в слишком интересном положении, в котором, по новому протоколу, ей было как бы уже и нездорово быть среди толпы, потом она рожала. После этого, нужно было разобраться с ситуацией, приведшей к высадке «Ламберта Симнелла». Для нового режима, было важно оценить, насколько английские йоркисты уцепятся за возможность вернуть власть дому Йорков. После этого, как ни странно, был подробный разбор того, почему определенные люди примкнули к Ловеллу и Линкольну. В частности, король пришёл к выводу, что объявленный им в октябре 1485 года пардон был слишком плохо подкреплен обязательствами, причем с обеих сторон. С одной стороны, помилованные не дали никаких гарантий своего примерного поведения в будущем. С другой стороны, королевская власть слишком медленно и со скрипом возвращала помилованным то, что они считали своим.

Теперь, перед вторым парламентом, Генри VII был уверен в двух вещах. Во-первых, интеграция йоркистов в новую систему была правильной политикой, и должна была продолжаться. Собственно, показательная терпимость к Скропам была важной деталью этой политики, тем более, что Джон Скроп из Болтона был женат на сводной сестре леди Маргарет Бьюфорт. Элизабет Сен-Джон, к слову, тоже была йоркисткой, но они были всё-таки семьей. Проявляя строгую, подкрепленную штрафом, снисходительность к Скропам, король демонстрировал, что достаточно уверенно чувствует себя, чтобы наказать, но простить взбунтовавшихся членов семейства. Действительно, больше лорд Скроп не взбрыкивал. Во-вторых, при наличии наследника, коронация Элизабет Йоркской полностью выбивала легальную почву из-под возможных будущих претензий со стороны потомков Джорджа Кларенса. Ирландию же Генри VII до поры до времени решил оставить в покое, полагая, что со своими хитрыми и не склонными к верности англо-ирландскими лордами она все-таки будет более спокойной, чем без них.

В общем и целом, король уже тогда пришёл к выводу, что связывание английской аристократии системой бондов будет намного разумнее, чем строгие кары — в большинстве случаев, но не во всех. Второй парламент внес ясность в понятие церковного убежища. Оно всё ещё продолжало существовать и кое-как работать, хотя во времена Войн Роз многократно нарушалось всеми вовлеченными сторонами. Поэтому было вынесено решение хотя бы относительно государственных преступников — их законодательно лишили права этого убежища совершенно официально.

Был выпущен статут (законодательный акт) против похищений наследниц и вдов. Эта проблема отнюдь не была новой, подобные статуты выпускали все короли с незапамятных времен, и с незапамятных же времен они нарушались при каждой возможности. Причем, если у семейств пэров были возможности от этой напасти защититься, то в далеких от центров власти и закона углах королевства единственным законом было право силы. Поэтому, парламент учредил так называемую Звёздную Палату[116], задачей которой стало обеспечение законности через систему местных комитетов. В их компетенцию входили расследования манипулирований законом, коррупции местных властей, уголовных и гражданских преступлений, а также неподчинение королевской власти. Одновременно, придворные должности перестали быть синекурой для дворян — их обязали бдить за законопослушностью придворной обслуги ниже благородного ранга.

Тем не менее, основной проблемой режима стала вероятность вмешательства в английские дела извне. То, что Маргарет Бургундская будет использовать малейшую возможность, чтобы нагадить «дважды бастарду», было понятно. Но угроза со стороны Франции была более весомой угрозой. Сразу после Стока, французская дипломатическая делегация выцепила Генри VII прямо в Лестере (да, они наблюдали, кто победит). Франция хотела, чтобы король, в знак благодарности за когда-то со скрипом данную помощь не слишком-то высокого качества, помог теперь с аннексией Бретани. Естественно, Генри VII эта идея совершенно не показалась привлекательной. Старый герцог был, конечно, много лет его тюремщиком, но так же много лет защищал и от посягательств Йорков, и от посягательств Франции. Да и не в интересах Англии было помогать Франции стать сильнее. Так что парламент решил вопрос с налогом на оборону страны, и, памятуя о тенденции Франции решать проблемы с Англией при помощи шотландцев, усилил не только гарнизон Кале, но и гарнизон Бервика.

Так что на этом этапе Генри VII решил поддержать Бретань, и даже отправил туда в феврале 1488 года немножко пехоты и немножко морфлота, но, по видимому, сэкономил, и французы расколошматили бретонцев по всем статьям. После чего, его величество, скорбно склонив коронованную голову, заключил с французами мир. Мир с французами заключил и герцог Бретани, пообещав, что не выдаст свою дочь замуж без ведома французского короля. И после этого, как ни странно, не умер от тяжелой, продолжительной болезни, а погиб, упав с лошади на охоте. Его коронованные собратья, короли Англии и Франции, восприняли смерть герцога Бретани с умеренным энтузиазмом. Генри VII потому, что смерть герцога Франциска обнулила его долг благодарности этому человеку, а Шарль VIII потому, что подписанный им с герцогом договор практически делал его законным наследником Бретани.

Но всё, конечно, не пошло легко и просто. Для Франции, во всяком случае. Генри VII решил воспользоваться подходящей ситуацией, и организовать политический альянс в поддержку независимости Бретани. Не потому, что возлагал реальную надежду на то, что другие неприятели Франции, Максимилиан Австрийский и Фердинанд Арагонский, действительно вложатся в дела герцогства с малолетней наследницей титула, а потому, что это позволило ему выступить на арену европейской политики в тоге защитника 11-летней принцессы Анны — такой титул признали за ним истинные правители герцогства. Защита английского короля обошлась бретонцем не так чтобы дешево — они обязались оплатить 6 000 солдат, которых Англия обещала отправить в Бретань в апреле 1489 года.

А в марте Англия подписала союзнический договор с Кастилией и Арагоном, который заключил предложенный в прошлом году династический брак между детьми Фердинанда и Генри VII. Что означало не больше и не меньше, чем вступление нового английского короля в клуб европейских монархов. Это было намного важнее тех возможных затрат, которых потребовало бы противостояние Франции в вопросе с Бретанью, хотя на тот момент Генри VII и не предполагал, насколько дорого ему обойдется союз с Фердинандом, самым хитрым политиком того времени. Впрочем, английский король учился быстро, и допущенных ошибок не повторял.

2

Большую часть 1491 года Генри VII, на глазах всей Европы, рыцарски помогал Анне, совсем юной герцогине Бретонской, воевать с Францией. Он даже заявлял, что был готов к полномасштабной войне, утверждая, что, пытаясь покорить Бретань, король Франции угрожает Англии, и в какой-то степени так оно и было. Ну, если и не Англии самой по себе, то английским интересам. Со своей стороны, Шарль VIII Французский, твёрдо намеренный решить бретонский вопрос раз и навсегда, и, желательно, без полномасштабной войны с Англией, решил переключить внимание внезапно воспылавшего боевым духом английского короля на дела более для него насущные. И поэтому, в июне или июле 1491 года он послал к шотландскому королю два корабля. Целью представительства сеньора Конкрессо было убедить короля Джеймса отправить посольство во Францию, дабы обсудить «некоторые важнейшие вещи».

Разумеется, Генри VII известие о дипломатической миссии французов в Шотландии взволновало более чем, потому что английское северное приграничье, вопреки его собственным прогнозам, с 1489 года становилось всё более и более враждебным к политике Лондона. Не смотря на то, что повышение налогов на оборону было одобрено вторым парламентом короля в ноябре 1487 года, на севере, избалованном умным управлением графа Уорвика-Кингмейкера, а после него — Ричарда Глостерского, это повышение налогов, проведенное и в их интересах тоже, было воспринято местью нового режима оплоту доброго короля Ричарда. К несчастью, эти сантименты пришлись на период экономического спада. Что ещё хуже, из-за вышеописанных событий с «Ламбертом Симнеллом» и последующим за ним разбором полетов, со сбором налогов за 1487 год безнадёжно запоздали. А теперь пора было собирать уже следующий налог вместе с несобранным предыдущим.

Не самым умным решением Генри VII оказалось и назначение людей, близких в свое время к Ричарду III, сборщиками этих налогов. Логически, решение выглядело безупречным: никого люди не ненавидят так, как тех, кто залазит к ним в карман, выгребая оттуда налоги. Соответственно, популярность таких сомнительных для нового режима фигур как граф Нортумберленд и бывший декан из Миддлхема Уильям Биверли, неизбежно должна была померкнуть. Со своей стороны, главной их опорой, в атмосфере враждебности, неизбежно становился король. Тем не менее, политика политикой, а налоги должны собирать те люди, которые умеют это делать, и, главное, имеют соответствующую репутацию и умение договориться. Когда налоги собираются с медвежьей грацией, начинаются беспорядки, что и случилось в апреле 1489 года в Кливленде.

Йомен Джон Чемберс поднял группу людей, протестующих то ли против налогов в целом, то ли против того, что их собирали на севере ради войны с Францией на юге (как северяне это видели), и повел их в Йорк, дабы поднять в городе максимально много шума вокруг своего дела. Король, который категорически не хотел, чтобы глас народа раздался в Йорке, велел Нортумберленду, ремонтирующему Скарборо Кастл, марширующих перехватить и отправить по домам, добром или худом. Финал этой истории известен: Нортумберленда просто-напросто убили, сведя с ним, по-видимому, счеты за поведение во время битвы при Босуорте, и никто из сопровождающих графа ради него и пальцем не шевельнул. Конечно, с одинаковым успехом можно утверждать и то, что убили графа просто в процессе бунта против новой налоговой политики, а показательное безразличие людей Нортумберленда к его жизни говорило просто о том, что тот был плохим господином. В данный момент, обе версии имеют своих сторонников.

В Йорке же, олдермен Томас Рангвош, открыл 15 мая ворота города, и впустил изрядно разросшуюся делегацию из Кливленда в город. Надо сказать, что масштаб йоркширского инцидента мог бы быть больше, если бы убивших графа Нортумберленда не потрепал Томас Говард, граф Суррей, выпущенный, наконец, из Тауэра. Собственно, ему в процессе удалось даже разогнать часть кливлендцев, а Чемберса, их предводителя, повесить. Но знамя восстания подхватил сэр Джон Эгремонт, незаконнорожденный внук 2-го графа Нортумберленда — эти две ветви рода Перси находились в контрах довольно давно. Судя по всему, все полагали, что поскольку внимание Генри VII занято Бретанью и Францией, для севера сил у него не найдется — и ошиблись, причем ошиблись по-крупному.

Как только Эгремонт это понял, он бросил всё и бежал в Бургундию. На восставших обрушились, кроме Стэнли, де Вера и Говарда, ещё с десяток пэров со своими войсками. В общем и целом, бунтующих было не так мало — около 5 000 человек. Но когда они шарахнулись от королевских сил к Ричмонду, армия стала таять, и, в результате, оставшихся 1500 человек король помиловал и распустил по домам. А лордом-лейтенантом севера стал Томас Говард, основавшийся в Шериф Хаттоне, и продолживший работу северного совета там, где её оставил Ричард III. После этого север пока что сосуществовал с новым королем без эксцессов, хотя и без любви.

Естественно, если бы в это неприязненное равновесие сунулась направляемая Францией Шотландия, ситуация снова легко смогла бы качнуться к противостоянию, в Лондоне на этот счет не питали ни малейших иллюзий. Шён Каннингем, один из биографов Генри VII, даже пишет, что весной 1491 года Скряга планировал похищение шотландского короля Джеймса IV и его брата, герцога Росса, во время парламентской сессии. От плана, впрочем, вскоре отказались, и Генри VII предпочёл оказать помощь Арчибальду Дугласу, графу Ангусу, чтобы тот занял короля Джеймса его домашними делами. Это было сделано с некоторым успехом, хотя конечного результата (невмешательства Шотландии в историю с Ричардом Английским) Генри VII не добился. Даже осадить Францию, чтобы та прекратила вмешиваться в английскую политику, он не мог.

Так вышло, что 1491 год в европейской политике был более чем бурным. Анна Бретонская, собственно, формально была защищена — она была на тот момент не только герцогиней Бретонской, но и супругой императора Священной Римской Империи — того самого Максимилиана, который был мужем падчерицы герцогини Бургундской. Брак был заключён по прокси, по доверенности, 19 декабря 1490 года. Но император сидел в Венгрии, где у него образовались срочные дела. Таким образом, брак остался неконсуммированным, что впоследствии и послужило причиной для его аннуляции, а в данный момент сводило на нет все политические выгоды от этого союза.

Второй противник Франции, Фердинанд Арагонский, в 1491 году был со своей Изабеллой сильно заняты изгнанием мусульман из Гренады. В довершение ко всему, Генри VII не мог отправиться воевать с Францией, пока этот поход не был утверждён парламентом. Парламент собрался в октябре 1491 года, и был весьма воинственным, но дома короля держали и коммуникационные задачи переброски большого контингента войск со всей амуницией на континент, и… брожения в Ирландии, куда так кстати причалил загадочный молодой человек в роскошных одеждах, Ричард Английский.

Так что Анна Бретонская осталась один на один со всей французской армией, плотно и безнадёжно осаждённая в Ренне. Конечно, в Бретани было довольно большое число английских лучников изначально, об этом-то все заинтересованные стороны озаботились давно, но такую войну не могли выиграть и они.

В результате, герцогиня Анна была вынуждена принять единственное решение, не предполагавшее изнуряющей войны за герцогство — она согласилась стать женой и королевой Шарля VIII. И, почти ровно через год после свадьбы с Максимилианом, 6 декабря 1491 года, Анна Бретонская стала женой французского короля. Её короновали в Сен-Дени, на неделю раньше, чем из Рима пришло папское «добро» на брак в принципе. Король Франции точно знал, что купить можно даже Святейший Престол.

Собственно, для Анны всё могло обернуться и хуже. Или лучше — кто знает. Оба её мужа перестарками не были, и короны обоих сверкали ярко. В конце концов, Максимилиана она выбрала, просто пытаясь повторить ход Мэри Бургундской, так что вряд ли она была по-настоящему привязана к несостоявшемуся мужу. Но и к состоявшемуся она привязанности не испытывала: брачный договор с королем Шарлем включал пункт, обязывающий Анну перейти в качестве жены к следующему королю Франции, если от брака с Шарлем у них не останется выжившего потомства в случае преждевременной смерти короля. То есть, Анна Бретонская чувствовала себя в семейной жизни эдаким переходящим призом, который в любой момент могут переложить из одной супружеской постели в другую. Так и случилось. Необычная судьба этой девушки сделала её дважды королевой Франции, но значение для неё имела только Бретань.

Больше всего в этой истории пострадала гордость императора Максимилиана, у которого нагло увели жену. Что самое унизительное, жену увёл жених его дочери Маргарет. Но сама Маргарет, наверное, впоследствии часто благословляла тот день, когда её жених обвенчался с другой. Во-первых, самой ей было тогда всего 11 лет, а во-вторых, будущее приготовило ей карьеру самостоятельного губернатора Нидерландов от имени племянника, и огромное влияние на политику всей Европы.

Перкин Варбек [117]

1

Император Максимилиан называл его «мальчиком» (ains Jungen knaben), Генри VII — «ребёнком» (the Child), Эдвард Халл и лорд Бэкон — «куклой» (a doll), Фабиан — «несчастным пострелёнком/бесёнком» (unhappy Imp), а официальный воспеватель царствования первого Тюдора, слепой Бернар Анрэ — «бабочкой» (papilione). Тем не менее, все эти описания мало подходят к женатому молодому человеку за 20, трижды вторгавшемуся в пределы Англии и действительно чуть было не скинувшему Генри VII с захваченного им трона, и говорят не столько о предмете описания, сколько о целях, с которыми описание было сделано.

Все признавали, что он был красив, даже очень красив, и обладал всеми манерами принца своего времени. Впрочем, один недостаток в этом сияющем облике всё-таки был замечен послом Генри VII — левый глаз был более тусклым, чем правый. На портрете заметно, что левый глаз отличается от правого, и заметна даже чёрточка, которая может быть шрамом. И дело не в недостатке мастерства художника, если верить ремарке посла. Даже с учётом того, что этот портрет — всего лишь копия с оригинала, хотя и старательно выполненная геральдом Жаком ле Боком в 1560-м году, даже с разметкой цветов на оригинальной картине.

Но проблема не в глазе, разумеется, хотя вокруг этой особенности можно было написать целый трактат при желании. Проблема в том, что никто до сих пор не знает, как подходяще именовать человека, изображённого на портрете — Плантагенет, или Ричард Английский, или Перкин Варбек? И в том, что портрет и без всяких доказательств свидетельствует о поразительном сходстве модели с тем, кто был, по его утверждению, его отцом — с королём Англии Эдвардом IV.

По официальной версии Тюдоров, им самим подписанной, он не был принцем. По этой версии, его отцом был таможенный сборщик Джон Осбек (или Пирс Осбек), и вырос он в Турне, на границе Франции и Бургундии, откуда тётушка отправила его изучать фламандский, когда он был совсем маленьким. Но вскоре началась война между эрцгерцогом Австрии Максимилианом и регентом Нидерландов, и мальчик вернулся домой. Ему не было и 10 лет, когда он отправился в Антверп с местным торговцем Барло, но по прибытии чем-то тяжело заболел. Месяцев через 7, он поступил на службу к Джону Стрю, (английскому?) торговцу, и от него — к супруге Эдварда Брамптона, в качестве пажа. Так он попал в Португалию. Через год, Португалия ему надоела, и он перешёл на службу к какому-то бретонскому купцу, с которым отправился в Ирландию. И вот там йоркистские мятежники наняли его, чтобы он изображал Ричарда Шрюсбери, герцога Йоркского.

Сам сэр Эдвард Брамптон рассказал историю молодого человека по-другому. Его спрашивали — в 1496 году, спрашивали испанские дознаватели. Сэр Брамптон тогда сказал, что мальчик, поступивший на службу к его жене, был сыном сигнальщика Бернала Юберка, отданным в ученики органисту, от которого через несколько лет сбежал. Брамптон рассказывал, что «парнишка» был ассистентом лавочника, торговавшего иглами и кошельками, когда они встретились. Лавка была напротив дома, в котором сэр Брамптон с женой тогда обитали, уехав из охваченного чумой Брюгге, и «Пирс» подружился с французскими детьми, жившими при дворе леди Брамптон, и, когда Брамптоны отправились в Португалию, умолил их взять его с собой — чуть ли не против желания супругов. Из Португалии он, тем не менее, почти сразу уехал, объявив своим господам, что хочет домой. А потом сэр Брамптон узнал, что их «Пирс» объявился в Ирландии как сын Эдварда IV.

Сэр Брамптон в протоколе вообще избегает как-то именовать своего временного слугу, используя пару раз слово “moço” (мальчик-слуга), пару раз — “rapaz” (юнец), и «полагает», что тот называл себя Пирис или Пирс. Впрочем, лорды действительно не знали своих ординарных слуг по именам, так что здесь в принципе удивительно, что сэр Брамптон вообще не отказался от показаний под предлогом, что знать не знает, о ком речь.

Обе версии «простонародного» происхождения имеют общий, не всегда очевидный для не-современников подтекст. Они описывают искателя приключений, тип хорошо знакомый в Европе тех лет. Это, собственно, объясняет, почему Генри VII так долго ничего не предпринимал против своего «Перкина Варбека». Он, как никто другой, понимал, что написанные высоким стилем эдикты о самозванце просто укрепили бы мнение многих, что «Перкин» — это действительно Ричард Английский. А вот искатель приключений, применяющий свои таланты на благо тех, кто его нанимает, и никак не связанный с нанимателями общей целью и идеологией, был более понятен современнику в качестве фальшивого принца. Одна из ролей, не более того. В это можно было поверить.

“I went into Portugal in the company of Sir Edward Brampton’s wife in a ship that was called The Queen’s Ship”[118], — напишет «Варбек» в своём официальном признании. Согласно всем версиям его жизни, это случилось на Пасху 1487 года. Сам Брамптон свидетельствует о совместном с «Варбеком» периоде чрезвычайно небрежно: малец выплакал себе морское путешествие, но держать у себя Брамптон его не собирался — никаких особых способностей за юнцом не наблюдалось, так что и в пажи он не годился, а от французских сорванцов он, Брамптон, и так уже устал. Когда семейство переезжало в Лиссабон, «Пирсу» дали понять, что он свободен.

Понятно, что протокол писался для Генри VII, и рассказ был для Генри VII. Но и на самом деле, в Португалии никто не заметил связи между самим Брамптоном и «Пирсом», юнец фигурировал во всех бумагах исключительно как паж леди Брамптон. Только Бернар Анрэ утверждал, что именно Брамптон натаскал будущего претендента на трон Англии в тонкостях йоркистского вопроса. Да и в показаниях самого «Перкина Варбека» промелькивает подлинное чувство, когда он свидетельствует о том, что понял — Брамптон не хочет видеть его в Лиссабоне. Именно разочарование погнало его прочь из Португалии.

Что ж, для подростка, кем бы он ни был, сэр Эдвард Брамптон не мог не стать центром маленькой вселенной. Пират и джентльмен, еврей и христианин, придворный, дипломат, моряк, торговец, богач — Брамптон был потрясающей личностью. Он сам появился в Лондоне 1468 года из ниоткуда, заявившись в London Domus Conversorum, пристанище для евреев, пожелавших окреститься. Как тогда было заведено, его крёстным стал сам король. Так Дуарте стал Эдвардом.

По его собственным словам, из Португалии он бежал на ялике, не имея с собой ничего, кроме плаща и меча. После того, как убил на дуэли человека, обозвавшего его «бастардом». Сам Брамптон намекал, что его отцом был человек благородный, но никогда не надевал на себя личину чужого имени. Дуарте из Брандао, позже — Эдвард из Брандао, этого имени ему хватило для взлёта.

Как и полагается искателю приключений, сэр Брамптон не обременял себя ненужным — идеологией и политическими легендами. В 1467 году он был португальцем и евреем, в 1468 — англичанином и христианином, в 1479 году — снова португальцем. Он был йоркистом в королевстве, где правили Йорки. Он перешёл на службу к португальскому королю, когда когда Генри VII захватил престол и его прежние покровители оказались вне закона.

Но его отношения с Ричардом III выглядят интригующе.

2

К 1484 году Брамптон, и без того разбогатевший на торговле шерстью и вином, спекуляциях с землёй и меняльных рынках, был обладателем очень весомых признаков благодарности от короля Ричарда III. Помимо четырёх поместий в Нортхемптоншире, Брамптону в июле 1483 года было заплачено 350 фунтов (!) за услуги, никаким образом не уточнённые. А в 1484, помимо недвижимости, Брамптон получил освобождение от налогов на сумму 100 фунтов в год на двадцать лет. Такое впечатление, что на этого джентльмена-авантюриста пролился золотой дождь. Но за какие услуги? Как ни удивительно, здесь-то причина была обозначена: за службу, возложенную на него с Пасхи 1485 года. То есть, авансом.

Впрочем, даже если принц Ричард и был в полной тайне отправлен королём Ричардом за границу, в 1489 году для Брамптона, интересы которого требовали примирения с Тюдором, он стал обузой. Брамптон не захотел брать его в Лиссабон, но на волю судьбы не оставил. «Пирс», на самом деле, не удалился на самостоятельные поиски приключений, а был передан на воспитание знаменитому командующему и рыцарю короля Жуана II, по имени Пьеро Ваз да Кунха (Pero Vaz da Cunha). В данном случае, дополнительным бонусом у этого рыцаря исключительных качеств было наличие родственников ему под стать. Все они были знаменитыми турнирными бойцами с международной репутацией. И, конечно, моряками в придачу. Так вот, исповедником в одной из таких экспедиций у рыцаря Пьеро был сам мастер Альваро, проповедник самого короля.

Король Жуан был также королём требовательным. Его самого называли Совершенным, и от своих рыцарей и советников он требовал аналогичных качеств — владения оружием, умения выезжать лошадей, знания кодекса рыцарства и умения соответствовать этому кодексу, а также исключительной грамотности, начитанности, умения слагать стихи и делать философские разборы происходящего вокруг. Всё это воспитатель «Пирса» умел превосходно, что, впрочем, не мешало ему быть немного пиратом. Кто в то время не был?

И вряд ли рыцарь имел хоть малейшее снисхождение к одному из своих пажей — тех тогда воспитывали жёстко, мгновенно наказывая за непонимание безмолвного знака ударом. Сбежал ли «Пирс» от такого воспитателя? Он позже говорил, что сбежал. Но, похоже, ещё в 1490-м году он был в штате своего воспитателя, потому что на свадьбе принца Альфонсо и инфанты Изабеллы его заметили.

Что характерно, в 1486 году король Жуан ввёл очень строгие законы относительно одежды. Шелка и затканные золотом одежды позволялись только и только в исключительных случаях — даже для короля и королевы. Свадьба принца Алонсо была именно таким случаем, и именно тогда да Суза заметил пажа «Пирса» в толпе гостей с их челядью. Он увидел знакомого, в одежде того типа, в которой да Суза уже видел этого «паренька».

А в 1487-88 гг. Эдвард Вудвилл, дважды посетил Лиссабон. Учитывая, что несколько лет назад Эдвард Брамптон гонял дядюшку супруги Генри Тюдора по всему проливу, Лиссабон не мог притягивать Вудвилла в качестве места, где можно было с приятностью встретить старых друзей. Было что-то другое. Очевидно — именно «паж Пирс». Потому что Вудвиллу не было смысли следовать на войну с «маврами» через Лиссабон, и не было смысла оттуда через Лиссабон возвращаться. Северная Испания подошла бы больше.

В принципе, когда испанцы допрашивали дипломата де Сузу, который в 1482 году имел возможность отлично рассмотреть принца Ричарда во время своей миссии в Лондоне, тот отмахнулся, что увидел просто пажа в свите Пьеро Ваз да Кунхи, с которым обращались, как с пажом. Никто, похоже, не захотел вникнуть в то, что престарелый в тот момент де Суза, рассеянный и плохо помнящий и прошлое, и настоящие обязанности, вообще выхватил взглядом в толпе именно этого пажа. Никто не стал вникать и в то, почему за леди Брамптон, в свите которой «Пирс» прибыл в Португалию, был послан лучший корабль королевства. При всех достоинствах четы Брамптонов, они отнюдь не принадлежали к сливкам придворной среды.

В те годы для успеха при португальском дворе требовались, помимо прочих, две главные особенности: умение одеваться безукоризненно, от нижней рубашки до перчаток, и умение говорить. Очевидно, «Пирс» преуспел в обоих искусствах, но ему этого было мало. «Я хотел увидеть мир», напишет он впоследствии. Что ж, ещё на службе у рыцаря Пьеро он увидел больше, что большинство его сверстников могли вообразить. В 1489 году король послал своего рыцаря в Сенегал, и пажи, естественно, сопровождали своего господина и воспитателя. Впрочем, за годы, проведённые в Лиссабоне, «Пирс» привык к виду чужеземцев. Но португальцы искали за морями нечто большее, чем золото и жемчуг, слоновую кость и пряности. Они искали таинственное королевство Пресвитера Иоанна, окружённое огненными облаками. Царство настолько богатое, что крыши в его городах были из чистого золота, и настолько святое, что простым смертным было не представить.

Миссия в Сенегале имела много целей, в том числе и реставрацию одного короля Бемоя, обратившегося к Португалии за помощью и принявшего христианство. Но когда экспедиция достигла цели, Пьеро Ваз да Кунха внезапно убил этого Бемоя. Очевидно, влияние климата, известное в Португалии, потому что рыцарь не был наказан за свой странный поступок. На самом деле, поступок не был странным. Рыцарь понял, что если они останутся в Сенегале и начнут углубляться в континент, то все просто умрут. Так или иначе, паж «Пирс» насмотрелся всякого во время этой экспедиции. И, несомненно, многому научился.

3

Генри Тюдор не доверял Вудвиллам, как ни парадоксально это звучит. Скорее всего, не доверял с того самого момента, как его дядюшка Джаспер выловил Томаса Грея, маркиза Дорсета, пытавшегося вернуться в Англию, чуть ли не в самый последний момент. Дорсета в ряды Тюдора вернули насильно. Не совсем понятно, почему маркиза вообще не казнили, в конце концов, потому что при дворе первого Тюдора его держали то в Тауэре (во время истории с «Дублинским королём»), то под пристальнейшим наблюдением.

С коронацией своей собственной супруги его тюдоровское величество затянул настолько, что это стало выглядеть почти неприличным. Похоже, Генри VII колебался в этом отношении даже после того, как в феврале 1487 года принудил тёщу уйти в монастырь, предварительно конфисковав у неё всё, что мог. Напрасно колебался, кстати сказать. Пусть его супруга и не была самой уравновешенной из женщин, свой выбор она сделала окончательно и бесповоротно. Чего не сказать о Ричарде Вудвилле, её дядюшке, который не выказал ни малейшей симпатии к новому режиму, хотя и держался подальше от политики вообще.

Надо сказать, странности отношения семейства Вудвиллов к Тюдору просто требуют отдельного современного исследования, которое ещё не сделано должным образом. Алисон Вейр написала о жизни Элизабет Йоркской толстенную книгу, первые две сотни страниц которой касаются именно Вудвиллов, но Вейр имеет печальную склонность трактовать историю в свете собственных симпатий и антипатий, заходя в этом достаточно далеко. Дэвид Болдуин, написавший биографию Элизабет Вудвилл, сохранил (как всегда) нейтральную объективность, но его книга (как всегда) настолько лаконична, что делать какие-то выводы на основании её содержания совершенно невозможно. Тем не менее, детали биографий говорят сами за себя: отношения Вудвиллов и Тюдоров, казалось бы, естественных союзников уже по причине родства через брак, не были беспроблемными.

И как же Эдвард Вудвилл, который сражался за Генри Тюдора при Босуорте и против «Дублинского короля»? Почему Тюдор не доверял ему? А он не доверял, потому что из его собственных бухгалтерских записей следует, что за сэром Эдвардом пристально следили с самого 1486 года. Скряга не был скрягой, когда дело касалось шпионажа за собственными подданными. Поэтому странный интерес Эдварда Вудвилла к португальскому двору не остался в Англии незамеченным.

В 1488 и 1489 году Скряга щедро платил суммы от 4 до 10 фунтов каким-то таинственным осведомителям при дворе короля Жуана, а в 1489 и вовсе пожаловал ему Орден Подвязки — честь, которой англичане и в XV веке не разбрасывались. Посольство короля Жуана в Лондоне (декабрь 1490 — май 1491) содержалось более чем щедро, и послы засыпались подарками. Что за странный интерес к стране, известной, по большей части, как поставщик любопытных экзотических продуктов на европейские рынки? Интерес, который закончился так же внезапно, как начался. Закончился, когда «Перкин Варбек» открыто выступил в качестве оппонента режиму Тюдора.

Англичан, прибывших в Португалию вручить королю Жуану Орден Подвязки, принимал сэр Брамптон. Его «паж Пирс» был в это время уже при дворе да Кунхи, но мог принимать участие в торжествах. И, скорее всего, принимал, ведь они собрали на праздник до 700–800 баронов, рыцарей и сквайров королевства. Рассказал ли Брамптон что-то о своём бывшем паже англичанам? Во всяком случае, герольд Ричмонда активно шпионил за чем-то в Португалии уже с августа 1489 года, тогда как официальная делегация прибыла туда только в декабре. Кое-что может значить и факт, что чуть ли не одновременно с ним, герольд Карлайла был отправлен с такой же таинственной миссией в Брюгге.

Насколько в историю с будущим «Перкином Варбеком» был вовлечён сам король Жуан II? Ответ может быть найден в том, что он где-то на переломе 1493–1494 годов послал создателя глобуса, Мартина Бехайма, к «сыну короля во Фландрии». В те годы этот оборот мог относиться только к одному человеку в Европе — к Ричарду Английскому. Надо сказать, что именно в тот период относительно подлинности этого претендента на трон не был уверен даже император Максимилиан, так что остаётся признать, что король Жуан прекрасно знал, кто именно в 1487 году прибыл с леди Брамптон в Португалию.

Мартин Бехайм — немецкий торговец текстилем и картограф. Служил Жуану II Португальскому в качестве советника по вопросам навигации.

Известен благодаря своему «Эрдапфелю»[119], старейшему из сохранившихся глобусов, изготовленному для императорского города Нюрнберга в 1492 г.

Миссия Мартина Бехайма была секретной, но, очевидно, не для всех — золото Скряги платилось шпионам в Португалии не зря. На пути в Бургундию Бехайм был перехвачен англичанами, и задержан на неопределённый период в Англии. Когда ему удалось бежать, Ричарда Английского во Фландрии уже не было. Сам Бехайм описывает этот эпизод чрезвычайно осторожно, называя своих тюремщиков пиратами, а своего освободителя — «бородатым пиратом».

Жуан II, король-прагматик и большой умница, умер в 1495 году, так что совершенно неизвестно, на чьей стороне он мог быть в интриге вокруг английской короны. Скорее всего, на стороне победителя. Или, всё-таки, на стороне своего протеже? Во всяком случае, в 1494 году он послал своего камергера к путешественнику, географу и торговцу Иерониму Мюнцеру, который именно тогда решил сбежать от очередной эпидемии чумы оригинальным способом, путешествуя через всю Западную Европу. Что было опаснее, риск заразиться чумой, будучи очень и очень богатым человеком, в распоряжении которого был любой комфортабельный ретрит[120], или проехать 7 000 миль верхом через Европу, где чума вспыхивала то здесь, то там, и в придачу к ней путешественнику грозили другие невзгоды? Ответ очевиден. Например, король Жуан получил информацию по следующим вопросам:

— на чьей стороне лорд Равенштейн (Филипп Клевский, выступивший, в конце концов, против императора Максимилиана)

— на чьей стороне мадам Маргарет (Бургундская)

— «прибудет ли принц этим летом, и каковы его планы»

Из Португалии Мюнцер поехал в Нюрнберг через Испанию, Францию, и Фландрию. Похоже, почтенный доктор интересовался не только географией и коммерцией. Впрочем, лучший способ повлиять не коммерцию — это повлиять на историю.

4

О том, как «Перкин Варбек» оказался в Ирландии, есть несколько версий.

Почему именно Ирландия — понятно. Там всё ещё хранили память о Ричарде Йорке, этом королевском Лейтенанте Ирландии, которого туда сослали, но который сделал из этого скучного для придворных места настоящий оплот своей силы. Как? Ответ может быть в том, что он просто позволил англо-ирландским лордам править так, как они считали нужным. Это — официальная версия, которая, собственно, не объясняет решительно ничего. Если бы всё было так просто! Ведь, после истории с Дублинским Королём, Генри VII был вынужден оставить лорда Кильдейра в прежней силе и на прежнем месте, но это не сделало ЕГО популярным в Ирландии. Ирландия оставалась верной потомкам Ричарда Йорка.

Учитывая это, приключения «Перкина» в Ирландии выглядят более чем интересно. Для начала, не вполне ясно, как и когда он покинул Португалию. Сам он, в своём «признании» просто написал, что решил отправиться «к своим кузенам, Десмонду и Кильдейру», которые были предупреждены о его прибытии письмом. «Паж Пирс» вырос, ему пошёл восемнадцатый год, по его словам, и он решил взять свою судьбу в свои руки. Что интересно, он совершенно явно оставил в «признании» в стороне и Брамптона, и да Кунху, небрежно упомянув, что на службе у последнего он бы не увидел мир. Абсурд, но именно так он написал.

По его словам, он уволился, и поступил на службу к бретонскому купцу. И осенью 1491 года, в Корке, когда он прогуливался по улицам, «одетый в шёлк и бархат, принадлежавшие моему хозяину», горожане настолько очаровались его внешностью, что решили, что он принц. А потом йоркистская оппозиция вошла с ним в контакт с утверждениями и убеждениями, что он — принц дома Йорков, и может попробовать отобрать английский трон у выскочки-Тюдора. Он сопротивлялся, но они настаивали. И он, в конце концов, согласился. Случайность, не более того.

Согласно показаниям Брамптона, «паж Пирс» просто запросился домой, и он попытался отправить его на одном из своих кораблей во Фландрию, но молодой человек как-то ухитрился на этот корабль опоздать. Поэтому, через несколько дней, он просто отплыл на первом попавшемся, и попал в Ирландию, где местные жители-дикари были настолько пленены его роскошными одеждами, бывшими у него с торжества по поводу свадьбы португальского принца, что стали ходить за ним толпами. И получилось, что получилось. Брамптон выразил уверенность, что его бывший паж ничего такого не замышлял. Всё вышло совершенно случайно.

Судя по вышеприведённым высказываниям, Европу поставила на уши на долгие годы чистая случайность, помноженная на восторг «ирландских дикарей» по поводу шёлковых шмоток, надетых на смазливого юношу. Случайности, конечно, случаются. Показания героя «Бриллиантовой руки», при всей своей абсурдности, были чистой правдой. Ну решил купец продемонстрировать товар на подходящем манекене, ну восхитились такой красой обитатели ирландского города, ну решили оппортунисты использовать подходящий по фактуре материал для своих интриг. Случается.

Только вот не торговали бретонские купцы с Ирландией шелками и бархатом. Они привозили туда лён, парусину, олово, соль, и увозили треску, лес и необработанную шерсть, которую, перед погрузкой, надо было очистить от сора, грязи и овечьих экскрементов. Бретонский купец Мено, на корабле которого «Пирс» попал в Ирландию, торговал именно этой необработанной шерстью. Впрочем, Варбек сам писал, что идея вырядиться в лучшие одежды принадлежала ему самому. И Брамптон ему вторит.

Явление «Перкина Варбека» в Ирландии

Почему нет… В конце концов, у португальцев была привычка поражать африканских «дикарей» своим внешним видом. Если молодой человек был информирован, что ирландцы — тоже дикари, он сделал то, чему научился в Португалии. Или ещё проще: молодой парень оделся в лучшее, надеясь свести близкое знакомство с какой-нибудь хорошенькой девицей из местных. Путешествие куда глаза глядят, на первом попавшемся корабле (а не на том, на который тебя определил бывший патрон) — привилегия юности. Независимо от того, был «паж Пирс» Ричардом Плантагенетом или самозванцем Варбеком, он был семнадцатилетним парнем, успевшим многое повидать. И разве не учили легенды о короле Артуре, это настольное чтиво средних веков, что «ты не можешь отказаться от приключения, ибо каждое приключение должно быть прожито до своего конца, иначе оно разрушит тебя».

Автор книги, Энн Ро, проводит мощные параллели между этой частью жизни того, кого знали под именами Ричарда Английского и Перкина Варбека, и циклом легенд о короле Артуре. Избранный толпой, убеждённый, что в его жилах течёт кровь королей, рыцарь, идущий за открывшимся перед ним приключением. Ведь это — история Артура. Параллели могут показаться притянутыми за уши, но вспомните себя в 17 лет. Возможно, существуют на свете юные создания, наделённые от природы основательной привязкой к реалиям окружающей жизни. Огромному большинству хватает фантазий — книг, фильмов, собственных миров, созданных воображением. Но некоторые рождаются с тенденцией видеть чудеса в самых обыденных вещах, и со способностью без оглядки идти за приключением, приглашение к которому видят только они.

Взять билет в город, название которого приглянулось, отправиться в никуда, с полным спокойствием и уверенностью, что и там тебе найдётся место (и находится, кстати), жить в каждом новом месте новой жизнью и под новым именем, быть тем, кем тебя воспринимают окружающие, оставаясь собой, каким ты себя видишь. Не пробовали? Тот, кто пробовал — знает. Это потом откуда-то набегут сомнения и опасения, здравые рассуждения и попытки сделать своё существование максимально безопасным. Но в семнадцать — нет, если ты родился видящим приглашения к приключению.

«Перкин Варбек» не дожил до возраста сомнений. Возможно, поэтому его собственные попытки объяснить решающий поворот выглядят так странно, имеют так мало деталей. То приключение, в котором он был принцем — только оно имело значение, и не так важно, был ли он принцем, или верил в то, что он принц, или был просто малолетним бродягой, авантюристом. И уж вовсе не важно, как он в это приключение попал. Немалое значение имеет и то, как он жил в тот момент, когда писал признание, что читал. Так ли уж непостижимы описываемые Ро параллели, если в часы одиночества пленник Скряги читал то, что было в каждой библиотеке — легенды о короле Артуре. Или он смог почувствовать одержимость самого Генри VII этой темой? Ведь прошлое у них обоих было удивительно сходным. Кто знает…

5

Время и место рождения принца Ричарда Шрюсбери не указано ни в одной хронике (если верить Энн Ро), их установили позже, чисто по данным о жизни его родителей (привет спекуляциям относительно рождения и скромных крестин самого короля Эдварда IV). Так что 17 августа 1473 года — дата приблизительная.

В мае 1476 года, когда принцу не было и трёх лет, началось его обучение. Его первым учителем стал мастер Джон Джильс, учитель грамматики. Латинской, разумеется. В 1477 году, у принца Ричарда были уже свои апартаменты и свой двор, хотя ребёнка и не отослали жить самостоятельно, как принца-наследника, его старшего брата Эдварда. Но свой совет и свой штат у этого принца были. Были также канцлер, секретарь, казначей, камергер, несколько личных слуг. Была своя печать, были свои обязанности в системе управления королевством — через него король собирал в свои сундуки доходы с им же самим пожалованных сыну земель.

С точки зрения нашей культуры, этому мальчику повезло больше, чем его старшему брату, потому что до семи лет значительную часть своего свободного времени он проводил с семьёй — с матерью и сёстрами. Хотя вряд ли этого свободного времени было много у принца, весь день которого был расписан по часам, и даже «игры и спорт» были частью программы обучения. Программу воспитания для своих детей составил сам король Эдвард, и программа для его наследника была ещё жёстче, чем программа, по которой рос и обучался его второй сын. Подъём к мессе, отбой в 8 вечера.

Темы разговоров, сама манера разговора окружающих, темы примеров и предметов для размышления — всё было жёстко регламентировано, самодеятельность не допускалась. Но и результат был соответствующий. Когда принцу Ричарду было девять, его таланты, как и таланты сестёр, увидели португальские послы, и увиденное их впечатлило. Все дети были красивы, грациозны, а принц, кроме музицирования и пения, продемонстрировал искусство владения двуручным мечом (подходящего размера, конечно).

Для того, чтобы понять, до какой степени отношения в английской королевской семье того времени были регламентированы этикетом, достаточно помнить: каждый раз, встречая отца-короля, сын вставал на колени и просил благословения. Послушание, понимание иерархии, набожность, высокий образ мыслей, образованность, физическое развитие — это были отличительные черты детей королевских фамилий, если их воспитанием занимались добросовестно. И эти особенности невозможно просто изобразить, они должны быть частью личности. Именно поэтому отличить истинного принца от фальшивого не должно было быть сложным.

Хотя… Одна из книг в библиотеке Эдварда IV, “Secretum Secretorum”[121], содержит рассказ о принце и сыне бедного ткача. Принц, несмотря на все попытки его обучить и воспитать, оказался полным разочарованием для родителей, видя заветной мечтой карьеру кузнеца. Сын ткача, в свою очередь, стал разочарованием для своих родителей, оказавшись совершенно неспособным обучиться ткачеству. Звёзды, под которыми родились дети, просто определили одного в кузнецы, несмотря на королевскую кровь, а другого — в королевские советники, несмотря на рождение в хижине ткача. Звёзды и судьба.

Когда Ричарду Шрюсбери было 9 месяцев, ему дали титул герцога Йорка. В пять лет он стал графом-маршалом Англии, через год — лейтенантом Ирландии, в семь лет — кавалером Ордена Подвязки. И в четыре года он стал женатым человеком. Детская жизнь была штукой хрупкой, и король не хотел ждать, пока жених и невеста повзрослеют, ведь на кону стояло всё наследство Мовбреев. Как ни странно, в подробном описании торжества о самом принце практически ничего не говорится. Ведь он был просто инструментом политики своего отца.

1483 год изменил всё. Не сказать, чтобы жизнь принца Ричарда проходила без потрясений и до смерти отца. Он потерял брата Джорджа, на следующий год — сестру Мэри и жену Анну Мовбрей. Но, если верить доктору Арджентайну, из двух оставшихся братьев именно Ричард был жизнерадостным мальчишкой, любящим движение и песни. Что касается принца-наследника Эдварда, добрый доктор описал его Манчини как мрачного, меланхоличного и лишённого утончённости типа. Во всяком случае, Манчини так писал. Хотя относительно болезненности принцев существовало много версий уже при их жизни. Возможно, мимоходом упоминающихся братьев просто путали, возможно, в детстве болезненными были оба — потомство Эдварда IV и Элизабет Вудвилл вообще не отличалось ни крепким здоровьем, ни долголетием, хотя оба были представителями весьма крепких в этом смысле семей.

Последний раз братьев видели, когда они играли в саду Тауэра. Принцу Ричарду было тогда девять лет.

Но из государственных бумаг принц Ричард испарился ещё раньше. Собственно, после смерти короля Эдварда, о нём прямо упоминают только в связи с перемещением в Тауэр из Вестминстера, и ещё в парламентском документе, объявляющим потомство короля от Элизабет Вудвилл незаконным. Эдвард V после этого ещё упоминается кое-где как «лорд Эдвард, Бастард», или «лорд Эдвард, Бастард, бывший король», но Ричард — никогда. Похоже, в Англии нашлось бы не слишком много человек, способных опознать этого принца, сильно выросшего и возмужавшего, при встрече через несколько лет. Тем не менее, двое нашлись. Джон Атвотер, дважды мэр Корка, и Джон Тейлор-старший, бывший служащий герцога Кларенса.

6

Как известно, решающую роль в судьбе «Перкина Варбека» сыграла леди Маргарет Бургундская, вдова Карла Смелого. Умная, хладнокровная, добросовестная принцесса, живой идеал, словно сошедший со страниц книги Кристины Пизанской. Почему она ополчилась на Генри VII, который женился на её племяннице, коронованной, в конце концов, королевой Англии? За то, что он убил её брата Ричарда? Но старший брат леди, Эдвард, убил их родного брата Джорджа, которого леди Маргарет очень любили, что не помешало ей нормально с ним общаться.

Сама она, в 1493 году, писала Изабелле Испанской, что её семья выпала из королевской когорты Европы из-за «чудовищнейшего захватчика, узурпатора и тирана». Вроде, она считала, что только мужская линия вернёт её дому славу, и именно поэтому она поддерживает своих племянников в их борьбе за корону Англии.

Это было хорошим объяснением, но вряд ли чистосердечным. Это же леди Маргарет, защитившая наследство и права своей приёмной дочери, совершенно без посторонней помощи, только благодаря острому уму и способностям к стратегическому мышлению. Это же леди Маргарет, которая успешно защищала права детей падчерицы, то есть, ту самую женскую линию. Ну не могла она отмахнуться от детей племянницы только на том основании, что они являются продолжением рода по женской линии. Скорее уж герцогиня поставила крест на самой Элизабет, явно и безусловно преданной врагу своего дома, и не считала её детей достойными представителями линии Йорков.

Жизнь леди Маргарет, несмотря на кажущуюся прозрачность и публичность, омрачало что-то, о чём никогда не говорили в ясных выражениях. Ещё накануне её брака с Шарлем Бургундским вдруг пошли слухи о том, что принцесса давным-давно не является девицей, и даже имеет ребёнка. Слухи, очевидно, достаточно интенсивные, потому что жених даже приказал хватать сплетников и бросать их в реку. Затем, в феврале 1473 года, герцогиня на целых два месяца удалилась в Сен-Жосс-тен-Ноде, откуда её приехал встретить муж, оторвавшись от своих военных подвигов. То ли нервный срыв, то ли ещё что, вплоть до неудачных родов — никто не знает.

Французы туманно сплетничали и о том, что леди Маргарет родила ребёнка от какого-то любовника, пока её муж искал славы в сражениях, но Ро считает, что ни при каких условиях сын герцогини не был бы скрыт при жизни герцога. Он был бы объявлен сыном герцога. Так что детей у этой пары не было, это точно. Впрочем, они, похоже, не слишком-то и старались. Герцог воевал, герцогиня управляла правительством и заботилась о падчерице, и пересекались они пару раз в году.

Я читала о брошенном мимоходом замечании, что герцог предпочитал мужчин, но не могу сказать, насколько оно обосновано. Во всяком случае, к леди Маргарет супруг относился с уважением, это точно. Кое-кто из анти-Бургундских кругов поговаривал и о том, что у леди Маргарет был ребёнок уже после смерти герцога Шарля, но ведь говорили, достаточно серьёзно, и о том, что леди создала своего протеже, Ричарда Английского, алхимическим путём — вызвала сильфа.

О том, что герцогиня годами искала подходящую кандидатуру, писал Полидор Виргил. Он утверждал, что леди Маргарет учила найденного молодого человека лично. Но леди Маргарет удалилась из Англии достаточно давно, чтобы не знать ничего о тысячах мелочей придворной жизни при дворе своих братьев. Бернар Анрэ утверждает, что у неё, тем не менее, был человек, который мог просветить фальшивого принца о чём угодно — французский секретарь при дворе Эдварда IV, Стивен Фрайон. Этот секретарь продолжил на своей должности при Ричарде III, и был автоматически утверждён Генри VII, но двор последнего ему категорически не понравился, и он сбежал к леди Маргарет.

Ро высказывает предположение, что Фрайон всегда был агентом леди Маргарет, и она отозвала его, когда он понадобился ей дома. Фрайон действительно сбежал от Тюдора, но, насколько известно, в 1490-х годах он работал на короля Франции. В принципе, он мог и совмещать работу и на короля, и на герцогиню, но создаётся впечатление, что из Англии он улизнул чисто по меркантильным соображениям — налоги не любили платить и в пятнадцатом веке.

Сохранилось одно письмо герцогини от 1495 года, в котором она просит папу признать её подопечного правомочным претендентом на английский престол. В нём она много пишет об истории Иоаса, который был спасён своей тётушкой. Она не пишет прямо, что эта история — история её племянника Ричарда, но параллель совершенно очевидна. И она может быть правдой.

Молине, бургундский хронист, пишет что-то в этом роде. Но ничего и никогда не утверждалось конкретно. Как и не писалось конкретно, чьим «племянником» был принц Ричард:

J’ay veu haulte princesse D’Yorck de grant renom,

De Bourgoigne duchesse, Marguerite avoit nom,

Perdre par dures glaves Ses frères, son mari,

Ses nepveux, l’ung esclaves, L’aultre estainct et péri[122].

Двери герцогини всегда были открыты для тех, кто бежал от Генри VII — и после Босуорта, и после Стока. Она хорошо знала Брамптона. И была тесно связана с Португалией через родню мужа. Брамптон мог ждать в Брюгге, чем закончится экспедиция Дублинского короля, прежде чем увезти принца Ричарда в Португалию, где тот был в почти полной безопасности, хотя сам Брамптон никогда ни словечком не обмолвился о своём знакомстве с герцогиней Маргарет.

В 1488 году герцогиня вела какие-то секретные переговоры с Джеймсом IV Шотландским. Осенью к шотландскому двору от неё отправилось весьма своеобразное посольство, целых 42 человека, все — беглые йоркисты, и Ловелл в их числе (да-да, именно тогда ему и была выписана охранная грамота). Переписка между Бургундией и Шотландией стала регулярной, король Джеймс даровал охранную грамоту всем, прибывающим в Шотландию «по их делу». С 1489 года корреспонденцию перевозил Роланд Робинсон, йоркист из Дарема, и с того же года леди Маргарет начала при его помощи получать известия из Ирландии через Шотландию. В 1490-м году, за год до появления в Ирландии красивого юноши в богатых одеждах, герцогиня начала активно распространять слухи, что принц Ричард Шрюсбери жив.

Всё это происходила в атмосфере чрезвычайной секретности, почти ничего не доверялось бумаге, ничего не заявлялось официально. Именно так герцогиня Маргарет раздавала неимущим фермерам зерно в Эно — тщательно скрывая, кто является благодетелем.

Король и заговоры

Не смотря на то, что движение в пользу Дублинского короля, то есть молодого графа Уорвика/Ламберта Симнелла особой массовости в пределах Англии не показало, слишком очевидное несоответствие в описаниях коронованного в Дублине мальчика и попавшего к Генри VII в плен дюжего юноши (не говоря о «простого ума» молодом человеке, сидевшем в Тауэре) не могло не привести к тому, что внешние политические соперники власти английского короля попытаются использовать этот образ ещё раз. И действительно, в самом конце 1489 года Шарль VIII Французский начал переговоры с неким Джоном Тейлором, служившим ещё Джорджу герцогу Кларенсу, о финансировании нового предприятия, которое должно было притянуть во Францию йоркистов, намеренных свергнуть Генри VII любой ценой — даже ценой собственной жизни.

Относительно этого йоркистского движения нужно иметь в виду, что оно не было чем-то единым и движимым единой целью. Вовсе нет.

Во-первых, свое влияние на симпатии и антипатии «старой», политической и экономической йоркистской элиты, имела региональная политика нового режима. Например, в какой-то момент отсутствие графа Уорвика и несовершеннолетие молодого Бэкингема привело к вакууму власти в западных областях центральных графств Англии. Этот вакуум был заполнен как энергичным продвижением своих людей графом Дерби, так и реабилитацией Уильяма Беркли, который, в свою очередь, продвигал своих людей, преданных именно ему. С другой стороны, недоверие короля к таким могущественным в регионе лордам, как сэр Симон де Монфор, шериф Лестершира и Уорвикшира, оттолкнуло их прямехонько в объятия оппозиции. Свою роль сыграло и возвращение на английскую политическую арену графа Оксфорда — да ещё и на первых ролях. Естественно, от кого-то власть перетекла в его руки, и это заставило потерявших власть желать возвращения к власти йоркистов.

То есть, эта часть симпатизирующих оппозиции руководствовалась простыми и предсказуемыми «шкурными» интересами, и управлять ею было легко и просто. Хотя иногда в «управлять» как раз входило намеренное притеснение именно с целью оттолкнуть от режима некоторых деятелей, сделать их этими действиями оппозиционерами, и, в конечном итоге, либо избавиться от них раз и навсегда, либо подорвать их положение и власть раз и навсегда.

Но было ещё и «во-вторых» — а именно, феномен идеологической преданности определенной партии. Именно он сыграл свою роль в те времена, когда новой властью были именно Йорки, которым, не смотря на все усилия осыпать милостями потесненных ланкастерианцев, приручить их не удалось — те предпочли полунищую жизнь в изгнании и риск гибели за свои убеждения. Сам граф Оксфорд тому примером. Теперь Колесо Фортуны сделало поворот, и перед выбором встали уже йоркисты.

В истории заговоров этой группы довольно интересно дело сэра Роберта Чэмберлейна и Ричарда Вайта в январе 1491 года. Интересно оно тем, что судьба вовлеченных в него и развитие событий известны неплохо, но вот что именно задумали эти джентльмены, можно только гадать. Их обвинили в попытке спровоцировать войну против Генри VII, не больше и не меньше. Сам-то сэр Роберт был ещё в компании с Эдвардом IV, когда тому пришлось искать убежище во Фландрии, так что при новой власти он сидел, связанный бондами, в своих владениях в Чертси, и, по-видимому, для короля известие о том, что престарелый ветеран что-то там делает для французского короля, было громом среди ясного неба. Сведения пришли к нему после того, как Чэмберлейн, оба его сына, Ральф и Эдвард, Вайтс и ещё несколько человек пытались бежать из Англии во Фландрию через Харлпул, и, будучи обнаруженными, укрылись в церкви св. Катберта в Дареме.

Генри VII отправил разбираться с этой загадкой сэра Эдварда Пикеринга с сотней (!) всадников, приказав вытащить всю компанию из убежища и быстро привезти в Лондон со всеми предосторожностями. Епископом Дарема был тогда Джон Шервуд, назначенный на должность Ричардом III, и, кстати, хорошо знакомый с доктором Арджентайном, который был личным лекарем «принцев из Башни». Король знал, что Шервуд будет возражать против нарушения права церковного убежища без доказательств того, что укрывшиеся там повинны в государственной измене, поэтому лично написал епископу письмо, обязав его не только выдать Чэмберлейна с компанией, но и лично проследить, чтобы абсолютно все принадлежности, бумаги и документы, находящиеся у них, были перечислены, упакованы, и переданы Пикерингу.

Что именно было в тех бумагах, не знает никто. В Лондоне, куда привезли пленников, циркулировали слухи, что Чэмберлейн со спутниками намеревался бежать в Бургундию, к «Ричарду герцогу Йорку», живущему у Маргарет Бургундской. Кстати, в 1496 году «Перкин Варбек» говорил, что сэр Чэмберлейн умер за него. Тем не менее, учитывая серьезность угрозы, которую молодой человек, имеющий так много имен, представлял для Генри VII уже одним своим существованием, поражает, что сэр Чэмберлейн был единственным из восемнадцати вовлеченных, умершим в результате этой операции (он был обезглавлен в марте 1491 года), хотя в обвинении говорится, что заговорщики намеревались убить короля и начать в Англии гражданскую войну. Остальные, включая его сыновей, были помилованы. Поражает также стоимость рейда Пикеринга, который обошелся казне в £140 6s. 8d, тогда как изначально на это дело было ассигновано 40 фунтов, что тоже немало.

Была также группа йоркистов, причины поведения которой однозначно установить трудно, если вообще возможно. Когда барон Фиц-Уолтер неожиданно для всех был назначен камергером личного хозяйства нового короля, Генри VII преследовал этим назначением свои цели, разумеется. Фиц-Уолтер сидел, в основном, в Кале, и все его связи были именно там, так что приближая ко двору Фиц-Уолтера, король рассчитывал заполучить и все его связи в свое распоряжение. И начал Фиц-Уолтер воистину резво и именно так, как от него ожидали, с методичного притеснения жены сидящего в Тауэре графа Суррея (Фиц-Уолтеры всегда были в тени Говардов в родном Норфолке, и 9-й барон решил, что пришло его время взять реванш). Но за притесняемую леди вступился всесильный граф Оксфорд, ей родич, а потом и сам граф Суррей выпрыгнул из Тауэра прямо в сапоги графа Нортумберленда, став лейтенантом короля. Естественно, Фиц-Уолтер заметался, и вот тут-то уже йоркисты из Кале, на интеграцию которых Генри VII надеялся, используя малосимпатичную фигуру 9-го барона, стали использовать Фиц-Уолтера и его близость к королю.

Естественно, Генри VII отметил странные шевеления вокруг Фиц-Уолтера, и принял меры. С 1487 года, часть обязанностей Фиц-Уолтера в хозяйстве короля была передана сэру Роберту Уиллоуби. В июле 1489 года, Фиц-Уолтер потерял все свои региональные должности и был вынужден заплатить королю бонды за свою пожизненную лояльность. В начале 1490 года, его оштрафовали за неуважение к королевскому совету, и с тех пор он потерял всякое влияние при дворе. Так что прямое его предательство в 1493 году было уже ожидаемым. Тем не менее какие-либо действия против «людей из Кале» из окружения Фиц-Уолтера, до поры до времени предприняты не были.

Королю, впрочем, и без брюзжащих по углам домашних йоркистов было чем заняться — в сентябре 1491 года Шарль VIII Французский снарядил и отправил в Ирландию небольшую экспедицию на двух кораблях — Mary Margot и Passerose. На них он отправил компанию, с которой вел переговоры относительно финансирования дела графа Уорвика — Тейлора со товарищи, общим числом в 140 человек, экипированных и вооруженных. Счастливый до мозга костей, Тейлор немедленно написал письмо другому бывшему служащему герцога Кларенса, Джону Хейсу, которое я просто не могу не привести здесь дословно — настолько хрестоматийно оно о мечтах всех оппозиционеров насчет «заграница нам поможет»: “Sir, ye shall understand, that the King’s grace of France, by the advice and assent of his Council, will aid and support your Master’s Son to his right, and all his Lovers and Servants, and take them as his friends, both by Land and by Water, and all they [sic] may be well assured safely to come unto France, both Bodies and Goods, and such as have no Goods they may come hither and be relieved, if they be known for true men to the quarrel; and over that, he will give help of his own Subjects, with Ships, Gold and Silver, to come into England… and the King and his Council say they will ask nothing in recompense, but to do it for the wrong he did, in making Henry King of England, and for the good will he oweth unto the Son of your Master, for they be near of kin… Sir, ye shall hear by other friends, Sir, the convenable time of help is come, and therefore now endeavour yourself, and put to your hand, and spare for no cost, for there shall be help in three parties out of Royaume, but here is the place most meetly for you…”[123].

Примечательно, что Джон Хейс в эти игры играть не собирался, он просто принял письмо от посыльного, отослал того, и тут же бросил письмо в огонь — но оно каким-то образом туда не попало, и сыграло роль улики против несчастного, которого обвинили в сокрытии заговорщической деятельности, и конфисковали всё его имущество. Похоже, что кто-то из слуг Хейса это небрежно брошенное письмо подобрал и передал властям. Это, скорее всего, говорит о том, что правительство очень пристально присматривало за людьми, чьи связи могли представлять интерес для заговорщиков всех мастей.

Из письма также можно сделать вывод, что Тейлор и другие, находящиеся на бортах французских кораблей, но под английским флагом, как-то представляли себе, что они высадятся в Англии, освободят графа Уорвика и коронуют его. А вот капитанам кораблей была во Франции дана другая команда, и в результате они доставили своих пассажиров в Ирландию.

И в этом месте стоит остановиться, перевести дух, и попытаться понять, кого, собственно, кто продвигал на роль нового короля Англии. Совершенно очевидно, что заговорщикам было, по сути, всё равно, на кого ставить: на графа ли Уорвика, на Ричарда ли Йоркского, или вообще на сына-бастарда покойного Ричарда III. В 1493 году Генри VII жаловался в своем письме Тальботу, что первой фальшивой личностью прибывшего в Ирландию молодого человека была именно личность Джона Глостерского, бастарда короля Ричарда. Потом он принял личность графа Уорвика, “and now the second son of our father, king Edward the Fourth, whom God assoile”[124].

Проще всего было бы отнести возникшую путаницу (если она вообще была) на глупость и плохую организованность заговорщиков. Только вот как восстание «Ламберта Симнелла», так и история «Перкина Варбека» сами по себе, по фактам, выглядят безукоризненно воплощенными планами, сделанными когда-то в далеком прошлом на крайний случай. Путаница начинает возникать там, где её искусственно создают то король Франции, которому было всё равно, каким способом создавать напряжение в Англии, то сам Генри VII, который теперь не имел другого выбора как доказывать фиктивность образа Ричарда Английского — он сам отменил бастардизацию детей Эдварда IV. Причем история фиктивности образа Ричарда Английского местами приобретает характер алхимической сказки — все участники его истории, с ним самим во главе, рассказывают нам о странном появлении роскошно одетого молодого человека с повадками принца в полудиком месте, где простодушные обитатели падают перед ним на колени, а сам он, с лукавой усмешкой, позволяет называть себя как кому будет угодно, никак не открывая своей истинной личности, если таковая вообще имелась. Как в том алхимическом третизе, которые был в библиотеке короля Эдварда IV, и рассказывал о том, как алхимик Раймунд Лулль создал четырех леди из серебра, и четырех рыцарей из золота:

Of old horses’ shoes, said one, I was iron;

Now I am silver, as good as you desire.

I was, said another, iron fette from the mine;

But now I am gold, pure, perfect and fine.

Once was I copper, of an old red pan,

Now I am good silver, said the third woman.

The fourth said, I was copper, that grew in filthy place;

Now I am perfect gold, made by God’s grace.

Король идет на Францию

Чтобы не увязнуть в противоречивых историях о личности и характере человека, которого именовали «Перкином Варбеком», я упомяну только, что в Ирландии он не получил той поддержки, на которую рассчитывали йоркисты. Да, его поддерживали и с ним занимались Джон Этвотер, мэр Корка, и лорд Десмонд (Морис Фиц-Томас Фиц-Джеральд), но именно лейтенант Генри VII, граф Килдэйр, обратил на молодого человека внимание лишь на мгновение — и потерял к нему интерес. То ли почуял фальшивку, то ли, скорее всего, какие-то обязательства он чувствовал только конкретно перед доверенным ему когда-то сыном герцога Кларенса, да к определенным людям конкретно, а йоркисты как партия были ему глубоко безразличны. В отличие от Генри VII, к слову сказать, у которого хватило проницательности в дела Ирландии не лезть, и оставить их Кильдэйру.

Отчеканен под властью Джеральда Мора Фиц-Джеральда, 8-го графа Кильдэйра (ок. 1456–1513 гг.), гроат, 1,85 г., 23 мм, выпуск трех корон (ок. августа — октября 1487 г.), без названия монетного двора (монетный двор в Дублине), без титула, королевский герб над длинным крестом, заканчивающимся трилистником из аннулетов, герб Фиц-Джеральдов по обе стороны, REX ANGLIE FR, оборот, три короны над длинным крестом, заканчивающимся трилистником из аннулетов, без “h” внизу, DOMINOS VRERN

Этот выпуск был выпущен в период почти полной независимости от английского королевского контроля (1477–1494 гг.) при Джеральде Фиц-Джеральде в качестве лорда-наместника Ирландии. Период правления Фиц-Джеральда охватывает конец династии Йорков, восстание претендента Ламберта Симнелла и окончательного победителя конфликта Генри VII. Его первостепенное положение среди старой англо-норманнской знати Ирландии делало его неприступным и незаменимым для английского короля. Эта ситуация отражена в отсутствии имени Генри на монете и наличии собственного герба Фиц-Джеральда. Инициальная буква ”h” как символический намек на реальную власть Генри встречается на некоторых монетах, но отсутствует на этой

У них были своеобразные отношения, у короля и его лейтенанта. Когда Килдэйр бывал при дворе, его манеры вымораживали становившихся всё более церемониальными придворных — он мог взять короля за руку, разговаривая с ним, рассказать ему пару-тройку не совсем приличных историй, сопровождая рассказ божбой и раскатами хохота. Учитывая, что граф говорил по-гэлльски, который не понимал ни Генри VII, ни его окружение, его визиты были для всех тяжелым испытанием. Король, впрочем, даже не пытался против такой фамильярности роптать — ему, в сущности, нравился этот шумный и харизматичный тип, который через несколько лет будет «оправдываться» против обвинения архиепископа в том, что он подпалил собор, словами: «я бы этого никогда не сделал, если бы мне не сказали, что ты там!».

Конечно, Генри VII не был бы самим собой, если бы, узнав о триумфе загадочного молодого человека в Корке, не отправил в Ирландию сэра Джеймса Ормонда, сына-бастарда лорда Батлера, в сопровождении 200 солдат под командованием Томаса Гарта, чтобы отвлечь возможное внимание лорда Кильдэйра к Варбеку — Батлеры и Фиц-Джеральды нещадно враждовали века эдак с XIII. Расчет короля оправдался полностью. Именно к тому периоду относится эпизод, который сейчас кажется забавным, но вряд ли таковым был в свое время.

Знаменитая «дверь примирения», хранящаяся в соборе св. Патрика по сей день. Говорят, аутентичная.

В 1492-м году, Батлеры и Фиц-Джеральды, и так вечно враждующие друг с другом, рассорились до такой степени, что Батлерам пришлось укрыться в часовне кафедрала, прибегнув к святости церковного убежища. Фиц-Джеральды последовали за Батлерами, и стали требовать, чтобы те открыли дверь — чтобы они могли пожать друг другу руки, и помириться. Батлеры отказывались, обоснованно опасаясь, что прецеденты Войн Роз сильно ослабили понятие церковного убежища. В конце концов, Фиц-Джеральды просто прорубили в двери дыру, и через неё состоялось историческое рукопожатие. Перемирие вскоре было нарушено, но жест остался в истории — уж больно красив был.

В общем, в Ирландии становилось жарковато, и французский король счел за благо эвакуировать претендента на трон от йоркистов из Ирландии во Францию летом 1492 года.

А в октябре того же года, во Францию отправился и Генри VII — с войной. Ну как с войной… Как говорят историки, это был парад от Кале до Булони, с короткой осадой в конце. Причем, никто не может со стопроцентной уверенностью сказать, зачем этот поход в принципе состоялся. Причем, король озаботился договориться с парламентом ещё в 1491 году, объявив, что Франция сеет раздор в Европе, и мутит воды английской политики, поддерживая беглых и скрытых йоркистов. Я подозреваю, что единственным смыслом этого похода было своего рода освящение союза с Фердинандом и Максимилианом, а единственным смыслом союза — красивый выход на арену международной политики новой английской королевской династии. Но могло быть и ещё что-то. Например, идея, что возможность заключить договоры с императором Священной Римской империи и Испанией слишком напоминает ситуацию с самым славным представителем династии Ланкастеров, Генри V, чтобы не пристегнуть Генри VII, как бы наследника Ланкастеров, к былому блеску.

Собирались ли короли Англии и Франции воевать на самом деле? Во всяком случае, лошадь Генри VII была украшена лилиями королевского дома Франции, и он велел начеканить монет, где в центре «розы Тюдоров» красовалась та же лилия. Тем не менее, проблемы с военными походами Англии на континент оставались всё теми же: перевозка большого количества военного контингента и оружия требовала большого количества плавсредств. В данном случае, для перевозки 14 000 человек понадобилось 700 кораблей, и собирать эти корабли пришлось долго. Вообще, похоже на то, что изначально-то Генри VII все-таки намеревался повторить путь Генри V из Портсмута в Нормандию, но затем случилось неизбежное.

Это должна была быть совместная операция — Генри и Максимилиан, у которого тоже сошлись звёзды повоевать с Францией в 1492 году. И они настолько интенсивно обменивались посланиями по координации действий, что часть их оказалась перехвачена. Соответственно, планы пришлось менять, буквально переодевшись на лету — из Портсмута в Кентербери и из Нормандии в Кале. И с этого момента серьезное намерение вернуть потерянные английские владения во Франции превратилось в парад с намерением получить от Франции какую-никакую почетную «пенсию», как когда-то получил Эдвард IV.

Договор в Этапле был заключен 3 ноября 1492 года, и это был хороший договор. Во-первых, англичане получили компенсацию расходов в размере 159 000 фунтов. Во-вторых, французы согласились заплатить англичанам всё, что тем задолжала Бретань, то есть 745 000 золотых крон — астрономическая сумма, которую вряд ли сама Бретань была способна когда-либо заплатить. Даже Франция договорилась выплачивать эти деньги по 50 000 золотых крон в год, и это было около 5 % всего годового дохода английской короны. В-третьих, Франция пообещала выслать «Перкина Варбека» и, что самое интересное, так и поступила. Более того, до самого 1513 года Англия и Франция сблизились, как никогда до этого. Взамен Генри VII просто пришлось признать права Франции на Бретань, но поскольку Анна Бретонская к тому времени уже согласилась на французский брак, это было признанием де-факто.

Довольно напряженными остались только отношения между Англией и императором Максимилианом, с точки зрения которого Генри VII нарушил их договор ради выгоды. На самом деле, Максимилиан просто провозился слишком долго, явившись на рандеву через месяц после того, как англичане и французы подписали договор, а те, в свою очередь, торопились с договором до начала зимы. Но кто же признает свою ошибку? В результате, бездомным «Перкин Варбек» не остался, и перебрался под крыло к императору. Который, надо сказать, на тот момент вообще понятия не имел, с кем он имеет дело — то ли действительно с дорогим племянником уважаемой родственницы, Маргарет Бургундской, то ли со самозванцем и авантюристом, готовность которого к приключению окружающие политики хотели использовать в своих интересах.

Заговор Варбека развивается

В 1493 году у всех, вовлеченных словом, делом или фантазиями в историю с парнем, который то ли был, то ли не был принцем Ричардом Английским, закончилось время для размышлений. Генри VII наложил санкции на торговлю с Фландрией, но оружие это было традиционно обоюдоострым: Фландрия не получала английскую шерсть, но и английские купцы не могли получить свои деньги. Тем временем, всегда готовые пограбить иностранцев, англичане атаковали поселения иностранных торговцев (ганзейцев, в основном) и их корабли, хотя груз тех кораблей и не попадал под эмбарго. С другой стороны, эта предубежденность к иноземцам росла в пропорции к страху, что превратившийся из союзника во врага Максимилиан и прочие враждебные силы готовят вторжение в Англию.

Император Максимилиан

При дворе короля знали, что к марту 1493 года как минимум сэр Роберт Клиффорд, лорд Фиц-Уолтер, сэр Хэмфри Саваж, сэр Саймон Монфорт, сэр Томас Твэйтс, Уильям Дюбени, сэр Уильям Стэнли и ещё некоторые договорились оказать помощь «самозванцу». Тем не менее, служба безопасности короля не сомневалась, что эти лорды — только верхушка айсберга, и тщательно следила за передвижением по стране тех, кто традиционно не сидел на месте: за торговцами, коробейниками, монахами, актерами, музыкантами. Сэр Реджинальд Брэй, использовавший в свое время эту братию виртуозно, несомненно имел среди них своих шпионов, и мог держать руку на пульсе заговорщиков. Насколько известно, существовал план убийства короля и его наиболее важных придворных путем нанесения яда на дверные ручки. А одной ночью весь Лондон был обклеен призывами присоединиться к Ричарду Английскому и свергнуть узурпаторов.

Тем не менее, в апреле 1493 Генри VII покинул Лондон и обосновался в Кенилворте, усилив там гарнизон. В силах своих помощников в Лондоне он не сомневался, а вот возможные шевеления в Уэльсе, Восточной Англии и Шропшире были настолько потенциально опасны, что требовали власти и полномочий короля для быстрого реагирования. Как показало время, в Лондоне и в самом деле справились с заговорщиками играючи. Сэр Хэмфри Саваж, обнаглевший к маю до прямых призывов лондонцев к бунту, был вынужден искать укрытия в Вестминстерском аббатстве, а сэр Роберт Клиффорд — бежать в Бургундию (впрочем, именно он-то был шпионом короля, и вся история с заговором дала ему прекрасную причину оказаться вполне легально в гуще событий). Королевские патрули в Кенте перехватывали посланцев заговорщиков. Маргарет Бургундская не смогла собрать деньги, чтобы нанять наемников, а Максимилиан готовился полностью взять на себя все обязанности императора Священной Римской империи, потому что его отец явно приближался к смерти — ему было не до Англии, хотя позже, когда старик все-таки умер, Максимилиан приволок своего протеже на похороны, представив его законным королем Англии.

Чем занимался «Перкин Варбек»? Дипломатией. В частности, сохранилось его письмо Изабелле Кастильской: “Most gracious and excellent Princess, my most noble Lady and cousin, I commit myself entirely to your majesty. When the Prince of Wales, eldest son of Edward King of England of pious memory, my very Dear lord and father, was put to death, a death to be pitied, and I myself, at the age of about nine, was also delivered up to a certain lord to be killed, it pleased divine clemency that this lord, pitying my innocence, should preserve me alive and unharmed. However, he forced me first to swear upon the sacred body of Our Lord that I would not reveal [my] name, lineage or family to anyone at all until a certain number of years [had passed]. Then he sent me abroad…”[125].

Тут снова пора остановиться и проверить один из постулатов рикардианцев, который мы повторяем почти автоматически — что Маргарет Бургундская старалась всячески навредить Генри VII потому, что жаждала мести за смерть своего брата Ричарда III. Тем не менее, она покровительствовала человеку, ясно написавшему, что его старший брат, принц Уэльский, был убит человеком, к которому «тоже» был затем доставлен и он сам. Трудно усомниться, что этим «неким лордом» был Ричард Глостерский. Естественно, «Перкин Варбек», со своей стороны, не мог писать письма всем европейским монархам без согласования со своими покровителями. Собственно, эти его письма — решающее доказательство того, что принцесса дома Йорков была в своей мстительности движима исключительно клановой гордостью и ничем другим.

Второй момент, над которым надо подумать — это знакомые все имена в списке заговорщиков. На самом деле, имена-то знакомые, но представители этих имен — не те, кто бежал к Генри Ричмонду в свое время, а их родственники, причем не всегда даже близкие. Например, Жиль Дюбени, сподвижник Генри VII, делал успешную дипломатическую карьеру и даже стал Лордом Камергером после казни Уильяма Стэнли. А вот Уильям Дюбени был одним из трех казненных в 1495 году заговорщиков. Уильям — семейное имя Дюбени, но именно этот Уильям был достаточно в далеком родстве от Жиля, что его и днем с огнем не сыскать. В принципе, единственным именитым заговорщиком был Уильям Стэнли, и остается лишь недоумевать, что за муха его укусила.

Иногда говорят, что Генри VII был слишком скуп к человеку, спасшему ему жизнь и обеспечившему победу на поле Босуорта. Нет, не был. Просто всё, что сэр Уильям от него получил, казалось ему недостаточным. Метил ли он на место Кингмейкера-2? Возможно. Во всяком случае, он был настолько очевидно разочарован, что со временем разозлил и короля, который вовсе не был слеп к своей родне, и прекрасно понимал, что происходит. Максимум, на что был готов Генри VII в плане личной признательности, в добавок к официальному фавору — это на дружбу, но не сложилось. Как известно, сэр Уильям сложил свою голову на плахе раньше, чем успел причинить реальный вред, и король был достаточно опечален, чтобы оплатить его похороны — реальный жест искренней скорби для столь жадного на деньги властелина (к этому моменту о «маленькой слабости» нового английского короля к звонкой монете уже знали по всей Европе).

В общем-то, остается только признать то очевидное, что уже проявилось во время восстания «Ламберта Симнелла»: Генри VII мог иметь какие угодно слабые права на трон, но реального желания его с этого трона спихнуть у серьезных людей не было. Да и нация, собственно, ограничивалась сплетнями в пабах, да и то просто потому, что надо же было о чем-то судачить. Люди, служившие Ричарду III, и перешедшие на службу к Генри VII, делились на две неравные части. Первая, явное меньшинство, предпочитала молчать о своей службе Ричарду, словно такого короля никогда и не было. Ярким представителем её был сэр Мармадьюк Констэбл (тот самый, который умер, подавившись лягушкой, оказавшейся в его питье) — в составленное им эпитафии упоминаются и «благородный король Эдвард», и «благороднейший король Генри», но не король Ричард, при котором сэр Мармадьюк тоже служил. Вторая часть, явное большинство, своим прошлым гордилась, как Уильям Шэлдон, который, умирая в 1517 году, хотел на своей памятной табличке упоминания, что он сражался за короля Ричарда при Босуорте. Но и это большинство служило новому королю верно и беспроблемно.

Против Генри VII, похоже, плели заговор или принципиальные йоркисты, для которых его величество на троне было сущим нарушением порядка вещей во Вселенной, или люди, в целом недовольные своим положением при новом режиме, или связанные с недовольными родственными или дружескими отношениями. Соответственно, вопрос о том, кем был этот «Ричард Английский» или «Перкин Варбек», снова заинтересовал короля. К июню 1493 он был уверен, что нынешний заговор вокруг фигуры этого таинственного молодого человека, и предыдущий заговор вокруг «Ламберта Симнелла» ведут к одному человеку — к герцогине Маргарет Бургундской. Генри VII решил сыграть на том самом возмущении йоркистов нарушением порядка вещей, и послал к герцогине посольство с вопросом: как смеет она, говорящая о правах породы и крови, проталкивать на трон откровенного простолюдина?

Простим его величество — он большую часть своей жизни провел рядом с герцогом Бретонским, человеком своеобразным, хитрым и уклончивым, но совестливым. Очевидно, Генри предположил, что совестливость свойственна и прочим корононосцам, иначе неясно, какой реакции он ожидал от Маргарет Бургундской. Явно не той, которая последовала — герцогиня окончательно закусила удила, и засыпала дворы Европы письмами, в которых клялась, что узнала племянника с первого взгляда, что родство ей подсказало сердце. В основном, леди старалась разбить союз Англии с Испанией, не приняв во внимание многие особенности испанской политики. Да вряд ли её вообще интересовали в тот момент тонкости: глава посольства, Уильям Вархам, главный архитектор планов на брак принца Артура Английского и одной из испанских принцесс, ухитрился, вольно или невольно, оскорбить её так, что она хотела только одного — мести.

Начало 1494 года «Перкин Варбек» встретил провозглашенным истинным Плантагенетом, нуждающимся в братской поддержке европейских суверенов. Начался переход к активной стадии заговора.

О пользе шпионов и уместной щедрости

Шпионы в английской политической жизни использовались всегда. Королевская власть мониторила своих сэров и пэров, а сэры и пэры — друг друга и королевское семейство. В каждом пабе сидели осведомители, хозяева каждого постоялого двора живо интересовались, чем живут их постояльцы. Более того, служба безопасности получала информацию даже от исповедников и капелланов в богатых домах — та самая близость к реальной жизни, свойственная средневековой церкви, без которой многие преступления, происходящие за мощными стенами баронских замков и маноров оказались бы безнаказанными. Очень много сведений собирали у торговцев, пекарей, обслуги, работников. Все об этом знали, и никого это не только не возмущало, но даже и не пугало — власть держала руку на пульсе жизни королевства и не вмешивалась, пока этот пульс был относительно ровным, или вмешивалась, и решительно вычищала гниль, пока воспаление не распространилось по всему организму.

Генри VII. Фонд королевской коллекции / © Her Majesty Queen Elizabeth II, RCIN 404743

Тем не менее, одна тема извечно была табу — всё, что касалось слишком глубокого интереса к персоне короля, и того, что можно было определить неприятным словом «измена». Порочащие слухи в это понятие тоже входили, но и служба безопасности палку не перегибала: одно дело — просто досужие сплетни для приятного времяпровождения, но вот те же сплетни с целью — это совсем другое. Поэтому, годы 1493 и 1494 были годами, когда честные горожане и дворянство старались попусту языком на тему Перкина Варбека не бряцать. Со своей стороны, служба безопасности старалась отсеивать от словесной шелухи зерна измены — если уж и приволочь некоторых говорунов на заседание королевского совета и связать их бондами и обязательствами, то всё должно быть сделано тихо и деликатно, без возбуждения общественного любопытства, и с целью инкриминации тех, чьи настроения действительно имели значение для государственной безопасности.

Сэр Реджинальд Брэй был гением — без преувеличений. Леди Маргарет Бьюфорт унаследовала его от своего третьего мужа, Генри Стаффорда, при котором тот и хозяйством управлял, и хозяина, не отличавшегося крепким здоровьем, лечил — сэр Реджинальд был сыном одного из врачей короля Генри VI. Забегая вперед во времени, скажу, что он и в архитектуре разбирался — проект дизайна часовни Генри VII в Вестминстере и часовни св. Георгия в Виндзоре являются его работой. При леди Маргарет, Реджинальд Брэй занимался более или менее тем же, чем и при её покойном муже, но со времен заговора Бэкингема, в котором леди была по уши замешана, его приметил епископ Мортон, охарактеризовавший Брэя тремя словами: «трезв, скрытен, умен».

Сэр Реджинальд во многом управлял связями сына своей хозяйки и теми, кто хотел его видеть на английском престоле, но, что характерно, нельзя сказать, чтобы его отношения с Генри VII складывались совсем уж гладко. Брэй был тем, кто предупредил короля о том, что в Йорке на того будут совершено покушение, но король потребовал назвать имя источника информации, а Брэй отрезал, что его источники — это его дело, на что его величество не совсем вежливо послал сэра Реджинальда прогуляться подальше со своими пустопорожними предупреждениями. Правда, после того, как покушение действительно было совершено, король, кажется, научился советнику матушки доверять. Во всяком случае, сэра Роберта Клиффорда, обретавшегося в данный момент при Перкине Варбеке, сэр Реджинальд вовремя купил, заплатив 500 фунтов (!) из личного кошелька Генри VII.

Известно, что в течение всего года, в сети Реджинальда Брэя попали многие участники заговора в пользу Перкина Варбека, но интересен метод, как он своей информацией распорядился. Больших арестов и крупных судилищ не было. Просто королевский совет, в полной тайне, связывал бондами и словом родственников и знакомых виноватых. Отчасти — чтобы создать доказательную базу, отчасти — чтобы избежать впоследствии массивных репрессий. Ведь не будь этих бондов и признаний, все родственники и свойственники виноватых попали бы под статью «сокрытие преступного замысла». Учитывая, что число этих людей значительно превышало число заговорщиков, резонанс от наказаний получился бы слишком громким, а это было не в интересах короля.

Сам Уильям Стэнли мог знать или не знать о происходящем, но когда в 1494 году в Тауэре оказался его внебрачный сын Томас, он мог уже и не сомневаться в том, что за ним наблюдают и ему не доверяют. Почему он ничего не предпринимал — загадка. Он мог повиниться королю и в очередной раз сменить сторону, ему не привыкать. Или он мог бежать в Бургундию. Но он упорно болтался в поле зрения Генри VII, имея связи с заговорщиками и не пытаясь себя обезопасить. На мой взгляд, это говорит о том, что сэр Уильям либо должен был совершить какую-то диверсию против короля лично (остальные заговорщики были слишком мелкой сошкой, и доступа к королю не имели), или он просто был туп, как пробка, и абсолютно уверен в том, что его, брата отчима короля, помилуют в любом случае.

В начале лета 1494 года, французы сообщили Генри VII, что император Максимилиан собирает корабли и припасы, чтобы отправить большую армию «Ричарда Английского» на завоевание короны и престола. Как ни странно, английского короля это не обеспокоило, а развеселило — он совершенно точно понял, что воюющим в Италии французам просто хотелось занять английский флот патрулированием английских побережий. Ведь в связи с этой войной, финансовая ситуация Максимилиана не улучшилась. Соответственно, не собрав достаточно денег в 1493 году, он точно не смог бы собрать их в 1494-м. И король решил потратить свободную минутку с толком. На День Всех Святых он сделал своего второго сына, Генри, герцогом Йоркским. Надо сказать, этот ребенок, которому было чуть больше трех лет, заслуживал того, чтобы его продемонстрировали лондонцам. В частности, в процессии к Вестминстеру 29 октября, он совершенно самостоятельно управлял лошадью, чем вызвал у зевак восторг и удивление. На следующий день, отец произвел его в рыцари, после чего подхватил мальца на руки и поставил на стол, чтобы все могли им полюбоваться. Сама церемония возведения принца в должность прошла 1 ноября 1494 года.

Проводил её архиепископ Джон Мортон и восемь епископов, в сопровождении хора королевской часовни. После этого снова была торжественная процессия — в свете факелов и блеске драгоценностей и шелков. На этот раз процессия предполагалась пешей, и ребенка-герцога по большей части несли на руках — то ли потому, что он устал, то ли (скорее всего), чтобы как можно больше лондонцев увидели нынешнего герцога Йоркского, и перестали забивать себе голову каким-то сыном Эдварда IV, которым Перкин Варбек то ли был, то ли не был. А потом был двухдневный турнир. В первый день, сражающиеся носили белое и зеленое, цвета династии, на второй — синее и рыжее, цвета герцога Йорка.

А под Рождество 1494 года грянул гром в лагере заговорщиков: из окружения Перкина Варбека исчезла чрезвычайно значительная для заговора фигура, сэр Роберт Клиффорд. Его возвращение в Лондон 12 января 1495 года было обставлено так, что Генри VII его помиловал, и тот принес на родину свою повинную голову. К этому моменту, всё королевское хозяйство уже засело за стенами Тауэра, и там же работал королевский совет. Для заговорщиков потеря Клиффорда, знакомого с деталями рутины королевской повседневности и имеющего повсюду знакомых, была страшным ударом. Но им предстоял ещё один удар, не менее сокрушительный. Уильям Стэнли не успел даже понять, что происходит, как оказался перед королевским советом, в присутствии которого сэр Роберт Клиффорд ясным голосом показал, что 14 марта 1493 года сэр Уильям Стэнли пообещал помогать Варбеку всеми доступными способами всеми своими ресурсами, и что он состоял в переписке с Маргарет Бургундской, касаемо мобилизации поддержки в Англии.

А 20 января, королевский совет допросил уже потерявшего к тому моменту всё влияние лорда Фиц-Уолтера, и через пять дней в Доме Гильдий Лондона начался судебный процесс. После того, как в замке Холт, принадлежавшему сэру Уильяму, было найдено при обыске 10 000 фунтов наличными, которых хватило бы и на мобилизацию поддержки Варбеку, и на содержание армии вторжения, Уильям Стэнли был признан виновным в государственной измене 7 февраля, и уже 16 февраля 1495 года он был обезглавлен. Конечно, за государственную измену полагалась более жестокая казнь, но Стэнли был пэром, и суд пэров заменил её на отсечение головы. Говорили, что Стэнли, до конца уверенный в том, что его помилуют, сошел с ума на эшафоте.

И снова Генри VII не стал впадать в крайности. Стэнли расстался с головой потому, что живым он был опасен — у него было влияние на северо-западе, и огромные ресурсы, которые он мог мобилизовать очень быстро. А вот Фиц-Уолтер, никакого влияния не имевший к тому моменту, был просто-напросто отправлен в заключение. Тем не менее — в Кале, так что можно с уверенностью сказать, что его в этом случае использовали на роли живца, на которого должна была клюнуть рыбка измены, которая пряталась где-то в Кале. О том, что там есть противники режима, служба безопасности знала, но без доказательной базы ограничивалась просто наблюдением (но бондами местный гарнизон все-таки связали). Управляющего и кузена Фиц-Уолтера, Томаса Крессенера, помиловали в тот момент, когда его голова уже склонилась на плаху. Надо сказать, что выводы из этого потрясающего момента Крессенер сделал правильные, и в дальнейшем использовал свои таланты исключительно на благо режима — и в парламенте заседал, и дважды был комиссионером по субсидиям.

Разумеется, для заговора, в центре которого стоял Перкин Варбек/Ричард Английский, все эти события в Англии были достаточно неприятными, но общая стратегия из-за них не пострадала и пострадать не могла, потому что заговор изначально планировался инвазией извне. Локальная помощь в этом предприятии была бы деталью приятной, но не критичной. Так что ответ заговорщиков последовал очень быстро, уже в марте 1495 года.

Дипломатические кадрили

Пока Генри VII в быстром темпе расправлялся с заговором, человек, который хотел занять его место на троне, не менее быстро вел переговоры с императором Максимилианом. «Перкин Варбек» уже понял характер этого человека, и пришёл к выводу, что существует только один путь выжать себе более конкретную помощь, чем все эти дипломатические кадрили, которыми они занимались уже несколько лет. И он объявил императора… своим наследником. Да-да-да, он пообещал Англию Габсбургу — на случай, если погибнет, отвоевывая себе трон. Насколько подобный финт вообще был законен, дойди дело действительно до того, что Габсбург потребовал бы себе трон Англии на основании распоряжения человека, которого он же сам и объявил Ричардом Английским, и который, не будучи коронованным королем, в принципе не мог кого-то назначить наследником? Похоже, заговорщиков это совершенно не волновало. Зато эпизод может пролить дополнительный свет на то, почему, в свое время, королеве Мэри I подсунули в мужья Габсбурга — Филиппа II. Оказывается, интерес и надежды существовали к тому времени уже в третьем поколении.

Примерно в то же время, Маргарет Бургундская обратилась к папе Римскому (Александру VI) на тему отнять у Генри VII королевские права. Но мы же помним, кто папствовал под этим именем, так? Да, тот самый Родриго де Борджиа, любящий отец Чезаре и герой популярного сериала, где не всё выдумано. Именно к 1495 году он сильно увяз с Францией и в общеполитических интригах, так что ему было немножко не до ссор с английским королем. Вообще, никому из Венецианской лиги, сложившейся как противовес французским амбициям в Италии, не хотелось Генри Английского раздражать. Надо сказать, французам тоже этого не хотелось. К 1495 году он уже 10 лет отсидел на троне Англии, и его потенциал в корононосных кругах вполне оценили. Французы хотели бы видеть Англию нейтральной. Максимилиан вписался, на свою голову, за Варбека. Фердинанд спал и видел, как бы помирить Англию и Шотландию, и заманить Генри VII в войну с Францией. Да и в общем и целом, Родриго де Борджиа интересовался, в основном, проектами, которые могли принести бенефиты его семейству и величие ему самому, так что, насколько известно, на петицию герцогини Бургундской он и ухом не повел.

Родриго Борджиа

В Англии, король с армией засел в долине Северна, доверив побережье Мортону (как архиепископ Кентербери, тот отвечал за побережье в Кенте) и графу Оксфорду. Изначально, флотилия «Варбека» должна была причалить в Восточной Англии, где заговорщики надеялись на поддержку. Но… нет, не смейтесь, но снова вмешалась английская погода. Ветер расшвырял флот Варбека, и тот появился у побережья Дила, где в следующее царствование, при Генри VIII, будет построена мощная крепость, со значительно меньшими силами, чем планировалось.

Епископ Мортон, при помощи фальшивых бакенов и фальшивых уверений в том, что корабли попали именно туда, куда нужно, к соратникам Ричарда Английского, заманил авангардные силы высадки (около 300 человек) на берег, где их ожидал душ из стрел. Более половины вторженцев погибли на месте, остальных в темноте и не преследовали — их спокойно выловили позже. Дело было 3 июля 1495 года. Увы, Варбека среди этой команды не было — буквально повторять поведение своего противника молодой человек не собирался. Он перегруппировал корабли, и флотилия взяла курс на Ирландию. К счастью для Генри VII, к тому моменту он уже принял все возможные меры, чтобы обуздать воинственного Десмонда — отправил в Ирландию Пойнингса с войсками.

Что касается Генри VII, то он решил использовать шанс, и лично посетить район влияния Стэнли, объявившись во владениях графа Дерби недалеко от Ливерпуля. К тому моменту, леди Маргарет, матушка короля, и Томас Стэнли давным-давно жили каждый своей жизнью, и пересекались редко. Похоже, на этот раз король лично явился сказать отчиму, что судьба Уильяма Стэнли на положение Томаса Стэнли никак не скажется.

Тем временем, 23 июля 1495 года Варбек появился в Ирландии под Вотерфордом, уже некоторое время осаждаемым Десмондом, с одиннадцатью кораблями! К сожалению для спонсоров молодого человека, то ли он сам оказался никудышним стратегом, то ли предоставленные ему наемники не понимали, что сейчас они сражаются с англичанами, а не с «дикими ирландцами», но флотилия Варбека попыталась причалить прямо под городом. В результате, корабли подверглись нещадной бомбежке из города, а те отряды, которые браво высадились, были схвачены и показательно обезглавлены. Тем не менее, наемники не отступали до тех пор, пока 3 августа Пойнингс не привел в Вотерфорд свежие силы. Остаток лета и осень прошли в погоне правительственных войск за заговорщиками по всему острову. В общем-то, в этих условиях у Варбека не осталось других возможностей, кроме как срочно вступить в переписку с королем Шотландии, который был на год старше Варбека, и убраться к ноябрю под его защиту.

Король Джеймс IV Шотландский

Вообще, всё поведение Джеймса IV Шотландского в истории с Варбеком говорит именно о его молодости, и нормальной молодой жажде великих свершений и громких побед. Идиотом он ни в коем случае не был. Во всяком случае, он был достаточно умен для того, чтобы тайно перехватывать и читать дипломатическую почту Фердинанда Испанского, из которой понял, что его самого и страну, которой он правит, Фердинанд не ставит ни в грош, а своими медовыми речами на заседаниях Лиги просто старается развязать Англии руки для войны на стороне Лиги. Поскольку Шотландия традиционно была в альянсе с Францией, Джеймс решил слегка помочь «герцогу Йоркскому», или кем там креатура Максимилиана в действительности была.

Верили ли в Шотландии в истории, которые повторяли на новый лад приближенные «Перкина Варбека»? Практически нет. Шотландцев разделила не вера или неверие в то, кем был гость их короля, а более принципиальный вопрос: в чем польза? Часть дворян считала, что они вполне могут использовать «Перкина Варбека» и его силы как таран, следуя за которым они смогут что-то пограбить, а что-то и захватить в регионах своих исторических интересов — в Нортумберленде. Другая часть считала, что Маргарет Бургундская и император Максимилиан хотят, чтобы шотландцы таскали для них каштаны из огня. Король решил своего гостя поддержать, хотя и без безоглядной щедрости. Содержание «Перкину Варбеку» было назначено, и за него выдали леди Катерину Гордон. Свадьба была сыграна по королевскому разряду, но не известно, понял ли чужой в Шотландии гость, что леди Катерина, к которой он стал показывать свой интерес практически с самого начала, была дочерью графа Хантли от третьей жены, а не от первой, которой действительно была королевская дочь Аннабель Шотландская. Возможно, не знал. Брак с леди Аннабель был расторгнут папской властью, и не в интересах графа было напоминать, что его наследник от Аннабель, Александр Гордон, был, строго говоря, бастардом.

А пока «Перкин Варбек» развлекался в Шотландии, члены Лиги трясли императора Максимилиана как грушу, требуя мира с Англией. Но Габсбург был довольно упрямым человеком, так что, скорее всего, в деле мира решающую роль все-таки сыграл брак между дочкой Фердинанда, Хуаной, и сыном Максимилиана, Филиппом, в конце 1495 года. Тем более, что Генри VII прекрасно понимал, что при растянутых до состояния разрыва ресурсах императора, склонить его оставить «Ричарда Английского» на произвол судьбы вполне возможно, а их с Максимилианом взаимная экономическая блокада уже достаточно потрепала нервы купцам на обеих сторонах. И вот, в конце февраля 1496 года, договор “Intercursus Magnus” восстановил экономические связи между Англией и Нидерландами, и новый альянс был заключен.

Тем не менее, это был только частичный успех. Посольство англичан, сидящее про дворе Максимилиана, сообщило домой, что император крутится ужакой, но официально от Варбека не отказывается. Опять же, в интересах Генри VII было обмениваться любезностями с Францией, относительно готовности которой подхватить Варбека на крыло в тот момент, в который Максимилиан его скинет в пустоту, король не питал никаких иллюзий. Собственно, Шарль VIII уже пытался убедить Шотландию, что Франция могла бы оказать довольно большую помощь гостю Джеймса IV. Конечно, не для того, чтобы помогать его делу, просто чтобы использовать эту фигуру для обеспечения нейтральности Англии.

Что ж, французская дипломатия выиграла. Англия присоединилась к Лиге 18 июля 1496 года, но присоединилась в качестве нейтрального союзника. Это означало, что Англия не собиралась ни воевать с Францией, ни снабжать Лигу деньгами для войны с Францией. В свою очередь, это сподвигло Фердинанда Испанского усилить прессинг на Шотландию. Собственно, король Джеймс хотел бы заполучить в жены одну из дочерей Фердинанда, и ради этого был готов отвергнуть Варбека, но… у Фердинанда просто-напросто не хватило дочерей. И тут вступила в игру госпожа Судьба. Предложение Варбека отдать Джеймсу Бервик, и заплатить 50 000 фунтов за помощь поступило всего лишь чуть раньше, чем предложение Англии о браке Джеймса с принцессой Маргарет Английской. Джеймс просто-напросто не успел остановить запущенную операцию перехода границы, да и Генри уже не мог крикнуть брейк английским силам, стянутым к границе.

Король экспериментирует

Если говорить без пиетета, то Джеймс IV Шотландский в 1496 году закусил удила до такой степени, что не был склонен принимать разумные предложения. Поскольку ни до, ни после его приключения с Варбеком такое поведение было Джеймсу не свойственно, можно осторожно предположить, что он просто попал под влияние своего загадочного гостя. Перкин Варбек или Ричард Английский, как угодно, был одногодком Джеймса, но их личный жизненный опыт было невозможно даже сравнить. Естественно, это поневоле заставляло молодого короля посматривать на гостя слегка снизу вверх, и из всех голосов вокруг слышать именно его голос. Во всяком случае, он отверг предложение французов, готовых заплатить за то, чтобы перетащить Варбека к себе, и он продолжал готовиться к войне с Англией, хотя один только военный налог, который получил Генри VII на эту войну от парламента более чем в двадцать раз превышал весь годовой доход шотландского короля.

Джеймс даже не обратил внимания на то, что король Англии договорился с Десмондом, отдав юг Ирландии под его несколько ограниченное управление, и за это получил покой в Ольстере, традиционно наиболее подверженном шотландскому влиянию. И на то, что Кильдэйр, под которого в Ирландии так усердно копали враги, вернулся домой не просто с прежними полномочиями, но и в качестве члена английского королевского дома — за него отдали Элизабет Сент-Джон, и граф отнюдь не отнесся к этому легкомысленно. В общем, король Джеймс полностью и сознательно закрыл глаза на то, что в своей политике остался без союзников, и перед превосходящим его силами противника.

Нет, Джеймс увлекался странными идеями и странными людьми и раньше, и позже, конечно. В 1493 году он, действуя по методу императора Священной Римской империи Фридриха II, решил узнать, на каком языке Господь общался с первым человеком. Он отправил двух младенцев с глухонемой кормилицей (по другим данным — с их немой матерью) на пустынный остров Инчкит, чтобы они росли там до возраста, в котором дети начинают говорить — но свободными от лингвистического влияния других людей. Историк Роберт Линсей записал о результатах так: «некоторые рассказывали, что они говорили на иврите; но я слышал только рассказы об этом». И свое место в сердце короля, явно тяготеющего к необычному, нашел итальянский алхимик Джиованни Дамиано, которого Джеймс с 1501 года снабжал финансами и необходимостями то для получения пятого элемента, то для полета в небе. Поскольку мистического обогащения в Шотландии в те годы не случилось, можно с достаточной уверенностью сказать, что пятого элемента алхимик так и не нашел, а вот что там было с полетами — вопрос спорный, потому что о них сведения сохранились только в сатирических памфлетах придворных врагов мессира Джиованни. Тем не менее, вся эта королевская активность не ставила под удар его королевство. А вот экспедиция с Варбеком закончилась для него паршиво, хотя и не настолько паршиво, насколько могла закончиться.

Границу они перешли в середине сентября 1496 года. Агенты Ричарда Английского на севере пытались скоординировать восстание и шотландское вторжение, но результат получился для всех несколько обескураживающим. Дело в том, что они не увидели королевских войск — вообще. Король Джеймс разрушил несколько отдельных башен и слегка побомбил Хетон Кастл, после чего убрался на свою территорию уже 25 сентября, от приближающейся армии Ричарда Невилла, лорда Латимера. Дело в том, что в тот период Генри VII возложил дело защиты территорий на плечи администрации северных графств, и это было очень грамотным ходом. Английский север воевал с шотландцами столетиями, и идея, что какой угодно принц с какими угодно правами свалится им на голову во главе армии извечных врагов, никого не вдохновила. Другое дело, если бы далекий и безразличный местным король Генри воевал с неизвестным и безразличным им Ричардом Английским — это было бы делом чужаков. Но когда отражать продвижение шотландцев пришлось самим местным, это стало их кровным делом.

И вот только после этого, Генри VII, как король и защитник, вышел на главную сцену, чтобы наказать короля Шотландии, который нарушил мирный договор между государствами, заключенный в 1494 году. В октябре он созвал военный совет, усилил приграничные гарнизоны, послал реально большие суммы денег в Дарем и Ньюкасл для закупки необходимостей для большой армии, и в конце месяца созвал Большой совет, который срочно занял королю 120 000 фунтов для подготовки вторжения в Шотландию. В начале ноября всё было уже готово, и в Бервике собрались корабли из Кале, доставившие всё необходимое. Командование король получил Томасу Говарду — графу Суррея. Короля Джеймса ожидала показательная порка.

Одновременно, Генри VII существенно затянул удавку бондов на шеях наименее лояльных своих подданных, а лорд Фиц-Уолтер, неосторожно попытавшийся подкупить своих охранников в Кале, лишился головы.

Январь и февраль 1497 года прошли в коротких рейдах англичан и шотландцев через границу, а в марте король начал всерьёз готовиться к финальному решению проблемы Ричарда Английского. Он установил в приграничном районе военное положение, а Карлайл закрыл вообще. И… устроил эксперимент. Впервые, он поручил командование авангардом не старым, испытанным соратникам, а новым людям, вошедшим в королевское хозяйство за последние годы, и командовать ими поставил нового Лорда Камергера, лорда Дюбени. А флотом командовал Уиллоуби.

Надо сказать, что как минимум один человек — Джеймс Туше, лорд Одли, оказался предателем. Хотя о том, что его занесло в безнадёжное мероприятие повстанцев из Корнуолла, можно поспорить. Само-то восстание было просто спонтанным протестом против налога на военные действия, потому что Корнуолл, по мнению некоторых активистов, уже внес свою лепту минерами и солдатами. На беду корнуольцев, общие брожения нашли своего лидера, кузнеца Майкла Джозефа, и обычные пересуды и выражения недовольства вылились в организованные беспорядки, с занятием Экзетера и распространением брожений в Вилтшир и Сомерсет. Одли, собственно, когда-то был йоркистом, но скорее всего к повстанцам его подтолкнули не столько симпатии к делу Ричарда Английского, сколько претензии к тому, что большого фавора от Генри VII он не увидел, а даже наоборот — некоторые владения его отца уплыли к Джону Чейни. Судя по тому, тем не менее, что Одли ожидало назначение в северную армию, сидел он тихо, и протест против Чейни никак не выразил.

Как ни странно, восстание это настолько не притянуло внимания властей, что армия повстанцев разрослась до таких размеров, что разделилась на две. Одна, под руководством Джозефа, пошла на Гилфорд, и другая, под командованием Одли — на Оксфорд. И вот в этот момент сэры и пэры спохватились, но спохватились очень странно. Новый Лорд Камергер (на испытательном сроке), Дюбени, следовал тенью а армией Джозефа, но потрепал её только раз, отгоняя от Гилфорда — в этой армии было много его соседей-землевладельцев из Сомерсета. Естественно, Генри VII такая разделенная лояльность Дюбени не понравилась совершенно. Дав повстанцам добраться чуть ли не до ворот Лондона, Дюбени поставил под удар власть короля и его семью. Разумеется, Лондон был прекрасно защищен тюдоровской элитой, но сам факт говорил не очень хорошо о человеке, назначение которого оскорбило многих титулованных дворян. И когда Дюбени очухался и доложил королю, что всё, на самом деле, под контролем, и офицеры повстанцев готовы сдаться под общий пардон, его величество показал своему придворному фигу — восстание, по его мнению, давно уже перестало быть восстанием против налогов, и стало восстанием, поддерживающим врагов королевства.

Не лучшим образом повели себя и лорды, посланные защищать мост через Темзу у Стейнса. Эдмунд де ла Поль, граф Саффолк, как раз оказавшийся там по делам, именно в тот момент был в нормальных отношениях с режимом, и намеревался полностью последовать приказу короля. Но вот вторым командиром был назначен лорд Бергаванни, Джордж Невилл, который был склонен занять оппортунистическую позицию и посмотреть, что из этого получится. В результате, несколько растерявшийся и испугавшийся, что его пристегнут к промедлению Бергаванни, де ла Поль просто-напросто спрятал свою обувь, чтобы не быть в состоянии немедленно прыгнуть в седло. Естественно, обо всем этом король знал и забывать не собирался, хотя не собирался и метать немедленно громы и молнии.

В конечном итоге, в битве у Дептфордского моста все колеблющиеся сражались как львы, и восставшие были разбиты наголову, но это, честно говоря, была не та победа, которой можно бы было гордиться — повстанцы не просто уступали числом королевской армии со старым, добрым Оксфордом во главе, они не имели ни опыта, ни военной выучки. К тому же, на этот раз Генри VII не был настроен проявлять чрезмерное милосердие — все руководители восстания были казнены как государственные изменники (кроме аристократа Одли, которого просто обезглавили), и максимум королевской милости был заключен в том, что их разделывали на эшафоте уже мертвыми. Хотя и это была настоящая милость, чего там.

А отпущенные с миром рядовые повстанцы вернулись в Корнуолл, и… тут же встали под знамена Варбека, который, конечно, не упустил возможности сделать Корнуолл точкой своей опоры. В общем, после всего случившегося, Генри VII решил несколько изменить планы в отношении Шотландии, и не устраивать королю Джеймсу показательную порку, а быстро и эффективно поддать ему под зад, и загнать в Шотландию. Ведь 90 000 фунтов из 120 000 уже были израсходованы с начала года, а залазить в долги глубже король не хотел. Тем более, что 10 июля к берегам Абердина прибыла эскадра лорда Уиллоуби, а это грозило Джеймсу IV войной на два фронта — на суше и на море. Почему король Шотландии был столько апатичен в мае и июне 1497 года, пока англичане возились с восстанием, можно только догадываться. Скорее всего, у этой причины было вполне конкретное имя — Томас Говард, граф Суррей. Тем не менее, всем сторонам было понятно, что оставаться в Шотландии Варбек уже не может, потому что для его покровителя ситуация стала слишком сложной.

Конец авантюры Варбека

Почему Джеймс IV не угомонился с исчезновением Варбека, догадаться легко. Во-первых, он изначально-то влез в эту эпопею не только из любви к странным людям, но, в основном, потому, что его основательно достало отношение корононосных собратьев к Шотландии. Во-вторых, если уж у тебя завелась в загашнике серьезная артиллерия, она просто обязана выстрелить. Стрелять Джеймс стал по Норэм Кастл — традиционно, я бы сказала. У стен замка отметились Давид I, Александр II, Роберт Брюс, да и вообще шотландцев к этому творению Ранульфа Фламбарда как-то болезненно тянуло, и всегда не к добру. Вот и на этот раз, король Джимми бомбардировал норманнскую твердыню две недели, с 1 по 15 августа 1497 года, заперев там епископа Даремского с командой послов, которые, вообще-то, оказались в замке по дороге на переговоры с шотландцами.

Естественно, замок даже особо не пострадал, он был построен выдерживать подобное обращение, но вот Джеймс заторопился в Эдинбург, узнав, что Уиллоуби уже высадился со своими моряками в Ферт-оф-Форт, и движется именно туда.

Как только король Джеймс убрался, граф Суррей немедленно перешел границу с Шотландией, побомбив, в свою очередь, в честь этого знаменательного события, Эйтон Кастл, и без труда его заняв. В этот момент до его величества дошло, как он вляпался, но Джеймс все-таки был человеком не вполне адекватным в своих представлениях о том, какими ценностями живет мир вокруг. Он взял и вызвал Томаса Говарда на рыцарский поединок, поставив на кон свою свободу против Бервика. Говард вызов отклонил с максимальной вежливостью — он, простой лейтенант своего короля, чином не вышел драться против его королевского величества. Впрочем, чин «простого лейтенанта своего короля» не помешал графу Суррею послать к чертям инструкции своего короля не заключать мир с Джеймсом, и мир он заключил, на семь лет, с испанцами в качестве свидетелей. Просто Говард знал то, чего не мог предвидеть Генри VII, давая инструкции, и не понял, по молодости лет, Джеймс IV: после длительного марша под дождем, англичане были отнюдь не в лучшей форме устраивать полномерную битву. В любом случае, король Генри был, похоже, вполне доволен уже тем, что у короля Джеймса сформировалось более адекватное представление о своих возможностях, а король Джеймс был счастлив остаться королем на свободе, так что в приграничном конфликте Англии и Шотландии в 1497 году победил, собственно, Томас Говард.

Что касается Перкина Варбека/Ричарда Английского, то у него то ли был сверхъестественный нюх на слабые места противника, то ли отличные шпионы (скорее всего). Дело в том, что договорившись с Десмондом и связав узами родства графа Кильдэйра, Генри VII упустил из вида, что это крайне оскорбит сэра Джеймса Ормонда. Возможно, упустил просто потому, что Ормонд всегда был его союзником. Но Фиц-Джеральды и Батлеры враждовали испокон веков, и сэр Джеймс был всего лишь незаконным сыном своего отца, 6-го графа Ормонда, а хитрый Кильдэйр поддерживал его соперника (и своего зятя), Пирса Батлера — наизаконнейшего представителя рода из другой ветви.

О том, что Ормонд решил сговориться с Варбеком, Генри VII знал с начала 1497 года, когда старый союзник вдруг не явился по вызову короля, который вознамерился примирить своей властью все враждующие стороны. Не явился Ормонд и в мае, поставив себя этим в положение изменника, но потом уже королю было не до ирландских дел. Зато до ирландских дел было, к счастью короля, графу Кильдэйру, который, узнав о намерении Варбека появиться в Ирландии и получить поддержку Ормонда, просто дал отмашку зятю, и тот вызвал родственничка на дуэль, на которой его и прикончил. Что-то с дуэлью было формально не вполне то (кажется, вызов был сделан после того, как лорд Ормонд с сопровождением угодили в засаду Пирса Батлера), потому что впоследствии Батлер получил королевский пардон за все свои ирландские прегрешения, которых к тому моменту уже поднакопилось.

Так или иначе, Джеймс Ормонд погиб 17 июля, а Варбек появился в Ирландии 26 июля 1497 года, и вместо теплой встречи наткнулся на отряды Кильдэйра, от которых еле унес ноги. Тем не менее, унес, успев передать ирландским йоркистам, чтобы они искали его в Корнуолле. То есть, в ещё одном слабом месте короля Генри. Беда с этими слабыми местами та, что они известны не только тому, кто их отслеживает, но и тому, кто их имеет. Соответственно, Генри VII ни на минуту не сомневался, что Варбек появится в Корнуолле, где его поддержат все, убравшиеся туда после битвы у Дептфордского моста. Наверное, король мог бы договориться с корнуольцами, проблема которых была просто в том, что они привыкли к своему особому положению в королевстве, дарованному им чуть ли не в тринадцатом веке. Но король не хотел договариваться и делать исключения, у него была на уме совершенно другая политика. Поэтому, он понимал, что когда Варбек доберется до Корнуолла, он получит в свои ряды около трех тысяч исключительно озлобленных на его величество солдат.

А король — король был намерен на этот раз просто уничтожить заговорщиков и бунтовщиков окончательно, ведь в четвёртый раз с начала 1497 года его войска готовились к битве на территории своего собственного королевства. То, что Варбек появился в Корнуолле тогда, когда мощь восстания уже была раздавлена, и в его ряды влились уже битые королем бунтовщики в невеликой численности, было невероятной удачей. То, что Варбек опоздал в Ирландию на каких-то десять дней, тоже было удивительной удачей. Соответственно, лимит удачи на нынешний год король мог смело считать исчерпанным, и полагаться в дальнейшем исключительно на стратегию.

Стратегическая цель Генри VII была предельно проста — раздавить силы Варбека об стены Экзетера. Тут, собственно, должно было помочь счастье в несчастье: оборона Девоншира была возложена, естественно, на графа Девоншира, Эдварда Кортни. Но тому пришлось отступить за стены Экзетера, потому что он вовремя заметил измену среди некоторых новобранцев. В итоге, Экзетер оказался силен сверх обычных своих возможностей. В Портсмуте, Уиллоуби коршуном следил за возможной миграцией желающих присоединиться к Варбеку с юга. Лорд Дюбени взял под контроль Сомерсет и соседние графства. Ещё один контингент войск контролировал Оксфордшир.

И всё пошло по плану. Армия Варбека числом около 8 000 человек была разбита у Экзетера 17 сентября 1497 года. Сотни повстанцев были убиты, пытаясь выломать ворота города. Сражение продолжалось сутки, после чего Варбеку пришлось отступить к Таутону перевести дух. В этот момент три королевские армии взяли его в кольцо. Дух в окруженной армии был настолько убитым, что Варбек с охранным отрядом и самыми близкими соратниками тайно покинули её, оставив на милость короля. В конце концов, он с тремя компаньонами попытался найти убежище в аббатстве Бьюли, но как только аббат понял, кем были его гости, он немедленно известил короля.

Генри VII к самому Перкину Варбеку отнесся без всякой злобы. Видимо, на тот момент ему было намного интереснее узнать историю жизни молодого человека и получить полное представление о всех стадиях заговора. Поэтому он предложил Варбеку полное помилование при условии, что тот сделает полный отчет обо всем, что заинтересует короля, на что тот, естественно, согласился. Обе стороны встретились в Таутоне 5 октября 1497 года, причем с Генри VII было несколько лордов-йоркистов. Варбек вручил королю полное и краткое признание, что является абсолютным самозванцем, и никакого отношения к сыну Эдварда IV не имеет. Естественно, такое признание в глазах англичан не стоило бы и бумаги, на которой оно было написано, если не являлось полновесной историей, над которой можно было бы поужасаться, посудачить, пожалеть, в деталях которой можно бы было усомниться и замениться их «своей правдой».

Поэтому той историей, в которой власти рассказали людям историю Перкина Варбека, стало его письмо к матери, в котором он как бы рассказывал ей обо всех своих приключениях, надеждах, страхах… Я не знаю, к сожалению, на этот момент, чьей идеей было написать признание именно так. Вполне возможно — идеей Мортона, или леди Маргарет, хотя искушающая идея исповеди в письме вряд ли была чужда и самому Генри VII. В конце концов, если и был на свете человек, способный понять, что творилось в голове молодого человека, который мог быть и Ричардом Английским, и самозванцем-искателем приключений, то этим человеком определенно был король Генри VII. Из Таутона, король и его пленник переехали в Экзетер, где оставались месяц. Время было нужно для кропотливого просеивания пленных, среди которых были как настоящие заговорщики, так и одураченные простаки, и просто энтузиасты покричать и покачать всё равно чьи права, без которых не обходится ни одно народное волнение.

А 21 ноября 1497 года Генри VII и Варбек въехали в Лондон, где горожане смогли воочию увидеть загадочного молодого человека. Король направлялся в Вестминстер, куда уже приехали его жена и сын Гарри. Где-то в этот момент в Лондон прибыли и представители императора Максимилиана с просьбой передать им Варбека, но Генри VII отправил их прочь ни с чем, кроме своих слов, что видит виновниками всех злоключений этого молодого человека политических интриганов всех мастей, и считает, что сможет обеспечить своему пленнику жизнь и сносное существование только при условии, что того оставят в покое. Тем не менее, он явно не был настроен отправить Варбека с женой куда-нибудь в глушь жить спокойно и вдалеке от политики. Местом для их жизни был обозначен двор короля. И это отнюдь не было милостью.

Часть V

Блестящий двор короля

Секретарь герцога Людовико Сфорца, Раймондо да Сончино, впервые увидел Генри VII Английского в Вудстоке, в начале сентября 1497 года. Туда пригласил его и венецианского посла Андреа Тревизано из Лондона сам король, проводящий в Вудстоке лето со своим семейством. Похоже, что король произвел на итальянца неизгладимое впечатление как блестящим великолепием всего, что его окружало, так и аурой спокойной властности. Помимо официальной части, по поводу которой Сончино сделал запись, что принц Артур был высоким для своих лет мальчиком, оживленно говорящим на латыни, а королева — «миловидной женщиной», у миланца состоялся личный разговор с Генри VII, который велся на французском.

Результатом этого разговора было как минимум глубокое изумление Сончино, приготовившегося сообщить англичанину последние новости с континента. Король ухитрился сразу перехватить инициативу, и умный герцогский секретарь понял, что его величество в курсе дел Милана вообще и самого Сфорца в частности, причем в такой степени, словно король и герцог были ближайшими друзьями, состоящими в интенсивной переписке. Тем не менее, эти два деятеля никогда не встречались, и невозможно было не догадаться, что именно король своими светскими разговорами хочет дать понять послу — отсутствие необходимости приукрашивающей дезинформации. Несомненно, английское золото открыло Генри VII прямые каналы к источникам информации, максимально близким к континентальным правителям.

Не менее сильное впечатление на Сончино и Тревизано произвели события поздней осени, когда Генри VII прикатил в Лондон рука об руку с человеком, который годами интриговал против его власти и хотел занять его трон. И не бросил злоумышленника в темницу, а поселил во дворце, включив в свой двор. Оба посла не скупились на восхваления утонченности королевских советников и полного внутренней уверенности спокойствия короля, а также его невиданного милосердия. Конечно, от их искушенного взора не укрылся характер интереса к Перкину Варбеку придворных и приезжающих ко двору — всем хотелось посмотреть на низвергнутое, несостоявшееся величие. Так что и относительно причины «невероятного милосердия», проявляемого королем, они не сказать чтобы заблуждались.

Впрочем, именно в это время ко двору вернулся человек, который привлекал внимание даже больше, чем Варбек — моряк-авантюрист Джон Кэбот, рожденный в семье генуэзского моряка как Джиованни Кабото. Юный Джиованни был с детства одержим не просто мечтой стать успешным моряком, но и амбициями стать успешным моряком-первооткрывателем. К сожалению, никто в Италии того времени новые земли открывать не собирался, и Джиованни Кабото, успевший уже переехать в Венецию, жениться и нажить троих сыновей, совершил залихватски-отчаянный шаг: взяв с собой семью, он эмигрировал в Англию, основался в Бристоле, взял имя Джона Кэбота, и сумел добиться аудиенции у Генри VII. То есть, так говорит официальная биография Кэбота.

Тем не менее, было бы невероятно наивно предполагать, что никому не известный моряк-иностранец мог запросто попасть на прием к королю, да ещё и получить от него такую лицензию: “Be it knowen that we have given and granted, and by these presents do give and grant for us and our heiress to our welbeloved John Cabot citizen of Venice, to Lewis, Sebastian, and Santius, sonnes of the sayd John, and to the heires of them, and every of them, and their deputies, full and free authority, leave, and power to saile to all parts, countreys, and seas of the East, of the West, and of the North, under our banners and ensignes, with fine ships of what burthen or quantity soever they be, and as many mariners or men as they will have with them in the sayd ships, upon their owne proper costs and charges, to seeke out, discover, and finde whatsoever isles, countreys, regions or provinces of the heathen and infidels whatsoever they be, and in what part of the world soever they be, which before this time have bene unknowen to all Christians: we have granted to them, and also to every of them, the heires of them, and every of them, and their deputies, and have given them licence to set up our banners and ensignes in every village, towns, castle, isle, or maine land of them newly found”[126].

Нет, что-то было с Кэботом не так просто, потому что ходили слухи о том, что из Венеции он уехал не вполне открыто, а практически бежал. И свой первый рейс, во время которого он нашел то ли Ньюфаунленд, то ли Лабрадор, он, видимо, осуществил за свой счет, на небольшом суденышке Matthew с 16 членами команды. То есть, кто-то ему из бристольцев покровительствовал, это понятно. По слухам, покровителями могли быть и вездесущие флорентийские банкиры, через которых на аудиенцию к королю было действительно легко попасть, ведь потому он и привечал, чтобы использовать отлично развитую информационную сеть этой братии. К тому же, есть сведения, датировка которых могла быть впоследствии изменена сыном Кэбота, но если она реальна, то в активе у отважного моряка уже был рейс к берегам Америки, то есть к королю он пришёл не с пустыми словами.

В любом случае, ко двору короля он явился осенью 1497 года победителем, получил от его величества пожизненную пенсию в 20 фунтов, и обещание снарядить целый флот для следующей экспедиции. А послы из Италии наблюдали за тем, как толпы почитателей Кэбота бегали за ним, нагруженным картами и планами. Надо сказать, что свое слово король сдержал. Пять небольших судов он действительно снарядил, вот только команда для них была собрана по всем тюрьмам Англии — что, в общем-то, стало в Европе уже почти обычаем для таких рейсов. Особенность планов Кэбота была в том, что он искал морские проходы к богатым землям не на юге, как все остальные, а на севере, но не секрет, что плавание по северным водам было предприятием суровым.

Отплывший в 1498 году Кэбот сумел попасть в Северную Канаду, обогнуть Гренландию, и, через Атлантику, попасть в Ирландию, а оттуда — домой, в Бристоль. Но что случилось с самим Кэботом, и вернулся ли лично он в Англию — не известно. Он вполне мог остаться в английской колонии или «миссии», которую часть его экипажа основала на территории Северной Америки[127]. Основателем миссии мог быть августинский фриар[128] и покровитель Кэбота, Джиованни Антонио Карбонарис. И эта миссия могла потом стать городом Carbonear. Известно, что пенсия Джону Кэботу перестала выплачиваться в 1499 году. Что бы это ни значило. Его сын Себастиан с флотилией вернулся.

В общем, послам было о чем писать своим правителям, и они захлебывались от восторга. Тем не менее, в главном они, в своих хвалебных отзывах, не ошибались: для демонстрации такого поведения, Генри VII должен был быть абсолютно уверен в своей власти и спокоен относительно будущего. Вряд ли итальянцы также преувеличивали впечатление, которое произвела на них жизнь в придворных английских кругах. Да, к тому времени король уже собрал вокруг себя и флорентийских банкиров, и голландских мастеров ремесел, и испанских кожевников, и бретонских и французских служащих, и бургундских модельеров. Разумеется, англичане по поводу «этих дьявольских иностранцев» брюзжали, но, собственно, подобная конкуренция заставляла их из кожи вон лезть, чтобы доказать, что и они не лыком шиты.

Прошло некоторое время, прежде чем Раймондо да Сончино начал видеть детали за тем сверкающим фасадом, который так пленил его изначально. Но он все-таки начал замечать, что хотя король был спокоен и мудр, он не доверял решительно никому. И что хотя Генри VII был действительно богат, богатство это собиралось потому, что не имеющий ни к кому доверия король предпочитал иметь дело с наемниками. Собственно, испанский посланник в Шотландии, Педро де Айала, вернувшийся в Лондон якобы поправлять здоровье, достигнув мира между Шотландией и Англией, обратил внимание Сончино на то, что Генри VII не на столько богат, сколько жаден до денег. И что он никак не может быть так велик и могущественен, как любит о себе думать, потому что, опять же, жаден до денег. Он, вроде, и охотится, и совещается с советниками, как все нормальные короли, но чем он занимается в любую свободную минуту? Запирается у себя в палате, и своей рукой ведет счетные книги! И подданные своего короля не любят, а просто-напросто боятся.

Тем не менее, уничижительные реплики об английском короле, нашептываемые де Айалой в уши своим коллегам, не мешали окопаться ему в Англии и проводить в компании короля столько времени, сколько было возможно. Что, в свою очередь, не мешало ему тайно лоббировать брак Джеймса Шотландского с инфантой Марией, а вовсе не с дочерью Генри VII, которую он уничижительно обзывал за глаза «болезненной сопливой пигалицей». Что, опять же, не мешало ему загребать обеими руками любые подарки у «жадного короля», и подарки эти скудными не были. В общем, этот деятель не был сосудом чистоты в своих суждениях, но он совершенно правильно указал на один момент в политике короля, который вряд ли в те годы приходил на ум англичанам: «Он хочет править, как король Франции». И прибавлял «но не может», потому что во Франции вся власть была у короля, тогда как в Англии власть короля ограничивалась парламентом, который к 1500-м уже умел быть очень несговорчивым.

За блестящими кулисами

Потихоньку, полегоньку и тихим сапом, Генри VII начал свой путь в политике постепенного оттеснения пэров королевства от власти сразу, как в очередной раз убедился, что ставить свою власть в зависимость от чужих амбиций — это не для него. Тем более, что за всеми происходящими заговорами и контр-заговорами, брожениями и шатаниями сэров и пэров из одной партии в другую, никто не успел заметить, как с 1493 года, после «первого звоночка» с заговором Ламберта Симнелла, во дворце начинает появляться все расширяющаяся с годами территория, доступ на которую имели сущие единицы — территория приватных палат короля.

Самое приватное место в приватных покоях

Внешне это успешно маскировалось всё возрастающим великолепием и обрастанием сложными деталями обрядов королевской жизни. Как и при всех дворах монархов, придворные и администраторы сновали между дворцом и внешним миром. Но никто из них не имел входа в приватные палаты короля, кроме избранной группы придворных. Это они стелили постель королю и убирали её, меняли солому на полу, купали, одевали и раздевали короля, доставляли ему еду, и непрестанно бдили, чтобы в приватных палатах не происходило ничего «странного», выбивающегося из рутины.

Вся эта персональная прислуга короля подчинялась одному человеку: Хью Дэнису, «камергеру стула», как говорится. Сам Дэнис был из джентри, был женат на аристократке, но, собственно, о его жизни до появления в придворной роли известно удивительно мало. Известно, что у него был статус гражданина Лондона, и что он состоял в гильдии бакалейщиков. Так что можно предположить, что до начала службы в качестве начальника приватной обслуги Генри VII, с дворцовыми кругами он связан не был, а занимался коммерцией. Удобно для короля, но, тем не менее, камергер стула был человеком, наиболее физически соприкасающимся с персоной короля, так что «с улицы» на такую должность попасть никто не мог. То есть, кто-то этого Хью Дэниса королю порекомендовал. Возможно — леди Маргарет Бьюфорт, матушка Генри VII, которая как раз и обустроила разрыв между внешними палатами дворца и внутренними покоями короля. Во всяком случае, леди Мэри Рос, супруга Хью Дэниса, была связана родством с Бьюфортами.

В наше время преувеличенного понимания интимной приватности, трудно себе представить, чтобы рядом с человеком, отправляющим свои нужды на стульчаке, маячил бы какой-то камергер. Тем не менее, во времена Генри VII процесс усаживания на стульчак был сопряжен со сложной системой раздевания дорогих и не слишком-то функциональных аристократических одеяний. Опять же, обмывание приватных частей королевского тела после отправления, для самого короля было бы делом затруднительным по той же причине наверченности одежд, и было намного практичнее, когда это делал слуга.

Впрочем, Хью Дэнис был близок к королю не только тем, что следил за чистотой королевской попы, но, в основном, потому, что следил за личным кошельком его величества. И это не было просто оплатой счетов и распределением королевской милостыни. В случае именно этого монарха, через Дэниса шли многие приватные финансовые операции короля. Дело в том, что «жадность до денег», над которой зло иронизировал Педро де Айала, была у Генри VII семейной чертой, и именно с жадностью как таковой не имела ничего общего. Леди Маргарет, матушка короля, была ещё молоденькой женщиной, когда приобрела репутацию человека, сидящего на своих сундуках с добром. Она, естественно, не жалела средств на себя, на подобающий её статусу образ жизни, и охотно тратила средства на политику и шпионаж, но да, собственноручно вела финансовые записи уже во время своего брака с Генри Стаффордом. Будучи женщиной, она зачастую не могла сама представлять свои интересы, и действовала через Реджинальда Брэя, управляющего сначала Стаффорда, а потом самой леди Маргарет.

Что касается Генри VII, то он зачастую не мог действовать от собственного имени, потому что был королем. Есть предположения, что покупаемые Хью Дэнни поместья и недвижимость были, на самом деле, собственностью короля. Более того, взяв на себя обязанности казначея королевского хозяйства, Генри VII вывел эту статью из под контроля парламента, ревниво разделявшего частные средства короны и финансы королевства. По сути, отслеживание финансовых операций непосредственно короля стало для посторонних штату внутренних покоев недоступным. Ситуация инстинктивно выбешивала пэров королевства, утверждавших, что подобная деятельность достойна лишь «жалких негодяев низкого рождения», этим оборотом пользовался, в свое время, даже Варбек. Но было за этим брезгливым возмущением и нечто гораздо большее, чем аристократическое высокомерие — страх.

По сути, в курсе финансовых дел короля были единицы — архиепископ Мортон, епископ Фокс, Реджинальд Брэй, Томас Ловелл и Генри Вайатт. О том, какими делами занималась, в обход формальной власти королевского совета, эта тесная группа, которая даже одевалась так же, как сам король, в сдержанной но дорогой манере — никто, кроме них, понятия не имел. А ведь расчетные книги короля содержали отнюдь не только баланс доходов и расходов. Там же содержались сведения о долгах значимых для королевства персон, о бондах, которыми король связывал сэров и пэров, обеспечивая их примерное поведение, и даже о суммах, тратящихся на шпионаж. В частности, из этих книг становится понятно, почему Генри VII так легко отпустил домой корнуолльских бунтовщиков — очень большое их количество было просто-напросто завербовано в роли платных осведомителей. И это не было мелочной слежкой или сбором сплетен — всё собиралось и анализировалось для составления общего представления о состоянии региона и отношений в нем, на основании чего позднее намечалось, как там должна действовать королевская власть. Более того, король и его доверенные лица никогда и не скрывали, что наводнили страну шпионами. Скорее всего, они даже преувеличивали это фактор, осуществляя такой политикой старый добрый принцип «разделяй и властвуй».

В общем, к 1497 году Генри VII хоть и не мог править открыто на французский манер, когда слово короля было законом, но на практике, уже перестал подчиняться английской системе, в которой, формально, закон был для всех один. И для короля тоже. Во всяком случае, так ситуация выглядела для тех, кто лишился привычных привилегий трактовать закон себе в угоду. Внезапно, они оказались на месте тех, чьи лояльность и полезность были вычислены с точностью до пенни. И выпускаемые властью законы внезапно стали тем самым словом короля.

Безумство храбрых

О событиях, случившихся на Троицу 1498 года, какого-то единого мнения не существует. Фактом является лишь то, что в ночь на 9 июня Перкин Варбек бежал из своих квартир в Вестминстере через оставшееся или оказавшееся незапертым окно. Ещё весной, Варбек выезжал с королевской семьей в их небольших вояжах по стране, и ничто не предвещало, что он решат вот так дерзко бежать из Лондона. Надо сказать, что апартаменты Варбека в Вестминстере находились ровнехонько под приватными палатами самого короля, всего на этаж ниже, и они постоянно охранялись. То ли потому, что так было проще, то ли потому, что король не хотел подчеркивать фактическую несвободу Варбека во дворце, апартаменты его были обустроены в той части дворца, где было хранилище наиболее дорогих мехов, роб и прочих статусных предметов королевского обихода. То есть, эти помещения изначально были построены как помещения под охрану, и охраняли их служащие внутренних покоев короля, то есть надёжнейшие из надёжных.

В ночь побега, службу несли Уильям Смит и Джеймс Брэйбрук, чьи действия и возможная причастность к побегу были тщательно расследованы. Оба были признаны невиновными в нарушениях инструкций, как и следовало ожидать, собственно — предатели просто не могли проникнуть в тесный круг придворных приватных палат короля. Ничего не могу сказать о дальнейшей карьере Уильяма Смита (слишком обычное имя), но Джеймс Брэйбрук был послом короля в Испании в 1505 году, и в его обязанности, помимо прочего, входила оценка общего психического состояния короля Фердинанда после смерти королевы Изабеллы в ноябре 1504 года[129].

Таким образом, остаются две возможности: либо Варбек раздобыл, при помощи тайных йоркистов при дворе, дубликаты ключей (практически исключено), то ли из-за какого-то сбоя в рутине уборки помещений, окна покоев остались закрытыми, но не запертыми. Правда, венецианский посол тайно насплетничал на родину, что король, наверняка, нарочно распорядился дать возможность Варбеку сбежать, чтобы потом избавиться от него навсегда, но против этого говорит реакция Генри VII на весть о побеге — он всполошился всерьез, и поднял тревогу по гарнизонам вплоть до Лестершира. Генри VII ни в коем случае не был настроен отмахнуться от даже тени угрозы со стороны разбитых в прах йоркистов. Именно в тот момент, как раз велись переговоры с новым королем Франции по поводу жестких санкций против укрывательства врагов короны одного государства на территории другого.

Ричмондский дворец, вид с юго-запада. Гравюра Джеймса Базира. Вид на гравюре соответствует оригинальному дизайну 1501 г.

Вполне очевидно также, что побег Варбека не был спланирован тайными врагами короля. Он нашелся, в конечном итоге, всего в 9 милях от Вестминстера, в приорате Шина, находящемся в пределах… Ричмондского дворца. То есть, в 1498 году это был ещё Шинский дворец, часть The King's Great Work короля Генри V, основавшего там три монастырских учреждения, которые обещал построить ещё его отец (в знак раскаяния за убийство Ричарда II и узурпацию престола), но поленился. Приорат, разумеется, сдал беглеца королевским властям, в обмен на клятву, что ему сохранят жизнь. Вообще, по моему личному мнению, не нужно искать следы заговора там, где проявляет себя натура Варбека.

И Генри VII мог бы уберечь себя от потрясения, если бы не примерил, в свое время, ситуацию Варбека на себя. Он, как никто, знал, что такое быть игрушкой судьбы, которую за тебя решают чьи-то чужие амбиции. Тем более, что у него уже был позитивный опыт с Ламбертом Симнеллом, или тем парнем, который угодил в его руки под этим именем. Чего Генри не учел, так это принципиальную разницу его собственного характера, и характера Перкина Варбека, был тот Ричардом Плантагенетом или нет.

Генри Ричмонд был мальчиком, лишенным семьи и увезенным на чужбину по политическим причинам, чьи альтернативы свелись, в конце концов, к двум реальным: или трон, или смерть. Про Симнелла можно и вовсе не говорить — для парня, крутившего под этим именем вертел на королевской кухне, случившаяся судьба явно была лучшей из возможных. Перкин же Варбек был с подросткового возраста человеком, систематически и по доброй воле отвергавшим альтернативы безбедного существования ради приключения. Не нужно было быть великим психологом, чтобы понять, что такой человек просто не вынесет скуки роли ручной обезьянки, даже если это королевская обезьянка. И Варбек, конечно, ударился в бега, как обычно — спонтанно и без определенных планов, куда кривая вывезет. А кривая вывезла в густые английские леса, так не похожие на перенаселенную Португалию или Фландрию, где все пути вели в какой-нибудь порт, где всегда нашелся бы корабль, готовый поднять паруса, и где знающему морскую жизнь крепкому парню всегда нашлась бы работа.

Вся эпопея с побегом Варбека, с переговорами и дорогой в Лондон, заняла 9 дней. Уже 18 июня Варбек снова был на знакомых улицах, только теперь он был закован в кандалы, и путь его лежал в Тауэр. По пути к Тауэру, Варбека дважды (!) ставили к позорному столбу, и в Тауэре его поместили отнюдь не в апартаменты для благородных, хоть и невольных «гостей», а в самую настоящую темницу без окон. Всё это бесспорно, на мой взгляд, говорит о градусе бешенства, которое вызвал побег Варбека у короля. И который практически наверняка говорит о том, что ситуация не была подстроена. Венецианец Тревизано, конечно, был склонен видеть в англичанах худшее.

Тем более, что вся история правления Генри VII до того несчастного для Варбека дня, не рисует его жестоким и жаждущим крови правителем. Напротив, собственно. Этот король предпочитал давать шанс всем, даже врагам, одинаково не доверяя и этим политическим врагам, и так называемым политическим друзьям. Он был склонен к скрытности, бесспорно, но не к коварству. И рискну предположить, что в случае с Варбеком он почувствовал себя преданным. Во всяком случае, повел он себя буквально беспрецедентно для своей обычно манеры. Когда в июле в Англию прибыли послы из Нидерландов, для заключения торговых договоров, их буквально заставили встретиться с находящемся в самом жалком состоянии пленником, и выслушать от того ещё раз его признания, что он не является Плантагенетом, а был подготовлен для этой роли Маргарет Бургундской.

Присутствующий при встрече испанский посол Родриго де Пуэбла записал, что «я и все присутствующие не усомнились, что его жить ему осталось недолго», настолько ужасен был вид Варбека по сравнению с той внешностью принца крови, к которой все при дворе успели привыкнуть.

Известия, привезенные послами, от которых потребовали передать Филиппу Красивому требование прекратить всякую поддержку беглым йоркистам, ещё находящимся при бургундском дворе, проняли даже Маргарет Бургундскую. В начале сентября 1498 года она, неожиданно для всех, написала Генри VII письмо, в котором просила прощения за поддержку бунтовщиков. Вряд ли в ней заговорило раскаяние. Почти наверняка, она была просто озабочена сохранением земель, находящихся в её персональной собственности.

Безумство глупых

Стресс, гнев, жалость и разочарование после попытки побега Варбека, явно не улегшиеся до самой поздней осени, привели к тому, что Генри VII впал в углубляющуюся депрессию, выразившуюся в том, что он внезапно обратил свое внимание на всевозможных «некромансеров», деятельность которых он сам же и запретил в первые годы царствования. Во всяком случае, в той части их деятельности, которая касалась предсказаний.

Причем, как человек, Генри VII в предсказания верил в определенном смысле, но как король считал их вредными. Не будучи большим интеллектуалом, он был человеком разумным и понимающим, что надежда на счастливую предсказанную случайность может привести к тому, что человек сядет и будет своего счастья ждать, ничего не делая. А уж если будет предсказано несчастье, то это может парализовать волю человека. Так что к астрологии этот король прибегал крайне редко, и всегда — в самые темные и депрессивные моменты своей жизни. Таким образом, известие о новом заговоре, скорее жалком и глупом, чем опасном, ситуацию с депрессией короля не улучшило.

В январе 1499 года некий кембриджский студент, Ральф Вилфорд (или Вилфурд) стал бормотать странное — он иногда воображал себя графом Эдвардом Уорвиком, а иногда называл себя сыном и наследником графа, хотя ему было 20 лет, то есть они с Уорвиком, где бы тот ни был, являлись практически ровесниками. Казалось бы, ещё один повредившийся разумом студент, но королевские дознаватели быстренько разнюхали, что странные идеи не сами по себе возникли в бедной голове Вилфорда, а были туда вложены местным кембриджским священником, Патриком из Остинского приората. Молодого человека даже вывозили в вечно оппозиционный к королевской власти Кент, где представляли потенциальным бунтовщикам как потенциальную кандидатуру на роль графа Уорвика.

Для Вилфорда история закончилась плохо — его увезли в Лондон и повесили, а его ментору влепили приговор о пожизненном заключении. По идее, повесить-то стоило именно ментора, но тот был священником. Собственно, именно жалкая нелепость этого инцидента, сказавшаяся, тем не менее абсолютно разрушительно на Генри VII, который, по словам испанского посла, «постарел за неделю на двадцать лет», сподвигла некоторых историков (в том числе, Джона Эшдаун-Хилла) считать, что вся история с Вилфордом являлась сценарием короля, желавшего подготовить подданных к моменту, когда он избавится раз и навсегда и от Варбека, и от Уорвика. Того же мнения придерживается и Томас Пенн, написавший первую читабельную биографию Генри VII. Но оба мэтра не рассмотрели свою теорию с другой стороны, задав себе простейшей вопрос: а требовало ли развитие ситуации с Варбеком и Уорвиком вообще каких-то планов и усилий со стороны короля?

Мне лично кажется, Эшдаун-Хилла в этом вопросе могла подвести базовая установка рикардианцев, где всё, исходящее от Генри VII есть зло и несправедливость. Что касается Пенна, то он рисовал яркими мазками портрет «зимнего короля», никем не любимого и с облегчением забытого. На самом деле, хотя толкование поведения и поступков любого человека зависят от точки зрения, ничто в поведении и правлении Генри VII не говорит о его глупости. То есть, было бы наивно полагать, что он не знал того, что было очевидно для посторонних уже ранней осенью 1498 года: Варбек — не жилец, долго он в строгом заключении не протянет. В конце концов, не зря же король внезапно забрал его в конце лета из Тауэра и увез с собой на природу, где, собственно, и произошла встреча с послами Филиппа Красивого. Да, может быть, что он не хотел оставлять Варбека без личного присмотра в столице, но если принять во внимание шок послов от того, как Варбек выглядел, его вытащили из Тауэра в более человеческие условия именно потому, что он был практически при смерти. Что могло быть как движением души от чисто человеческого сочувствия, так и политической расчетливостью не допустить бессмысленной пропажи потенциально ценного ресурса, которым ещё можно было воспользоваться для будущих политических построений.

Так же наивно было бы полагать, что Генри VII за 13 лет не сопоставил известные об Эдварде Уорвике факты с теми рапортами, которые поставляли из Тауэра люди, с ним общающиеся, и не пришёл к выводу, что сидящий под замком «простой умом» молодой человек не является тем юным сыном Джорджа Кларенса больше, чем им был служащий на королевской кухне Ламберт Симнелл. Что, конечно, заставило его среагировать на появление очередного «графа Уорвика» очень нервно. Есть также мнение, что в переговорах о браке принца Артура с испанской инфантой, король Фердинанд выражал особую озабоченность фигурой графа Уорвика и высказывал мнение, что покуда тот жив, новая династия будет в опасности. Разумеется, когда подобную озабоченность выразил король, чью дочь Генри VII считал важным заполучить в жены наследному принцу, «озабоченность» следовало понимать как условие сделки, а такое давление на собственную внутреннюю политику было бы неприятно и менее озабоченному своим международным имиджем человеку.

Увы, январский инцидент с беднягой Вилфордом мнение испанца подтверждал. В конце концов, врагам Генри VII было абсолютно безразлично, был сидящий в Тауэре парень действительно графом Уорвиком, или не был. К тому же, сам король сыграл им на руку, утверждая в свое время, что мальчик, коронованный в Дублине, этим графом быть не может, потому что настоящий граф находится в Англии и живет в Тауэре. Ещё меньше их интересовало состояние интеллекта молодого человека. В конце концов, в Англии уже сидел на троне король, на длительное время вообще уходивший в себя и не желающий оттуда возвращаться в неприятную и утомительную реальность — Генри VI. Так что судьба Эдварда Уорвика явно стала переходить на милую сердцу Фердинанда колею «нет человека — нет проблемы».

В результате всего пережитого и всего, что пережить ещё предстояло, в 1499 году Генри VII, патологически ненавидевший преднамеренное душегубство как метод политической борьбы, пребывал в состоянии, близком к полной безнадеге, шарахаясь от таинственных «квинтэссенций» по 2 фунта за порцию, до приглашения какого-то валлийского священника-предсказателя, который, говорили, предсказал совершенно верно судьбу и Эдварда IV, и Ричарда III. Предсказатель не подвел, постращав короля, «помимо прочих неприятных вещей» тем, что его жизнь в опасности, и что в его королевстве имеются две партии, каждая из которых хочет своего. В принципе, даже такое радостное событие, как рождение в конце февраля сына, принца Эдмунда, никак не отменяло того факта, что в королевстве зреет новый заговор, только в центре его теперь ставится не умирающий, потерявший вкус к жизни Варбек, а милый и жизнерадостный, молодой дуралей, живущий в апартаментах Тауэра для благородных пленников. Не отменяло оно и того, что примиряющая и весьма либеральная к бунтовщикам и заговорщикам всех мастей политика Генри VII не поставила точку на противостоянии сторонников Ланкастеров и Йорков.

Впрочем, система отслеживания происходящего в королевстве была уже давно построена и задействована, так что внезапная дружба помилованных когда-то заговорщиков и прислуги графа Уорвика, вспыхнувшая сразу после неудачного побега Варбека, от внимания короля не ускользнула, депрессия там или не депрессия. Впрочем, в середине 1498 года вся эта активность сводилась к посиделкам и длинным беспредметным разговорам в тавернах, и, собственно, входила в нормальную жизнь столицы, где народ испокон веков любил поговорить и о королевской кривде, и о какой-то таинственной, скрываемой от народа правде. Эти разговоры слушали, анализировали и собирали воедино только с целью выявления потенциально неблагонадёжных для режима точек в королевстве. Но и здесь ничего нового или необычного не вырисовывалось: всё тот же Корнуолл, и всё те же западные области.

Надо сказать, что тайны из результатов расследований подобного рода король никогда не делал — выявленным в ходе расследований неблагонадёжным элементам выкладывались на стол собранные против них улики, назначалась за провинность сумма штрафа и объявлялся размер бондов, гарантирующих дальнейшее примерное поведение проштрафившихся. Помимо приятных пополнений казны, доказательства того, что тайная служба короля не дремлет, должны были создать в королевстве атмосферу, к политическим заговорам неблагоприятную. К сожалению для многих вовлеченных, заговорщическая деятельность не предполагала житейской разумности, так что раскаяние приходило к ним, если приходило, уже в тот момент, когда они, с петлей на шее, каялись в своих грехах перед собравшейся для засвидетельствования возмездия публикой.

Так что никакие хитроумные провокации со стороны Генри VII были просто не нужны — неугомонные и неумные в своей неугомонности заговорщики действовали согласно своим собственным планам, и от короля требовалось только держать руку на пульсе происходящего, чтобы эти планы не удались.

Смерть Варбека и Уорвика

1

В середине 1499 года снова была отмечен необычайно оживленный интерес к графу Уорвику в тесных и не очень компаниях, только на этот раз по всему Лондону, причем не только среди давно известных пассивных йоркистов, но и среди всевозможных искателей поживы, среди купечества, и, что самое неприятное, были в этих компаниях замечены четыре стражника из Тауэра. То есть, в Лондоне запахло реальным заговором, и вскоре стали известны его черты в общем. Предполагалось помочь Уорвику и Варбеку бежать из Тауэра, спрятать их среди груза шерсти, и вывезти из страны. Причем, побег из Тауэра должен был сопровождаться ограблением сокровищницы, а отвлечь стражу планировалось взрывом пороховых запасов. Случиться это должно было в момент, когда король и его двор путешествовали бы по стране, причем королю была назначена судьба никогда из этой поездки не вернуться. Расписание поездки короля выяснил стражник Варбека и Уорвика, Томас Эствуд, и подходящим был выбран момент, когда король будет на острове Вайт, в некоторой изоляции от основной площади королевства.

Томас Пенн утверждает, что Варбек к тому моменту был ко всем планам полностью безразличен — суровые условия, в которых он содержался, и отсутствие каких-либо жизненных горизонтов привели к тому, что он был на грани своего рода помешательства, окончательно потеряв нить того, кем же он был или не был на самом деле. Собственно, Пенн пишет прямо, что Варбек был запытан до этого состояния. Уж не знаю, зачем он решил такую деталь придумать, разве что для пущей драматичности своего сочинения.

Тем не менее, из судебного протокола по делу графа Уорвика следует, что всё было совсем не так, а практически наоборот. После того, как Генри VII вытащил его из подвалов Тауэра на природу, Варбека стали содержать в Тауэре в таких же апартаментах для благородных, в каких квартировал и Эдвард Уорвик — этажом ниже. Собственно, в своде комнаты Варбека было позднее сделано замаскированное отверстие, через которое оба пленника могли переговариваться, хотя из того же протокола можно понять, что инициатива почти сольно принадлежала графу в силу его детского ума. Этот парень, сидящий в Тауэре как Эдвард Уорвик, был простодушно рад, усердно мастеря поделки в виде изображения дерева, по которому его сторонники могли бы узнать друг друга.

Все перипетии заговора очень хорошо изложены в материалах суда по делу графа Уорвика. Томас Пенн почему-то называет этот суд фарсом и утверждает, что материалы следствия были заперты в сундук, который можно было открыть только тремя ключами, один из которых находился у короля. Не знаю, какой в этом был смысл в 1499 году, при таком количестве вовлеченных, но в наше время они вполне доступны как “Trial and Conviction of Edward Earl of Warwick — High Treason — Court of the Lord High Steward and Peers, 21 November, 1499”, и фарсом совсем не выглядят. Суд проходил в доме гильдий, и в число судей входили лорд-мэр Лондона Николас Алвин, рыцарь Джон Финекс, рыцарь Томас Брайан, рыцарь Уильям Годи, Уильям Денверс, Роберт Ред, Джон Вавасур, рыцарь Гилберт Тальбот, рыцарь Томас Бурше, рыцарь Ричард Гильдефорд, рыцарь Уолтер Хангерфогд, рыцарь Джон Ризли, рыцарь Уильям Тирелл, рыцарь Ричард Крофтис, рыцарь Джон Сапкотис и рыцарь Роберт Шеффилд.

Пусть вас не обманет отсутствие титулов. Роберт Шеффилд, например, был старшим окружным судьей и регистратором от Лондона, являясь, соответственно, членом парламента. Уолтер Хангерфорд — бароном Фарлеем, Гилберт Тальбот — лордом-наместником Кале и кавалером ордена Подвязки, Томас Бурше был наследником 2-го барона Бернерса и в родстве с Говардами, и даже имел в жилах несколько капель королевской крови через внучку Эдварда III, Анну Глостерскую. Ну и так далее — не пэры высшей категории, но в высшей степени уважаемые функционеры. В данном случае, имело значение только то, что перечисленные были сэрами, и имели право выносить решение по делу, подсудимым в котором являлся граф, тоже рыцарь.

Председательствовал на суде, как и полагается, граф Оксфорд и среди судей были также Дюбени, лорд-камергер, и Джон Кендал, приор ордена Иоанна Иерусалимского в Лондоне.

В протоколе написано, что Уорвик был допрошен и ответил на вопросы, но никаких следов вопросов и ответов там нет. Потому что, естественно, молодой человек был бы не в состоянии осмысленно на них отвечать. Главный судья просто заметил, что граф уже сознался в своих преступлениях ранее. Свой ответ на обвинение Уорвик зачитал, и не известно, понял он хоть что-то из происходящего, или нет. Возможно, именно поэтому Пенн и назвал происходившее фарсом.

Главными ответчиками по делу были сам граф Уорвик, и его слуги Томас Эствуд и Роберт Клеймонд, джентльмены из Лондона. Также упоминаются «другие бесчестные предатели и бунтовщики», которые, как не относящиеся к благородному сословию, по именам не перечисляются. В начале документа кратко упоминается цель заговорщиков (сместить и уничтожить короля и прочих важных лордов королевства), план заговора (о котором уже сказано выше, но в документе уточняется, что заговорщики также намеревались привлечь на свою сторону служащих Тауэра, пообещав тем 12 пенни ежедневно — не очень-то щедро, по-моему, это дневной заработок квалифицированного работника на тот год), и главной фигурой, действовавшей на графа называется Роберт Клеймонд. Именно Клеймонд пообещал Эдварду Уорвику, что если тот будет его слушаться, то он, Роберт, освободит его из тюрьмы, после чего граф будет жить с уверенностью в своем будущем — и передал ему кинжал, чтобы граф мог защищать себя, а граф кинжал принял. Можно не сомневаться, что с восторгом — для него всё это было увлекательной игрой.

А дальше мы читаем дивное: Клеймонд в начале августа приходит к графу и говорит, что «Питер Варбек» предал их и Томаса Эствуда королю. А потому он, Клеймонд, намеревается укрыться в убежище при церкви. Граф с этим планом согласился, он всегда со всеми соглашался. Клеймонд не постеснялся выманить по этому случаю у Эдварда Уорвика несколько дорогих предметов одежды — как утешение в разлуке. После разговора с Уорвиком, Клеймонд рассказал о провале клерку Томасу Варду, и уточнил, что уезжает просить убежища в Колчестере. А Вард решил просить убежища в Вестминстере.

Забегая вперед хочу сказать, что ни Вард, ни Клеймонд никуда не спрятались, на самом деле. Клеймонд вернулся в Тауэр через несколько дней и продолжал находиться рядом с Уорвиком до конца. Когда был арестован Вард — не знаю, но он умер в сентябре в Тауэре естественной смертью.

Но что могло так всполошить людей, вовлеченных в заговор с целью освобождения Уорвика и Варбека из Тауэра? Похоже на то, что происшествие с Эдмундом де ла Полем, чего, почему-то, не заметили ни Томас Пенн, ни биограф Варбека Анна Ро. Заметил Каннингем, писавший биографию Генри VII бесстрастно, но с вниманием к мельчайшим деталям. Вообще, Эдмунд де ла Поль звёзд с неба не хватал нигде, кроме как на турнирах да в походах, и политикой особо не увлекался — возможно, во вред самому себе. Потому что само его имя и происхождение от сестры Эдварда IV и Ричарда III были политикой. В общем, в свое время, король позволил ему унаследовать конфискованные у старшего брата, графа Линкольна, земли, но с выплатой штрафа за поведение брата размером в 5 000 фунтов. Естественно, такую гигантскую сумму выплатить без ущерба для своего финансового положения Эдмунд не смог, а это, в свою очередь, привело к тому, что его титул понизился из герцогского в графский. Насколько известно, такой обмен земель на титул был между Генри VII и де ла Полем оговорен, но… Легко поверить, что для человека типа Эдмунда де ла Поля, подобное понижение статуса было болевой точкой.

Настоящей проблемой де ла Поля был его характер — он был типичным холериком, набирающим обороты от нуля до сотни за секунду. А поскольку он был не очень умным и очень высокомерным холериком, то выплески своего темперамента контролировать не умел и уметь не хотел. Даже на турнирах он долбил противника копьем и мечом так, словно хотел в землю вбить. А тут случилось так, что после хорошей попойки с Уильямом Кортни, он убил совершенно постороннего ему простолюдина, Томаса Крю. Возможно, просто для того, чтобы выпустить пар, или Крю ему чем-то не понравился. Как минимум тем, что посмел оказаться на одной улице с принцем крови. Так или иначе, убийство тогда не прощалось никому. Разумеется, если бы де ла Поль предстал перед судом, он заплатил бы «за кровь», и его помиловали бы, но только вот попойка с Кортни произошла в подозрительной близости к Тауэру, и в таверне, где любили собираться те, кто был вовлечен в заговор ради Варбека и Уорвика. Де ла Поль, кстати, хоть политикой и не интересовался, но в то, что Варбек — сын короля Эдварда, он верил серьезно, и, естественно, не считал нужным этого скрывать.

В общем, получив вызов явиться отвечать за смерть простолюдина перед королевским советом, и зная, что рыльце у него в пушку, де ла Поль испугался и сбежал из Англии. Как полагали — во Фландрию, хотя на самом деле только в Гин, под крыло к старому, доброму Джеймсу Тиреллу, служившего ещё «дядюшке Ричарду». В свою очередь, узнав о побеге (и предположив, что и этот де ла Поль побежал прятаться за юбкой тётушки Маргарет), и сопоставив то, что ему было о делах и делишках де ла Поля известно, Генри VII занервничал в свою очередь, и в начале августа издал приказ шерифам Кента, Норфолка, Саффолка и Эссекса никого из страны не выпускать без специального королевского патента. Граф Оксфорд же, в свою очередь, распорядился, чтобы сэр Джон Пастон выяснил, кто покинул страну с де ла Полем, и кто проводил его до побережья, но остался дома. Весь этот переполох случился в период с начала июля до конца августа. В сентябре де ла Поль встретился за границей с кем-то из эмиссаров короля, который смог в доступной для графа форме объяснить, что договоры о непредоставлении политического укрытия заключены между Англией, Францией и Фландрией, так что не лучше ли было бы прекратить дурить и вернуться домой? Де ла Поль вернулся, и ничего ему не было — продолжил свою жизнь, как ни в чем не бывало.

Естественно, разборки такого уровня, в которые были вовлечены первые аристократы королевства совсем сразу каждому встречному известными не становились. Так что Эствуд делал свои панические выводы только на основании того, что король резко взял под контроль выезд из страны. Узнав, чем это было вызвано, заговорщики вновь почувствовали себя в безопасности — с трагическими последствиями для всех вовлеченных

2

Так что же на самом деле случилось с Варбеком? Почему он отверг призрачный, но шанс вырваться на свободу и прочь из Англии? Ответ на этот вопрос может оказаться достаточно неожиданным, с моей точки зрения, потому что всё, происходившее с Варбеком после его несчастного побега на Троицу 1498 года, выглядит как-то странно. Но начнем, тем не менее, с конца, с августа 1499 года, когда его судьба была сплетена, помимо его воли, с судьбой молодого, слабого умом человека, сидевшего в Тауэре как граф Уорвик.

Слово camera означает на английском chamber, что, в свою очередь, может означать и покои, и комнату, и каземат, но именно казематов в Тауэре как раз нет, только комнаты различных уровней удобства, так сказать. Биограф Варбека, Анна Ро, считает, что можно уверенно сказать, что камера, занимаемая Варбеком с осени 1498 года, располагалась в крыле Тауэра, построенном в XIII веке, и выходила на реку. Судя, по обстановке других помещений по вертикали, там были кровать (смена белья была на ответственности старого Смита, служащего Тауэра, и двух его помощников), стол и кресло. Комнаты там высокие, и в каждой есть окно, расположенное высоко, и достаточно маленькое, чтобы закрыть его одной решеткой — но достаточно большое для того, чтобы через него могли быть переданы небольшие предметы.

Варбек, очевидно, мог писать и получать письма, хотя они проходили бы проверку. Попросту говоря, ответственный за коммуникации с заключенными бюрократ эти письма читал бы, прежде чем они передавались заключенным и от заключенных. Но единственное письмо самого невинного содержания, от фламандского капеллана, которое точно пришло к Варбеку (“Jacques advised [him] to be of good cheer, and not do himself any harm for anything that Simon Digby might say”[130] — то есть, предупреждение против возможных провокаций со стороны Дигби, лейтенанта Тауэра), и на которое он так же формально ответил, было передано ему тайно, слугой Уорвика. Второе письмо, которое, как считается, написал сам Варбек, он написал, почему-то, Эствуду, которого видел ежедневно, так что аутентичность писем Варбека серьезно подвергается сомнению. Есть, конечно, мнение Анны Ро, биографа Варбека, что за именем капеллана Жака скрывалась сама Маргарет Бургундская, но Анна Ро также всерьез считает, что покровители Варбека не отвергли его до последней минуты. Хотя явные заигрывания императора Максимилиана с Генри VII, которого он страшно хотел вовлечь в войну с Францией, да и письмо с извинениями самой Маргарет Бургундской говорят сами за себя. Не говоря о том, что заговор 1499 года был начат ради Уорвика, не Варбека.

Трудно также сказать, до какой степени свободно именно к Варбеку могли приходить посетители. По всем меркам этикета того времени, было бы немыслимо, чтобы супруга Варбека, леди Катерина, не наносила бы мужу регулярные визиты. Тем не менее, после побега Варбека, леди Катерина была наказана: количество её прислуги было уменьшено от шести человек до одного. Точно так же, к слову, Ричард III наказал после восстания Бэкингема леди Маргарет Бьюфорт (меньше прислуги — меньше интриг). Да и содержание ей прекратили выплачивать, возобновив выплаты только после смерти Варбека. Было бы логично предположить, что и её передвижения по Лондону были ограничены. Известно только одно имя — Уильям Ланде, капеллан Варбека, регулярно ходивший к нему, чтобы отслужить мессу. Конечно, интересно, почему Ланде было позволено так свободно активничать не только в Тауэре, но и в королевском дворце (он был исповедником супруги Варбека, леди Катерины), но в те времена духовные лица довольно смело пользовались своими свободами.

В Тауэре было два вида заключенных: пользовавшиеся «свободами Тауэра», включавшими прогулки и отсутствие постоянного присмотра, и те, где пленников сторожили, буквально находясь в одной с ними комнате. Тем не менее, никто из этих пленников никогда не был в цепях — кроме Варбека. Более того, на нём были как ножные кандалы, pedenae, так и кандалы на теле, включающие кольцо вокруг шеи, cathenae. Поскольку в Англии того времени даже узники тюрьмы Ньюгейт не сидели, как правило, в цепях, дело явно было именно в чрезвычайном раздражении Генри VII после дурацкой попытки предпринятого побега летом 1498 года. Или ещё в чем-то, но об этой возможности позже.

Охранниками Варбека были четыре человека: уже упоминавшийся Томас Эствуд, Уолтер Блюэт, Томас Стрэнджуэй, и Роджер Рэй — все под командой лейтенанта Тауэра Саймона Дигби (титул коннетабля носил де Вер). Как ни странно, двое из них были по своим симпатиям йоркистами. Томаса Этвуда не повесили в 1495 года только потому, что пожалели из-за молодости. Роджера Рэя в 1494 году даже арестовали по подозрению в изменнической деятельности, но он, по какой-то причине, не только не был осужден, но даже взят обратно на работу. Был ли капитан Тауэра, сэр Саймон Дигби, скрытым йоркистом? Отнюдь нет. Его отец и четверо братьев погибли при Таутоне, сам Дигби служил Йоркам, но при Босуорте сражался на стороне Генри VII. Так что его правильнее назвать оппортунистом. Возможно, оппортунистом он посчитал и Рэя.

Тем не менее, заговор по освобождению Варбека и Уорвика отнюдь не начался внутри Тауэра. Ещё в феврале 1498 года, до побега Варбека, лондонский галантерейщик Томас Финч показывал своим друзьям Клеймонду и Эствуду некое пророчество, что вскоре «медведь перекусит свою цепь» (намек на герб Уорвиков), и выразил надежду, что услышит ещё, как народ на Чипсайде кричит “A Warwick! A Warwick! A Warwick!”, и затем передал для Эдварда Уорвика, через Клеймонда, перчатки и горшочек с имбирной приправой. Летом же 1499 года, когда Эствуд был уже охранником и Варбека, и Уорвика, служащий Уорвика Джон Вильямс представил его графу. Как и следовало ожидать от юноши «простого умом», тот кинулся Эствуду на шею со словами: как прекрасно, что у него теперь есть такой особенный друг.

О том, что король не вернется из прогресса по стране, Эствуду сказал коллега капеллана Варбека, капеллан Уильям Уолкер. Но было ли это планом заговорщиков или просто пророчеством? В любом случае, план, который выложил перед брокером Эдмундом Кэрри мануфактурщик Эдвард Диксон, был именно планом. И именно Диксон сказал, что он хочет сначала освободить «Питера», а потом уже зайти за графом, и это он уверял, что в этом «многие» из людей Дигби им помогут. Кэрри поклялся на Псалтыре, что он в предприятии будет участвовать. Тем не менее, ничего не происходило до 2 августа, когда Эствуд, Клеймонд и Уорвик «с другими персонами» организовали общий сход заговорщиков, изложив уже знакомый нам готовый план. Каким-то образом, к тому моменту королем уже хотели сделать не Уорвика, а Варбека, с чем Уорвик был совершенно согласен, считая Варбека Ричардом, сыном короля Эдварда IV.

Право, вся история выглядит странной. Словно летом 1499 года существовало несколько аморфных планов по освобождению Уорвика, которые вдруг сошлись в стройный и дерзкий план захватить Тауэр и так далее. Причем, например, два других заговорщика, служащие Тауэра Понте и Бассетт, говорили чуть ли не в тот же день на ту же тему в другом месте, и Понте сказал, что он поможет графу, но не «Питеру». Были среди заговорщиков и те, кто вообще плевать хотел на политику, и ввязался просто ради денег, как йомен Томас Оди, который сказал Эствуду, что «клянусь Мессой, мне все равно — сражаться или грабить, лишь бы деньгами разжиться». Вот он ставил на Варбека, который обещал, в свое время, так много тем, кто придёт сражаться на его стороне.

3

Можно утверждать совершенно точно, что первая попытка установить контакт между графом Уорвиком и «Питером» Варбеком была предпринята ночью с 2 на 3 августа, и была предпринята Клеймондом и Уорвиком. Впрочем, как видно из судебных записей пересказанных разговоров, Уорвик абсолютно не понимал, что он влез в грандиозный заговор, квалифицирующийся как государственная измена, влез в тот самый момент, когда согласился с планом захватить Тауэр, хотя и не понимал, что это значит, и зачем это нужно. После того, как Клеймонд внезапно запаниковал и заговорил о предательстве «Питера», Уорвик явно не понявший его слов, продолжал что-то говорить Варбеку через отверстие в полу. Слышал ли его Варбек в принципе — кто знает. Насколько известно, он никогда не отвечал.

Одновременно, вокруг Варбека плелась своя схема. Его капеллан, около 2 августа, срезал несколько серебряных наконечников со своей мантии, и дал их стражнику Стрэнджуэю, предупредив, что если кто-то из навещающих Варбека покажет такой же наконечник, то это «наш человек». Таким человеком был лондонский джентльмен Люк Лонгфорд, приславший Варбеку 4 августа длинную белую веревку, при помощи которой тот мог передавать и получать всякие нужности через окно от заговорщиков — ведь окно было со стороны воды, и просто перебросить что-то через него было бы невозможно. В тот же день, Уолтер Блюэт передал Варбеку молоток, чтобы сбить кандалы, и пилку, чтобы перепилить решетки. Насколько Варбек участвовал во всем этом? Кто его знает. Анна Ро удивляется, насколько мало существует доказательств вовлечённости Варбека в происходящее. Писал ли именно он два письма, о которых известно? Передавал ли именно он книгу шифров брату лорда Одли? Ро также отмечает, что граф Уорвик и Клеймонд говорили раз за разом через отверстие в полу “Be of good cheer and comfort”[131] — оборот, который использовался тогда при обращении к больным и умирающим.

Ро считает, что за 14 месяцев почти полной изоляции Варбек потерял волю и интерес к жизни. Во всяком случае, с соседями сверху он не разговаривал, кандалы он не сбил (хотя это было легко), и решетки он не пилил. Трудно не согласиться с её мнением, что заговор направлялся и координировался извне, но кем? Заговорщиками вне Тауэра или королем?

Вряд ли королем. Его личное мнение о случившемся высказывалось дважды. По горячим следам, он писал Луи XII, что «несколько служащих капитана Тауэра решили освободить сына герцога Кларенса и Перкина Варбека, отбывающих там заслуженное наказание». Позднее, он перенес всю вину на Уорвика и Варбека: “that this past summer, when the king was in his Isle of Wight which is beyond the sea, the son of Clarence and Perkin Warbeck, who had more freedom than they should have done in view of their offences, laid out their whole project to the point of executing and accomplishing it”[132].

Как бы там ни было, довольно быстро в заговоре стали «участвовать» люди, работавшие на службу безопасности короля, и к 25 августа ловушка захлопнулась. Заговорщики были арестованы, и началось расследование, закончившееся только в ноябре. На основании этого расследования и Варбек, и Уорвик были осуждены уже предварительно, до формального суда. Совет короля и главный судья Финекс представили Генри VII довольно формальный документ о том, что оба молодых человека заслуживают смерти, но есть в этом документе чрезвычайно интересный оборот: “certain treasons conspired of Edward naming himself of Warwick”[133]. Не потому ли документы, касающиеся его суда, и были спрятаны, если были?

Формальный суд над Варбеком прошел 16 ноября в Уайтхолле, в Вестминстере. Ро пишет, что никакого предварительно дознания или сбора материалов и свидетельств не было, что суд был формальностью, да и вообще об этом судебном заседании нет никаких протоколов, кроме записки, что граф Оксфорд председательствовал там как лорд главный камергер, «как и в случае с Эдвардом графом Уорвиком». Это интересно, потому что Перкин Варбек отныне везде подтверждал, что никакого отношения к английскому дворянству не имеет, а граф Уорвик был пэром. Похоже, что протоколировать было нечего — Варбеку было предъявлено обвинения «в ряде особо тяжких преступлений», и он, видимо, признал себя виновным, потому что не записано, что не признал. Ро пишет, что Варбек, видимо, отказался от защиты, но во времена Генри VII адвокатов ещё не существовало, так что отказываться было не от чего. Также заслуживает внимание та деталь, что имени Варбека вообще нет среди имен подозреваемых по делу.

Конечно, можно было бы (с большой натяжкой) списать все эти ляпы на ленивых писцов и небрежных регистраторов. Тем не менее, в написанных в тот же временной период документах, касающихся Уорвика (или «Эдварда, называющего себя Уорвиком») никаких небрежностей нет. А если сравнить, кто долгие годы трепал нервы Генри VII, и за кем пристально наблюдали люди как минимум трех европейских правителей, то документы, касающиеся Уорвика, должны были быть безупречны! Если только они не оказались небрежными по хорошей причине. Но для того, чтобы обосновать свое предположение, я должна вернуться к обстоятельствам возвращения Перкина Варбека из убежища в Шине и лондонский Тауэр.

Пожалуй, я не соглашусь придать какое-то особое значение тому, что Варбек нашелся именно в приорате, прошлый приор которого был душеприказчиком Элизабет Вудвилл. Во-первых, если Варбек был принцем Ричардом, свою мать он видел в далеком 1483 году, в десятилетнем возрасте, и был он тогда слишком мал, чтобы его сильно интересовали её отношения с многочисленными аббатствами и приоратами королевства. Во-вторых, все знали, что времена изменились, и нынче ни одна церковь не может представить убежища политическим врагам короля. Варбек совершенно очевидно бежал не в определенном направлении, а прочь от королевских патрулей, бороздивших реку, потому что король, в общем-то, не сомневался, куда именно побежит Варбек — туда, где можно попасть на корабль.

После этого, он выставлялся перед лондонской толпой дважды — без особой аффектации, если таковой не считать подобие трона, сделанного из пустых бочек, на которых он сидел в первый раз, 15 июня, возвышаясь над всякой преступной мелочью, которая там была одновременно с ним. Во второй раз, 18 июня, он стоял с 8 утра до 15 часов перед одной таверной на Чипсайде. Оба раза вид он имел чрезвычайно отсутствующий (что было свойственно ему и раньше, в лучшие дни), но многие его видели. Более того, его и выставляли для того, чтобы его увидело как можно большее количество людей. После второго раза, Варбека сопровождала практически целая делегация видных горожан — до Тауэра, и до тех пор, пока ворота не закрылись за ним. Ни у кого не возникло ни малейших сомнений в том, кого они видят, это был точно Варбек.

Тем не менее, когда епископ Камбре и де Пуэбла, чей хозяин (король Фердинанд) уже настоятельно хлопотал, чтобы Перкин Варбек был мертв до того, как его драгоценная доченька выйдет замуж за принца Артура, пошли в Тауэр вместе с королем, Перкин Варбек официально присягнул перед присутствующими относительно своей личности. При том, что епископа Камбре он знал очень хорошо. Тот, очевидно, был его личным исповедником в Бургундии. Де Пуэбла же видел Варбека совсем недавно в Лондоне. Тем не менее, оба не могли его узнать, потому что тот был desfigurado, как написал де Пуэбла, что можно понять как обезображен, деформирован, уродлив…

Анна Ро решила, что «они добрались до его лица», то есть сделали так, чтобы его сходство с Эдвардом IV перестало быть заметным. Но ведь это не имело ни малейшего смысла! Напротив, изначально было сделано все возможное, чтобы как можно больше людей увидели Варбека именно во всем его сходстве с королем, чьим сыном он, по его отмененному впоследствии заявлению, был. Было бы логично, если бы и перед человеком, который специально прибыл поразнюхать для императора Максимилиана, предстал бы Варбек в нормальном виде. Опять же, пленник был физически в состоянии чуть ли не близком к смерти. Полно, да был ли это Варбек?

Нет, пленника не могли «запытать» до этого состояния, как бросает Пенн в своей книге. За всё время существования Тауэра, в нём пытки применялись к 48 пленникам, причем чуть ли не первой из них была Энн Аскью, «пророчица» времен Генри VIII. Да и то, персонал Тауэра категорически отказался принимать в пытке участие, а коннетабль Тауэра, сэр Энтони Кингстон, помчался к королю, пробился к нему, и устроил дикий скандал, тоже о нравах времени говорит. Так что тогда ту единственную пытку провели сами придворные короля, Ризли и Рич. Учитывая, что Аскью обвинялась в заговоре против короля, и что прямой целью Ризли было получить от неё признание, которое помогло бы обвинить королеву Катерину Парр, можно себе представить, насколько серьезно относились к вопросу в Тауэре, если коннетабль не побоялся устроить скандал не самому сдержанному из королей.

Впоследствии, с времен правления Элизабет I в той его части, когда служба безопасности встала перед необходимостью противостоять заговорам иезуитов, пытки постепенно стали более привычным методом допроса, но все же о применении пытки выносилось формальное решение, которое регистрировалось в книгах Тауэра.

Вообще, в последнее время, с улучшением доступа к архивным материалам и документам различных периодов, столь популярный в литературе и кинематографии прием поголовного применения пыток к пленникам в средневековый период был сильно подвергнут сомнению[134].

В общем и целом, идею о том, что кто-то изуродовал Варбека до неузнаваемости, можно забыть. Главной идеей любого следствия был сбор неоспоримых доказательств вины обвиняемого. И да, после этого признание обвиняемым вины было желательным, но не обязательным. После того, как группа чиновников собирала доказательства, она представляла дело верховному авторитету (обычно, высшему судье, ведущему сессию, но в случаях государственной важности — самому королю), сопровождая это своим вердиктом и признанием обвиняемого, если оно было. После этого, на суде, судья просто назначал меру наказания. То есть, именно то, что мы и видим в рассмотрении дел Уорвика и Варбека. Всё вышеописанное мы знаем именно благодаря материалам работы следователей. Что касается материалов самого суда, то они есть там, где заседание было церемониальным, и передающим власть вынесения приговора от судьи пэрам, равным обвиняемому. В случае Варбека, это было не нужно.

Я считаю, что причиной «деформированности» Варбека, как и постоянное содержание его в кандалах, было очевидное: в Тауэре под этим именем сидел другой молодой человек. Вероятно — найденный в одной из тюрем серьезный и опасный преступник, которому пообещали за исполнение роли более милосердную казнь, чем ему полагалась за преступления. Подмена объяснила бы и странное нежелание Варбека и пальцем пошевелить для своего спасения, и отсутствие какой-либо коммуникации между ним и его стражниками, хотя те состояли в заговоре. Даже на казнь его не повезли, а повели, словно для того, чтобы к эшафоту он прибыл настолько покрытым грязью, что узнать его было совершенно невозможно. Сама по себе роль была проста: не делать ничего и не говорить ни с кем — культивированный стиль речи Варбека простой уголовник имитировать бы не смог. Именно поэтому его признание в том, что он не является Плантагенетом, зачитывали за него, и именно поэтому во время демонстрации его послам, он сказал всего одну фразу, которая не очень укладывалась в контекст вопроса — что император Максимилиан и «мадам» знают всё.

Где же, в таком случае, был настоящий Варбек? Скорее всего, он был мертв. Он мог подцепить лихорадку по пути в Шин, и умереть от неё в Тауэре, или просто-напросто покончить с собой, не видя больше выхода из ситуации. И Генри VII пришлось срочно выкручиваться из ситуации, чтобы избежать обвинения в беззаконном убийстве политического противника. Я не думаю, что сэр Дигби посмел бы затеять подобное без ведома короля, потому что, обманывая его величество, он сам оказался бы повинным в преступлении.

Варбек был публично повешен 23 ноября на Тайберне. Уорвику отрубили голову на Тауэр Хиллс, без присутствия публики. Судя по записям тюдоровских хронистов, никто особенно не сомневался, что за странными схемами заговоров В Тауэре летом 1499 года стояли «некоторые лорды», одним из которых был, возможно, де ла Поль. Было бы логично предположить, что не остался в стороне и Кортни. Но осуждены, вместе с главными действующими лицами, были только несколько второстепенных персонажей, часть которых даже не разыскивалась и не была арестована. Их просто объявили вне закона, что означало право конфискации их имущества, как наиболее очевидный способ наказания. Интересно, что один персонаж из прошлого Варбека, Джон Тейлор-младший, получил, напротив, генеральный пардон 12 августа, когда он сам находился в убежище аббатства Бьюли. Очевидно, именно он и снабдил следствие деталями заговора уже на той стадии. Вместе с Варбеком, были повешены Джон Этвотер и его сын Филипп, арестованные в Ирландии, а также Джон Тэйлор-старший, арестованный в июле во Франции. Эмиссар короля не лгал де ла Полю, когда говорил, что врагам короля стало негде укрыться.

Стражники Эствуд, Рэй, Блюэт и Стрэнджуэйс предстали перед судом присяжных 29 ноября 1499 года. Все были приговорены к виселице, и вину признал только один — Стрэнджуэйс. Непонятно, на что рассчитывали остальные, особенно однажды уже помилованный Эствуд. Из остальных, только Вард и Финч были приговорены к смертной казни, хотя Вард успел умереть своей смертью. К заключению в Тауэре были приговорены йомены Прауд и Масборо. Священники, естественно, осуждены быть и не могли. Но самым неожиданным для меня оказалось то, что слуга Уорвика, Клеймонд, который и втянул бедолагу в заговор, оказался к моменту начала процессов в убежище, а потом и вовсе пропал с горизонтов истории. Кстати, все участники этого заговора, которые не были казнены, через 18 месяцев получили общее помилование.

Так закончилась история Перкина Варбека. О нём не сильно вспоминали впоследствии, и, похоже, никто не скорбил из-за его смерти. Кроме, возможно, леди Катерины, его вдовы, но и она впоследствии неоднократно выходила замуж, продолжая жизнь при королевском дворе, но уже не в качестве пленницы. Что касается Эдварда Уорвика, то его жалели, и все будущие несчастья династии считали расплатой за эту казнь. Был молодой человек сыном герцога Кларенса или нет, через некоторое время вообще перестало кого-то волновать, все детали историй Дублинского короля и Ламберта Симнелла при дворе Генри VII стерлись из коллективной памяти. Но то, что казненный юноша был прост умом, то есть невинен и неподсуден, не забылось. И вскоре после его казни, по Лондону стала циркулировать красивая поэма:

In a glorious garden green

Saw I sitting a comely queen

Among the flowers that freshé been.

She gathered a flower and sat between.

The lily-white rose me thought I saw,

The lily-white rose me thought I saw,

And ever she sang:

This day day dawes

This gentle day day dawes

This gentle day dawes

And I must home gone.

The gentle day dawes

This day day dawes

This gentle day dawes

And we must home gone.

In that garden be flowers of hue,

The gillyflower gent that she well knew

The fleur-de-lis she did on rue [take pity on]

And said, ‘The White Rose is most true

This garden to rule by rightwise law.’

The lily-white rose me thought I saw.

Новый век, новые заботы

Сейчас невозможно сказать, видели ли современники Генри VII то, что настолько очевидно для нас, наблюдающих за его правлением с безопасного расстояния в половину тысячелетия — то, что он не выносил кровопролития. Странная особенность для человека, изначально заявившего претензию на трон по праву силы, но династия, известная как Тюдоры, имела хорошую причину для странностей, прослеживающихся и у всех её представителей, и передавшаяся затем Стюартам, о чем справедливо напоминает Мэттью Льюис в интервью с Сарой Брисон[135].

Да, речь идет об отраве в крови деда Генри VII — «стеклянного короля» Шарля VI Французского, который, в свою очередь, получил гены «ментальной нестабильности» через материнскую линию Жанны де Бурбон. Слишком много слишком родственных браков между Бурбонами и Валуа сделали свое дело. Если говорить прямо, то Шарль VI был абсолютно безумен. Причем, в его случае, он страдал всеми формами этого безумия — и проявлениями агрессии, и паранойи, и выпадениями из реальности, и просто идиотизмом, когда он весело бегал голышом по залам дворца, мажа всё на своем пути экскрементами. Естественно, таким он не родился, всё пришло со временем, и триггером стал сильный ситуационный испуг на фоне стрессового состояния — вот буквально просто громкий звук стукнувшего об латы копья.

О чем думал Генри V, беря в жены дочь такого короля? Скорее всего, о короне Франции, которая должна была его увенчать после смерти тестя. Да и Катерина Валуа никакими странностями, насколько он мог заметить, не страдала. Девушкой она была даже на редкость разумной, набожной и заботливой. И красивой, к тому же. Причем, принимая во внимание репутацию её почтенной матушки, Изабо Баварской, и состояние её батюшки, всегда можно было надеяться, что биологическим отцом Катерины был кто-то из высших дворян королевства, манипулируя которыми Изабо пыталась выжить при дворе сумасшедшего мужа. Увы. В данном случае, отцом принцессы был именно король. О Генри VI мы наслышаны. И нет, он не только читал, постился и молился, ему вполне были свойственны поступки, говорящие и о безграничной, безумной личной храбрости, и об умении принимать жесткие, даже жестокие решения. В общем, способен он был на многое, кроме одного — править. И вряд кто станет отрицать наличие у этого короля ряда прибабахов, не говоря о впадании в состояние, когда он то ли не мог, то ли не хотел общаться с внешним миром.

Но гораздо реже кто-то задумывается над тем, что сводные братья Генри VI, Эдмунд и Джаспер, несли в себе те же гены. Которые, через Эдмунда, достались и Генри VII (и всем его потомкам). И видит Бог, история с Варбеком далась ему дорого уже в 1498 году, а уж необходимость показательной казни Варбека и Уорвика и подавно не могла не сработать как триггер, даже если казненными и не были настоящий Варбек и настоящий Уорвик. Именно в 1500-м здоровье короля начало всерьез сдавать, что заметил даже он сам. В письме матери, леди Маргарет, он жалуется на начавшиеся проблемы с глазами — судя по описаниям, один его глаз стал фокусироваться на предмете медленнее, чем второй.

Что касается Варбека, кстати, то его состояния выпадения из реальности и уверения, что он не всегда понимает и помнит, кто он, сильно указывают не в сторону приземленных, деловых и энергичных Йорков, даже если если его отец и допировался до диабета, а в сторону генетического родства с дедом Генри VII, только я не могу сообразить, как он, в таком случае, укладывается в мозаику событий, и чьим сыном он мог быть. Разве что он был именно принцем Ричардом, и странности прилетели со стороны матери, через Жакетту Люксембургскую. В конце концов, мрачные слухи, ходившие об одном из сыновей Элизабет Вудвилл от первого брака, не говорили и о его нормальности.

Так или иначе, поначалу казалось, что жертва себя оправдала. Англия показала всей Европе, что счеты с прошлым сведены окончательно, и что с её королем имеет смысл считаться, если кто-то этого ещё не понял. Впрочем, все всё поняли уже к лету 1499 года. Именно тогда, 12 июля, в Стирлинге был заключен первый полноценный мирный договор между Англией и Шотландией с 1328 года. А двумя днями раньше, 10 июля, Генри VII поставил печать на договоре о союзе Англии с Испанскими королевствами Кастилия и Арагон, который включал в себя и брак между принцем Артуром Английским и инфантой Катариной Арагонской. Уже давно было решено, что инфанта отправится в Англию сразу, как ей исполнится 12 лет, и что размер её приданого составит 200 000 крон, стоимостью в 4 шиллинга 2 пенса каждая. Правда, деве успело стукнуть 16, пока Фердинанд тянул и требовал, но теперь — свершилось! Что самое приятное, в альянсе с Фердинандом, который находился в раздрае с Францией, Генри VII, который с Францией дружил, имел серьезное преимущество, которое собирался развить, выдав дочь Маргарет за короля Шотландии, а для сына Генри присмотреть кого-то, кто сможет вернуть доверие и былую дружбу между Фландрией и Англией. Полагаю, речь шла об Элеаноре Австрийской/Кастильской, родившейся в 1498 году.

Принцу Генри, герцогу Йоркскому, исполнилось почти 9 лет, когда Генри VII встретился в мае 1500 года с герцогом Фландрии Филиппом Красивым. Речь шла об условиях, по которым торговые отношения между двумя странами могли бы быть восстановленными в полной мере. Скорее всего, тогда были сделаны предварительные намеки по поводу возможного брака Гарри с дочерью герцога. Принц Гарри, к слову, на тот момент уже начал исполнять обязанности графа-маршала Англии (а это был титул, стоящий выше лорда-адмирала!) под руководством лорда Уиллоуби. Потрясения предыдущих лет стали потихоньку забываться. Даже беспокойный Эдмунд де ла Поль, граф Саффолк, вел себя после возвращения домой прилично и ответственно. Он сопровождал короля в Кале.

Земля внезапно ушла из-под ног короля 19 июня 1500 года. Его третий сын, Эдмунд, внезапно умер. Генри VII с женой как раз вернулись в Дувр из Кале. На время их отсутствия, дети были перевезены из Лондона, где летом традиционно циркулировало много заболеваний, в более вольные условия Хатфилда. Увы, вывоз на природу не помог Эдмунду. Причины его смерти не известны, но ничего исключительного в самом факте не было — королевская пара уже потеряла своего второго ребенка, Элизабет, когда той было 3 года. К сожалению, именно в те годы медицина в Англии (и не только) переживала не лучшие времена, безнадёжно заблудившись в сторону алхимии, и основательно растеряв знания о гигиене, лечении бытовых травм и о карантинах, которыми владели в XIV веке в любой монастырской больнице.

И пусть именитые историки говорят, что Генри VII был потрясен смертью Эдмунда потому, что эта смерть нарушала его планы на будущее династии. На самом деле, этот король просто безумно любил своих детей. Когда в 1495 году умерла Элизабет, он устроил ей церемониальные похороны, потратив на них 318 фунтов (около 160 000 на современные фунты). Церемониальные похороны приблизительно той же стоимости были устроены и Эдмунду. Насколько это было нетипично? Очень нетипично. Обычно, умерших в детстве хоронили тихо и незаметно — детская смертность была в то время беспощадно высокой. Но Генри VII похоронил своих малышей как взрослых, со всеми почестями, полагающимися им по статусу.

А 12 октября 1500-го года случилось событие печальное для короля, но особенно печальное для его матери — умер архиепископ Кентерберийский Джон Мортон, архитектор их династии (меня не забанили в википедии, которая даёт днем смерти Мортона 15 сентября, но Каннингем пишет, что 12 октября, а Каннингему я верю больше, чем википедии). Когда умирают люди такого масштаба, это всегда оставляет позади них некоторую пустоту, даже если преемник давно был обговорен и согласован. Также, к сожалению, преемники обычно имеют тенденцию оказываться принадлежащими более или менее к тому же поколению, что и умершие, так что в определенный период наступает иногда момент, когда центральные персоны общегосударственной значимости уходят один за другим.

Преемником Мортона стал Генри Дин, который несколько подпортил мнение о себе неудачами в Ирландии, где он был в 1494 году вместе с лордом Пойнингсом, в качестве Лорда Канцлера. Когда Пойнингса отозвали в январе 1496 года в Англию, Дин остался, вместо него, губернатором, но настолько не нашел общего языка с ирландским духовенством, что в августе его пришлось отозвать. Так что даже с учётом того, что Дин был очень дружен с Реджинальдом Брэем, не его хотел бы видеть Генри VII в качестве своего Лорда Канцлера. Король выбрал Томаса Лэнгтона, бывшего капеллана короля Эдварда IV, человека больших дипломатических талантов, академических знаний, и всеобщего любимца. К сожалению, тот умер от чумы в конце января 1501 года, не успев выехать из Винчестера, где он был епископом. Так что канцлером все-таки стал Дин, но это, в конечном итоге, оказалось благом для правительства, потому что Дин, убедившись в свое время, что звёзды с неба ему хватать не суждено, стал просто спокойным и крепким администратором.

Спокойствия ближнему кругу короля и в самом деле не хватало. Чем хуже он себя чувствовал, тем больше обострялась борьба за власть в кругу его ближайших советников. С одной стороны были Говард, Фокс, Вархам и Ловелл — традиционалисты. С другой — Ричард Эмпсон, Роберт Саутвелл и, позднее, Эдмунд Дадли, сторонники более агрессивной политики королевской администрации. Томас Говард, граф Суррей, занял тем летом центральный административный пост, став Лордом Казначеем. Собственно, правительству Генри VII опыт Говарда тем летом был просто неоценим — в августе, граф де ла Поль бежал за границу, прихватив с собой брата Ричарда. На этот раз, было известно достоверно, что направился он прямиком к императору Максимилиану, и было абсолютно непредсказуемо, как именно император себя поведет.

Вообще, о «белой розе», воюющей против Тюдоров в 1500-е годы написана целая книга “The Last White Rose (the secret wars of the Tudors)”, by Desmond Seward. Не лучший образчик научного исследования, но представление о предмете даёт. При том, что повторное бегство де ла Поля было неприятно, соперник королю из него был так себе, даже не второго сорта. Экспертиза Говарда очень пригодилась для изоляции английских йоркистов от возможности участия в новом заговоре, если такой состоится, но всегда была опасность, что на де ла Поля поставит Максимилиан, который так и не научился относиться к английскому королю уравновешенно, чему, собственно, способствовало тихо-ядовитое отношение Генри VII к Максимилиану.

Тем временем, в конце сентября в Англию отправилась, наконец, долгожданная испанская инфанта, невеста принца Артура. Катарина Арагонская прибыла в Плимут 2 октября 1501 года, и торжественно въехала в Лондон 9 ноября — её путь в столицу занял столько времени потому, что король организовал серию торжеств на всём пути от Плимута до Лондона, чтобы и сопровождающие 16-летнюю инфанту испанцы могли написать благоприятные отчеты королю Фердинанду, и чтобы максимально большее количество английской знати с Катариной познакомились. Торжества же в Лондоне затмили все предыдущие. Катарина, последние годы которой дома были отнюдь не веселыми из-за состояния Изабеллы Кастильской, была потрясена и счастлива. Сразу после свадьбы, Артур с молодой супругой отбыли в Ладлоу. А Генри VII спешно занялся уточнением деталей согласованного уже брака между принцессой Маргарет и Джеймсом Шотландским. Всё было готово к концу января 1502 года. Жизнь снова входила в свою колею.

Двор принца Артура и Катарины Арагонской

король выкорчевывает белую розу

Конец зимы и начало весны 1502 года были полны хлопотами не только при дворе принца Артура в Ладлоу, но и, как минимум, у графа де Вера и его соратника, сэра Роберта Харкорта, в Лондоне. Пусть сбежавший к Максимилиану граф де ла Поль и не хватал звёзд с неба, использовать его, чтобы нагадить англичанам, император Священной Римской империи вполне мог попытаться. Поэтому Генри VII распорядился тщательно разобраться с теми, кто помог графу бежать из страны. Преступлением это было, к слову сказать, не из малых, особенно учитывая связь графа с заговором в Тауэре, который стоил жизни Варбеку и Уорвику.

Тут довольно интересны родственные связи вовлеченных. Во-первых, Харкорты были в родстве с де ла Полями через скандально известного Ричарда Харкорта, женившегося вторым браком на Катерине де ла Поль, внучке 2-го графа Саффолка (то есть, она приходилась кузиной отцу беглого Эдмунда де ла Поля). А скандальным этот брак был из-за невнятной судьбы первой супруги Ричарда Харкорта, Эдит Сен-Клер, которую он, нажив с ней штук пять детей, обвинил в связи со слугой, после чего убил как слугу, так и жену. Причем, после всего этого он имел наглость написать прошение папе, чтобы тот выдал ему диспенсацию как за убийство, так и с разрешением жениться. И, представьте, диспенсацию он получил.

Во-вторых, арестованный по делу Эдмунда де ла Поля Уильям Кортни приходился свояком самому Генри VII, будучи мужем младшей сестры королевы, Катерины Йоркской. Впрочем, сестер супруги его величество всегда держал под пристальным наблюдением — как ни крути, а их потомство имело королевскую кровь линии Йорков. Ну и не будем забывать, что и де Вер в этой тусовке чужим не был — через первый брак, он приходился дядюшкой обеим дочкам Уорвика-Кингмейкера, так что почти член семьи.

Но если Уильям Кортни явно был замешан в делишках Эдмунда де ла Поля, то брат Эдмунда, Уильям, не был. Тем не менее, его законопатили в Тауэр, и, похоже, просто там забыли более чем на 30 лет. Иначе трудно понять, почему Уильяма Кортни помиловали, когда трон унаследовал Генри VIII, а Уильяма де ла Поля — нет, так он в Тауэре и умер. Ну и второй достаточно невинной жертвой был сэр Джеймс Тирелл, комендант крепости Гин. Конечно, обязанностью Тирелла было задержать беглецов, но он не посмел (или не захотел) задержать де ла Полей силой, а убеждением у него бы и не получилось ни при каких обстоятельствах.

Потому что, помимо того, что Эдмунд де ла Поль был крайне напуган, рядом с ним периодически появлялся человек, который, похоже, давным-давно работал на службу безопасности короля и действовал как провокатор. Его звали сэр Роберт Керзон, и он был на 100 % креатурой Генри VII. В 1499 году Керзон внезапно оставил почетный пост капитана Хаммс Кастл (из которого когда-то бежал граф де Вер), чтобы присоединиться к походу императора Максимилиана на османов. Король на это дал добро. По пути, Керзон встречался с де ла Полем, который тогда сбежал из Англии в первый раз, и сидел у Тирелла в Гине.

После этой встречи, сэр Керзон успел и оказаться в списке предателей, провозглашенном в Лондоне 25 октября 1501 года (в компании с де ла Полями, Кортни, Тиреллом и Джоном Виндэмом), и оказаться единственным помилованным из них. Кортни и де ла Поль оказались в Тауэре, Тирелла и Виндэма обезглавили в первых числах мая 1502 года. Уж не знаю, каким боком в деле оказался сэр Джон Виндэм, зять Джона Говарда, верный сторонник короля Ричарда, который потом честно служил короне в качестве мирового судьи. Надо сказать, что все они — и Тирелл, и Виндэм, и Керзон — были из йоркистов, с которыми Генри VII смог подружиться. Он доверял им, и они абсолютно лояльно ему служили до самых описываемых здесь событий. Керзон, до назначения его комендантом Хаммса, был постоянным партнером короля по игре в теннис (и постоянно у короля выигрывал).

Что должно было случиться, чтобы Тирелл буквально забаррикадировался в своем Гине? Требование короля, чтобы тот явился в Лондон и объяснился относительно де ла Поля, которое он послал Тиреллу перед приездом Катарины Арагонской в Лондон? Параллельно Генри VII приказал serjeant porter Кале, сэру Самсону Нортону, занять Гин на время отсутствия Тирелла, но Тирелл не сдвинулся с места. Вообще-то, Тирелл был женат на сестре лорда Дюбени, и, по этой причине, король ему достаточно доверял и в радости, и в горе, так что он вполне мог бы оправдаться и отделаться штрафом. Вместо этого, Тирелл выбрал худшую из всех возможных стратегий. Могло ли это быть результатом того, что де ла Поль разболтался перед Тиреллом, и рассказал слишком много такого, чего тот предпочел бы не знать, о полусекретном обеде, который организовал у себя за неделю до бегства?

Тогда де ла Поль (племянник королей Эдварда IV и Ричарда III) пригласил молодого маркиза Дорсета, Томаса Грея (внука королевы Элизабет Вудвилл), Генри Бурше, 2-го графа Эссекса (племянника королевы Элизабет Вудвилл через мать), и Уильяма Кортни (женатого на младшей дочери короля Эдварда IV и королевы Элизабет Вудвилл). А буквально накануне бегства, де ла Поль встречался с отцом Кортни, сэром Эдвардом, графом Девона, и сэром Томасом Грином, другом Джеймса Тирелла, из Восточной Англии. Естественно, обо всех этих встречах слуги тут же разболтали в первом же пабе, причем о первой встрече слуга рассказал просто из желания почувствовать себя важным, а уж его рассказ рассказали королевским шпионам. А во втором случае, слуга докладывал шпиону. Правда, о чем шла речь за обедами, слуги не слышали. Заговорщики все-таки совсем уж дураками не были.

Конец затянувшейся ситуации положил сэр Томас Ловелл, прибыв в Кале в феврале 1502 года. Он без проблем попал в Гин, поговорил с Тиреллом, привез его в Кале, и они вместе сели на корабль, идущий в Англию. В Гине Тирелл оставил своего сына Томаса. Пенн утверждает, что в открытом море Ловелл пригрозил Тиреллу, что выбросит его за борт, если он не отправит сыну приказ сдать Гин, и таким образом вся честная компания оказалась в Тауэре. Откровенно говоря, я не могу понять, откуда Пенн разжился такой подробностью, разве что в книге Стивена Ганна (Steven J. Gunn, “Henry VII's New Men and the Making of Tudor England”), но она была издана таким малым тиражом, что стоит 77 фунтов самое малое, которые я совершенно не готова платить. Так что факт или не факт — вопрос открытый. В любом случае, сын Тирелла прожил благополучную жизнь, а сын казненного Виндэма и вовсе стал адмиралом, так что можно утверждать хотя бы одно: что бы ни натворило старшее поколение, младшее за их грехи не ответило.

Кстати, Каннингем ничего не упоминает о том, что Тирелл признался «заодно» в убийстве Принцев из Башни. Пенн упоминает, но перекладывает ответственность за это утверждение на Томаса Мора, который и пристегнул Тирелла к истории принцев, сочиняя свой пасквиль о Ричарде III.

А сэр Керзон, избежав заключения или плахи, оказался при дворе императора Максимилиана, где его произвели в графы империи за исключительную храбрость, проявленную в походе против османов.

Штандарт сэра Роберта Керзона с мотто: PARLESQUI VOULDRAS: говори как хочешь (фр.)

Помимо получения почестей, он, возможно, поразнюхал слегка, имеются ли у императора планы на де ла Поля, потому что Керзон вновь оказывается в числе лиц, получивших королевский пардон, и 5 мая 1504 года, и 10 апреля 1505 года.

Если следить за передвижением денег, то в 1506 году Генри VII наградил Керзона крупным годовым доходом, но вот в 1504-м объявил предателем и изменником, в результате чего люди, поручившиеся за его лояльность своими залогами, деньги потеряли. Хотя, в случае именно этого короля, такое действие отнюдь не казалось ему бесстыдным или несправедливым, хотя сэр Керзон явно крутился вокруг Саффолка, работая на корону. Всё должно было быть абсолютно достоверно, недооценивать врагов Генри VII не собирался.

Надо сказать, что Максимилиан не встрял в авантюру с де ла Полем потому, что Генри VII почуял в нём родственную душу в плане любви к деньгам, и, не прибегая, на этот раз, к угрозам всякими там экономическими санкциями за укрывательство беглого де ла Поля, пообещал ему «займ» в 10 000 фунтов на крестовый поход против турок (на самом деле, Максимилиан нуждался в деньгах на покрытие расходов от военных действий во Франции и в Италии). С другой стороны, Максимилиан не то чтобы имел какую-то политическую стыдливость, не желая продавать де ла Поля за 10 000 фунтов, но ужасно не хотел отказываться от такой блестящей фигуры для будущих дипломатических сражений с королем Англии. И он прибегнул к крючкотворству, заявив послам Генри VII, что таки да, договор с Англией обязывает его выдать врага английской короны по первому требованию, но этот договор не может касаться тех свободных городов, которые не попадают под юрисдикцию империи — и быстренько отправил де ла Поля в Аахен. Ну и 10 000 фунтов он тоже взял.

На самом деле, все эти дипломатические кадрили и совсем не дипломатические зачистки йоркистов, спутавшихся с заговором в Тауэре и делом де ла Поля, проходили параллельно с событиями, всерьез потрясшими династию до самого её основания — 2 апреля 1502 года умер принц Артур, наследник престола. Нет, он вовсе не был болезненным юношей, поэтому-то все и были так потрясены. Узнав же, от чего принц умер, многие были напуганы. Это была та сама «потовая лихорадка», sweating sickness, которая когда-то пришла в Англию именно вместе с жалким войском графа Ричмонда, набранного по французским каталажкам и кабакам. Нужно ли это было понимать как Божью кару за казнь простого умом молодого человека?

Артур был захоронен в Вустерском кафедрале через три недели после своей смерти, с подходящей для наследника престола помпой, параллельно главному алтарю. А каменная часовня была поставлена через два года.

Что интересно, непосредственно могила Артура находится не там, её нашли в 2002 году при помощи радара. Он был похоронен под полом собора в нескольких футах от своего надгробья

О том, как пристраивали испанскую инфанту

Известие о смерти сына Генри VII получил поздно вечером 4 апреля 1502 года. Король, собственно, уже улегся спать, когда в дверь опочивальни постучал его исповедник, и сообщил о трагедии. Наверное, было бы человечнее дождаться утра, но известие из Ладлоу, за печатью Ричарда Поля, главного камергера принца, было документом официальным, и советники не посмели его задержать. Хотя последовавший за приходом исповедника эпизод Каннингем и называет редким инсайдом в реальную частную жизнь короля, он все-таки рассказан крайне сдержанно и формально.

Первым делом, король послал за женой. Судя по тому, что королева утешала его, напоминая, что он был единственным сыном у матери, и судьба его все-таки хранила, несмотря на все выпавшие испытания, и напоминала, что они оба ещё молоды и могут иметь детей, Генри VII не только убивался об Артуре, но и был в полной панике относительно судьбы династии, всё будущее которой зависело теперь от одного-единственного сына, причем весьма непоседливого. Потом король, видимо, то ли углубился в молитву, то ли «перешел в руки» исповедника, и Элизабет смогла уйти к себе, где у неё началась настоящая истерика. Теперь послали уже за королем, который смог успокоить жену, и их оставили, наконец, вдвоем, дав возможность сбросить роли королевы и короля, и просто скорбить, как скорбят родители, потерявшие уже третьего ребенка.

В этом плане, у королевской четы было чрезвычайно мало времени предаваться горю. Помимо того, что смерть двух королевских сыновей подряд, одним из которых был наследник престола, стала потрясением для королевства, чьё будущее внезапно стало казаться зыбким, опасным и непредсказуемым, встал вопрос о том, что делать с женой Артура — с Катариной Арагонской. В то время никаких сомнений относительно того, что молодая пара жила насыщенной интимной жизнью, не было. Помимо хвастовства самого Артура, было общее знание всех приближенных и прислуги — в те времена, значительные люди всё ещё были практически лишены приватности из-за множества ритуалов обслуживания, которые существовали для подчеркивания статуса обслуживаемого. Поэтому, изначально Генри VII с супругой надеялись на то, что Катарина осталась беременной. Увы, эта надежда не осуществилась. И тогда встал вопрос о статусе вдовой принцессы при английском королевском дворе.

Катарине было 16 лет, она была вдовой, и вскоре должна была стать чьей-то женой — спрос на испанских инфант тогда превышал предложение. Генри VII не хотелось выпускать из своих рук дочь Изабеллы и Фердинанда, слишком много в его международной политике было завязано на их авторитете. Опять же, деньги. Как положено, за Катариной дали приданое, и первая часть этого приданого, 20 000 золотом, была выплачена на глазах «всего Лондона» в день её свадьбы с Артуром. Но, помимо этого, была оговорена и вдовья часть испанской принцессы, причем переговоры были нелегкими. Теперь Катарина, теоретически, стала богатейшей невестой в Европе. Но королю вовсе не хотелось, чтобы вдовья часть его невестки, его кровное, уплыла в чужой королевский дом.

Был ещё сложный вопрос украшений принцессы, которые входили в её приданое и стоили безумных денег. Сначала эти украшения хотели аккуратно положить в казну, потому что при использовании их по назначению, их рыночная цена как бы понижалась. В результате сложных переговоров, украшения остались в пользовании Катарины, хотя сама она, выросшая при богатейшем королевском дворе с аскетичными привычками, была к ним совершенно равнодушна. Теперь и с этими украшениями, практически принадлежавшими казне, пришлось бы расстаться.

Началась суровая торговля между Фердинандом и Генри, о деньгах. Изабелла и Фердинанд велели своим дипломатам предложить Генри два варианта: или он отдает выплаченную часть приданного, и возвращает Катарину в Испанию, либо Катарину выдают замуж за Генри, ставшего принцем Уэллским. Дипломатам было велено настаивать на первом варианте, но, на самом деле, работать в пользу второго. Тем не менее, главнее любой дипломатии был в данном случае правовой вопрос. По неисповедимой логике Святейшего престола, Катарина, выйдя замуж за Артура, стала считаться сестрой принца Генри, хоть, по факту, таковой не являлась. Тем не менее, если бы удалось формально доказать, что Катарина и Артур не познали друг друга карнально и она осталась девственницей, инфанта была в праве заключить новый брак — с братом почившего супруга, который как бы и не был супругом в глубоком смысле этого понятия.

Фердинанд и Изабелла

Причем, их католические величества, Фердинанд и Изабелла, относились к формальностям королевских браков очень и очень серьезно, прекрасно зная, как легко их задним числом расторгали, используя любую запятую, стоявшую не в том месте. К тому же — см. выше, речь шла не только о будущем династии и будущем Катарины Арагонской, но и о больших деньгах. Поэтому вопрос девственности Катарины обсуждался очень живо и на самых высоких уровнях, а сама она оказалась между молотом и наковальней, между отцом и свекром. О Фердинанде говорили, что для того, чтобы его обскакать, надо встать утром очень рано. Но Генри VII был просто зеркальным отражением своего царственного собрата. Его тоже было трудно обскакать. Не было Катарине свободы и в собственном доме (вернее, в доме леди Маргарет Бьюфорт, куда её поселили). Там кипели страсти борьбы за влияние на принцессу, сидела её авторитарная дуэнья дона Эльвира, и именно она отослала в Испанию письмо, где утверждала, что после первого брака Катарина «осталась такой, какой была» — девственницей.

На самом деле, единственным человеком, кроме самой Катарины, который мог сказать что-то определенное об интимной части её первого брака, был исповедник принцессы, фра Алессандро, которого доне Эльвире удалось удалить из страны, и который затем никогда и никак не комментировал этот момент. Сама же Катарина озвучила свою предполагаемую девственность после первого брака только в 1529 году, когда муж решил взять развод, и поднял старый вопрос о женитьбе на вдове брата. А тот момент, когда её девичье состояние обсуждали «взрослые», она молчала. В более отдаленные и прагматичные времена Средневековья, её бы просто осмотрели лекарки-повитухи, но нынче ритуал жизни королевской семьи стал настолько церемонным, что о подобной процедуре и речи быть не могло. И, наверное, все вовлеченные в эту историю, в 1502 году были совершенно уверены, что главное — не предполагаемая девственность невестки короля, а бумага о том, что она девственна и годится для брака с братом покойного мужа, хотя никто не признал бы этого даже на исповеди.

К июлю 1502 года, у Фердинанда начались серьезные проблемы с французами в Италии, и это сподвигло Изабеллу откинуть прочь тонкости и заявить англичанам в лоб, что она готова безусловно считать свою дочь девственной после первого брака, если Генри VII вступит в войну с Францией в Италии. Фердинанд же искушал англичан обещаниями отдать им Нормандию, если вместе они победят Францию. Теперь наступила очередь Генри VII то ли изображать, то ли в самом деле испытывать колебания. В конце концов, жадность жадностью и политика политикой, но на кону стояло нечто гораздо более для него дорогое — судьба его династии. Поэтому в сентябре он только согласился одобрить проект договора с Испанией, но не двигаться вперед без благословения папы. Тем более, что архиепископ Кентерберийский Уорхэм и епископ Винчестерский Фокс считали, что брак между принцем Генри и вдовой его брата заключен быть не может, а мнение обоих Генри VII уважал.

Будучи ревностными и заслуженными католиками, Изабелла и Фердинанд подключили, разумеется, римского папу к переговорам о втором замужестве своей дочери с самых первых стадий обсуждения этого замужества. Ведь только папа мог дать разрешение на этот родственный брак. Это разрешение должно было быть выдано в виде документа, именуемого диспенсацией — освобождением от моральных и легальных препятствий к браку. Поскольку папа считался наместником Святого Петра на земле, у него было такое право. Было договорено, что с просьбой о диспенсации в Рим обратятся оба королевства.

Что характерно, напрямую врать понтифику короли не решились. В английском письме с просьбой о диспенсации для Катарины обращаются потому, что: «…она вступает в отношения с Генри, принцем Уэльским, в первой степени близости, и поскольку её брак с принцем Артуром был заключен согласно ритуалам католический церкви и был завершен». Фердинанд же пишет, что «в Англии хорошо известно, что принцесса по-прежнему девственница», но, поскольку английский двор «предрасположен к крючкотворству», «выглядит более осторожным рассматривать этот случай так, словно брак был завершен».

Разумеется, никому и в голову не пришло каким-то образом вовлечь в процесс обсуждения их будущего саму Катарину или принца Генри. Принц, собственно, узнал о своем браке, представ перед отцом, сидящем в окружении своих советников и в присутствии специалиста по брачным вопросам Николаса Веста. «Сын наш Генри, — объявил Генри VII в своей бесподобной манере, — я согласился с королем Арагона, что ты должен жениться на Катарине, вдове твоего брата, ради того, чтобы мир между нами продолжался». Что можно было ответить в такой ситуации? Принц Генри не ответил ничего, он просто поклонился отцу в знак покорности.

В Риме же в это время было несколько не до диспенсаций, потому что всё внимание папы Александра VI было в 1503 году занято завоеванием его домом позиций у итальянской знати, а в августе он умер. Его преемник, Пий III, умер чуть ли не через 3 недели после своего избрания. Так что настойчивое напоминание Фердинанда о диспенсации для его дочери, чуть смягченное известием об ухудшении здоровья Изабеллы, попало уже в руки папе Юлию II. Тот подсуетился, и 24 ноября резюме папской буллы прибыло в Испанию. Но… Как обычно, резюме было датировано двойным способом: от рождения Христова, и по году папского правления. Это резюме было датировано ошибочно! Более того, Изабелла была взбешена тем, что в резюме читалось, что замужество Катарины и Артура получило завершение (она ничего не знала о письме своего мужа папе Александру). Но у неё была письменная клятва дуэньи Катарины, что это не так!

Финальная, официальная версия буллы, со свинцовыми печатями, никаких ошибок не содержала, и, ради Изабеллы, папа написал, что брак Катарины и Артура был завершен «возможно» (forsan). В данном случае, для выражения серьезного сомнения в том, что завершение было. Но в Англии у этого слова было несколько другое значение, имеющее значение «что-то было, в каком-то смысле». Что, согласитесь, меняло содержание фразы довольно сильно. Тем не менее, принцу Генри было всего 12 лет от роду, и его вступление в реальные брачные отношения со своей невестой (не раньше, чем в возрасте 17 лет, по представлениям того времени) было делом довольно далекого будущего. До которого Генри VII ещё предстояло получить приданое Катарины у её отца полностью, да и вообще многое могло измениться.

Первый кризис

1503 год стал для Генри VII настолько страшным, что остается только удивляться, как он вообще его пережил — 11 февраля умерла его возлюбленная королева, всего через неделю после того, как родила своего седьмого ребенка, принцессу Катерину, которая тоже почти сразу умерла. Не то чтобы Генри полагался только на Бога и удачу, хотя ему и предсказали, что королева благополучно родит здорового сына и доживет до 80 лет. Нет, он собрал в Ричмонде и хирурга королевы, мастера Роберта, и какую-то очередную звезду от медицины из Плимута. Ничто не помогло. После смерти матери, принц Гарри до конца своих дней возненавидел всякого рода предсказателей и чудотворцев — он был маминым сыном, тогда как Артур был сыном папиным. Несколько дней после смерти жены, Генри VII не выходил на люди, а потом из приватных покоев короля пришли тревожные вести о том, что он сам практически при смерти.

Так могла выглядеть на современной фотографии королева Элизабет Йоркская

Учитывая всё ещё существующую в столице и не только йоркистскую фракцию, ситуация выглядела очень плохо. Поэтому леди Маргарет Бьюфорт поторопилась оставить свое поместье и переехать в Ричмондский дворец, откуда она приняла все дела более или менее в свои руки. Разумеется, не прямо — это было бы неслыханно. Но вокруг короля были его вернейшие (Ричард Вестон, Джеймс Брейброк, Пирс Барбур, бретонец Франциск Марзен и паж Уильям Смит, все под руководством Хью Дениса и контролем леди Маргарет), а связующим звеном между двумя дворцами был Артур Плантагенет, внебрачный сын Эдварда IV, которого королева несколько лет назад приставила к принцу Генри, чтобы тот учился у дяди благородству и удивительной деликатности, которая была этому человеку свойственна. Что касается лечения короля, то все решения принимала леди Маргарет, и лекарства заказывала тоже она.

И уже через месяц был отдан приказ почистить королевские луки, и в конце марта король наградил главного псаря Стратфорда за особо удачную охоту. Более того, в начале апреля в Англии рассматривался вопрос, не стоит ли жениться на Катарине Арагонской самому королю. Мысль, почти наверняка, принадлежала леди Маргарет, но тут уж взвилась Изабелла, написав, что ни за что в мире не согласится на эту дурную идею. Тем не менее, их католические величества очень хотели привязать английского короля к своей политике, и предложили ему в жены племянницу Фердинанда, вдову короля Неаполя. Судя по всему, самого Генри VII женитьба не слишком интересовала — послов к Джиованне он послал только в 1505 году, но хотя они и подтвердили красоту кандидатки, всё-таки так на ней и не женился.

А в конце июня, он лично провожал свою уезжающую в Шотландию дочь Маргарет до Колливестона, где леди Маргарет Бьюфорт, официально расставшаяся с мужем несколько лет назад, в 1499 году, жила более или менее постоянно. Леди Маргарет давно готовилась к этому визиту, обустроив для гостей удобные апартаменты общей стоимостью в 450 фунтов, но всё равно сопровождение королевской дочери туда не уместилось, менее важные придворные расположились в соседнем Максей Кастл. Грядущую свадьбу отмечали в Колливестоне чуть ли не две недели, если даже не больше. В конце концов, леди Маргарет теперь занимала место главной леди двора, и была матриархом семьи. Причем, между ней и покойной королевой было полное взаимопонимание относительно того, что внучка леди не должна повторить её судьбу, вступив в роль жены и матери рано и не подготовленной.

Чего леди не ожидала, начиная осенью 1502 года подготовку к грядущим торжествам, так это вдовства сына, и того, что их общий друг и надёжный защитник интересов, сэр Реджинальд Брэй, умрет тем же летом, практически в дату свадьбы принцессы Маргарет и короля Шотландии.

А почти одновременно с королевой умер архиепископ Кентерберийский, Генри Дин. Король не научился его ценить, хотя, возможно, впоследствии и жалел о том, что преемник Дина, Уильям Уорхэм, не имел его дипломатических талантов, интеллекта, и спокойного характера.

После лета 1503 года, жизнь Генри VII всё интенсивнее становилась жизнью очень одинокого, не имеющего друзей и не умеющего расслабиться человека. Он параноидально защищал своего единственного оставшегося сына Гарри от жизни, не разрешая ему вести ту активную жизнь, которую атлетический сложенный и помешанный на спорте парень вести хотел бы, и обустроив его спальню так, что туда можно было попасть только через покои короля. Он был намерен обеспечить девственность Гарри как минимум до 17 лет, потому что не уставал корить себя за то, что позволил Артуру истощить себя интимными отношениями в слишком молодом для этого возрасте. Здоровье короля становилось всё хуже, характер — все жестче. Что самое страшное, вокруг него практически не осталось людей, которым он мог и смел бы доверять.

Король начинает менять приближенных

На 1504 год Генри VII обнаружил себя в очень своеобразной ситуации. С одной стороны, все явные и сильные враги были повержены. Его династии ничто, наконец, не угрожало. С другой стороны, от династии остались всего-то принц Гарри и его младшая сестра Мэри. Разумеется, как два года назад ему напоминала королева, он был ещё молод, и мог иметь детей. Только вот был этот король, похоже, однолюбом, и как-то активно вопрос о новом браке не рассматривал. В будущем судьба подкинет ему встречу с женщиной, явно пробудившей в нём интерес к жизни в целом и к себе в частности, но, по иронии той же судьбы, эта женщина тоже была однолюбкой. Впрочем, возможно, что именно эта объединяющая их черта характера и могла бы стать основой для чего-то большего, чем просто интерес друг к другу, но не сложилось. А пока король с возрастающим раздражением пытался разобраться в странной ситуации. Его ближайшие соратники ещё с бретонских времен перестали, похоже, верить в то, что династия короля, которому они сами помогли сесть на престол Англии, имеет будущее. Что означало, разумеется, что Генри VII предстояло формирование совершенно нового круга приближенных к его политике особ.

Весточку о том, что не всё ладно в приоритетах его соратников, Генри VII получил всё от того же Самсона Нортона, которого он в свое время прочил в заместители Джеймсу Тиреллу на время отсутствия последнего в Гине. Самсон Нортон, ставший свидетелем, как доверенный человек короля (а Генри VII Тиреллу доверял, иначе никогда не сделал бы его комендантом Гина) оказался предателем (так, во всяком случае, объяснил ему сам сэр Томас Ловелл), стал внимательнее присматриваться и к командованию Кале. К своему удивлению (или тайному удовлетворению), он и его сослуживцы Хью Конвей и Ричард Нанфан действительно услышали, что лорд Дюбени, комендант Кале, и другие офицеры весьма вольно обсуждали будущее Англии после наверняка скорой смерти короля Генри, и никто не видел его преемником принца Гарри. Собственно, из их речей можно было понять, что Дюбени, а также Гилфорд и Пойнингс, уже предприняли необходимые действия для обеспечения своего счастливого будущего, если йоркисты вернутся к власти.

В принципе, совсем уж неожиданностью этот неприятный рапорт для короля не стал. Не так давно, в связи с делом бейлифа портового города Таррок и членом семейства самой леди Маргарет Бьюфорт, Оливером Сент-Джоном, казненным в связи с заговором Эдмунда де ла Поля, вылезло имя богатого кентского джентри Роберта Симпсона, который был вассалом сэра Ричарда Гилфорда. Стараниями Гилфорда, Симпсон был к ноябрю 1503 года помилован (Гилфорд сам заплатил за это помилование 100 фунтов королю). Впрочем, со стороны Гилфорда этот жест альтруизмом не был — за него Симпсон продал Гилфорду и его друзьям из королевского совета за какие-то жалкие 200 фунтов самые лучшие свои земли. Разумеется, Генри VII, выписывая помилование для Симпсона, мысленно заметку относительно Гилфорда для себя сделал.

А пока его величество провожал свою дочь Маргарет в Шотландию, в Лондоне, под командованием принца Гарри, оставленного на хозяйстве, разбирали диковинное дело пьянчужки-пильщика, который попался на неосторожных разговорах в кабаке в порту Эри, где разгружались голландские и французские суда. Этот Александр Симсон проникся к хозяину кабака настолько, что рассказал ему о том, что ему поручено похитить какого-нибудь мальчишку и бежать с добычей во Францию или в Антверп, где из пацана подготовили бы «великого наследника и следующего в очереди к короне». Симсон хотел, чтобы хозяин кабака помог ему найти подходящий корабль, и обещал за работу приятную сумму в 40 шиллингов! Ошибка Симсона состояла в том, что он принял за хозяина кабака некоего Томаса Брука из Крэйфорда, который немедленно сдал своего собеседника местным властям, а уж те отправили голубчика на допрос к Брайану Санфорду, одному из старших офицеров Тауэра.

Санфорд и присутствующий при допросе клерк королевского совета Роберт Ридон испытали при допросе если не вполне чувство déjà vu, то нечто очень к нему близкое: ведь совсем недавно разбирали они дело Симпсона, имевшего отношение к лорду Гилфорду, а теперь перед ними сидит почти однофамилец того типа, Симсон, который тоже имеет отношение к Гилфорду! По словам допрашиваемого, он был… королевским шпионом, завербованным вассалом лорда Гилфорда, и только что вернулся из Нидерландов, куда его посылали внедриться в ряды приверженцев де ла Поля. И вот он привез оттуда такие новости, что вся шпионская сеть короля в тех местах здорово прогнила. И не только в тех местах, но и в этих, если на то пошло.

Он, Симсон, двадцать лет ишачил на доверенного вассала Гилфорда, Уолтера Робертса, и вот на Пасху 1503 года тот спросил его, можно ли ему, Симсону, доверять. Да почему бы и нет, после двадцати-то лет! И ровнехонько через пять недель этот Робертс отвлек Симсона от ритуалов Рогатных дней[136], и отправил его в Аахен, чтобы стать там своим для де ла Поля, да поразведать, на кого он надеется здесь опереться после высадки. Тут Ридон поинтересовался, по какому титулу Робертс говорил о де ла Поле — как о герцоге или как о графе? Но этого Симсон, конечно, не помнил — ему всё едино было, ведь де ла Поль есть де ла Поль, как его ни величай. Правда, разведывательную операцию Симсона ожидал бы на месте бесславный провал, если бы он, перепугавшись от угрозы Джорджа Невилла отрезать ему уши, не проблеял бы, что это Робертс его прислал.

Тут необходимо сделать небольшое отступление, и объяснить, о каком Джордже Невилле в данном случае идет речь, чтобы не спутать его с другим Джорджем Невиллом — лордом Бергавенни. Джордж Невилл при де ла Поле был бастардом Томаса Невилла из Брэйспета. Хорошее происхождение от старшей ветви Невиллов, но в жизни этот Джордж Невилл как-то своего места не нашел. Возможно, просто потому что он был верен дому Йорков, но нормальные Йорки закончились после Босуорта. Тем не менее, именно этому представителю семьи Невиллов не хватало последовательности в его приверженностях. Победивший Генри VII его после Босуорта помиловал и сделал рыцарем после Стока, но потом Джордж поддержал Варбека. Ничего странного, тогда всю аристократию страны шатало из стороны в сторону, а Джордж все-таки был женат на вдове Энтони Вудвилла, и его симпатии были симпатиями к линии Вудвиллов. Тем не менее, от Варбека Джордж отступился. Вовремя. Снова был помилован, но поддержал Эдмунда де ла Поля. Так что в Англию ему теперь хода не было, и дело де ла Полей поневоле стало и его делом.

Выяснилось, что Уолтера Робертса в кругах де ла Поля не просто знали, но и уважали. Таким образом, Симсон вдруг узнал смертельно опасный для него секрет: человек, пославший его шпионить за де ла Полем, был сам шпионом де ла Поля! Александр Симсон, возможно, не был умнейшим и проницательнейшим человеком, но с инстинктом самосохранений у него всё было нормально. Именно поэтому он и заявился в тот портовый кабак со своей историей, зная, что попадет через неё в самое безопасное для него на данный момент место — в Тауэр.

Надо сказать, что ни Брайан Санфорд, ни, тем более, Роберт Ридон не купились на историю Симсона как на полностью истинную и правдивую. Всегда была возможность, что именно Симсон был человеком де ла Поля, а его история была придумана с целью замарать Уолтера Робертса, а через него — верного слугу короля лорда Гилфорда. Или что Робертс был, на самом деле, шпионом, внедренным в близкие к де ла Полю круги королем или Гилфордом. На самом-то деле, Генри VII никогда не забывал, что из лордов Кента, во времена Ричарда III Гилфорд бежал за границу после восстания Бэкингема, а вот два местных лорда, Кобэм (Джон Брок) и его шурин Бергаванни (Джордж Невилл) остались. Оба не явились сражаться на поле Босуорта за короля Ричарда, но при этом Невилл оставался Невиллом. Так что возвышение королем Гилфорда в Кенте было сделано для ослабления местных Невиллов, и у Генри VII были поэтому причины верность Гилфорда сомнению всерьез не подвергать.

Нет, в отношениях короля и его ставленников сквозняк появился совсем с другой стороны. Генри VII прекрасно понимал, что череда смертей в его семье, и его собственное ухудшившееся здоровье, в какой-то степени ослабили ту хватку, которой он держал свою знать за шкирку, и та немедленно использовала образовавшееся пространство. Не для измены — но для сведения старых счетов друг с другом. Рассматривая ситуацию с Гилфордом, он не мог не придти к выводу, что, что на данный момент акции Гилфорда в Кенте не так уж высоки.

Джордж Невилл, 5-й барон Бергаванни

Собственно, на этот данный момент Гилфорд пытался безуспешно бороться с влиянием 5-го барона Бергаванни. Тот был в свое время открыто предупрежден королем, что глаз с него спускать не будут, и в принципе вел себя достаточно прилично — участвовал во всех административных делах, в которых ему положено было участвовать, и регулярно бывал при дворе. Но вот Гилфорда он действительно не выносил. И не только потому, что король возвысил Гилфорда для того, чтобы Невиллы стали ниже. Настоящая проблема была в том, что Бергаванни Гилфорда презирал. Дело в том, что сэр Ричард был абсолютно никудышним администратором. Настолько плохим, что после многих и долгих попыток помочь, Генри VII был вынужден назначить ему персонального управляющего долгами, аббата из Баттл Эбби.

А авторитет крупного администратора — это такая странная штука, что будь этот администратор/лорд/землевладелец хоть самым распрекрасным человеком, его не будут уважать, если он в чем-то покажет свою несостоятельность. Поэтому Бергаванни стал практически открыто раздавать свои ливреи и бейджи в поселениях на пограничных со своими землях Гилфорда, и обещать людям влияние и защиту великого лорда, подкрепляя обещания подарками и деньгами, оказывая юридическую поддержку, и организуя выгодные браки. В общем, в какой-то момент до Гилфорда дошло, наконец, что у него серьезные проблемы. Вмешательство короля, пытающегося погасить конфликт, отсрочило неизбежность открытого столкновения, но когда в 1503 году ему стало не до того, дело в Кенте быстро дошло до вооруженных стычек между отрядами Гилфорда и Бергаванни. А когда местные власти пытались разобраться, кто виноват, участники беспорядков обвиняли друг друга, в чем обе стороны были одинаково хороши.

В общем и целом, Генри VII пришлось признать очевидное: Гилфорд, которому он верил и которого знал, главным лордом Кента быть больше не может. Вполне очевидные сила и влияние были теперь на стороне Джорджа Невилла, и было бы глупо не учитывать этого в дальнейшем только из неприязни и недоверия к роду Невиллов вообще.

О молодых и дерзких

Помимо людей, которых Генри VII видеть в своих рядах не хотелось, но приходилось, при его дворе были люди, видевшие себя в его рядах по праву рождения, но которых ему видеть чаще необходимого тоже не хотелось бы (как и им — его). Вернее, приглядывать-то за ними стоило, но вот доверять или считать соратниками — ни за что. Взять, например, наследника покойного герцога Бэкингема, Эдварда Стаффорда.

Он полностью унаследовал высокомерие, самомнение и грубость папаши, и даже то, что он воспитывался при дворе матушки короля, не изменило его натуру, хотя эта дама отнюдь не была известна мягкостью обращения с молодыми придворными нахалами. При дворе его знали, как чрезвычайного вспыльчивого и чванливого молодого человека, который имел права на трон через неизбежного Эдварда III, да ещё и был родней королю — и не стеснялся это демонстрировать. В общем, Генри VII, предпочитавших людей спокойных, уважительных и деловых, молодого Стаффорда не переносил на дух, стараясь окоротить этого павлина на свой манер — нещадно штрафуя его за всё возможное. Например, за последний брак его матушки, Катерины Вудвилл, с Ричардом Вингфилдом, испросить лицензию на который она у его величества не соизволила. Её сыну последнее мамино счастье обошлось в 2000 фунтов. Также Бэкингем был связан бондами и штрафами на сумму 6600 фунтов.

Разумеется, всё это совсем не сделало молодого герцога другом короля. Напротив. Чем больше Генри VII злился и притеснял герцога Эдварда, тем более величественно тот выступал при дворе, где им восхищались все, кроме короля и королевских администраторов. Его сравнивали с Парисом и Гектором Троянским, и каждое его появление на очередном королевском торжестве выглядело праздником для глаз публики. Бэкингем ухитрялся сам выглядеть наполовину королем, не нарушая при этом сумптуарные законы[137] ни в одном пункте. Он вообще обожал измываться над его величеством таким образом. Например, в обход закона о величине частных армий, он напридумывал кучу новых должностей в своих обширных владениях, и навербовал на эти должности закаленных вояк. Ему нравилось, что люди видели его чуть ли не следующим королем, но, по сути, никакого бунта он на тот момент (а то вообще никогда) не замышлял. Он чрезвычайно нравился даже сыновьям короля, особенно Артуру. Забегая вперед, можно сказать, что младшего из сыновей он недооценил — став королем, тот показал гораздо меньшую толерантность к выходкам кузена чем отец, и сначала исключил Стаффорда из ближнего круга, а потом и из жизни.

Что касается молодого Нортумберленда, пятого графа, отца которого прикончили через 4 года после Босуорта за поведение при Босуорте (или просто за то, что он полез собирать налоги с сопровождением, которое относилось к своему патрону с безразличием и защищать не собиралось), то ему пришлось даже несколько хуже, чем Бэкингему.

Если герцог Эдвард потерял много денег, то граф Генри Алджернон (кажется, единственный Перси, носивший двойное имя), вступив в 1498 году в права наследства, обнаружил, что потерял не только большие деньги, но и очень большой шмат власти, которую традиционно имела его семья к северу от Трента. Мало того, что властью номер один в регионе стал, несомненно, Томас Говард, граф Суррей, так ещё и в Карлайле сидел епископом Уильям Север (он же Сенхаус), человек Реджинадьда Брэя, а в Йорке сидел архиепископом Томас Саваж, племянник Томаса Стэнли со стороны матери, и руководил не только деятельностью церкви, но и Северного Совета. Чтобы совсем уж было не расслабиться, в герцогах Йорка ходил принц Гарри.

Не то чтобы проблемой Нортумберленда были конкретно эти люди. Проблемой было то, что самые вкусные административные должности, которые Нортумберленд мог бы раздать своим людям и укрепить за счет этого свою власть, были уже заняты людьми, чья лояльность ему не принадлежала. Именно это делало его более слабым графом Нортумберленда, чем, скажем, был его дед. Да и отец, если на то пошло, который хотя и прошел через разорительный период опекунства, но все-таки был двоюродным кузеном правящему дому.

Прежде чем у вас возникнет человеческое сочувствие к сироткам, которых разоряли жадные опекуны, хочу сказать, что система опекунства ни в коем случае не была заточена под обездоливание беззащитных. Наоборот, собственно. Например, те же Нортумберленды. Гонористый род, чрезвычайно серьезно себя воспринимающий, и через это почти всегда в оппозиции к королевской власти. Они даже выступили кингмейкерами для династии Ланкастеров, оказав помощь при высадке будущего Генри IV. Но подобная политическая активность всегда чревата тем, что глава рода потеряет жизнь прежде, чем его наследник станет совершеннолетним. То есть, регулировать административную и экономическую жизнь значительного территориального региона придется кому-то другому — опекунам. В случае, если речь шла о наследниках пэров первого эшелона, их опекунами автоматически становились члены королевского семейства.

Опекаемые жили полностью на пансионе опекунов, являясь членами их хозяйств, и имея соответствующие права и обязанности. К тому же, их обучали будущим государственным и церемониальным обязанностям, а также искусству управлять в будущем уже своим доменом, когда они вступят в права наследства. Ничего не могу сказать о размере карманных денег, выдаваемых наследникам, но вот во время опекунства все доходы от управляемого опекунами хозяйства шли именно в сундуки опекунов. К тому же, обычно опекун покупал лицензию на устройство брака опекаемого, который и устраивал в свою пользу. В случае более мелких опекунских отношений, опекаемый обычно роднился с семьей опекуна, а в случаях, когда стоял вопрос о наследниках первых пэров королевства, брак опекаемого тщательно рассматривался с политической и экономической стороны, и интересов правящего дома, разумеется.

Ни в коем случае целью опекунов не было разорить опекаемых, которым ещё предстояло из доходов содержать весь подвластный им регион. Максимум, их поведение могли пытаться направить в желанную для верховной власти колею, чем и занимался очень активно Генри VII. Надо сказать, что толку от этих попыток было чуть: к услугам крупных наследников всегда был практически неограниченный кредит. Стиль жизни как молодого Бэкингема, так и Нортумберленда, роскошью одежды и сопровождения которого так восхищалась принцесса Маргарет, которую Генри Алджернон провожал к мужу, королю Шотландии, привел к тому, что оба были в очень крупных долгах.

По сравнению с Эдди Стаффордом, Гарри Перси имел намного более легкий характер, хотя не уступал первому ни в гордости, ни в насмешливости по отношению к королю, который, вдобавок, не так давно был его опекуном. Вырвавшись из-под опеки, он практически перестал показываться при дворе, поясняя свое отсутствие порой в весьма издевательской форме: не смог найти кузнеца, чтобы подковать лошадей. И там, где Бэкингем использовал лазейки в законе, увеличивая свою частную армию, Нортумберленд действовал с вызовом. По городам и селам Йоркшира сновали отряды молодцев молодого графа, требуя замены королевской красной розы на серебре бейджами Перси, и избивая тех, кто имел достаточно храбрости подобной наглости противостоять.

Со временем (скорее всего, под влиянием Бэкингема, женатого на сестре сэра Генри, Алиеноре), граф Нортумберленд слегка поумерил свою публично демонстрируемую неприязнь к бывшему опекуну, и стал кое-как иногда выполнять королевские поручения, но это вовсе не смягчило его отношений с тремя главными противниками, которым он продолжал досаждать, а они, в свою очередь, досаждали ему. Причем, если Джон Хотэм и Роберт Констэбль предпочитали тяжбы за земли, архиепископ Саваж оказался способным зайти в 1504 году достаточно далеко, чтобы выбесить Генри VII и оказаться катапультированным с архиепископского престола на престол епископа Дарема, что было понижением, не смотря на особый статус этого епископата.

Дело было во второй половине дня 23 мая 1504 года. Случилось так, что в этот день архиепископ и граф несколько раз пересекались в Йорке, и каждый раз их сопровождения не сдерживались в провокациях по отношению друг к другу. Особенно отличались люди Нортумберленда, что было, несомненно, для них весело, но не вполне разумно, потому что Нортумберленда сопровождала где-то дюжина молодцев, а вот архиепископа — человек 80. И когда, в конечном итоге, Нортумберленд выехал из Фулфорда, что рядом с Йорком, то обнаружил на дороге дюжину людей архиепископа, которые развернулись и проскакали между графом и его сопровождением так, что лошадь Нортумберленда споткнулась и упала на колени. «Вам что, дорога слишком узка?!», — взревел граф, стащил ближайшего к нему всадника с коня, и хорошенько навалял ему по ушам. И не успели обе стороны обнажить мечи, как всё сопровождение архиепископа оказалось на месте с арбалетами наготове, причем один из слуг архиепископа вполне мог графа там и застрелить, если бы другой не успел перерезать тетиву соратника — смертоубийсто на повестке дня не стояло, только унижение.

В общем, графа скрутили, слегка отвалтузили, и привели к архиепископу, наблюдавшему за происходящим со спокойны удовлетворением. «Ну и зачем всё это, милорд Нортумберленд?» — лениво проворковал он. — «Я хорошо знаю, что вы — благородный человек, как и я». Ответ графа был непечатным, так что архиепископ продолжал своё: «Да, я утверждаю, что я так же благороден, как и ты!!». На что Нортумберленд, скрученный так, что видел только сапоги архиепископа, процедил сквозь зубы: «Не, не так же». Тем не менее, ярость обеих сторон уже остыла, и все остались живы, чтобы через некоторое время оказаться перед жюри Звёздной Палаты и королевского суда, который впаял обеим сторонам штраф в 2000 фунтов, хотя архиепископ и пытался доказать, что во всем виноват граф. Эту замечательную историю рассказал профессор Ричард Хойл по материалам расследования в вышеуказанных инстанциях. Опять же, забегая вперед — и Нортумберленд тоже сломался на Генри VIII. Правда, плахи он избежал, но только-только, и провел вторую часть своей жизни, стараясь быть тише воды и ниже травы. Что многое говорит о Генри VIII, не так ли?

Кстати, очень рекомендую ознакомиться с рецензией[138] на книгу Томаса Пенна “Winter King: The Dawn of Tudor England”. Как-то в дискуссии зашел разговор о том, что ученые, в общем-то, всё выдумывают о прошлом, потому что знать они не могут. Из этой рецензии очень понятно, что есть исторические исследования, а есть литература, подающая эти исследования в форме, понятной и приятной читателю, не имеющему академической подготовки по периоду истории, который рассматривается в книге. Рецензия довольно ядовитая, но полезная для общего понимания ситуации. Кстати, хотя у меня и есть ряд претензий к Пенну, я персонально всем сердцем поддерживаю идеи популяризации истории. Если, конечно, её не перевирают в процессе так, что факты, поддерживающие мнение автора, выбираются как изюм из булки.

Верноподданные волнуются

В предыдущей части истории короля Генри VII, мы оставили его испытывать дискомфорт от необходимости терпеть в качестве первых лордов королевства молодых наглецов, чьи отцы были, в основном, знамениты лишь своей колеблющейся лояльностью по отношению к суверену, причем любому. Но были рядом с ним люди, которых он приблизил к важной административной деятельности сам, хотя не всем из них доверял.

Важное место сэра Реджинальда Брэя в качестве начальника внутренней и внешней безопасности королевства занял сэр Джон Вилшер, который, можно сказать, уже одним своим заурядным именем делает поиски себя почти невозможными (его дочь, Бриджит, хотя бы осталась в истории как близкая подружка Анны Болейн, чью переписку с проштрафившейся королевой использовали во время судебного процесса). Насколько я смогла проследить, откуда этот сэр Джон взялся, он был главным шерифом Кента. А вообще, семья старинная, жившая в замке с «затейливым» названием Каменный Замок, где-то с времен Завоевателя.

Укреплять безопасность Кале и окрестностей его величество почему-то направил тьютора своего ныне единственного сына и наследника. Впрочем, «ботаном» лорд Монтжой (сэр Уильям Блаунт) не был, хотя учеником Эразмуса был. Будучи ещё молодым человеком, он участвовал в подавлении бунтовских шевелений, связанных с Варбеком, и очень хорошо знал европейскую интеллектуальную элиту в том углу Европы. А о том, что именно ученые мужи имели слабость к передачам самых сочных сплетен момента в своей переписке, знают все.

Так что назначение, вырвавшее сэра Уильяма из комфорта Элтэма и объятий молодой жены, было в некоторой степени оправданным. Тем не менее, сам лорд Монтжой не знал, что и думать о новой работе. С одной стороны, должность капитана пограничного форта Хамса всегда была одной из карьерно выгоднейших в королевстве, да и не подразумевала реального высиживания следующего назначения непосредственно на месте. С другой стороны, именно после эксцесса с Саффолками и Тиреллом, не говоря о подозрительном Керзоне, Кале с окрестностями стали горячим и ураганным местом для любого карьериста. К тому же, король, от щедрот душевных, навесил на Монтжоя бондов лояльности аж на беспрецедентную сумму 10 000 фунтов, поручителями которых должны были выступить друзья и родственники бедняги Блаунта. А поскольку Блаунт был отнюдь не герцогом, а всего лишь бароном, то нервно сглатывающим от выпавшей чести поручителям удалось наскрести только где-то половину.

Да, это было новое состояние Генри VII, которое было бы вполне уместно в качестве мотто его последних лет правления: «здравствуй, паранойя». Собственно, понять его можно. С самого начала он прощал врагов своих, как велит Библия, и слишком часто видел в ответ только черную неблагодарность и предательство — чего (с его точки зрения) стоила одна только история с Варбеком! Хотя в отношении Кале и окрестностей его величество не ошибался — там под ногами людей короля буквально горела земля. Главный командующий фортов, лорд Дюбени, отсутствовал на месте, потому что должность главного камергера королевства требовала его постоянного присутствия при дворе. В Кале его обязанности исполнял сэр Ричард Нанфан. После истории с Саффолком, новым казначеем Кале стал сэр Хью Конвей, который, можно сказать, почувствовал измену в воздухе, только ступив на мостовую крепости.

Сэр Хью, имея дело с королем и деньгами последние 20 лет, был находкой ещё тех времен, когда леди Маргарет, матушка короля, отправила его к сыну с большой суммой денег в 1483 году. Об интригах и изменах он знал всё, причем не в теории. Не прошло много времени, как он пришёл к выводу, что имеет дело с заговором, имеющим целью убийство Ричарда Нанфана, и что гарнизон Кале, состоящий, по большей части, из людей, нанятых лично лордам Дюбени, не имел никакой лояльности к начальству крепости. На совещании в конце сентября 1504 года, Конвей выпалил в лицо Нанфану, Сампсону Нортону, сыну Нанфана и его зятю, присутствующим на месте, что проблема не столько в том, что они находятся в смертельной опасности, сколько в том, что лорд Дюбени окружил своими людьми и короля. По мнению Конвея, умри король — и Кале окажется не на стороне принца Гарри. И внутренние палаты короля — тоже.

«Король — слабый, больной человек, которому недолго осталось жить», — выпалил сэр Хью слова, за которые его могли бы казнить как изменника. Впрочем, почти всем присутствующим, подвергающим в данный момент сомнению лояльность правой руки короля, человека, который был с Генри Ричмондом ещё в Бретани, было не до тонкостей. И не до опасений за свою карьеру и жизнь, что о многом говорит.

Нанфана убеждать в колеблющейся лояльности лорда Дюбени и не нужно было — человек военный, он ещё в 1497 году считал, что только ленивые действия лорда-камергера позволили бунтовщикам из Корнуолла приблизиться к Лондону. Как он, так и Конвей были убеждены, на основании своих наблюдений, что очень многие приближенные Генри VII были лояльны персонально ему, и не предали бы его до самой смерти, но лояльности к режиму у них не было. А в том, что его величеству недолго осталось, Конвей не сомневался — помимо того, что король выглядел откровенно больным, его скорую смерть предсказывали и звёзды, положение которых ничего хорошему нынешнему режиму не обещали, это сам Конвей высмотрел в одной своей астрологической книге.

Тем не менее, все эти речи не убедили Сампсона Нортона. Будучи человеком, твердо стоящим на земле и не парящим в эфирах предположений и предсказаний, он посоветовал Конвею не паниковать, и сжечь глупые книги, от которых честному человеку больше вреда, чем пользы. Но сэр Нортон не питал иллюзий и по поводу человечества, склонного больше интересоваться собственной выгодой, нежели высокими материями безоговорочной лояльности. В конечном итоге, сэр Энтони Браун, комендант крепости Кале, даже не скрывал, что принял меры к тому, чтобы не пострадать, сложись события в будущем как угодно. А в супругах у сэра Энтони, не будем забывать, была леди Люси Невилл, которая короля не переносила на дух. Причем, это была дама такого сорта, что существовала реальная опасность, что она захватит власть в Кале и будет держать крепость для своего кузена Саффолка, случись что с королем. Да и сам Конвей, по мнению Нортона, был больше напуган перспективой быть втихаря убитым в Кале, нежели крушением династии.

Тем не менее, у Конвея были фактические аргументы по Кенту, где лояльность сэра Ричарда Гилфорда и сэра Эдварда Пойнингса, занявшего практически место стареющего графа Оксфорда в руководстве армией, была направлена на персону короля, а не на династию. И у обоих были сильные связи с Кале через родственников, занимавших ключевые посты. Впечатленный Нортон буркнул Ковею, что тот должен «или заткнуться, или действовать» — то есть, донести до короля то, что он донес до них. Но Конвей только руками развел — король был нынче в таком состоянии ума, что не только бы ему не поверил, а заподозрил бы в злом умысле его самого. Собственно, печальный опыт у Конвея в прошлом уже был, когда, если бы не присутствие и поддержка Реджинальда Брэя, Генри VII вполне мог собственноручно убить того, кто принес ему дурные вести. И хотя не убил, никогда толком не простил.

Нанфан и Нортон были вынуждены признать, что так оно и есть, да и всегда было. Когда они отрапортовали королю о делах между Саффолком и Тиреллом, то получили от короля такую смесь скептицизма и подозрения, что Нанфан всерьез опасался закончить свои дни на виселице. И хотя они оказались правы, а король — нет, отношения между подданными, желавшими служить верно, и королем, не желавшим слышать, что его приближенные не так уж и лояльны делу его жизни, были испорчены. В общем, не известно, чем бы закончились эти посиделки и обмен опасениями, если бы зять Нанфана не написал о разговоре, свидетелем которому стал, самому королю, добавив и приватную беседу с Конвеем, в которой тот выразил мечту о наличии близкого к королю источника информации.

Дело в том, что Фламанк ненавидел тестя как чуму, потому что тот был всем тем, чем Фламанк не был — авторитетным, уважаемым и компетентным офицером. И зять очень надеялся, что наградой за передачу сплетен ему будет нынешний пост тестя, когда те, кто не уважает его сейчас за отсутствие определенных качеств, будут вынуждены уважать пост, который он займет. Ну и можно также предположить, что письмо Джона Фламанка носило отчасти упреждающий характер. Ведь его брат Томас был одним из лидеров Корнуольского восстания, казненных перед всем честным народом. Джон вполне обоснованно мог испугаться, что он стал свидетелем более чем смелых речей Конвея, и не посмел о них не донести. Впрочем, своим письмом он ничего не выиграл. Нанфан занимал свой пост до самой смерти в 1507 году, и Фламанк сидел в его тени тихо и ровно. Слегка помог Фламанку с карьерой только кардинал Волси, который, к слову сказать, начал свою духовную карьеру именно как капеллан Нанфана, который и представил его королю.

Новые люди короля

Конвей, в своих панических настроениях, не учел того, что он должен был знать, и чего не знали его собеседники в Кале: сэр Реджинальд Брэй не оставил после себя место пустым, и трон незащищенным. Конвею вовсе не нужно было беспокоиться о том, чтобы иметь верных династии людей рядом с королем, такие люди были, и в количестве. Просто они рапортовали не Конвею, а куда как более влиятельным и менее склонным к паническим настроениям людям.

Не говоря о том, что матушка его величества, занимающаяся масштабными и благочестивыми строительными проектами, никогда не снимала свою сухонькую ручку с пульса созданного, по сути, именно ею королевства. И был ещё Ричард Эмсон, который был правой рукой сэра Реджинальда Брэя, и остался таковой под началом Вилшера, который, благодаря занимаемому посту, мог быть и заметной фигурой, но уж точно не самой влиятельной в своем департаменте. По поводу Эмсона когда-то Варбек припечатал «подлый по рождению и низкий по устремлениям», считая, по-видимому, что сам по себе, без «подлых советников», Генри VII был бы более благородным правителем.

Ну, вряд ли Эмсон был уязвлен такой характеристикой, полученной от государственного пленника. Он был юристом и бюрократом до мозга костей, начавшим карьеру ещё при Энтони Вудвилле, и одаренным полезным талантом заводить друзей и знакомых среди людей, имеющих, зачастую, противоположные политические симпатии и принадлежащих к разным сословиям. То есть, людям он нравился, или, как минимум, приятельство с ним считалось полезным. Исключением остались вышеупомянутый Варбек и Ричард III, краткое правление которого было для Эмсона мрачным временем. Впрочем, Эмсону ещё предстояло убедиться, насколько легко его бывшие друзья и покровители пожертвуют его головой «ради общего блага» в начале следующего царствования, но пока он был полезен и в силе.

В обойме сотрудников сэра Брэя был также небезынтересный персонаж Джон Мордаут, который сражался против шотландцев с Ричардом III, но сделал карьеру при Генри VII. Он тоже выучился на юриста, и после смерти Брэя занял его место советника в Ланкашире. А ещё раньше стал спикером палаты общин — тоже весьма полезный и значительный в администрации короля человек.

Генеральный казначей Джон Катт был также ставленником леди Маргарет Бьюфорт, как и Брэй, и тот же Конвей. И человеком он был более чем решительным: обоснованно заподозрив какого-то своего подчиненного в воровстве, он просто зажал его где-то в тихом уголке и приставил нож к горлу, поклявшись, что если тот не вернет украденное, Катт прирежет его собственноручно, не перегружая судебную систему. Украденное было, разумеется, возвращено. Кто сказал, что в бухгалтерии работают скучные люди?

Не стоит также забывать об Роберте Саутвелле, аудиторе широкого масштаба, можно сказать — он не только принадлежал к чрезвычайно узкой группе людей, допущенных королем к перепроверке его счетов, но и отсеивал зерна от плевел в шпионской информации, поступающей от информаторов со всего королевства. И уж совсем рядом с королем был неприметный паж его гардероба, носящий неприметное имя Уильям Смит.

Так что Конвей был прав в своих тревогах лишь отчасти. Да, лорд Дюбени действительно наводнил двор короля «своими людьми». Хотя, будучи лордом-камергером королевства, он просто-напросто делал то, что должен был делать «добрый лорд» — подталкивал вперед карьеру людей, являющихся его соратниками. Но ему не удалось потеснить ставленников покойного Брэя, которые нынче не прямо, но контролировались леди Маргарет. А влияние леди Маргарет на сына было на тот момент бесспорным.

Более того, даже среди тех, кто, по мнению Конвея, был предан королю, но не династии, были свои лобби. Ричард Фокс, Томас Ловелл, Ричард Вестон и Ричард Гилфорд имели прямой допуск к королю, и они не переносили Эмсона. Не столько за коррумпированность, сколько за замашки, которые стали до смешного напоминать замашки принца крови. К тому же, Эмсон действительно становился всё более влиятельной личностью при дворе, и вышеупомянутые сэры и пэры не могли позволить, чтобы сфера влияния Эмсона расширялась за счет уменьшения их собственной.

Таким образом, всё происходящее в королевстве в последние годы правления Генри VII упиралось в личность короля, а личность эта к тому времени сильно изменилась, и не в лучшую сторону. В какой-то момент ему стало совершенно ясно, что ни одному королю не удастся стать владыкой умов своих подданных, и что каждый из самых близких к нему придворных принимает решения, выгодные, в первую очередь, лично ему, а не королю или королевству. Поэтому людям он перестал доверять совершенно, решив, что единственной неизменной ценностью в этом мире является материальная ценность. Все его приближенные и не очень оказались опутаны сложной системой бондов и штрафных санкций. Король сам занимался аудиторскими проверками, сам сортировал монеты и камни, отгородясь от подданных стеной из финансовых отчетов и подсчетов. Он стал очень одиноким человеком, этот король, постепенно потерявший всех близких ему людей.

«Король Генри VII штрафует жителей Бристоля за то, что их жены были так изысканно одеты»

Thomas Edwin Mostyn — (Bristol Museum — Art Gallery (Bristol, United Kingdom))

Из этого состояния он не мог не придти к старой, доброй практике «разделяй и властвуй». С одной стороны, государственные гении, способные эффективно контролировать все аспекты государственной деятельности, как делал это Реджинальд Брэй, рождаются редко. Заполнить пустоту, последовавшую за смертью этого человека, никому из приближенных короля было просто-напросто не по плечу. С другой стороны, Генри VII уже и не посмел бы отдать столько власти в одни руки. В результате, должности и обязанности Брэя были разделены между несколькими людьми.

Сохранив за собой права главного аудитора государственных финансов, король поставил надзирать над ними вышеупомянутого финансиста Роберта Саутвелла и епископа Карлайла Уильяма Севера. Оба финансиста работали под началом Брэя, и оба были одарены тем почти сверхъестественным чутьем, которое появляется у хороших специалистов за годы практики. Саутвелл носом чуял, когда в представленных ему отчетах о финансовой деятельности за границей было «воды» сверх допустимых объемов. Север же умел обращать внимание на финансовые диспуты над «сахарными косточками» в виде богатых несовершеннолетних сирот, за права опеки над которыми грызли друг друга несколько претендентов, или в виде имущества, на которое претендовало несколько человек, не имея в доказательствах прав решительного перевеса. А затем епископ просто пользовался имеющейся властью, и заграбастывал оспариваемое под эгиду государства в целом и короля в частности.

Любопытной фигурой в этом миленьком сообществе новых людей короля был сэр Джон Хасси, к которому от Брэя перешли дела по опекунству «идиотов» — то есть, ментально не способных управлять своею собственностью владельцев и наследников, а также вдов, не имеющих легальных прав на наследство (но защищенных, разумеется «вдовьим правом» до конца жизни, что часто оспаривалось наследниками). Джон Хасси просто-напросто продавал опекунства за взятки, на чем и попался довольно быстро. Его оштрафовали, обложили бондами… и повысили. Конечно, Хасси был сыном главного судьи королевства, и его сын был женат на дочери Томаса Ловелла, но короля, похоже, привлекла в персоне Хасси именно его ничем не маскируемая любовь к деньгам как таковым.

Возвышение Эдмунда Дадли

Эдмунд Дадли попал в обойму короля тоже через свою работу на Реджинальда Брэя. И уж его-то никак нельзя было отнести к числу «подлых по рождению» — род Дадли восходил к временам Вильгельма Завоевателя. Увы и ах, отец Эдмунда родился вторым сыном в семье, так что и титул, и состояние достались старшему брату, а Джон Саттон Дадли остался просто сэром. Таким образом, богатство и принадлежность к кругам английской аристократии были совсем рядом с молодым Эдмундом, но не в его руках. По счастью для себя, он вырос чрезвычайно интеллектуально одаренным и наделенным живым темпераментом молодым человеком, у которого, к тому же, не было никаких проблем с выбором пути. Эдмунд Дадли был влюблен в таинства законодательства, и прекрасно видел, какие возможности оно даёт тем, кто умеет им пользоваться.

Генри VII с Эмсоном и Дадли

Интересно то, что Эдмунд Дадли избрал своей специализацией законы прерогативного права. Королевская прерогатива определяется как «совокупность полномочий, прав и обязанностей, привилегий и иммунитета монарха как суверена по общему праву и, иногда, по гражданскому праву. Она является средством, с помощью которого осуществляются некоторые полномочия исполнительной власти, которыми обладает монарх в отношении процесса управления государством». Проще говоря, прерогативное право давало королю возможность выносить решения, идущие вразрез с законом и без одобрения парламента. Что самое интересное — в те времена в Англии не было законов, ограничивающих права короля применять это самое прерогативное право, хотя об этом мало кто знал. Тем не менее, для монарха считалось разумным применять свои прерогативные права все-таки в согласии со своим советом. Ричард II пытался, в свое время, пользоваться прерогативным правом по своему разумению, и закончилось это для него весьма печально.

Поскольку прерогативное право никого особо не интересовало, мало кто знал, что оно даёт монарху не просто право назначать министров и определять курс внешней политики, но полный контроль над минералами — над золотом и серебром. Дадли знал. И знал Генри VII, который с 1495 года начал прерогативным правом живо интересоваться. Трудно сказать, было ли это случайностью. Скорее всего, не было. Дадли, благодаря своему блестящему уму, дару оратора, и пониманию того, как работают коридоры власти, смог в том году стать помощником шерифа Лондона, что было чудом в своем роде — у Дадли не было состояния для поддержания такого статуса. Но у него были друзья в гильдиях, среди политиков-коммерсантов. Да и административно он начал не с пустого места, успев и побыть представителем Льюиса, городка в Восточном Сассексе, во время парламента 1491 года, и затем представлял Сассекс в Magnum Concilium — ассамблее, обсуждающей дела графств, которую ежегодно собирал король. К слову, Генри VII был чуть ли не последним монархом, который эту ассамблею собирал раз шесть, причем и он забросил эту практику с 1500-го года.

Очевидно, то, что Дадли был одним из официалов, входящих в эту ассамблею, и послужило причиной того, что его зачастую называют тайным советником короля с 1490-х. Тем не менее, ни тайным советником, ни представителем аристократических кругов (ещё одно ошибочное мнение) Дадли в 1490-х не был. Тем более, он не был наследником титула баронов Дадли. Титул действительно перешел от первого барона к потомкам Эдмунда Дадли, но это был дядя и тезка нашего Дадли. Семейные имена — коварная ловушка для невнимательного писателя кратких биографий.

В свою очередь, через сообщества, связанные с лондонской коммерцией, Дадли вскоре узнал всё о мире международных банковских операций, о сложном балансе вражды и оппортунизма в мире коммерции, о коррупции, которую они порождали, и о нелегальном экспорте и импорте, перед которым таможенные власти либо разводили руками в бессилии, либо, подкупленные, смотрели в другую сторону. Дадли стал своим и в иностранных коммерческих общинах, где, например, итальянские банкиры сразу оценили его по достоинству. А он оценил, как много невиданных бытовых возможностей дают деньги — на Ломбард стрит жили в большем комфорте, чем в любом из королевских дворцов. И Дадли был вхож в эти копии итальянских палаццо, хотя и был, собственно, ещё никем — отчасти потому, что был умным и приятным собеседником, отчасти потому, что брат его супруги, Эндрю Виндзор, был тем человеком, который заключал многотысячные контракты на поставки шелков, сатина и парчи королевскому двору.

Разумеется, такой человек, в свою очередь, не мог не привлечь к себя внимания Реджинальда Брэя, который исключительные таланты любил и собирал к себе на службу. В случае Дадли, Брэй и король собирались использовать его в своих планах по покорению деловой части столицы, которая относилась к абсолютистским замашкам Генри VII с оправданным недоверием. Сложно сказать, насколько Дадли был в курсе этих планов. Судя по его действиям — был. Потому что неожиданно оставил свой пост помощника шерифа Лондона, сославшись на необходимость углубить свою юридическую квалификацию в надежде получить звание Serjeant-at-law, которое теперь переводят как «адвокат высшей категории», но в 1500-х годах использовалось для обозначения элитарных юридических советников, консультирующих по легальным вопросам и королей тоже, как минимум с 1300-х годов (хотя традиция таких юридических советников восходит к норманнским практикам времен Завоевателя, который импортировал их на новую почву). Число таких советников в 1500-х годах не превышало 10 человек одновременно. Разумеется, городские власти постарались позолотить расставание с талантливым Эдмундом Дадли, не сомневаясь, что городу в будущем не раз придется прибегнуть к его помощи.

К слову, об изменениях смысла, который мы вкладываем в старинные наименования должностей. В русскоязычной википедии, например, выражено сомнение, что Дадли мог занимать «столь низкий пост» как помощник шерифа Лондона. Трогательное непонимание того, что «шериф» происходит от shire reeve, то есть, человек, занимающий главный административный пост административно-территориальной единицы. В данном случае — Лондона. К временам Дадли, в Лондоне главным административным постом уже стал пост лорда мэра, и пост шерифа отодвинулся на второе место. Знаете ли, должность помощника второго человека в Лондоне сложновато назвать «низким постом», особенно если учесть, что все мэры Лондона выбирались из бывших шерифов с 1385 года — чтобы будущий мэр “may be tried as to his governance and bounty before he attains to the Estate of Mayoralty”[139]. Так что на 1495 год карьерные амбиции Дадли были ясны. Тем не менее, знакомство с Брэем их изменило.

Итак, в 1503 году Дадли уходит с поста помощника шерифа, озвучивает, с какой целью, и с триумфом избирается осенью спикером палаты общин для парламента, созванного на 1504 год. Король его кандидатуру, разумеется, утверждает. Брэй оказал сыну своей госпожи последнюю услугу перед смертью, оставив ему в помощь человека, способного обуздать силу, которую короли Англии обычно опасались раздражать — парламент. Впрочем, вряд ли даже Дадли догадывался, что парламент 1504 года станет последним парламентом, собираемым Генри VII.

Сюрпризы последнего парламента короля

Секрет непопулярности Генри VII, короля, правившего достаточно не кровожадно, достаточно очевиден: финансовая политика. То есть, именно то, что и в нашей современности заставляет избирателей метаться между правящим правительством и оппозицией, в тщетной надежде, что следующие 4 года их не будут давить финансовым прессом, или будут давить хотя бы не так сильно. В условиях монархии, граждане лишены даже этого призрачного утешения, а английские монархи ещё и имели тенденцию править долгие годы.

Так что между королем, с его потребностью в деньгах, и теми, с кого он эти деньги хотел получить, стоял парламент. Вообще, в королевстве существовало одно золотое правило, освященное временем: король мог просить денег у парламента только для чего-то, выбивающегося из нормального течения жизни. Например, на оборону или на войну. Если не было необходимости тратиться ни то, ни на другое, а королевская казна пустела, это рассматривалось как неспособность короля толково управлять своим хозяйством. Уволить его с занимаемой должности, понятное дело, за это не могли, но попить кровушки — это сколько угодно. Кажется, единственным королем, которому парламент давал деньги добровольно и с ликованием, был Генри V времен своей победоносной кампании во Франции.

Естественно, за долгие столетия сложился и определенный канон того, как парламент отбивался от королевских требований. Опять же, ничего для нас нового: паршивые погодные условия, эпидемии, дороговизна, проблемы с квалифицированной рабочей силой, расходы на функционирование королевства. Именно поэтому и возненавидели Генри VII, который за основу оценки платежеспособности подданных решил взять факты, а не эмоциональные речи. Практически сразу после того, как осела пыль Босуорта, по городам и весям Англии отправились королевские комиссионеры, оценивающие персональное благосостояние каждого жителя, от герцога до золотаря. Вообще, их путеводной нитью была логика, которую назвали «вилкой Мортона»: если ты живешь широко, то деньги на такой стиль жизни у тебя есть; если же ты живешь скромно, то имеешь деньги в загашнике. Но на практике, добросовестные комиссионеры все-таки оценивали благосостояние по факту активов в хозяйстве. К слову сказать, система прогрессивного налога наших дней от «вилки Мортона» не так уж далека, да и уровень жизни зависит не от величины доходов, а от количества необходимых расходов, но когда это расходы конкретных граждан волновали власти? То есть, практически единственной возможностью остаться хоть немножко в плюсе побольше дозволенного являлось и является занижение уровня доходов. А для того, чтобы иметь возможность их занизить, нужно было не дать властям возможности их оценить.

С другой стороны, Генри VII в своем сребролюбии границ знать не желал. Например, он получил в свое время право сбора налога на войну 1492 года, и этот налог продолжал собираться уже после того, как он вернулся из Франции, так там и не повоевав, но получив жирную пенсию от французского короля. И вот теперь, в 1504 году, он явился в парламент не с просьбой, а с требованием возместить ему расходы за посвящение принца Артура в рыцари, и свадебные расходы на брак принцессы Маргарет. Основанием для этих требований и стало прерогативное право короля, о котором никто из присутствующих, кроме спикера Эдмунда Дадли, не имел ни малейшего понятия. Зато всем казалось логически диким возмещать королю его траты, которые имели место быть в 1489 году, да ещё и относились к принцу, который был уже мертв!

Тем не менее, технически король действительно имел право затребовать и получить сбор налога за представленные расходы как “feudal aid”, который обязывал вассалов возмещать расходы их лорда (по его требованию) за посвящение в рыцари старшего сына и за свадьбу старшей дочери.

Относительно того, чего, кроме денег, добивается король своим странным требованием, парламентариев просветил, представьте, не кто иной как Томас Мор, юрист. Совсем молодой тогда парень, он доказал, что его величество просто ищет повод вновь отправить в путь своих комиссионеров, которые вновь оценят, какой именно собственностью располагают королевские подданные. В общем, парламент пришёл к компромиссному решению: денег дать, но не в форме “feudal aid”, а в форме стандартного налога на оборону, который собирался стандартным методом, через шерифов графств, а не комиссионерами короля у каждого отдельно взятого вассала.

Увлекшись прениями по вопросу, никто из присутствующих не догадался включить голову и задуматься, зачем Генри VII понадобилось вытаскивать из нафталина право, в последний раз применявшееся в 1401 году, и уже тогда встреченное совершенно без энтузиазма и приведшее к серии заговоров и восстаний. В конце концов, все же знали, что их король — скряга! Поэтому для всех (кроме, разве что, нескольких соавторов данного проекта) стало полной неожиданностью, когда его величество, закрывая сессию, объявил, что после проведенного заседания он не будет собирать парламент некоторое время, чтобы «облегчить финансовые тяготы свои подданным».

Надо сказать, что очень многие подданные после этого объявления с энтузиазмом мысленно перекрестились. Участие в парламентских сессиях было затратным как в плане денег, так и в плане времени, которое каждому из присутствующих было чем заполнить с гораздо большей выгодой для себя и семьи. Несомненно, парламентарии разъезжались с приятным чувством рядовых граждан, показавших нос королю и заставивших его обидеться, да ещё и избавившихся на неопределенное время от докуки исполнения гражданского долга. О том, что король, на самом деле, просто развязал себе руки, освободившись от парламентарного надзора, не подумал почти никто.

Король и Эдмунд Дадли

Эдмунд Дадли стал официальным советником короля 11 сентября 1504 года. Одним из многих, казалось бы, с неплохой оплатой (100 марок в год), но с эксклюзивной обязанностью (и правом) отчитываться о своей деятельности напрямую его величеству. Цель деятельности нового советника была простой, как дубина: вынюхивать все возможности пополнять королевскую казну, и пополнять её. Честно говоря, ничего нового Генри VII начинать не собирался. Просто за годы его царствования в архивах финансового кабинета скопилась пропасть материалов о бондах, которые были назначены, но никогда не взысканы, о штрафах, которые остались на бумаге, о выплатах, которые успели устареть прежде, чем у кого-то дошли руки их собрать. Всё это давно пора было систематизировать и использовать.

Казначейство во времена Генри VII. С гравюры, хранящейся в Британском музее

Дадли и его помощник, Джон Митчелл, выгребали мешки и коробки документации из приватных покоев короля и хранилищ Вестминстера, казначей, сэр Джон Хирон, рассортировывал её по файлам, а файлы Дадли увозил прямо к себе домой. Вполне возможно, что со стороны сэра Джона работа выполнялась совершенно механически — бумаг было много, и вчитываться в то, чего они касаются, у него не было ни времени, ни физической возможности. Во всяком случае, сэр Джон в будущем сохранил свой пост, и даже передал его сыну, то есть ненависть аристократов его не зацепила совершенно.

Тем, кто читал сформированные им файлы дни и ночи напролет, был Дадли. Этот-то был полностью в своем элементе, занимаясь любимым делом: анализом деятельности людей, когда-то связанных бондами для обеспечения их лояльного поведения в будущем. К 1504 году это будущее стало прошлым, так что каждый человек, фигурирующий в файлах, был как на ладони. Естественно, множества закулисных историй Эдмунд Дадли знать не мог. Во-первых, Генри VII вообще не любил афишировать на публике свою осведомленность, и о многих тайных делишках своих подданных знал теперь он один. Во-вторых, Дадли был просто-напросто слишком молод для того, чтобы знать подноготную всех фигурантов рассматриваемых им дел (ему было всего-то слегка за 30). Именно для заполнения информационных интервалов у него и был прямой контакт с королем, который снабжал его необходимой информацией, полученной благодаря неутомимому Брэю и системе контроля, им созданной.

После того, как история конкретного человека за горами документов и сведений, к нему относящихся, становилась кристально ясной, Дадли делал новый файл с сухой выжимкой фактов, вдвоем с королем они принимали решение о дальнейшем курсе работы с этим человеком, и король визировал каждую страницу нового файла.

Это был интересный тандем — Генри VII и Эдмунд Дадли. Несомненно, оба наслаждались совместной работой. Об этом короле-выскочке можно быть какого угодно мнения, но было бы несправедливо отказать ему в высокой степени интеллектуальности и в добросовестности, с которой он делал свою работу. Поэтому он и рассмотрел в Дадли другого интеллектуала, влюбленного в предмет своих знаний, и добросовестно над этими знаниями работающего. Они также дополняли друг друга. Король знал токсичный мир аристократических хитросплетений и взаимозависимостей, а Дадли знал, как и чем живет класс, производящий для аристократии конкретные деньги.

Более того, Дадли был достаточно умен, чтобы идти к целям, которые ему указывал король, не пытаясь их переосмысливать и переоценивать. Да, у него была та же власть и информация, которые были у умершего год назад Брэя, но он четко понимал разницу между Брэем и собой. По сути, сэр Реджинальд был во многом наставником короля, которому король был многим обязан. Брэй мог себе позволить спорить с королем, и даже видел в этом свою обязанность, если его величество сворачивал не туда. Это право он заработал и заслужил. Политкорректным сэр Реджинальд быть никогда не пытался, и право иногда жарко браниться с сыном своей госпожи всегда подтверждалось правотой Брэя по результатам. Дадли же просто работал на короля, профессионально и креативно делая то, что ему поручили, что Генри, в свою очередь, ценил.

Рискну предположить, что этих двух объединяло ещё и то, что оба они были своего рода аутсайдерами в том мире, с которым работали. В свое время, епископ Мортон поставил на «дважды бастарда» именно потому, что тот не имел персональных связей внутри той тесно взаимосвязанной группы, к которой он принадлежал по рождению. Генри VII не связывали века обязанностей и отношений с другими аристократическими домами королевства. Будучи по крови отпрыском английской и французской королевских династий, он волей судьбы оказался на периферии игр престолов, откуда волей демиургов нового времени попал на престол Англии, имея совершенно четкую задачу: покончить с властью феодалов.

Дадли же был плоть от плоти английского дворянства, но, по прихоти обычая, передающего титул по линии старшего сына, тоже оказался в чужой ему среде торговцев и бюрократов, и тоже с вполне конкретной задачей: обеспечить себе и своим потомкам достойное место под солнцем. Причем, надо сказать, Эдмунд Дадли, впоследствии ошельмованный своими врагами, всегда с презрением относился к тем «слугам короля», которые, как он писал в своей работе “The Tree of Commonwealth”[140], шли дальше, чем должна была позволить их совесть, чтобы набить карманы или удовлетворить свое недоброжелательство и решить свои собственные вендетты.

По иронии судьбы, работать Дадли пришлось не с Джоном Мордаунтом, человеком хоть и своеобразным, но не лишенным понятия прямолинейной справедливости, а с хитромудрым Эмсоном, потому что в октябре 1504 года Мордаунт неожиданно умер после кратковременной болезни. А Эмсон был именно человеком с совестью чрезвычайно эластичной. Возможно, именно поэтому задуманное преобразование эффективности системы финансового управления подданными его величества приняло обличие системы финансовых наказаний и эксплуатации технических возможностей закона. Но возможно, что именно так и видел эффективность сам король, который, в отличие от Дадли, был к тому времени уже не склонен уповать на моральные достоинства своих подданных.

Впоследствии Дадли припечатал сложившуюся систему финансового террора со стороны короны как «экстраординарную законность», но, естественно, наставлять короля не полез. И запечатал этим свою судьбу. Хотя, судя по его заметкам, сделанным в Тауэре, он был до конца верен своим принципам, безуспешно пытаясь отстоять перед новым режимом хотя бы правоту своего короля в целях, которые именно в тот момент ни правительство Генри VIII, ни сам Генри VIII понимать просто не желали.

Часть VI

Принц Гарри переезжает ко двору отца

Как ни странно, до 1504 года единственный нынче сын и наследник короля со своим отцом был едва знаком. Изначально мальчика растили для церковной карьеры — нормальная практика для благородных семейств, стремившихся держать свои позиции и в сложном мире единственной на тот момент международной политической организации. Так что юный Гарри рос со своими сестрами при дворе королевы, вдали от дворцовых интриг и потрясений. Конечно же, там были в курсе всего происходящего, но на расстоянии токсичная специфика придворной атмосферы оставалась теорией. Так что принц рос счастливым, бойким и чрезвычайно интеллектуально развитым ребенком, в женском царстве обручений, браков, рождений детей, и рассуждений о радостях и горестях семейной жизни. Пока не умер его старший брат, наследник короны, и обожаемая им мать, неосторожно попытавшаяся укрепить династию поздней беременностью, которую она не выдержала.

Столкновение с грубыми реалиями жизни оказалось для Гарри шоком, который в будущем конкретно отразится на судьбе королевства. Он навсегда возненавидел «предрассудки» гаданий и предсказаний — ведь астролог предсказал королеве благополучное рождение сына и долгую, счастливую жизнь. Он стал с большим подозрением относиться к паломничествам и реликвиям — ведь королева от всей души ездила по святым местам, и это ей совершенно не помогло. К сожалению, он не догадался столь же критически рассмотреть состояние придворной медицины, но эта область была далеко за пределами знаний людей, не являющихся специалистами, а придворные медики умели быть убедительными, даже разводя руками в состоянии полной беспомощности. И только мужчина, хорошо знакомый с практической изнанкой женской жизни, мог долгие годы стоически переносить все неудачи с беременностями жены, невозмутимо отбиваясь от издевательского сочувствия иностранных послов.

Но все это будет в далеком будущем, а сейчас, в канун Троицы 1504 года, принц Гарри переезжал из осиротевшего Элтема ко двору короля. Надо сказать, что Генри VII тоже толком сына не знал. Разумеется, он сталкивался с ним в официальных ситуациях, но после смерти жены, он более или менее полностью передал практические вопросы организации быта сына своей матушке, леди Маргарет. В святой вере, что та знает, что делать. К счастью, леди Маргарет действительно знала. Конечно, ситуация может вызвать в наше время изумление, ведь, в конце концов, принца-наследника, «папиного сына» Артура, король благополучно вырастил до юношества. На самом же деле, и Артур до 7 лет жил при дворе матери, а потом переехал далеко от родителей, в свое собственное хозяйство, управляемое своим собственным советом. Именно с этим советом король и имел дело по всем практическим вопросам.

Леди Маргарет взялась за дело перестройки жизни внука энергично и с умом. Разумеется, леди Элизабет Дентон, заправляющая хозяйством принца, должна была оставить свой пост. Она была переведена на службу к леди Маргарет, став придворной дамой — хозяйством наследника должен был управлять мужчина. Для Гарри это было словно осиротеть во второй раз. Тем не менее, протокол обустройства быта принца-наследника был неумолим. Именно в тот период на службу к принцу (с начала года — официально принца Уэльского) поступили хорошо вышколенные, доказавшие свою полезность, прагматичные молодые придворные: валлиец Уильям Томпсон (служивший когда-то принцу Артуру), Ральф Падси (который начал пажом в личных палатах короля, и стал хранителем драгоценностей при принце), Уильям Комптон (сирота малозначительного землевладельца-джентри из Уорвикшира, воспитанный при дворе). Мажордомом при хозяйстве принца стал сэр Генри Марни, служивший королю ещё с Босуорта. В принципе, это место должен бы был занять сэр Ричард Поль, который управлял хозяйством принца Артура, но Поль уже был был смертельно болен, и действительно умер в октябре 1504 года, так что Марни, которому доверяли и король, и леди Маргарет, стал самой важной фигурой при дворе нового принца-наследника. Из родственников, при принце Гарри был его обожаемый дядюшка, Артур Плантагенет, занявший место в совете принца. Вместе с Эмтоном, к слову сказать, и Фоксом. Втроем они представляли рыцарство, закон и духовность.

Разумеется, Генри VII был абсолютно настроен оберегать сына, как зеницу ока. В конце концов, на плечах принца теперь лежали все надежды на продолжение династии. И король был в курсе, что никакой преданности подданных его династии пока не существовало. Да, принц Гарри с самых нежных лет играл значительную роль во всех публичных ритуалах, но для широкой публики он был величиной неизвестной. Так что за каждым его шагом отныне следили внимательные глаза придворных, и каждое его слово ловили чуткие уши. Примечалось всё — с кем принц разговаривает, а кого игнорирует, как он выглядит, как ходит, как смеется и как гневается. К счастью для Гарри, он был вполне готов для этой ноши, кажущейся непомерной для 13-летнего ребенка. Он был веселым, здоровым и бойким мальчишкой, обожавшим находиться в центре внимания, и вышколенным для своей роли. Немного избалованным, но умным и по-хорошему, всерьез набожным — сказывалось влияние бабушки и, отчасти, матери, для которой как минимум публичная набожность была её государственной ролью. Достаточно сказать, что Гарри повсюду носил с собой молитвенный свиток (дошедший до наших дней), на втором листе которого он впоследствии трогательно написал: “Wylliam thomas I pray yow pray for me your lovyng master Prynce Henry”[141].

А уже в июле 1504 года, отец и сын выехали с летним прогрессом по стране. Со стороны, королевский прогресс должен был выглядеть летними каникулами — охота, зеленые леса и луга, свежий воздух и менее церемониальная атмосфера, чем во дворце, где почти всё определялось жестким протоколом поведения. На самом деле, прогресс был всё той же политикой, и, возможно, важнейшей её частью, потому что именно во время королевского прогресса подданные видели своих правителей на расстоянии если и не вытянутой руки, то достаточно близко. Последние несколько лет Генри VII чувствовал реальную необходимость отвлечься от работы, и предпочитал отдыхать в нескольких королевских поместьях вдоль Темзы, но этим летом он решил поработать всерьез, представив принца максимально возможному количеству людей, а заодно и самому толком с ним познакомиться. Благо, одно увлечение у них было общим: охота. И, благо, отец и сын прониклись друг к другу симпатией.

Тем не менее, одно весьма крупное облако на летнем небосводе все-таки зависло, и звали это облако папа Юлиус II. Английская делегация, прибывшая в Рим 20 мая, так и не получила папской диспенсации на новый брак Катарины Арагонской, с принцем Гарри. Папа Юлиус отделался сладким письмом, что он ни в коем случае не хочет затягивать это дело, но ему нужно время для вынесения зрелого решения. То ли в результате стресса сама Катарина действительно заболела (лихорадка и боли в животе), то ли её обычное нервное состояние, из которого она не выходила, беспокоясь о своем будущем, было использовано как причина, но своего нового жениха она не сопровождала, оставшись со своим небольшим двором в Дарем Хаус. Вместо неё прогресс сопровождал новый испанский посол, герцог Фердинанд де Эстрада.

На самом деле, Юлиус II действительно не имел ничего против того, чтобы испанская принцесса вышла замуж за брата своего покойного супруга — папы объединяли и разъединяли и более скандальные пары. Папа Юлиус просто хотел, чтобы Генри VII поддерживал его ставленника, Сильвестро де Гигли, в качестве папского представителя в Англии (эта должность называлась кардинал-протектор), а не Адриано Кастеллеси, который исполнял эту работу при предыдущем папе, Александре VI. Кастеллеси, надо сказать, трудился в своей роли, не будучи на неё формально назначенным, но он был епископом Херефорда, а также Бата и Вэллса по милости короля, а также завзятым англоманом. Гигли же хотел работу Кастеллеси, чтобы проталкивать при дворе интересы своих родичей-банкиров, окопавшихся в Лондоне лет десять назад.

Конечно, при Генри VII и банкиры-итальянцы, работавшие в Лондоне, выполняли дипломатические миссии при папском дворе, но Гигли хотел большего, чем епископат Вустера, который ему передал добрый дядюшка Джиованни де Гигли. Папа Юлиус же всячески способствовал карьере своих многочисленных родственников и свойственников, как и Борджиа на папском престоле до него, а Гигли в число этих родственников входили. А чтобы желание папы было кристально ясно для короля, он на все лады превозносил то, как Сальваторе продвигает дело о женитьбе принца, и ни словом не упомянул об усилиях Кастеллеси, который, кстати, предоставил свой римский особняк в распоряжение английского посольства.

Дела турнирные

Генри VII никогда не блистал на турнирах. Более того, он не любил турниры. Можно только догадываться, почему. Может быть, он просто-напросто не был обучен этим премудростям. В самом деле, кто рискнул бы обучать сражаться и побеждать государственного пленника? Может быть, его рациональной натуре было противно подвергать себя опасности покалечиться или погибнуть по самому пустому поводу, просто чтобы произвести впечатление на придворных. Могло быть так, что у него было плохое зрение, как предполагает Томас Пенн, но против этого говорит его аддикция к охоте.

Я предполагаю, что причиной нелюбви Генри VII к турнирам была комбинация первых двух причин (не был обучен турнирной науке, и считал риск, связанный с турнирами, глупым), плюс ещё один важный момент. Генри VII начал строить государство с прицелом на подавление зависимости короля от знати. Турнирное же искусство было для знати обязательным. Сияющий самомнением и блестящей экипировкой молодой Бэкингем был ярчайшим представителем того, от чего король стремился отделаться. И лучше всего повлиять на вкусы при дворе король мог, приняв роль далекого от пыли турнирных кортов интеллектуала. Благо, эта роль полностью соответствовала его наклонностям.

Но Генри VII был достаточно честен с собой чтобы признать, что его подданные были настроены совершенно по-другому. От герцогов королевских кровей до городских нищих, все они обожали зрелищность турниров ничуть не меньше, чем мы сейчас. К тому же, в те времена несчастные случаи на турнирах случались, как случались и ошеломляющие, неожиданные победы, и это было острой приправой к блеску и лязгу стали, горячивших кровь зрителей. В теннис при дворе играли (и король был в этом спорте хорош), но публика была ещё явно не готова следить, затаив дыхание, за тем, как по корту летает мячик.

Поэтому король строил имидж своего первого принца-наследника согласно легендам о короле Артуре, пытаясь создать своего рода культ. И ему бы это удалось, очевидно, если бы Артур не умер. И вот теперь у него был только Гарри, которого нужно было всеми силами защищать от ненужных опасностей, но который не мог стать популярной фигурой, не умея того, что блестяще умели те же Бэкингем и Нортумберленд. И тем более он не мог стать популярной фигурой без компании аристократической молодежи, которая должна была сменить придворную рать после того, как юный принц стал бы молодым королем.

Задача Генри VII усложнялась тем, что некоторые свойства характера Гарри, которые не остались не замеченными его отцом, могли привести принца к нехорошему. Подросток-живчик был проказлив и самоуверен, что могло завести его к поступкам, недостойным сияющего имиджа принца. Он также слишком долго был лишен компании таких же как он амбициозных сорванцов, в результате чего мог теперь или попытаться использовать свой статус, чтобы обеспечить себе первенство, либо увлечься свойственным возрасту ниспровержением ценностей предыдущих поколений, и поддаться кому-то из новых друзей, усвоив идеи, которые шли бы вразрез с политикой короля. Принц также не имел практики построения отношений со сверстниками, для которых он должен был стать своим, оставаясь на некотором расстоянии, подобающем будущему суверену.

В общем, тут было над чем подумать, но думать слишком долго было некогда, и Генри VII засучил рукава. Вернее, не совсем так — первой рукава засучила леди Маргарет, которая всегда заботилась о том, чтобы рыцарская составляющая присутствовала в окружении и воспитании её внуков. Политика политикой, но матушка короля считала неуместным отказываться от связей взаимной лояльности и взаимной защиты, связывающих сюзерена и вассала — в теории, как минимум. Сама леди Маргарет была леди-рыцарем ордена Подвязки, разумеется, и не только присутствовала на всех проходящих турнирах, но и обязывала своих наиболее резвых придворных присутствовать тоже. Благодаря её вмешательству, принца Гарри научили хотя бы в рамках спортивной программы пользоваться мечом, топором и копьем.

Так что не вполне понятно, кому именно принадлежит идея нанять четырех молодых человек на должность, простенько называвшуюся «копьеносец». Формально, их нанимал король. Но поскольку у короля уже было 300 йоменов, и поскольку данные копьеносцы принадлежали к аристократической молодежи и явились ко двору с небольшим отрядом личных слуг, было понятно, что их обязанности будут отличаться от обязанностей йоменов. Тем более, что ко двору они явились за неделю до того, как королевский прогресс отправился по стране.

Двое из четырех юношей пришли прямо от двора леди Маргарет. Один из них, её внучатый племянник Морис Сент-Джон, ранее служил принцу Артуру, и тоже был туда помещен в качестве одного из группы молодежи, которая должна была составить (и составила) ближний круг принца. Вероятно, одним из копьеносцев стал Генри Стаффорд, младший брат герцога Бэкингема, который и пальцем не пошевелил, чтобы выделить брату что-то из наследства. По счастью, Генри Стаффорд обладал, похоже, мирным и милым характером, потому что годами управлял землями своего братца, и не похоже, чтобы ему что-то не нравилось в сложившейся ситуации. В 1505 году он стал рыцарем ордена Подвязки.

Ещё одним копьеносцем был, очевидно, Ричард Грей, граф Кент, близкий родственник принца Гарри по материнской линии (его матерью была Анна Вудвилл, сестра бабушки Гарри). Он тоже стал кавалером ордена Подвязки в 1505 году, к вящему отчаянию придворных «старичков» — молодой граф Кент был отчаянным игроком, промотавшим, в конце концов, большую часть своего состояния. Тем не менее, все вышеперечисленные молодые люди, присутствие которых рядом с принцем Гарри явно придало всему королевскому прогрессу необходимые живость и блеск, были прекрасным бойцами турниров, и они, как никто, были правильными людьми для того, чтобы развить таланты будущего короля до стратегически необходимого блеска.

Относительно четвертого копьеносца я сведений не нашла. Тем не менее, когда-то я читала, что в команде друзей принца Гарри по корту был Чарльз Брэндон, попавший туда за выдающиеся турнирные таланты, приятную внешность и хорошо усвоенное умение находить общий язык с теми, с кем он хотел быть в дружеских отношениях, и не отсвечивать там, где это было бы неуместно.

Момент славы наступил для Гарри в Ричмонде, летом 1505 года. Славой покрыли себя не только его новые друзья, но и он сам. Теперь ему исполнилось 14 лет, то есть, по меркам своего времени, он считался теперь совершеннолетним молодым человеком, обязанным участвовать в государственных делах, развивать себя, и брать ответственность за те решения, которые он принимал. Принц отнесся к своему совершеннолетию очень серьезно, поэтому столкновение между его жаждой взрослой жизни и желанием отца полностью контролировать жизнь сына (из лучших побуждений, разумеется!) становилось неизбежным.

Дела брачные

Суета по поводу предполагаемой девственности Катарины Арагонской после её первого брака началась задолго до бракоразводного процесса со вторым мужем. Собственно, все окружающие на 1504 год прекрасно знали, что Артур и Катарина отнюдь не молитвы читали в их супружеской постели, поскольку и сами молодые вступили в брачную жизнь с большим и нескрываемым энтузиазмом, и, возможно, неподалеку от спальни новобрачных дежурила несколько ночей опытная акушерка на всякий случай, как это было заведено раньше в домах больших вельмож, когда новобрачные были юны и неопытны, да и приближенные принца дежурили, как полагается, буквально в соседней комнате. Но Артур умер, а политические интересы Англии и Испании по-прежнему требовали родства между королевскими домами, так что было вполне логичным решением выдать вторично замуж уже находившуюся на месте и более или менее ориентирующуюся в английских придворных условиях Катарину, чем искать для принца Гарри другую невесту из того же гнезда.

Так могла выглядеть Катарина Арагонская

Испокон веков, Святейший престол хладнокровно благословлял под венец вдов с ближайшими родственниками их почивших супругов, если того требовали политические и региональные интересы. Сестра Катарины, Изабелла Арагонская, которая была выдана за Афонсу Португальского, даже успела вернуться домой после смерти обожаемого супруга, но её силой родительского давления заставили стать женой дядюшки Афонсу, Мануэля, и никаких проблем и вопросов это не вызвало[142]. Изабелла Ангулемская вышла, в конечном итоге, за сына своего первого мужа (хотя её брак с первым Лузиньяном и остался теоретическим за младостью лет невесты). Анна Бретонская вообще была передана как переходящий вымпел от одного французского короля (Шарля VIII) другому (Луи XII), причем короли приходились друг другу кузенами, и Анна была кузиной обоих. Её дочь, Клод, в свою очередь была выдана за своего кузена Франциска I. Джоан Кентская и Черный Принц, родители Ричарда II, были кузенами.

Тем не менее, ни в одном из вышеперечисленных браков не вставал вопрос о девственности невесты. Да что там, у Изабеллы Ангулемской и Джоанны Кентской и дети от предыдущего брака были. То есть, хотя девственная иностранная принцесса и политически выгодный брак были обычно в цене на брачном рынке, на практике женились так, как было выгодно, а то и вовсе по любви (как в случае с Генри IV). Соответственно, весь цирк вокруг девственного/не девственного состояния Катарины Арагонской объяснялся чем-то другим. Зная характеры Фердинанда Арагонского и Генри VII, объяснение следует искать в деньгах, и в деньгах оно было в первую очередь.

Брачный договор дочери Фердинанда и сына Генри VII оговаривал приданое Катарины и её вдовью часть очень подробно. Если Катарина и Артур жили как супруги до смерти Артура, Фердинанд был обязан отчехлить королю Англии изрядную сумму, которую он, к слову сказать, так никогда полностью и не выплатил. Но и английский король отнюдь не поторопился выделить овдовевшей невестке её вдовью часть, оговоренную в контракте, и Катарина прозябала, честно говоря, в нищете, посреди английского придворного блеска. Если же Катарина осталась девственницей после первого брака, Генри VII не пришлось бы раскошеливаться на вдовью часть, но ему бы пришлось вернуть уже полученную часть приданого. Надо сказать, что в значительной мере в своей бедности Катарина была виновата сама. У неё не хватало ни характера, ни авторитета выпнуть из своего окружения множество людей, которые были там по единственной причине: из-за денег, с которыми вдовая принцесса расставалась слишком легко. Король содержал её хозяйство, давая 100 фунтов ежемесячно, и это были огромные деньги по тем временам. Но у Катарины они вытекали из рук как вода.

Тем не менее, за всей суматохой был ещё один фактор: религиозность Изабеллы Кастильской, которая стала практически болезненной ещё когда Катарина жила дома, и привела к фактическому разъезду Фердинанда и Изабеллы, и которая стала абсолютно болезненной ближе к смерти испанской королевы. Как человек религиозно возбужденный, она никогда бы не согласилась, чтобы её дочь вышла за младшего брата покойного мужа — ведь Изабелла и прочие были прекрасно в курсе законов из книги Левита. При этом, сойдя с ума от любви к Богу, Изабелла оставалась в достаточной степени политиком, чтобы понимать выгоды этого брака. Кто знает, какую роль в её терзаниях сыграло и явное нежелание Катарины уезжать из Англии. Она уже заставила свою старшенькую, Изабеллу, заключить второй брак против желания дочери, и теперь Изабелла была мертва. Вполне возможно, что даже эта королева с железным сердцем не хотела сделать несчастной ещё одну дочь. Она была готова проглотить заведомую ложь о девственности Катарины после брака, что позволило бы той стать женой принца Гарри, но только в случае, если эта девственность будет завизирована печатью Святейшего престола.

В меньшей степени, но терзался и Генри VII. Прагматик до мозга костей, он смотрел в будущее. Династия была слабой, и пока полностью держалась на нем, это он сознавал. Соответственно, браки его детей должны были быть политически безупречны, это он тоже сознавал. Выдав замуж Маргарет в Шотландию, он заключил именно абсолютно политический и совершенно безупречный брак, и даже изрядно раскошелился, хотя его матушка и горько сетовала, что девочка слишком молода для брачной жизни. Брак же Артура был не просто безупречным, он был ещё и блестящим. Но Артур умер, тогда как ценность испанских инфант не только с тех пор не девальвировала, но ещё и выросла, когда Рим пытался замутить очередной крестовый поход против мусульман. То есть, имея в руках такую ценность, как Катарина Арагонская, выпускать её на брачный рынок свободной вдовой было бы непростительным расточительством. С другой стороны, был бы брак Гарри с ней безупречным? Нет и нет, без подтверждающей девственность невесты папской буллы, даже если эта булла и была бы оскорблением мужской чести Артура. Артур был, в любом случае, мертв, и будущее династии было теперь делом его младшего брата.

Не терзались только Катарина и Гарри. Катарина просто хотела быть счастливой, и быть счастливой в Англии, где женщины были более свободными чем где-либо в Европе. И ради этого она могла поклясться в чем угодно без содрогания и угрызений совести, не смотря на усвоенную ею от матери набожность. Что касается Гарри, то он мог симпатизировать хорошенькой испанской принцессе, но ему было, честно говоря, абсолютно все равно на тот момент, решит отец женить его на ней или на какой-то другой, незнакомой ему девушке. Он уже изъявил желание жениться на Катарине, потому что ему сказали, что так надо. Теперь же отец решил всё переиграть, и Гарри снова со всем согласился. Да-да, Генри VII, в конечном итоге, взбрыкнул.

Для начала, после того, как посланный за буллой в Рим Роберт Шерборн вернулся осенью 1504 года с пустыми руками, его величество написал папе Юлиусу довольно резкое письмо, не зная о том, что буллу-то Юлиус II выслал, но не ему, а умирающей Изабелле. А папа, в свою очередь, не мог предположить всей той путаницы в терминах и датах, которая из этого испанского варианта последовала. И все-таки трудно предположить, что Юлиус, обладающий столь культивированным умом в формулировках (как любой церковный прелат наивысшего ранга), не понимал, что, оставляя для своей совести лазейку словом «возможно», он обрекает пару, заключившую брак на основании такой скользкой формулировки, на будущие неприятности.

Вторым фактором, то ли действительно подхлестнувшим, то ли сыгравшим на руку королю Англии, была смерть Изабеллы в конце ноября 1504 года. Дочь Фердинанда и Изабеллы, Хуана, была старше Катарины, и была замужем за сыном императора Максимилиана, герцогом Филиппом Красивым. И у них уже был сын, Карл, родившийся в Генте. И вот теперь супруг Хуаны выдвинул от имени жены претензии на Кастилию, королевство покойной Изабеллы. А их сын должен был унаследовать огромную часть восточной и центральной Европы, Нидерланды, плюс вышеупомянутую Кастилию, и в случае, если Фердинанд не успеет жениться и родить сына, всю оставшуюся Испанию и испанскую Италию.

Всё это сильно изменило ситуацию с Катариной Арагонской. В тандеме Фердинанд и Изабелла воином была именно Изабелла, и репутация защитницы христианства была именно у нее. На долю Фердинанда выпали политические интриги, в которых он был не так уж хорош, хотя его промахи и оставались в тени сияющих доспехов супруги. Говоря прямо, репутация у Фердинанда в Европе была так себе. Ненадёжным он был человеком и союзником. Поэтому Генри VII отправил в начале 1505 года ко двору Фердинанда двух верных людей с официальной миссией присмотреться к Джиованне Арагонской, вдовой королеве Неаполя, в качестве невесты для короля. Насколько он действительно рассматривал всерьез женитьбу на Джиованне — вопрос не вполне ясный. Во всяком случае, его посланники не получили возможности рассмотреть молодку толком, потому что та была так закутана в мантии, что казалась позолоченным колобком. Но вот к атмосфере при дворе Фердинанда в частности и в испанской политике в целом они принюхаться смогли. Возможно, именно это и было их главной задачей. Атмосфера, надо сказать, была явно не в пользу короля Фердинанда.

Но Генри VII не был бы эффективным королем и политиком, если бы он не проверил возможность альянса и с Габсбургами. В тайне от Фердинанда, разумеется. Король выступил с брачным предложением в сторону Маргарет Савойской, дочери императора Максимилиана и Мэри Бургундской. Генри VII также предложил свою дочь Мэри в невесты сыну Хуаны и Филиппа Австрийского, то есть, будущему императору Карлу V. Несмотря на долгую историю отношений Максимилиана и Генри, в которой они чаще были противниками, чем союзниками, в целом предложение английского короля показалось Максимилиану и его сыну интересным. Интересным это предложение показалось и Маргарите Савойской.

Тем не менее, и в этом случае совершенно невозможно сказать, были ли брачные предложения Генри VII главной целью, с которой его люди сновали между городами Фландрии? Во всяком случае, список вопросов, отправленных королем его представителю при дворе Филиппа Красивого, Энтони Саважу, касался практически исключительно персоны де ла Поля, а не предполагаемой невесты короля. В любом случае, в апреле 1505 года представители герцога Филиппа получили от Генри VII, в обстановке строгой секретности, абсолютно безумную сумму в 108 000 фунтов (приблизительно весь годовой доход королевства), которая должна была покрыть все расходы Филиппа Красивого на установление его власти в Испании.

А что же Катарина Арагонская? Пока её присутствие в Дарем Хаус Генри VII вполне устраивало. Как минимум потому, что её главная дуэнья, дона Эльвира Мануэль, была бесценным источником сведений, получаемых ею от бывшего босса, дипломата дона Педро де Айяла. Не говоря о том, что её брат, дон Хуан Мануэль, был послом Фердинанда в Бургундии. Причем, сама дона Эльвира Фердинанда всегда терпеть не могла, так что служила против него вполне чистосердечно. Дон Педро терпеть не мог, кажется, всех вовлеченных в эту историю, кроме короля Шотландии, который вовлечен в неё напрямую не был, но после смерти Изабеллы решительно перешел на сторону Хуаны и Филиппа Красивого. Если точнее, то на сторону Хуаны — Филипп считал, что дон Педро плохо влияет на его жену, читай «не даёт ей стать тенью мужа». С Генри VII дон Педро сотрудничал исключительно потому, что хотел отвлечь его от альянса с Фердинандом, который потенциально был опасен для любимой доном Педро Шотландии. Ну а дон Хуан был типичным посланником, знающим всех при австрийском и бургундском дворах, и все самые свежие сплетни, и охотно развлекавшим ими свою строгую сестру. Что касается писем Катарины Арагонской к отцу, то правду она в них растягивала до такой прозрачности, что та становилась практически невидимой, особенно когда писала о своих финансовых проблемах. Несомненно, Генри VII знал о содержании этих писем всё, но не считал нужным вмешиваться, потому что и они играли ему на руку.

Дела экономические

Источником почти непомерного богатства Генри VII, из которого он всегда имел возможность отчерпнуть для финансирования своих международных интриг, были, конечно, и разумная бережливость, и эффективная система налогообложения, но совершенно отдельно от всех этих стандартных источников пополнения казны стоит история с сульфатом алюминия-калия, чей кристаллогидрат известен как алюмокалиевые квасцы. Эти квасцы и сейчас активно используются в самых неожиданных отраслях промышленности, как то при изготовлении вакцин и искусственного питания (в странах Юго-Восточной Азии), а в условиях Средневековья их активно использовали не только в медицине (как антисептик и коагулянт), но и очень широко — в текстильной промышленности для закрепления окраски.

Чуть ли не основным экспортом средневековой Англии была шерсть. Разумеется, процессированная шерсть стоила дороже, да и места занимала меньше. Соответственно, англичане быстро стали экспертами в изготовлении шерстяной ткани такого качества, что стоила она дороже шёлка. В свою очередь, это подразумевало, что ткань будет богато, ярко и устойчиво окрашена, а это предполагало использование закрепителя краски при прокрашивании. Вообще, все красители тогда были натуральными, разумеется. Красный получали из корня дикой марены; синий — из листьев вайды; оранжевый и красно-коричневый, а также серый — из лишайников ксантории настенной и охролехии; желтый — из луковой кожуры, бархатцев, ромашки, росянки, зверобоя обыкновенного (St. John’s wort), монастырского ревеня, из яблонь, вяза, и прочих источников; зеленый — из бирючины обыкновенной, борщевика, ракитника обыкновенного, листьев ириса, из вереска; коричневый — из древесной коры и кожуры орехов; фиолетовый — из дикого кресса, чины льнолистной и черники. Только не нужно думать, что изготовление красителя из этих ингредиентов было простым и примитивным. Даже в гильдиях красильщиков их члены не делились рецептами, а уж в условиях деревенской кухни можно было приготовить лишь бледное подобие тех цветов, которыми сверкали наряды богатых купцов и благородного сословия! Довольно подробно деятельность гильдий красильщиков и их отношения с окружающим миром неплохо описано здесь: [143], причем материал не только по Англии.

В общем, вышеупомянутые квасцы были абсолютно необходимы и для европейской текстильной промышленности, и для потребителей продукции этой промышленности, в числе которых были именно те, кто решал судьбы королевств в частности и Европы в целом. В Средиземном регионе, квасцы редкостью не были. Но тот регион был под контролем османов. В Западной же Европе залежи высококачественных квасцов были найдены только в Тольфе, где-то в 1460-х. И надо же было случиться так, что шахты Тольфы принадлежали Святейшему престолу! Конечно, официально церковь алчность проявлять не могла, так что считалось, что все доходы от торговли квасцами идут на подготовку крестовых походов против Османской империи и на прочую анти-мусульманскую освободительную деятельность. Тем не менее, монополия была монополией и в Средние века, то есть цены на квасцы устанавливались по велению и хотению Святейшего престола. Хотя канонический закон монополии официально запрещал, разумеется.

Для соблюдения проформы, церковь подрядила управлять копями банкиров, чтобы самой оставаться в стороне. Очаровательно, что первым таким банкирским семейством стали Медичи. Те самые, которые без устали поставляли и лоббировали членов своего семейства на должности кардиналов и пап. В 1501 году копями завладел клан Агостино Киджи. Да-да, того самого, который проспонсировал выборы папы Юлиуса II, и уже имел монопольные права на добычу соли в Неаполе и на папских территориях в Италии (он и Чезаре Борджиа спонсировал).

Разумеется, Святейший престол имел все возможности поддерживать свою монополию, угрожая ослушникам отлучением от церкви и вечным проклятием — не денег ради, а во имя святого дела войн с неверными. Но столкнувшись с волнениями осатаневших от высоких цен на квасцы торговцами текстилем в Брюгге и Антверпене, император Максимилиан и его сын Филипп призадумались. С одной стороны, решение проблемы существовало одно-единственное: наплевать на угрозу отлучения от церкви, и начать импортировать квасцы из других источников и по более либеральным ценам. С другой стороны, Максимилиан был императором Священной Римской империи, и такая конфронтация с папской властью была ему не к лицу — деньги за папские квасцы как бы шли на святые для каждого христианина цели. Но если бы нелегальные квасцы пошли сначала в Англию, а уже оттуда в Нидерланды, придраться к Максимилиану было бы уже невозможно.

Что ж, у Генри VII, давным-давно пригревшего итальянские банкирские кланы, оттесненные в Италии от раздела самых жирных кусков финансового пирога, был в распоряжении подходящий для операции человек, Лодовико делла Фава — представитель банка Фрескобальди в Англии. Нет-нет, король Англии вовсе не собирался изобразить непристойный жест в сторону папы Юлиуса. Он, как и все прочие короли, регулярно отправлял в Рим дорогие подарки и не забывал подкармливать многочисленных папских родственников и прихвостней. И он заключил с Агостино Киджи (вернее, с его представителем, Франческо Томази) договор на поставку дорогих папских квасцов. Тем не менее, чуть ли не с начала своего царствования Генри VII был полностью в курсе существования альтернативного источника драгоценного сырья.

Тогда, в 1486 году, красиво сошлись особенности генуэзского и английского культурного наследия: обе нации имели сильную склонность к морскому разбою. Случилось так, что генуэзский торговец Джиованни Амброджио да Негрони, прижившийся в Англии, узнал по своим каналам, что в Нидерланды держит путь испанский корабль, нагруженный нелегальными квасцами. Торговец без труда нанял команду английских пиратов, и они перехватили корабль в Канале, а затем притащили его в порт. Вместе с квасцами, разумеется. Но поскольку Негрони был прекрасно в курсе папской монополии, он собирался избежать возможных последствий своего пиратского налета, сдав квасцы в качестве «апостольского сокровища», как принадлежащие церкви, отчехлив себе изрядную долю до этого, потому что на испанском корабле не осталось в живых никого, кто мог бы сказать, сколько там этих квасцов было изначально.

Но никогда не знаешь, где споткнешься! И вот некий «флорентийский торговец», пожелавший остаться для истории инкогнито, проинформировал о случившемся Генри VII. Дело в том, что именно этот торговец был хозяином груза. Утверждая, что в Англии нет закона, запрещавшего торговать квасцами, он обвинил Негрони в пиратстве. Король, которому в 1486 году была нужна вся поддержка, которую он мог получить от папы, передал дело в Рим. Тем не менее, наглый флорентиец был совершенно прав, и легко выиграл дело и у Негрони, и у папы — английский закон не запрещал торговлю квасцами! Правда, будучи человеком не только осведомленным в законах, но и умным, он отблагодарил короля, через которого шла коммуникация с Римом. Генри VII тогда очень убедительно разводил руками в сторону Святейшего престола, что человек он на троне новый, и никак не может пойти против законов королевства, хотя всё, чего он хочет — это действовать в интересах матери нашей церкви.

Томас Пенн предполагает, что тем флорентийцем был никто иной как Лодовико делла Фава, и что именно в 1486 году дороги короля и делла Фава пересеклись к обоюдной выгоде вовлеченных сторон. Возможно, это и так. Похоже на то, что делла Фава пользовался довольно высоким доверием со стороны Генри VII, ведь лишь бы с кем такую схему, какую предложили ему в 1504 году, осуществлять не полезешь. Риск нарваться на неприятности при таком папе, как Юлиус II, был слишком велик, если бы хоть одна деталь была упущена.

Король, через делла Фаву, занимает деньги банку Фрескобальди, и сдает им в аренду две каракки, Sovereign и Regent, предварительно их модернизировав. Зарегистрированные как корабли Фрескобальди, «Суверен» и «Регент» начинают поставлять в Англию квасцы из Анатолии, с греческих островов, из Фракии, и из богатых копей Фокеи. В Лондоне делла Фава продает квасцы в Нидерланды. Генри VII обогащается за счет таможенных сборов и сборов за импорт. Фрескобальди обогащаются за счет того, что продают квасцы по высокой цене, которая, тем не менее, намного ниже, чем у «папских» квасцов. Английские торговцы и красильщики благословляют своего умного короля. Единственным человеком, который не был в восторге, являлся папа Юлиус II, но что он мог поделать? Англия жила по своим законам, король напрямую в бизнесе с «неверными» завязан не был, а связываться с итальянскими банкирами было не под силу и самому папе.

Излишне говорить, что все детали блестящей операции с квасцами были продуманы не кем иным, как Эдмундом Дадли, знавшим, как нужно делать то, что должно быть сделано.

Принцесса своевольничает

За день до того, как принцу Гарри исполнилось 14 лет, у него появилась возможность самостоятельно одобрить или отвергнуть брак с Катариной Арагонской. Для мальчиков их 14-летие означало начало совершеннолетней жизни, для девочек совершеннолетие начиналось в 12 лет. Нет, никто вовсе не ожидал, что в день 12- или 14-летия они вдруг превратились бы во взрослых людей. Просто эти возрастные границы означали усредненный возраст вхождения в пубертатный период.

Так что 27 июня 1505 года наследник престола провозгласил королевскому совету, что он был обручен с Катариной Арагонской до своего совершеннолетия, и теперь, накануне совершеннолетия, берет это дело в свои руки. И его собственная воля состоит в том, что он отказывается ратифицировать этот брачный договор, и объявляет его аннулированным и утратившим силу. Заявление наследника престола было записано и заверено присутствующими свидетелями: королевским камергером лордом Дюбени, вице-камергером сэром Чарльзом Сомерсетом, королевским секретарем сэром Томасом Разелом, личным камергером принца сэром Генри Марни, и епископом Ричардом Фоксом.

Разумеется, этот документ совершенно не предназначался для объявления на всех перекрестках. Подобные секретные изъявления воли использовались для решения конфликтов между людьми, обличенными более или менее равной властью, и только при определенных обстоятельствах. В частности, когда Анна Бретонская решила в 1501 году выдать за сына Филиппа Красивого и Хуаны Арагонской свою дочь от Луи XII, принцессу Клод, король подписал секретный документ, запрещавший этот брак и повелевавший выдать дочь за её кузена Франциска. Документ должен был быть объявлен в случае необходимости, при определенных обстоятельствах (например, в случае смерти болезненного короля). В случае с заявлением принца Гарри, его намеревались использовать для давления на короля Фердинанда, всё ещё не желавшего выплатить полностью оставшиеся в его руках ⅔ приданого дочери.

Такова была внешняя картина происходящего. А вот то, что одновременно происходило за политическими кулисами, напоминало театральный фарс, который, тем не менее, фарсом вовсе не был. Во-первых, за несколько дней до торжественного аннулирования принцем своего брачного контракта, Генри VII отправил Фердинанду письмо, что брачное соглашение их детей остается в силе. Во-вторых, он вызвал к себе испанского посла, терпеливого и умного де Пуэблу, и долго и со вкусом орал на него с глазу на глаз (но так, чтобы это слышали придворные) о необязательности и прочих грехах Фердинанда. Дело было в пятницу. А в воскресенье де Пуэбла получил от короля из Ричмонда свежайшую дичь, что было знаком высочайшего благоволения. В понедельник де Пуэбла явился к королю выразить свою благодарность, и нашел его абсолютно спокойным и вежливым.

Но не будем забывать о «бедняжке» Катарине, которая и лето 1505 года коротала в Лондоне. Она, надо сказать, де Пуэблу не любила, причем по семейной склонности винить во всех неприятностях евреев (её покойная сестра Изабель сильно подозревала, что безвременная смерть её любимого супруга была Божьей карой за то, что он дал приют евреям, изгнанным его тёщей из Испании). А «не любить» в те (и не только) времена означало также «не доверять», так что в августе 1505 года дипломат буквально наткнулся на ситуацию, чрезвычайно опасную не только для Катарины в частности, но и для европейской политики в целом. Зайдя навестить принцессу, он совершенно случайно столкнулся там с послом от Филиппа Красивого, который прибыл-то официально к Генри VII, но по пути заскочил к Катарине передать привет и свежие сплетни от герцогини Хуаны. Причем, болтовня между послом и принцессой, а также свободные и оживленные комментарии Катарины относительно портрета Маргариты Савойской, который посол вез королю, но не постеснялся показать и Катарине, открыли опытному послу, что подобная коммуникация между принцессой в Дарем Хаусе и её сестрой была регулярной, и что Катарина, с полного благословения своей дуэньи доны Эльвиры, стала видеть себя полноправным игроком в дипломатической игре между королями Англии и Испании, герцогом Бургундии и императором Священной Римской империи.

Собственно, для самой Катарины Арагонской ситуация пошла только на пользу. Она перестала выглядеть убогой сироткой, и излучала уверенность. Тем не менее, де Пуэбла был скорее напуган, чем счастлив. Он привык видеть дочь Фердинанда нервной малявкой, и не понимал, как теперь вести себя с молодой женщиной на пороге 20-летия, ведущей собственноручную переписку с герцогом Филиппом, и готовящую почву для встречи Филиппа, Генри, Маргариты Савойской и герцогини Хуаны в Кале, причем собираясь участвовать в событиях персонально. В результате, ему пришлось ввести принцессу в курс изнанки англо-австрийской дипломатии, и научить её быть менее откровенной. «Умейте скрывать свои мысли и чувства!», — заклинал он её. Надо сказать, что урок этот Катарина запомнила, и запомнила хорошо.

Что касается Генри VII, то он пережил несколько веселых минут после того, как к нему прибыл гонец от Катарины, торжественно сообщающей ему, что она подготовила встречу в Кале, и приложившей собственноручное письмо герцога Филиппа с согласием на эту встречу. Разумеется, он не мог не знать о том, что дипломаты Габсбургов заглядывают в Дарем Хаус. Но, возможно, для него стало сюрпризом, что пугливая как мышь невестка внезапно трансформировалась в дочь своих родителей. Ему это скорее понравилось, чем нет — для такой Катарины в его политике была своя роль. Конечно, в данный момент молодая женщина ещё не определилась, чьи интересы её ближе — интересы сестры или отца? Но король знал, что у него есть способ дать ей понять, что ближе всего для неё должны быть интересы Англии.

То, о чем расправившая крылья принцесса не подумала, было именно чисто английским делом, касающимся, не больше и не меньше, того, кто будет сидеть на английском троне в будущем. Многие считали, что Саффолк. Не из-за каких-то исключительных качеств этого персонажа (их, похоже, просто не было), а из-за его родословной. И у Филиппа Бургундского были в этом деле совершенно свои, шкурные интересы. В частности, Саффолк находился в качестве государственного пленника в герцогстве Гелдерн, которое входило в состав Священной Римской империи, но при этом было независимым государством. Хотя своей независимостью и было полностью обязано императору Максимилиану, который любезно вернул нынешнему герцогу то, что его батюшка продал Бургундии во времена Карла Смелого. В общем-то, из-за такого прошлого, герцог Гелдерна, Карл Эгмонт, был в нормальнейших отношениях с герцогом Бургундии, Филиппом Красивым, хотя формально страны были в состоянии войны с 1502 года. И Филипп абсолютно не намеревался отказываться от такого туза, как пленный Саффолк, ни в чью пользу.

Играя на стороне Хуаны, Катарина Арагонская невольно попала на враждебную интересам английского короля сторону. Расплатилась за это, впрочем, дона Эльвира. Собственно, её ролью было поддерживать политику короля Фердинанда, но она тоже стала жертвой родственных отношений, взяв сторону брата, служившего послом в Нидерландах, и поддерживающего интересы Филиппа Красивого в Испании. Более того, дона Эльвира вовлекла в свои схемы неискушенную в политике Катарину, которую ей надлежало, вообще-то, защищать. В общем, доне Эльвире пришлось оставить свой пост, и уехать к брату в Нидерланды. И чтобы уж ни у кого не осталось никаких сомнений в том, на чьей стороне были симпатии брата и сестры, герцог Филипп наградил дона Мануэля орденом Золотого Руна.

После её отъезда, Генри VII прошелся частым гребнем по приближенным Катарины, уволил всех её придворных-мужчин, и объединил её хозяйство со своим, как это раньше сделал с хозяйством принца Гарри. Тем не менее, король тоже допускал ошибки, которые обходились ему довольно дорого. В частности, когда Бургундия по сути завоевала Гелдерн, и Филипп стал называть себя герцогом Гелдернским, он отправил доставшегося ему вместе с герцогством Саффолка к Эгмонту, одновременно радостно приняв от Генри VII 30 000 фунтов на вояж в Кастилию. О, в долг, конечно, но этот долг никогда не был возвращен. Излишне говорить, что при бургундском дворе, где никто и никогда Генри VII не симпатизировал, его щедрость к Филиппу рассматривалась слабостью. Впрочем, о Саффолке там тоже ничего хорошего сказать не могли, зато повторяли на все лады, как английский король боится увидеть за фигурой Саффолка бургундскую армию.

Все эти дипломатические кадрили, в которых не было явного лидера, резко остановились 15 января 1506 года, когда английская погода смогла разрубить гордиев узел, который не смог развязать английский король.

Невольный гость

Адский шторм, обрушившийся на Англию 15 января 1506 года, не только разрушил трущобы и заставил бронзового орла со шпиля башни св. Павла улететь с церковного двора и врезаться в черного орла, украшавшего соседний книжный магазин, но и принес к берегам Дорсета корабль Филиппа Бургундского, следовавшего в Испанию. Корабль потерпел крушение, и это полностью отдало наследника Габсбургов и человека, претендовавшего на трон Кастилии, в загребущие ручки английского короля. Нет, серьезно, подобный шанс никогда не упустил бы ни один государь, и надо учесть, что Филипп Бургундский был графом человека, в чьей власти находился альтернативный претендент на трон Англии!

Филипп Красивый, герцог Бургундии

Он был своеобразным человеком, этот Филипп, которого тогда было принято считать чуть ли не иконой европейского рыцарства. Скорее, из уважения к титулу его батюшки, императора Священной Римской империи, предполагаю, или просто по традициям бургундского двора, где ни один герцог не носил того прозвища, которое он реально заслуживал. И вряд ли Филипп Красивый был так уж красив — его сын, унаследовавший все черты Габсбургов, не любил есть на людях из-за чудовищно неправильного прикуса (хотя человеком был намного более приличным, чем его папаша). Ещё более своеобразными были человеческие качества герцога Бургундского, благодаря которым история до сих пор помнит его жену как Хуану Безумную.

Безумной Хуана не была. Она была умной и утонченной, очень красивой женщиной, имевшей всего одну слабость — любовь к мужу, но даже ради этой любви она была не готова передать Филиппу свои права на престол Кастилии. Муж подделал её подпись и объявил её безумной, после того как своим поведением и пренебрежением превратил жизнь любящей и страдающей от ревности Хуаны в ад. Ничего личного, ему просто нужно было уничтожить репутацию жены, королевы Кастилии по праву, перед её подданными и перед другими правителями.

Тем не менее, он не мог оставить Хуану в стороне, отправляясь в Кастилию, как бы ему этого ни хотелось. Так что герцог и герцогиня Бургундские, а также половина бургундского двора отправились на 40 кораблях в плавание 10 января. Погода стояла великолепная. Они минули Кале в атмосфере, и нынче царствующей на бортах круизных кораблей, и приблизились к выходу в Атлантику. И тут их встретил тот самый шторм. Флотилию буквально снесло к английским берегам. Пушки корабля Филиппа и Хуаны сорвало с мест, и они разламывали борта. Главная мачта с несущим парусом сломалась как спичка, и тащила полузатопленный корабль, пока не сорвалась за борт. На борту трижды вспыхивал пожар, который, к счастью, гасился волнами.

Против всех вероятностей, корабль герцога все-таки не затонул, и смог бросить якорь у Мелкомб Регис в Дорсете. Тем не менее, им ещё пришлось как-то дотащиться до Фалмута в Корнуолле, прежде чем они встретили первого королевского офицера, сэра Томаса Тренчарда, который смог их приютить в своем доме и отправить гонца в Лондон.

Герцог Филипп был к тому моменту абсолютно изнурен физически и морально. Тем не менее, когда он отправлял к находящемуся в Ричмонде королю своего секретаря, он прекрасно понимал, в каком положении находится.

Интересно, что сам король, узнав о том, какая птичка залетела на его берега, немедленно вызвал свою маменьку. Ситуация буквально повторяла ту, которая случилась с ним самим после бегства из Уэльса, но о которой у него остались лишь фрагментарные детские воспоминания. Мама должна была помнить лучше, и она, разумеется, помнила. Филипп должен был оставаться гостем Генри VII до тех пор, пока Саффолк не будет доставлен в Англию. А пока его будут принимать как самопровозглашённого короля Кастилии и наследника Габсбургов. Резиденцией ему был назначен Виндзор, который, с одной стороны, был гнездом ордена рыцарей Подвязки, но с другой — довольно серьезной крепостью с очень серьезной охраной.

Первый шикарный прием герцогу Бургундии оказал епископ Винчестера, Ричард Фокс. Уж больно хорошим был шанс возродить историю короля Артура в честь «иконы рыцарства». И, кстати, снова слегка пристегнуть эту историю к собственной династии, послав принца Гарри встретить гостя в Винчестере и проводить его в Виндзор. Сейчас это может показаться забавным, но в тех реалиях лучший способ для молодого наследника престола стать вхожим в круг европейских венценосцев было трудно найти.

И принц не подкачал. Ему шёл пятнадцатый год, и он уже не был шкодливым мальчишкой-непоседой, способным сбросить свой тяжелый кафтан и пуститься в пляс на свадьбе брата. Теперь это был атлетически сложенный, красивый юноша с манерами человека, привыкшего каждый день приветствовать равных себе — и где он только набрался таких манер?! У окружающих придворных чуть скупая слеза не упала на бороды, когда Гарри по-дружески обнял Филиппа: словно родные братья встретились! Право, в те годы принц явно ещё не оставил живость детских лет, все-таки. Вторая слеза чуть не скатилась у придворных во время обеда, когда болтавший на французском как на родном языке Гарри живо описывал им подвиги рыцарей Круглого стола, и даже показывал тот самый стол. Надо отдать Гарри должное — он не лицедействовал. Филипп Бургундский искренне ему понравился и действительно произвел на него самое глубокое впечатление. То ли свое дело сделала репутация Филиппа, то ли было в этом герцоге что-то, привлекающее к нему сердца.

Шикарно обставленная встреча Филиппа Бургундского и Генри VII случилась 31 января 1506 года около Виндзора. Поскольку король Англии никогда не скупился на то, чтобы его двор выглядел роскошно, он выглядел именно так. Золотое шитье переливалось на фоне богатого бархата, драгоценные камни сияли и слепили. И сам король, и его сопровождающие выглядели экзотическими райскими птицами, что, конечно, делало честь не только им, но и тому, ради которого они не поскупились на эффекты. Сопровождение Филиппа, правда, выглядело на этом фоне грустно во всех отношениях. Видимо, его величеству не пришло в голову отправить к потерпевшим кораблекрушение своих портных и купцов. Тем не менее, король не поскупился как минимум на крепкие отцовские объятия и заверения, что он никогда не был так счастлив со дня своей коронации. Мне одной кажется, что это было чрезвычайно двусмысленным заверением?

Но главное испытание для Филиппа было впереди. Король отвел его буквально за руку на танцевальный вечер, устроенный ради дорогого гостя и родственника Катариной Арагонской, при помощи младшей дочери короля. Вот здесь, пожалуй, Филипп был настолько шокирован, столкнувшись с сияющей и блистающей при королевской семье Англии сестрой Хуаны, которую любящий муж просто бросил где-то в районе Хэмпшира, что не смог держать маску блистательного рыцаря, и раздраженно отвергал попытки Катарины увлечь его танцевать. Вообще-то, этот вечер был затеян для показа совершенств Мэри, которая действительно была красавицей и гордостью отца и брата, но и Мэри, продемонстрировав себя и свои таланты, демонстративно уселась рядом с Катариной и отказалась танцевать.

Всю следующую неделю король развлекал невольного гостя то охотой, то дипломатией, хотя к тому времени глаза Генри и превратили охоту для него и его служащих в сущее испытание. Арбалет — довольно смертоносное оружие, и когда стреляющий из него стреляет скорее на звук… В общем, компенсации его величеству платить приходилось не раз. Филипп, со своей стороны, наслаждаться охотой не мог, хорошо представляя себе, что после всех торжеств придёт день расплаты, и ему придется делать то, чего он делать не хотел.

Так что Филиппу хотелось, скорее всего, с кем-нибудь подраться, а не разводить политесы. Подраться, впрочем, удалось — или почти подраться. Дело в том, что Генри VII страшно любил играть в теннис, и теннисные корты были построены во всех королевских дворцах, и в Виндзоре тоже. Сам король не играл уже лет шесть, так что вызов Филиппа пришлось принять старшему сыну Томаса Говарда. Невысокий, кряжистый Говард окинул взглядом противника, поджал губы, и удалился на свою половину поля, после чего задал «дорогому гостю» изрядную трепку.

А 9 февраля герцог Филипп стал кавалером ордена Подвязки, после чего ему практически пришлось подписать договор о сотрудничестве с Англией. И если процедура посвящения была полностью скопирована с описаний того, как такие процедуры проходили в глубоком Средневековье, то договор был вполне злободневным, и означал то, что на данный момент его величество, король Англии, предпочел Габсбургов королю Фердинанду. Говорят, что Филипп был настольно не в себе, что епископу Фоксу приходилось под локоток подталкивать руку дорогого гостя к тому месту, где нужна была подпись.

Тем временем, никому не нужная и глубоко несчастная Хуана добралась до Виндзора. И тут уж стало совершенно невозможно скрывать, как мерзко Филипп с ней обходился. Мало того, что он выразил желание обедать с Генри VII, чтобы не обедать с женой, он и его окружение постоянно прохаживались по поводу предполагаемого безумия герцогини. Тем не менее, одно дело — клеветать на отсутствующего человека, и совсем другое — на человека, которого все видят и составляют о них свое мнение. Во всяком случае, Генри VII, свою жену любивший и всегда скорбевший в день её смерти, довольно сухо отметил, что не заметил в герцогине ничего странного, и не видит никаких признаков безумия в этой женщине.

Разумеется, за Саффолком Филипп послал сразу же, зная, что пока англичане своего не получат, ему, Филиппу, придется сидеть на острове. Теперь, когда граф Саффолк был в пути на историческую родину, можно было и красиво завершить невольный визит герцога Бургундского феноменально блестящим турниром в Ричмонде. Принцу Гарри участвовать в турнире запретили, но разрешили продемонстрировать свое мастерство. Лошадь для турнира, с богатыми украшениями, подарила Гарри его обожающая турниры бабушка — леди Маргарет, которой дорогих гостей представили накануне. А об избиении бургундцев на турнире позаботился молодой Брэндон, причем так, что те ещё долго рефлекторно потирали бока при одном упоминании этого имени.

Саффолк прибыл в Кале 16 марта, Филипп отплыл в Испанию 16 апреля 1506 года.

Подчистка «хвостов»

Принц Гарри находился как раз в том возрасте, чтобы восхититься Филиппом Бургундским до обожания. Не успел тот уехать из Виндзора, как наследник английского престола накатал ему вслед восторженнейшее письмо, суть которого (если исключить пожелания крепчайшего здоровья) сводилась к просьбе писать время от времени и не теряться. Правда, подписано письмо было очень интересно, включив наилучшие пожелания от «моего дражайшего и возлюбленнейшего консорта, моей жены принцессы».

Возможно, упоминание Катарины, отвергнутой Гарри по требованию отца на заседании королевского совета всего год назад, было сделано исключительно ради того, чтобы не обрубать все связи с королем Фердинандом, которого списывать со счета была бы преждевременно. Возможно, парень проникся чувствами к втихаря отвергнутой невесте, увидев её на танцевальном вечере. Но я бы предложила более простое решение: подросток Гарри очень хотел, чтобы его письмо выглядело солидным посланием от одного (будущего) правителя другому, а что может придать мужчине большую солидность, чем наличие жены?!

На письмо это Филипп не ответил. Сначала он увяз на несколько месяцев в склоках с Фердинандом, а потом, к восторгу многих, и к печали многих, взял да и умер, «что-то съев». Вообще, роль Фердинанда в плохом качестве диеты зятя не установлена. Но просто стоит помнить, что Макиавелли считал короля Арагона правителем успешнейшим, ставя его в пример желающим повторить успех. И Фердинанд действительно был успешным! Похоже, он считал своей миссией на этой земле построение обширного государства, в чем и преуспел. Но поскольку все имеет свою цену, ценой карьеры Фердинанда была нелюбовь окружающих и препаршивейшая личная репутация.

Фердинанд Католический

Дело в том, что проводя политику беззастенчивого оппортунизма и будучи образцом ненадёжности, Фердинанд говорил исключительно о высоких идеалах, верности слову и честности. По мнению Макиавелли, король действовал правильно. Если бы он говорил так, как жил, его бы объявили злодеем. Если бы он жил, как говорил, он бы стал банкротом и потерял бы всё. А так в истории остался человек Фердинандом Католическим, да ещё и сделал Испанию великой, и передал её в таком виде внуку, хотя и не тому, которому хотел. Это к тому, что Фердинанд мог убрать Филиппа с дороги даже не моргнув, если к тому появилась подходящая возможность. С другой стороны, учитывая моровое поветрие, год опустошавшее Кастилию и после смерти Филиппа, причина могла быть именно в нем.

Вообще, прибытие Филиппа Бургундского в Кастилию могло бы стать для Фердинанда если и не крахом, то серьезным булыжником на дороге. Во-первых, Филипп был так же беспринципен и циничен, как и сам Фердинанд, но при этом имел лучшую репутацию. Во-вторых, Хуана, королева Кастилии по праву, мужа любила и после того, как тот объявил её ненормальной, так что на стороне отца она бы играть против супруга не стала. Тем более, что супружеский свой долг Филипп исполнять не забывал, судя по количеству детей у этой интересной пары.

Результат 10 лет брака Хуаны и Филиппа (слева направо): Фердинанд, Карл, Изабелла, Элеанор, Катерина, Мария

Со своей стороны, даже если у Фердинанда в сердце было место для Хуаны (кто ж его знает!), он тоже не мог хотеть видеть её королевой Кастилии. Филипп был всего лишь человеком, и как таковой был вполне устраняем, но вот передать власть в Кастилии Хуане было никак не возможно, потому что Арагон не признал бы женщину-королеву, да и вообще за её правами маячили права её сына Карла, которого Фердинанд никогда не видел, но сильно не любил как Габсбурга. Фердинанд честно попытался обеспечить целостность своих владений испанским наследником, женившись после смерти Изабеллы на молоденькой племяннице французского короля (которая, правда, приходилась и ему самому племянницей — внучатой!), но их сын умер, едва успев родиться, хотя супруги не теряли надежды попытку повторить.

В общем, Фердинанд не стал опротестовывать предполагаемое безумие Хуаны, если уж она сама его не оспаривала, и любезно подписал соглашение с дорогим зятюшкой, чуть ли не размахивая готовым текстом, как флагом, встречая супругов. Только вот тот, какая незадача, что-то съел и помер, если верить рапортам послов. Так что пришлось предполагаемо сокрушенному Фердинанду стать регентом при предполагаемо безумной дочери. Хотя, опять же, на тот момент, когда он перехватил вожжи правления у Хуаны, всем уже было безразлично, насколько та безумна или вообще не безумна — править она ожидаемо не умела, либо ей не дали довольно наглые придворные, либо просто не повезло: на Кастилию разом свалились чума, неурожай и бунты. И Фердинанд ждал год, прежде чем пришёл неблагодарной Кастилии на помощь.

Но оставим Испанию, и вернемся в Англию, где Генри VII наконец-то мог разобраться с теми, кого приходилось не трогать из-за отсутствия Саффолка в пределах досягаемости. Правда, младший брат Саффолка, Ричард де ла Поль, остался за границей, но аппетита или глупости бодаться с королем он не имел, и просто забился от проблем подальше аж ко двору венгерского Ладислауса. А его величество развернулся. Во-первых, он убрал из Кента сэра Ричарда Гилфорда, который стал из помощника балластом. Собственно, самому королю делать ничего не пришлось — Гилфорд угодил в долговую тюрьму исключительно благодаря своей уникальной деловой бестолковости. Король даже заплатил его долги, вызволив старого товарища из Флита. Но Гилфорд всё понял правильно, или ему подсказали — и уехал в паломничество в Иерусалим, откуда уже не вернулся.

Далее, нужно было разрубить, наконец, узел сложных отношений в Кале. Да, со времен рапорта Фламанка утекло много воды. Но Томас Пенн утверждает, что Генри VII любил «сидеть на информации», что зачастую делает затруднительной оценку его реакций. Письмо было написано чуть ли не в 1502 году, а разбираться с ситуацией король начал только в 1506-м. Нет, это не означало, что король на полученной информации «сидел», да простит меня Пенн. Генри VII с информацией работал. По письму Фламанка собирались дополнительные данные как сэром Джоном Вилтшером, которому было по должности положено собирать вообще всю циркулирующую информацию и оценивать её, так и сэром Керзоном, двойным агентом, который информацию поставлял и запускал. Томас Ловелл, работающий с казначеями короля, вгрызался в дела с другой стороны, отслеживая передвижение денег.

В данном случае, результат был ожидаемым. Для начала, король уволил всех участников задушевной беседы, чтобы подвести под делом некую черту. Конвея он затем восстановил в прежнем качестве — люди с таким нюхом на измену королю даже в мыслях, в Кале были ценны. Нанфан перевелся в Англию, и спокойно вышел в отставку. Почему-то больше всех пострадал Самсон Нортон, который враз исчезает из Кале в полную неизвестность, чтобы вынырнуть из неё только в 1509 году в немалой должности камергера Северного Уэльса. То есть, к немилости отставка явно не привела, да и не к чему в поведении Нортона было придраться даже при желании. Возможно, сэр Самсон просто-напросто переехал на пару лет во Флинт Кастл, коннетаблем которого он был с 1495 года, потому что он был ещё раз утвержден в этой должности в 1508 году. Но одинаково возможно, что Нортон работал на короля под рукой Вилтшера, разбираясь где-нибудь за границей с контактами Саффолка, которые при его передаче англичанам не пострадали, или наблюдал за младшим де ла Полем, который сам вкуса к заговорщической деятельности не имел, но как представитель семьи был под постоянным прессингом адептов Белой Розы. Фламанк, как я уже писала, никакой выгоды от своей кляузы не получил.

Зато король наказал людей, являвшихся предметом того памятного разговора в Кале. Леди Люси Браун, слишком воинственная в своих речах для своего блага, была оштрафована на 100 марок за то, что на службе и довольствии у её покойного ныне мужа состояли личности, не приведенные к присяге. Да, именно те, при помощи которых леди намеревалась захватить власть в Кале при необходимости. Причем, если уж по оценке профессиональных военных леди действительно была в силах привести угрозу в исполнение, то можно сказать, что с наказанием она легко отделалась. Видимо, король решил, что за намерения не наказывают.

Лорд Дюбени, поведение которого Конвей, Нанфан и Нортон с таким подозрением обсуждали, был также наказан строго за невыполнение должностных обязанностей. Его, как нашкодившего кота, Генри VII натыкал носом в ведомости о выплате зарплат в Кале за 1506 год. Ведомости подтверждали, что увы, лорд-камергер королевства (и коннетабль Кале по совместительству) щедро черпал из казенных денег для оплаты своих людей, никакого отношения к Кале не имевших. Лорду Дюбени было назначено возмещать урон за счет своей персональной «французской» пенсии, и его связали бондом в 2 100 фунтов выплатами по 100 фунтов в год. Пожалуй, немилостью или выражением недоверия это, все-таки, не было — в конце концов, поручителями Дюбени выступили такие важные для короля и чуткие к его настроениям люди его ближайшего делового круга как Эмпсон и Томас Ловелл. Дюбени наказали за дело, за злоупотребления.

Гораздо более высокую плату за отсутствие лояльности заплатили аристократы. В первую очередь, именно те, кто участвовал в таинственном полусекретном обеде с Саффолком накануне его бегства из Англии. Маркиз Дорсет, Томас Грей, был бесцеремонно заключен в Тауэр, хотя как такового обвинения ему, как понимаю, не предъявили, он как бы находился под следствием. На самом деле, для Генри VII Грей был, положа руку на сердце, опасен только одним — своим происхождением и той королевской кровью, которая текла в его жилах. Ну и отца его, который попытался в свое время вернуться в Англию и повиниться Ричарду III, Генри VII так и не простил. Ничего не поделаешь, этот правитель воспринимал такие финты очень лично, и прощать не умел и не хотел абсолютно. Кстати, молодой Грей очень нравился принцу Гарри, и был немедленно возвращен на свободу и ко двору после смерти Генри VII.

Что касается сэра Томаса Грина, который был другом Тирелла, то ему просто не повезло. Вряд ли он был как-то связан с делом Саффолка более, чем знакомством с Тиреллом. Но он уже был сильно болен к тому моменту, когда его забрали в Тауэр, и стресс вместе с дискомфортом от происходящего сделали свое дело — он умер в ноябре 1506 года. Кстати, Томас Грин был дедом Екатерины Парр, последней королевы Генри VIII. Правда, в деле Грина бросается в глаза, что даже если он попал в поле зрения короля через дело Саффолка, судили его, все-таки, не за знакомство с Тиреллом, а за вполне реальные злоупотребления, связанные с захватом маноров соседей и вступление в права наследства без лицензии короля (вернее, трех королей — Грин не затруднил себя формальностями ни при Эдварде IV, ни при Ричарде III, ни при Генри VII). От подозрений в участии в заговоре он был оправдан, как был оправдан и Джордж Невилл, лорд Бергаванни (двоюродный кузен королевы Анны Невилл).

В чем Бергаванни оправдан не был, так это, опять же, в том фактическом проступке, что он содержал нелегальную приватную армию размером в 471 человек. Так что бонд на сумму 70 650 фунтов и запрет на въезд в Кент, Суррей, Сассекс и Хемпшир, под страхом штрафа в 5 000 марок, он заработал за дело. Ну а заодно в это дело ввязали более 20 друзей и родственников Бергаванни в качестве поручителей.

Но забавнее всего выглядел, с моей точки зрения, бонд на 145 000 фунтов, который Генри VII заботливо навесил на семейство Стэнли — за те же нарушения закона о частных армиях. Надо сказать, что Стэнли всегда умели пользоваться своей многотысячной частной армией с пользой для себя, но не для своих королей, так что Генри VII решил не повторять ошибок Маргарет Анжуйской и Ричарда III. Смысл гигантской суммы в данном и прочих других случаях был не в том, что король хотел этих денег, а в том, что выплатить такие бонды было немыслимо в принципе. Поэтому, логика назначения суммы была проста: чем более влиятельным был провинившийся, тем более крупной была сумма бонда, и тем больше поручителей из числа близких, членов семьи и просто знакомых были вынуждены поручаться самим своим финансовым существованием за эти бонды. Таким образом, вся цепочка зорко приглядывала друг за другом, и обеспечивала примерное поведение друг друга.

В Тауэре обретались и Уильям Кортни, женатый на младшей дочери короля Эдварда IV и королевы Элизабет Вудвилл, который какого-то беса впутался в мутное дело с коронационной авантюрой Саффолка, и Уильям де ла Поль, брат Саффолка — оба сидели уже 4 года, и если Кортни будет помилован следующим королем, то бедолага де ла Поль, чья единственная провинность была в его происхождении, так и умрет пленником Тауэра в далеком 1539 году.

Эразмус едет в Англию

Поскольку в предыдущей части я упомянула Макиавелли (в связи с его восхищением королем Фердинандом, на котором, в общем-то, клейма негде было поставить, как говорится), будет уместно упомянуть и Эразмуса, который внес свою лепту в золочение имиджа Филиппа Бургундского. Хотя, если верить самому Эразмусу, это абсолютно не было целью заказанного ему “Panegyricus ad Philippum Austriae Ducem” (1504).

И действительно, панегирик был идеей представителей Брабантских Штатов, справедливо обеспокоенных намерениями Филиппа перехватить власть над Кастилией в частности и Испанией в целом после смерти королевы Изабеллы (секрета он из этого не делал, собственно). Представителей провинций пугала реакция Франции и Англии, но они также понимали нрав Филиппа Бургундского. Вот кого-то и осенило подсказать властолюбивому карьеристу, как должен мыслить и действовать идеальный правитель, чтобы стать великим. Так что Эразмус получил и принял задание, потому что в тех краях считался непревзойденным знатоком античности, этого золотого, по модному в те времена мнению, периода человечества.

Эразмус и Мор (?), на приеме у детей Генри VII в 1499 году. На самом деле, пригласил его в Англию в том году тьютор принца Генри, лорд Монтжой, а Мор тогда был всего лишь студентом. Так что вряд ли Мор мог представить Эразмуса ко двору в Гринвиче. Монтжой, скорее всего, просто использовал случай, чтобы познакомить своего учителя со своим другом, и представить ко двору обоих.

На мой взгляд, чтобы понять панегирик Эразмуса, надо понять его как человека. И отказаться от мысли, что умный и талантливый человек является автоматически человеком хорошим. Эразмус был, несомненно, и умен, и талантлив. Он также постоянно работал над расширением своего интеллекта. Но он не был героем или хотя бы приятной личностью. Человеком он был чванливым, вооруженным гигантским ЧСВ, сварливым, академически высокомерным, жадным до денег, в которых постоянно испытывал нужду, весьма трусливым, и довольно легко находящим оправдания поступкам, которые, как он отдавал себе отчет, ученому мужу были как бы и не к лицу. Как этот момент с написанным по заказу панегириком, который он ещё и сам зачитал Филиппу Бургундскому.

Эразмус убаюкивал свою совесть, предпочитая думать, что написал учебное пособие о том, как принц должен был работать над собой, чтобы стать блестящим, идеальным принцем. И от современников требовал, чтобы панегирики уважали, потому что их писали уважаемые люди. Вот так. Он писал, что «те, кто считает, что панегирики являются просто лестью, не понимают, что этот вид сочинений был изобретен людьми великой проницательности, чьей целью было, чтобы имея перед собой подобный пример добродетели, плохой правитель мог стать лучше, хороший получить поощрение, невежественный — инструкции, ошибающийся исправить ошибки, колеблющийся обрести поддержку, и даже распущенный — устыдиться. Неужели возможно подумать, что такой философ как Каллисфен, восхвалявший Александра, или Лисий, Плиний, Исократ и бессчетное количество других, слагавших подобные композиции, имели какую-то другую цель кроме побуждения к добродетели под видом восхваления?»

Как бы там ни было, панегирик, обращенный к Филиппу Бургундскому, не достиг своей цели. Не говоря о том, что герцог и не подумал устыдиться или предпринять вообще какие-то усилия для того, чтобы стать лучшим человеком и правителем, он даже не озолотил Эразмуса.

Поэтому, когда сидевший в Париже, промотавшийся в очередной раз философ узнал, что его английский коллега Джон Колет получил престижный пост старшего священника в соборе св. Павла, он взялся за перо. Эразмус обоснованно считал, что если уж есть такое обетованное королевство, где награждают за интеллектуальные усилия, то он имеет полное право принять участие в разделе пирога. Но зная, как работают коридоры власти, Эразмус понимал, что для допуска к столу ему нужен проводник. Причем он полностью отдавал себе отчет, какое количество интеллектуалов со всей Европы в целом и со всей Англии в частности засыпают сейчас Колета просьбами. Соответственно, чтобы выделиться из этой массы, ему было нужно задеть интерес Колета как личности и ученого. Колет, к слову, не переносил гонки за благами в академической среде, хотя сам в них (вольно или невольно) участвовал.

Поэтому наш философ, по большей части, просто выражал в своем послании восхищение тем, что вот нашелся, наконец, человек, который помог ему, Эразмусу, распознать то жгучее рвение к святой науке, которое уже принесло плоды — и приложил к письму копию своей новой книги “Enciridion militis Christiani (Handbook of a Christian Knight)”, которая была своего рода жизненной инструкцией к тому, как в повседневной жизни отринуть поклонение наносному (реликвиям, культам, пышным ритуалам) и сосредоточиться на истинном (доброте, великодушии, набожности). Мастер-класс этого письма заключается в том, что хоть оно и было обращено непосредственно к Колету, и написано так, чтобы Колету было интересно его читать, на самом деле подталкивало его обратиться к старому знакомому Эразмуса, которому в последние годы было совсем не до писем — к лорду Монтжою.

В общем, своего Эразмус добился, и в Англию он был приглашен в 1505 году, чем страшно бахвалился перед своими коллегами. Да, в ученом Париже тех лет быть приглашенным в Англию было словно получить сертификат качества. Вообще, если кому-то весь пассаж про Эразмуса показался вбоквеллом, то напрасно. Мне всегда печально читать, когда попытки Генри VIII провести реформацию церкви в Англии объясняют всего-то амурчиком с предприимчивой Анной Болейн, тогда как на самом деле процесс начался задолго до того, как этот расчетливый живчик появился при королевском дворе. Так вот, у реформационной деятельности Генри VIII «ноги растут» именно от идей его учителей в частности, и от общего направления ученой мысли начала шестнадцатого века в целом.

Да, это была близорукость гуманитариев, изучающих идеи античных философов в отрыве от реалий античной жизни, но, возможно, именно так и создаются идеологии. Колет, Мор, Эразмус, Монтжой, Лили, и, представьте, Волси тех лет — все они хотели очистить церковь от наносного и вернуть её к первоначальной идее, к гуманизму. Что касается Генри VIII, то Колет станет в будущем его капелланом, и останется в этой должности до самой своей смерти от потовой лихорадки в 1519 году. Да, несмотря на то, что он осуждал милитаризм знати, и даже проповедовал против французских походов, тогда как его король бредил воинской славой.

Но пока мы находимся в Англии, где правит Генри VII, прекрасно понимающий, что иностранные философы ранга Эразмуса, имеющие друзей в английских академических кругах, добавляют его правлению блеска. Этот король действительно искренне ценил классическое образование, и действительно понимал идеи гуманизма, но, в отличие от ученых, он-то жил в реальном мире, и имел дело с реальными людьми, обуреваемыми страстями. Так что для контактов с академической братией он держал епископа Ричарда Фокса, который был и ректором Кембриджа (помимо всего прочего) и хорошо вышеупомянутую братию знал, не будучи ни с кем из них в дружеских отношениях. Что не мешало ему пользоваться талантами пригретых гуманистов — есть мнение, что идея «вилки Мортона» принадлежала, на самом деле, Томасу Мору, которому увлеченность гуманистическими идеями ничуть не мешала быть довольно жестким и прагматичным политиком.

И отчего бы нет? Человек, имевший целью сделать серьезную карьеру, должен был быть в фаворе у короля. А поскольку у самого короля ни при каких обстоятельствах не хватило бы времени лично оценить тех, кто хотел попасть у него в фавор, была построена целая система, включающая королевских секретарей и советников, задачей которых было не упустить полезные таланты, но отфильтровать всяческие посредственности. Но талантов-то было много, а должностей и стипендий для них, все-таки, намного меньше, так что атмосферу вокруг раздачи государственных милостей дружественной назвать было нельзя. Более того, даже бывшие уже в фаворе таланты никогда не могли быть уверенными, что кто-то не протолкнет своего ещё более талантливого кандидата на уже занятое место.

У Эразмуса, впрочем, скоро появилось свое секретное оружие, при помощи которого он надеялся пробиться прямиком в сердцевину власти — в королевское семейство. Оружие звалось Андреа Аммонио, блестящий выходец из Италии, который, к тому же, был молод, хорош собой, и относился к Эразмусу как к полубогу. В Англию его привез Сильвестро Гигли, ставший покровителем Аммонио, и вскоре молодой человек был уже среди учителей принца Гарри.

Академическая вражда и не только

Как я уже упоминала раньше, вокруг кормушки с королевскими милостями при дворе Генри VII шла беспощадная борьба, в которой никто не мог быть уверен, что его не потеснят. Именно в такой ситуации обнаружил себя уже упоминавшийся здесь (в связи с осадой папы Юлиуса II на предмет диспенсации для брака принца Гарри и Катарины Арагонской) кардинал Адриано Кастеллеси, которого в делах стал всё больше и больше заменять рекомендованный папой Сильвестро де Гигли. Кастеллеси некоторое время побесился, а потом взорвал бомбу, представив Ричарду Фоксу доказательства, что папская лицензия клерикальному дипломату Роберту Шербурну, делавшая того епископом Сен-Дэвидса, была поддельной. Фокс изучил лицензию и согласился, что да, это подделка. «Гигли — умелый фальсификатор», — победоносно усмехнулся Кастеллеси, который был с Фоксом в хороших отношениях.

Разумеется, Фокс доложил о случившемся королю, от чего его величество чуть удар не хватил. Если Гигли подделал один документ и это стало известно, то и прочие доставленные им документы теряли кредибильность. Это ничего, что сам Генри VII прятал козыри в обоих рукавах — секретный отказ принца Гарри жениться на Катарине Арагонской в одном, и диспенсацию на этот брак в другом. Но сам факт, что из-за свары между его собственными дипломатами важнейшие политические документы публично стали подозрительными — это выбешивало.

Естественно, первой реакцией короля было желание свернуть шею именно Кастеллеси, который заварил кашу явно из незамутненного желания надавать конкуренту по ушам, ославив его мошенником. И нет, ни о благе короля, ни вообще о том, к чему приведет его выпад, Кастеллеси не задумывался. А привел его выпад к тому, что два в своем роде столпа исполнительной власти в королевстве, Фокс и Ворхэм, решительно рассорились. Ворхэм, как архиепископ Кентерберийский, не мог и не хотел себе позволить выступить против Гигли, который был родичем самого папы Юлиуса II, который очень ревностно продвигал своих родных и близких если и не на теплые (временами они становились откровенно горячими), то на значимые позиции. Фокс же ставил на Кастеллеси, хотя тот именно в Риме был на данный момент бесполезен, потому что являлся ставленником предыдущего папы, Борджиа, которого нынешний папа ненавидел как чуму.

Тем не менее, Генри VII сдержал свое по-человечески понятное желание отпинать Кастеллеси, и даже решил, что всё к лучшему. Он вообще никогда не полагался на мнение или сведения, исходящие от одного человека. Возможно, два враждующих дипломата тоже могли бы ему пригодиться, хотя для того, чтобы извлечь пользу от этой вражды, королю было нужно слегка потроллить папу Юлиуса, с которым, вообще-то, подобные игры были небезопасны. Дело в том, что Юлиус II был из пап, видевших себя главной силой, управляющей Европой и делами европейских королей и герцогов. В этом отношении он слегка отличался от предыдущего папы Александра VI (не будем считать Пия III, который ничем не отличился за тот короткий срок, в течение которого он занимал Святейший престол). Александр VI был не столько заинтересован политикой как таковой, сколько старался превратить всё, до чего мог дотянуться, в империю Борджиа.

Юлиус II же, со своей стороны, имел более масштабные амбиции. И конкретно Генри VII он раздражал своим вмешательством в дела итальянских финансовых домов, с которыми английский король был давно в самых сердечных отношениях. Папа также куксился на Венецию, которая сделала себя мощнейшей торговой империей, и с которой, опять же, Генри VII вел свои дела, вмешательство в которые со стороны клерикальных властей были ему совсем не желательны.

Главным яблоком раздора между папской властью и властью Венеции был, конечно, вопрос о крестовом походе. Не секрет, что каждый такой поход укреплял власть пап. Не секрет также, что торговая империя Венеции отнюдь не жаждала тех последствий, к которым привели бы крестовый поход и война. Не говоря о том, что Юлиус II, имея на уме свои планы, деятельно хлопотал в сторону союза Габсбургов, Испании и Франции против Венеции, что мешало тонким политическим играм англичан. Были, впрочем, и менее субтильные конфликты — в 1505 году Юлиус II посулил любые индульгенции любому, кто перехватит английскую карраку Sovereign, с грузом и командой. Тогда дело закончилось ничем, у папы просто не было ресурсов справиться с англичанами, но раздраженный, хотя и вежливый обмен посланиями между Юлиусом II и Генри VII состоялся.

В общем, выходка Кастеллеси вполне могла быть использована в большой политике, если учесть, что кардинал был когда-то личным секретарем Александра VI, и в этом качестве имел хорошие связи в Венеции, которая тогда была союзником Борджиа. Как минимум, король теперь имел удовольствие наблюдать за образованием двух враждебных друг другу фракций при своем дворе, одна из которых образовалась вокруг Ворхэма, Гигли и, таким образом, была про-папской. Другая, условно про-английская, фракция сплотилась вокруг Фокса и Кастеллеси. На фракции разбилась и академическая братия. Сидевший в Англии с 1502 года Полидор Вергил был человеком Кастеллеси, и, с помощью своего покровителя, благоденствовал и преуспевал.

Эразмус, со своей стороны, вольно или невольно оказался в лагере Гигли — по двум причинам. Во-первых, Андреа Аммонио, к которому философ проникся симпатией, обретался в хозяйстве Гигли. Во-вторых, Вергилу Эразмус завидовал до такой степени, что обвинил того заглазно в плагиате — дескать, Вергил украл его идею сборника античных эпиграмм. На самом деле, Вергил свою книгу выпустил до того, как это сделал Эразмус, так что вопрос об отцовстве идеи остается открытым. Но немаловажным фактором для Эразмуса было и то, что Вергил, в свою очередь, ревниво следил за быстрой карьерой Аммонио.

За этой же карьерой пристально присматривал ещё один очень интересный персонаж — «латинский» секретарь короля Пьетро Кармелиано. Вообще, Кармелиано обычно курсировал в более глубоких водах, чем придворная политика. Его ролью были отношения лично между английским королем и дожами Венеции. Собственно, в этой роли он был уже при Ричарде III, но его не очень интересовало имя работодателя. Главное, чтобы тот был королем и платил. Поэтому он продолжал свою работу и при Генри VII, причем оставался настолько в тени, что придворные вряд ли его замечали вообще. Значимость Кармелиано могли оценить только итальянцы, то есть Кастеллеси, Гигли и Аммонио. И вот именно быстрое продвижение Аммонио и обеспокоило Кармелиано. В конце концов, незаменимых людей не бывает, и Кармелиано подозревал, что Аммонио нацелился на его должность.

И тут становится забавно или печально наблюдать за попытками Эразмуса, относящегося, в принципе, с полной индифферентностью к политике, получить деньги и славу в политически сложной ситуации. Дело в том, что философ прибыл в Англию просто-напросто не в тот момент. Свои первые Диалоги он отправил в качестве новогоднего подарка епископу Фоксу. Но придворные высоких рангов всю весну были заняты делами с Филиппом Бургундским и графом Саффолком, и никакой реакции на свой подарок Эразмус не получил. Занят был и Монтжой, через которого философ мог бы передать весточку принцу Гарри, который был так заинтересован в предыдущий визит Эразмуса. Но и сам принц был настолько увлечен Филиппом, что до всего прочего ему не было дела. Тогда Эразмус направился к архиепископу Вархэму, но ему дали понять, что придется выбирать между лагерем Вархэма и лагерем Фокса, и что двурушничества архиепископ не потерпит.

Desiderius Erasmus Roterodamus

Только Эразмус не был бы Эразмусом, если бы не продолжил попытки, пытаясь буквально подкупить Кармелиано, куря ему фимиам, и не ехидничал бы одновременно по поводу королевского секретаря в компании с Гигли и Аммонио. Мишенью для их насмешек стала «безжизненная латынь» Кармелиано. Вероятно, ученым не пришла в голову простая мысль, что латынь Кармелиано не имела ни малейшего значения для того, чем он на самом деле занимался. И, естественно, они либо искренне не знали, либо в своем высокомерии просмотрели тот факт, что обо всех приватных разговорах значительных и не очень иностранцев при дворе становилось известно практически мгновенно.

В общем, когда Саффолка надёжно упрятали в Тауэр, а Филипп, наконец, отплыл навстречу своей судьбе, у короля появилось, чем себя развлечь, когда он просматривал рапорты о грызне в академических кругах пригретых им иностранцев. Впрочем, развлечение развлечением, но у Генри VII на уме был совершенно серьезный проект. И, оценив поведение всех сторон, он поручил написание истории своего королевства Полидору Вергилу.

О качестве и ученой беспристрастности “Anglica Historia” можно спорить бесконечно, как и о том, был ли иностранец Вергил подходящим человеком для того, что писать историю чужой ему культуры. Тем не менее, совершенно бесспорно то, что работа Вергила стала первой научной работой по истории Англии, до него в количестве ходили только истории легендарные. И длилась эта работа долго. Частично потому, что он действительно пытался докопаться до истин под точками зрений англичан, валлийцев, шотландцев и ирландцев, и частично — из-за политического прессинга времён царствования Генри VIII, когда Вергил даже угодил в тюрьму (откуда вскоре был освобожден).

Разумеется, будучи до мозга костей человеком своего времени, Вергил английских историков-летописцев прошлых столетий не пощадил, что побудило его современников-англичан охарактеризовать Вергила как “that most rascall dogge knave in the worlde”[144], “he had the randsackings of all the Englishe lybraryes, and when he had extracted what he pleased he burnt those famous velome manuscripts, and made himself father to other mens workes”[145]. Мог ли ученый действительно опуститься до уничтожения старинных манускриптов и плагиата чужих работ? Думаю, что да, если принять во внимание описанную здесь атмосферу беспощадного соперничества не на жизнь, а насмерть в академических кругах. Вергил вполне мог сделать всё возможное, чтобы уничтожить источники, которые могли бы потом быть использованы его оппонентами.

Впрочем, все эти битвы вокруг “Anglica Historia” развернулись уже в следующем царствовании, а пока выбор короля страшно разочаровал ученых, находящихся под крылом Гигли. Эразмусу, впрочем, повезло — его нанял итальянский торговец для обучения своих сыновей и сопровождения их в Италию. А вот Аммонио впал в депрессию (к великой радости многих), усугубленную тем, что его кумир покинул Англию. Впрочем, и король развлекался недолго. Очередной приступ деятельности папы Юлиуса ударил в самое чувствительное для него место — в наполненность сундуков казны. Ну, или, по крайней мере, попытался ударить.

Король проявляет самоуправство

Летом 1506 года папа Юлиус II опубликовал очередной призыв к крестовому походу против Оттоманской империи. Ничего нового кроме того, что на этот раз он целился не столько в империю, сколько в Венецию. И начал он с того, что 17 мая опубликовал прокламацию против нелегальных поставок квасцов, использующихся в красильной промышленности, в Европу. Под угрозой анафемы, папа приказал всем христианским правителям и их подданным не иметь дела с поставками квасцов не из папских копей, поскольку предполагалось, что доходы от продажи папских квасцов идут именно на подготовку крестового похода.

Папа Юлиус II

Одной лишь прокламацией и угрозой папа не ограничился. Его представители посетили все банкирские дома Европы, доставив распоряжение папы с сопроводительным письмом лично главам этих домов. Разумеется, в письме были подобающие для папского послания напоминания о душе, но вообще-то это они были просто предостережениями против попыток проигнорировать папскую прокламацию, сочтя её очередным сотрясением воздуха. «Я слежу лично за тобой», именно так следовало понимать визит представителя Святейшего престола, и именно так эти визиты были поняты.

Вообще-то, как демонстрирует история, папские интердикты были так себе оружием, в чём тому же Юлиусу II вскоре придется убедиться. Но сделать непристойный жест в сторону потуг Святейшего престола могло позволить себе королевство в целом, а не отдельный банкирский дом, оперирующий в мире коммерческой конкуренции. Именно поэтому папа озаботился приложить к доставляемым прокламациям не только письмо, но и лист с именами дилеров квасцов, отношения с которыми были бы «источником тлетворного влияния на души верующих». В этом списке были, например, шкипер Николас Уоринг (месть за упущенный Sovereign), глава банкирского дома Фресбальди Жироламо Фрескобальди, и брокер Лодовико делла Фава, что можно было считать оскалом уже лично в сторону его величества Генри VII.

В Нидерландах прокламация папы произвела впечатление сильное. Маргарет Савойская, которая сидела там регентом, даже срочно собрала совет для обсуждения ситуации. В Лондоне же реакции не случилось вообще. Генри VII отнюдь не собирался отказываться от наживы, и играть на руку папе в его итальянских войнушках и выпадах против Венеции. Папа ощутил некоторое беспокойство, и отправил комиссионера Пьетро Гриффо лично к королю, с напоминанием о христианском долге, но и это не возымело никакого эффекта. Дело в том, что Генри VII вовремя вложился в финансирование ордена св. Иоанна Иерусалимского, и теперь носил редчайший титул покровителя и защитника рыцарского гарнизона на Родосе. Таким образом укусить его обвинениями в манкировании долга христианина и усомниться в его поддержке идеи крестового похода было невозможно, но вот помогать амбициям папы он не собирался.

Поэтому, пока папа воевал в Италии осенью 1506 года силами швейцарских наемников (именно этот папа, к слову, учредил в качестве своей охраны швейцарскую гвардию), Генри VII делал деньги на продаже груза квасцов стоимостью в 10 000 фунтов, из которых его величеству досталось 60 %. Как обычно, он предоставил средство транспортировки — четырехмачтовую карраку Regent. Как обычно, его брокером выступил делла Фава, а банкиром — дом Фрескобальди. Эта сделка была зафиксирована в учётных книгах Эдмунда Дадли, и, как всегда, завизирована королевской подписью. И пусть Юлиус II повелел Пьетро Гриффо прибить выражение папского неудовольствия к двери каждой английской церкви, мимо которой Гриффо будет проезжать на пути в Дувр, в тех же учётных книгах Дадли осталась запись «папскому комиссионеру Питеру де Гриффо для лицензирования и таможни 1300 квинталов квасцов (квинтал приблизительно равен 50 кг) прибывших при посредничестве Лодовико делла Фава 433 фунта 6 шиллингов и 8 пенсов облигациями».

Вообще-то, деньги деньгами, но Генри VII, похоже, просто протестовал абсолютно персонально против активного вмешательства папства в европейскую политику вообще и его личную политику в частности. Ему совершенно не нравилась идея анти-венецианской коалиции, имевшей выспренное название Святая Лига (в будущем она все-таки состоится как Камбрейская Лига). Хотя, похоже, он унаследовал идею крестового похода силами Англии, Португалии и Испании от Ричарда III.

Скульптурный бюст Генри VII работы Пьетро Торриджано

Кстати, неисповедимы пути Судьбы. Контактом Лодовико делла Фавы в Италии был флорентиец Джиованни Кавальканти, который когда-то начинал брокером у Фрескобальди, а разбогатев, стал меценатом, помимо основного и наилюбимейшего занятия — делать деньги и считать доходы. Это именно он дал совет своему знакомому, талантливому скульптору и профессиональному наемнику Пьетро Торриджано (Pietro Torrigiani) попытать счастья при дворе Генри VII. В Италии Торриджано был обречен оставаться в тени Микеланджело, и, на мой взгляд, не потому, что Микеланджело был лучше (он не был), а потому что Микеланджело стал модным, сумев создать бренд самого себя. Впрочем, Торриджано всегда с удовольствием вспоминал, что характерной формой носа модный скульптор обязан знакомству с его, Торриджано, кулаком.

В Англии Торриджано создал не только бюст приютившего его короля, но и знаменитое надгробье Генри VII и Элизабет Йоркской, да и много других изображений знакомых ему через делла Фаву торговцев и тех, чьи лица привлекали его внимание. Про Торриджано говорят, что он первым начал распространять стиль итальянского Ренессанса за пределами Италии, что, в общем-то, вполне подходило этому непоседе. Кто знает, как сложилась бы его судьба, останься он в Англии. Но он не смог, конечно, остановиться на достигнутом и застыть в развитии. Поэтому, в 1521 году Торриджано уехал в Севилью, а поскольку характер у него с годами ничуть не смягчился, там он в конце концов угодил в тюрьму, где и умер в 1528 году. Св. Иероним — именно из его севильского периода. Абсолютно «живая» скульптура. Но он экспериментировал там и в других стилях.

Подручные короля

Лето 1506 года стало знаменательным для английских дел ещё в одном аспекте. Именно тогда среди населения королевства начались брожения против ставленников короля — Эмпсона и Дадли. Недовольство начало поднимать голову, несомненно, после назначения беспрецедентно молодого Эдмунда Дадли председателем королевского совета, членом которого он стал всего два года назад. К тому же, Дадли по-прежнему был всего лишь эсквайром, тогда как обычно должность председателя королевского совета занимало клерикальное лицо высшего ранга. Разумеется, многие члены королевского совета были оскорблены до глубины души подобным возвышением, да и в пабах это было темой для разговоров.

Такими викторианцы видели совещающихся Эмсона, Дадли и Генри VII. Тем не менее, наши фигуранты до такой такой старости просто не дожили.

Вообще, относительно Эмпсона и Дадли в поверхностных обзорах написано много ерунды, которой не стоит верить. Да, современники обошлись с ними скверно, и у обоих была скверная репутация, но в значительной степени за этой репутацией стоит не что иное, как чисто человеческие чувства — зависть и злость. И если Эмпсон действительно с наслаждением пользовался всеми бонусами своего взлета, выбешивая своим роскошным стилем окружающих, то Дадли вызывал ненависть скорее социальную.

Останься он юристом уровня где-то максимум шерифа Лондона, его бы безмерно уважали за бесспорный профессионализм. Но Дадли был поднят королем намного выше границ своего социального класса, и именно этого ему не простили — вопреки логике, в классовом обществе каждая ступенька полна собой и своими исторически сложившимися границами, пересечение которых рассматривается людьми как нечто в высшей степени неприличное.

В общем, Эмпсон и Дадли к 1506 году вовсю орудовали во имя благосостояния короля и королевства, не забывая о себе. Надо сказать, что и они, и ещё несколько официальных лиц, заменили в системе всего лишь одного человека — умершего в 1503 году сэра Реджинальда Брэя, который, к слову, тоже не родился сэром. Брэй был гением, разумеется, но он также хорошо понимал менталитет окружающих. Например, он категорически не принимал никаких подношений, чтобы не дать пищи для подозрений в справедливости своих решений. Его можно было угостить хорошим обедом и выпивкой, но взяток он не брал. Брэй вообще предпочитал создавать для решений своих задач лоббирующие сети, принимая во внимание уже сложившуюся культуру отношений. Дадли и Эмпсон же просто продавливали решения в пользу короля при помощи права и закона, и это не нравилось никому.

Говорят, что короля играет свита, но в случае Генри VII вполне можно сказать, что каков король, такова и свита. Скажем так, что социально этот король никому «добрым куманьком» не представлялся. У него была вполне определенная задача изменить общество согласно задумке архиепископа Джона Мортона, так, чтобы трагедии Войн Роз просто не могли повториться. Для этого работал дни и ночи, благодарно привечая всех талантливых единомышленников, которые попадались ему на пути. Что касается социальной стороны жизни этого короля, то она его, похоже, не заботила. У него были единомышленники и уважение подданных, круто замешанное на страхе. Из той же породы были Эмпсон и Дадли.

Дадли, к примеру, был создан из той же горючей смеси высокого интеллекта и взрывного характера, что и Генри VII. И вел себя соответственно, выполняя ту задачу, которая была поставлена перед ним: умножал доходы короля, продавая должности, опекунства, лицензии на брак с вдовами главных арендаторов, а также пардоны за государственную измену, соблазнение, убийство, бунт, незаконный рекрутинг и прочие неприглядные преступления. Замечу и подчеркну, что Дадли никогда и ничего не делал без авторизации своих действий королем. Менее чем за четыре года, он собрал для Генри VII в деньгах и бондах астрономическую сумму в £219,316 6s. 11d. Вряд ли пассионарный по натуре Дадли брал взятки, но он несомненно использовал вовсю подворачивающиеся ему возможности нажиться, потому что этот скромный сквайр к концу жизни имел недвижимость в шестнадцати графствах. И да, Дадли боялись и ненавидели за то, что этот «выскочка» позволял себе трясти за шкирку старую титулованную аристократию. Ненавидели даже те, кто никаким образом к аристократии приближен не был и в роли последнего слуги в хозяйстве.

Что касается Эмпсона, то этот старый волк был активен ещё во времена Энтони Вудвилла, будучи уже тогда генерал-прокурором. И поскольку Ричард III, постаравшийся оставить на местах администрацию брата, его с должности уволил, можно не сомневаться, что Эмпсон был повинен в коррупции в масштабах, превышающих допустимое. Тем не менее, Генри VII Эмпсону доверял абсолютно, так что можно, опять же, не сомневаться, что интересы этого короля он соблюдал абсолютно. Другое дело, что люди, вынужденные платить за различные упущения и провинности, отнюдь не были склонны обвинять в своих бедах собственную глупость или лень, они винили и ненавидели тех, кто заставлял их за эти промахи платить, возмещая тем самым нанесенный королевству убыток.

Говоря о Дадли и Эмпсоне, нельзя не упомянуть их помощников. Генри Тофт, например, работал с денежными рынками Лондона. Надо сказать, что даже по масштабам того времени, эти рынки были самым коррумпированным местом в королевстве, причем в коррупции участвовали все, кто мог — от последнего брокера до мэра. Тофту удалось в 1496 году привлечь к суду и оштрафовать на 2 763 фунта именно мэра, Уильяма Кейпела, за финансовые нарушения. Но если вы думаете, что лондонцы почувствовали к Тофту благодарность за такую принципиальность, так нет — это Тофт получил в Лондоне репутацию человека, которого надо избегать любой ценой.

В свою очередь, Тофт в те же 1490-е прихватил на рэкете сыночка главы генуэзского банкирского дома Гримальди, и, заметив у молодого человека странный талант вызывать людей на откровенность, простил ему грешки, завербовав к себе на службу. Странным этот талант был в том смысле, что Джиованни Баттиста (Джон Баптист) Гримальди был внешне типом, к себе не располагающим — он страдал рожистым воспалением кожи, которое делало его лицо буквально бесформенным. Тем не менее, он чувствовал себя в обществе ксенофобов-англичан как рыба в воде, настолько, что не имея никакой официальной должности, совершенно свободно рылся в бумагах вестминстерских отделов казначейства, и наблюдая за сбором долгов буквально сидя рядом с клерками. Возможно, конечно, что его считали местным дурачком, и поэтому он пользовался такими свободами, но дурачком Гримальди отнюдь не был.

Другой помощник Дадли, Джон Камби, был членом гильдии бакалейщиков, сержантом при шерифе Лондона и… хозяином публичного дома в районе «красных фонарей» у Темзы. В этом плане стоит помнить, что самое большое количество публичных домов принадлежало епископу Винчестерскому и советнику короля, Ричарду Фоксу, но его бордели все-таки располагались за пределами Сити, в Саутварке. А вот Камби держал свою коммерцию в самом городе, где, как обоснованно считали его жители, после темноты было опасно оказаться на улице. Так что Камби был богат, умел блюсти свои интересы, и в городе не происходило ничего, о чем он не знал бы через своих людей.

И вот Камби-то был поднят Дадли на должность весовщика шерсти в таможенном порту Лондона. Возможно потому, что с этой задачей дюжинный чиновник просто не справился бы, уж слишком «горячей» была эта должность. Более того, Камби сделали начальником одной из двух муниципальных лондонских тюрем, носившей название «Птичий двор». Там содержались в то время как лица «непристойного поведения» (то есть, занимающиеся независимой проституцией), так и должники невеликих рангов — так, всякая мелочь собственно. Скандальность назначения Камби была, скорее, даже не том, что он сам был хозяином борделя, а в том, что он был человеком Дадли, а Дадли служил королю. Лондон же считал, что у него есть права независимо регулировать свои проблемы через выборных шерифов.

Что касается самого короля, то награждая Дадли и Эмпсона, он не обходил милостями и поручениями ни Гримальди, ни Камби, ни Тофта.

Выживший король и храбрый галантерейщик

Обычный для Генри VII период скорби в годовщину смерти его жены, чуть было не убил короля в феврале 1507 года. Подхваченная им в начале года ангина была сама по себе опасна для астматика с туберкулезом, но подавленное состояние на этом фоне сделало свое дело, и теперь король лежал в палатах в Вестминстере, неспособный есть и пить, и еле могущий дышать. К середине марта ситуация выглядела совсем скверно — король явно умирал. Тем не менее, вакуума власти не случилось благодаря леди Маргарет Бьюфорт. Уже несколько лет как она покинула Колливестон, перебравшись в Хатфилд, откуда и до её лондонского дворца в Колдхарбор, и до королевского дворца на берегу Темзы можно было добраться за сутки.

Леди Маргарет Бьюфорт

Леди Маргарет привезла с собой в королевский дворец не только чувство уверенности, что все находится под контролем, но и своих людей, которые на практическом уровне держали всё под контролем. Жалование личной прислуге короля она выплачивала исключительно рядом с постелью больного сына. Во-первых, она хотела приучить людей к ситуации, во-вторых, хотела, чтобы король до последнего вздоха знал, что происходит вокруг, и, наконец, именно в такие моменты она могла бы «унюхать» своим почти сверхъестественным чутьем на измену изменения в атмосфере придворной жизни.

Во всяком случае, леди Маргарет заранее озаботилась, чтобы в случае смерти её сына, все ритуалы перехода власти к внуку прошли бы гладко и достойно. Было заказано огромное количество черного материала на сумму выше 57 фунтов, было заказано срочное составление ритуальных инструкций Томасу Ризли, геральду ордену Подвязки, было послано за личным исповедником леди Маргарет, Джоном Фишером, в Рочестер, где он был епископом, и был вызван старейший и заслуженнейший соратник Генри VII, граф Оксфорд.

Джон де Вер, которому на этот момент было уже 65 лет, жил в последние годы почти безвылазно в своих поместьях в Восточной Англии, и с королем виделся во время ежегодных королевских прогрессов. Где-то в этот период де Вер овдовел (интересно, что всё это время он был женат на сестре Уорвика-Кингмейкера, и второй женой взял потом женщину из семьи Скропов), да и вообще он не был активен в политике в 1500-х, но в момент возможного кризиса был бы незаменим — и как комендант Тауэра, и как самый талантливый военачальник короля, и как человек, имеющий огромный авторитет при дворе. Сам король озаботился об оплате 7209 месс за свою душу, отдав двум своим капелланам соответствующие распоряжения. Одним из этих капелланов был Томас Волси, которого королю порекомендовал не кто иной, как уже упоминавшийся здесь Ричард Нанфан, лейтенант-депутат Кале.

Королевское завещание было составлено 19 марта (оно, впрочем, было далеко не первым), и к 12 ранее перечисленным душеприказчикам были добавлены ещё двое — Дадли и Эмпсон. Впрочем, к тому времени в личных покоях короля уже служили люди Эмпсона и Дадли — Уильям Смит, Роджер Лаптон, и Хью Дэнис. Смит числился как паж королевского гардероба, но фактически был контроллером при королевском совете. Лаптон был провостом[146] Итона и заведовал раздачей королевской милостыни. Дэнис числился пажом «стула» (того самого) короля, но вообще-то управлял тайными королевскими палатами и потоками финансов, и был одним из владельцев Грейс-Инн, «приватизированного» им с тремя компаньонами несколько лет назад. Это было очень интересным приобретением, потому что, вообще-то, Грейс-Инн был одним из 4 иннов, объединяющих всех королевских судебных чиновников. Вторым владельцем был Роджер Лаптон.

Как известно, вопреки всем прогнозам Генри VII в 1507 году оклемался, и 31 марта уже принимал в своих личных палатах испанского посла де Пуэблу. Тем не менее, кое-что после этого изменилось. Как минимум, Эмпсон и Дадли стали сотрудничать гораздо более тесно чем раньше — оба они теперь входили в круг немногих избранных, вхожих в палаты короля без ограничений, и оба были по этому поводу страстно ненавидимы при дворе. Да, за этой ненавистью была зависть, но не только. Власть развращает, и Эдмунд Дадли в 1507 году уже не был тем влюбленным в хитросплетения законодательства молодым человеком, который обратил на себя, своим интеллектом и познаниями, внимание короля. Конечно, могло быть и так, что он просто делегировал реальную власть над реальными людьми своим ставленникам, а сам по уши зарылся в дорогие его сердцу архивы и учётные книги. Тем не менее, ответственность за происходившее с него это не снимает — надо было думать, давая власть таким типам как Комби.

Вообще, Лондон того времени отлично охарактеризовал Томас Мор, в своем письме Джону Колету: город зорких глаз, серебряных языков, и еле сдерживаемой жестокости. Томас Пенн, ссылаясь на статью Марка Горовца от 1982 года “Richard Empson, minister of Henry VII”, рассказывает историю богатого и уважаемого галантерейщика Томаса Санниффа из Лондона. Он был обвинен в том, что убил своего новорожденного ребенка, и выбросил труп в реку. То есть, сначала начали интенсивно циркулировать сплетни, а потом последовало и обвинение. Обвинительницей выступила проститутка Алис Дампстон, и речь шла о её ребенке. Дампстон, в свою очередь, была заключенной «Птичьего двора» — собственной, так сказать, тюрьмы Джона Комби. Горовец (и Пенн, соответственно) указывают, что и слухи, и обвинение начались с абсолютно не имеющей за собой правды инициативы Джона Комби, просто с целью выжать из галантерейщика 500 фунтов в качестве штрафа за убийство.

Признаться, я не в курсе, с какого перепуга и в какой период убийц перестали приговаривать к смерти, а стали штрафовать. Очевидно, именно во времена царствования Генри VII? Потому что позже, при Генри VIII, и раньше, при Эдварде IV, убийц казнили. Ничего не могу сказать о том, как рассматривались дела при Ричарде III, но не вижу, почему бы он отступил от привычной всем системы наказаний, учитывая его прошлую должность высшего коннетабля Англии.

В любом случае, Санниффа арестовали и привели к Эмпсону на суд. Эмпсон то ли не стал разбираться, то ли был в сговоре с Комби, но он-то и присудил штраф в 500 фунтов. Саннифф наотрез отказался платить штраф, утверждая, что обвинение ложно и фальшиво, и требуя суда. За ослушание его заключили в тюрьму Флит, но он и там стоял на своем, и всё это продолжалось добрых шесть недель. В общем-то, грубо давить на уважаемого гражданина Лондона, имеющего репутацию человека приличного, не осмелился даже Комби, который не ожидал, что галантерейщик проявит подобную храбрость. Поэтому Комби пошёл на хитрость.

Санниффа отвезли в Гринвич, где находился король, и Комби оставил его под стражей, отправившись разыскивать Дадли. Когда он вернулся вместе с Дадли, то сказал ему: «Саннифф, или ты соглашаешься с королем, или отправляешься в Тауэр». Совершенно не известно, заметьте, каким образом дело было представлено Дадли. Тот вполне мог всё время считать, что имеет дело с убийцей ребенка. Саннифф платить штраф отказался, заявив, что он ни в чем не повинен. Дадли его слушать не стал, а Комби увез обратно в Лондон, где, конечно, в Тауэр тащить человека по такому обвинению и такому отсутствию доказательств вины просто не посмел, а снова заключил Санниффа в своей тюрьме.

Поскольку упрямый галантерейщик продолжал настаивать на суде, суд он, в конце концов, получил, только вот генеральный прокурор Джеймс Хобарт запретил судьям выносить оправдательный приговор. Судьям это, видимо, сильно не понравилось, потому что они указали, что осудили Санниффа к заключению в Маршалси потому, что так велел Джеймс Хобарт. Приговор Санниффа не сломил, и он по-прежнему не соглашался платить. Тогда Дадли, Комби и Ричард Пейдж (впоследствии сэр Ричард Пейдж, придворный в царствование Генри VIII) вторглись к нему в дом, и забрали оттуда ценностей на всю сумму, причем оценивая их намного ниже реальной стоимости (но точно так же происходит подобная оценка и в наши дни).

Что ж, с Комби всё понятно — между небом и землей не было ничего, на что бы он ни пошёл ради денег. Правда, в этом конкретном случае лично он не смог поиметь ничего, кроме, разве что, нескольких новых штрихов к своей пугающей репутации. Ну просчитался человек с выбором жертвы, которая вдруг оказалась принципиальной и смелой. Мог ли Дадли продолжать быть в уверенности, что имеет дело с имуществом исключительно наглого убийцы? Мог, конечно. Во всяком случае, после этого рейда он записал в учётную книгу, что долг с 500 фунтов взыскан с Санниффа в пользу короля. То есть, себе в карман он эти деньги не положил.

Тем не менее, атмосфера в Лондоне становилась всё более накаленной, и коррупция всё более наглой. Причем, на всё более высоких уровнях. Писались фальшивые доносы, создавались фальшивые улики, шли в ход запугивание и шантаж, сводились старые счеты. Томасу Мору, например, аукнулось его выступление на парламенте 1504 года. После какого-то заседания, лично Ричард Фокс увлек его в сторонку, и по-отечески предложил покаяться в злоумышлении против короля.

Мор испугался всерьез, и обратился к своему приятелю Ричарду Витфорду, который был и капелланом Фокса. Витфорд настоятельно посоветовал другу-юристу ни при каких обстоятельствах не вступать в дебаты с Фоксом или кем бы то ни было по данному предмету, и уж точно не каяться. Да, Мор выступил на парламенте против воли короля — но это было его легальным правом. Другое дело, если он заикнется, что провинился перед королем — в этом случае его ничто не спасет, его осудят в злоумышлении против короля.

Как известно, Мор не только последовал совету друга, но и вовсе покинул Англию осенью 1507 года, решив переждать лихие времена на университетской скамье Парижа. Не секрет, что Фокса он боялся чуть более чем, считая его злым духом за плечом больного короля. И был в этом не одинок.

Король разделяет и властвует

Летом 1507 года в Англии наметился раскол как минимум среди людей, имеющих кое-какие власть и влияние, и близких к персоне короля. Раскол этот происходил сразу по нескольким фронтам. Во-первых, это был вопрос церкви. По совершенно разным причинам, руководствуясь совершенно разными интересами, многие влиятельные люди были едины во мнении, что церковь слишком политизирована, коррумпирована, и всё больше напоминает торговую компанию, а не духовный институт. С другой стороны, старейшие сторонники Генри VII, включая его собственную матушку, леди Маргарет, считали совершенно недопустимыми любые вмешательства мирской власти в церковные дела.

Несомненно, свою роль в этом сыграло и то, что «старая гвардия» болезненно восприняла свою образовавшуюся второстепенность, которая, впрочем, объяснялась именно тем, что самому королю были ближе довольно радикальные, но рациональные взгляды Эмпсона и Дадли, чем религиозный мистицизм леди Маргарет, которая вовсю пользовалась помощью квалифицированнейших юристов сына в своих делах, но при этом была больше расположена к старым соратникам — Фоксу, Уорхэму, или тому же Кристоферу Урсвику, который в свое время не раз рисковал собственной шкурой, чтобы доставить молодому графу Ричмонду деньги и информацию от матери.

Король иногда снисходил до уступок церкви, как, например, в случае с главным прокурором Джеймсом Хобартом, которого он отправил на пенсию после того, как епископ Норича Ричард Никке провозгласил Хобарта «врагом Господа и церкви Его». Никке был, к слову, по материнской линии племянником того самого епископа Стиллингтона, из-за показаний которого о первом, тайном браке короля Эдварда IV, дети этого короля оказались юридически бастардами. Что, по неисповедимым путям провидения, привело на трон Генри VII, в конечном итоге.

Правда, место Хобарта занял приятель и единомышленник Дадли, Джон Эрнли, так что в расстановке сил при дворе ничего не изменилось.

Вторая линия раскола была даже серьезнее первой, потому что она касалась бизнеса, экономики и торговли. Если церковные дела, в случае Англии, были камнем преткновения постольку поскольку из-за того, что король здесь был априори главнее церкви, то проблемы с деловыми кругами страны могли иметь далеко идущие последствия. Опять же, и здесь не обошлось без борьбы за власть между старыми и новыми приближенными короля.

Ричард Фокс. Национальная портретная галерея, Лондон.

Поскольку Ричард Фокс и Томас Ловелл были почетными членами гильдий торговцев дорогим текстилем (Фокс) и бакалейщиков (Ловелл), они действительно были в курсе многих проявления беззакония со стороны королевских законников. Да и в приватных покоях короля служил их человек, Ричард Вестон, который обладал удивительным талантом передавать информацию и влиять на ход событий под видом шуток. Это именно из его шуточек все узнали об огромных долгах Нортумберленда, и это именно он рассказал историю о ручной обезьянке короля, которая разорвала на мелкие клочки список кандидатов на очередные штрафы и наказания, который король оставил на столе. Учитывая, что этот король никогда не оставлял просто лежать на столе важные документы, смысл информации был в том, что ожидаемая волна репрессий была королем отвергнута.

Тем не менее, в реальном плане течения событий не изменилось ничего. Возможно, Эмпсона и Дадли просто-напросто боялись. В конце концов, если тем служили опасные люди, готовые на любую подлость, то бояться было чего. Но когда дело касалось людей калибра леди Маргарет, Ричарда Фокса и Томаса Ловелла, то их толерантность к происходящему объяснялась, скорее всего, их прагматичностью. Учитывая состояние короля весной 1507 года, его смерть не была даже вопросом времени, она уже практически сопровождала короля повсюду, держа его за руку. Так что старые интриганы просто сосредоточились на том, чтобы ударить по выскочкам немедленно после смерти Генри VII, и устроить дела при новом правлении так, как им виделось правильным.

Разумеется, выходом из мрачной и пугающей ситуации, в которой жизнь и состояние каждого более или менее богатого и имеющего власть человека стали приманкой для волчьей стаи комиссионеров под командованием Эмпсона и Дадли, все возлагали надежды на следующего короля. В любом случае, ситуация с передачей власти радикально изменилась по сравнению с годами сразу после смерти принца Артура. Если тогда династия держалась на преданности лично Генри VII, то теперь она держалась на надеждах на принца Гарри.

Что касается самого принца, то он, похоже, просто интенсивно впитывал все те тонкости управления королевством, которые тяжелым трудом постиг его отец. Впрочем, если ношу, лежащую на плечах Генри VII в начальный период его правления, все-таки разделяли такие блестящие стратеги как архиепископ Мортон, гениальный мастер тайной службы сэр Брэй и талантливый военачальник де Вер, то в распоряжении принца таких титанов просто не было. Поэтому отец и сын практически не расставались, и их постоянно видели шагающими вместе. Король говорил, принц слушал.

Пенн, ссылаясь на “Greate Chronicle of London”[147] и “History of the King's Works”, рассказывает, что летом 1506 года эта привычка чуть не привела к трагедии. Поздним вечером, около 11 часов, король и его наследник шагали по галерее в Ричмондском дворце, как вдруг пол в этой новой галерее обрушился чуть ли не под их ногами.

Честно говоря, я впервые слышу об этой истории, и не знаю, как на неё реагировать — существовал ли реальный заговор, или строители и тогда бывали криворукими, или мы имеем дело вообще с нравоучительной притчей. Фабиановы «Лондонские хроники» особо аккуратным историческим источником не считаются, и даже есть мнение, что их писал вовсе не Фабиан. Другое дело — дико дорогой многотомник “History of the King's Works”, хотя и там ведь откуда-то материал брали. В общем, интересующиеся могут поискать сведения о Ричмондском инциденте среди вот этих лондонских хроник: [148].

Пошли ли уроки, полученные от отца, принцу на пользу? Да, когда он повзрослел и вышел из иллюзорного мира мечтаний о подвигах и славе, и стал разгребать реальные проблемы государства, которых скопиться успело.

Король устраивает турнир

Первая половина 1507 года была важной для Англии не только тем, что именно тогда наметились явные линии фронта между старыми придворными и новыми помощниками Генри VII. Намного более важным было то, что принц Гарри приближался к своему 16-му дню рождения. Судя по рапортам послов, регулярно видевших принца при дворе, впечатление он производил потрясающее. Очевидно, статью и атлетическим сложением он был очень похож на деда, Эдварда IV. Но что делало его потрясающим, так это необычайно мягкие для такого атлета, почти женственные манеры, въевшиеся ему в кровь и плоть с детства. Ведь рос это парень практически полностью в женском обществе, при дворе матери, в компании сестер.

Заметим: женственная мягкость манер отнюдь не была женоподобностью. Характер принца полностью соответствовал характеру подростка накануне возмужания, и, будучи очень хорошим учеником в плане всевозможных классических наук, Гарри был помешан на науках воинских. Благо, в 1507 году для этого был хороший повод: король объявил, что будет проведен королевский турнир. Надо сказать, что в те времена рыцари бились и рисковали на турнирах не просто потому, что им больше нечем было заняться.

Средневековый турнир можно, наверное, сравнить с нынешним развитием вооруженных сил: отчасти — поддержание боевого духа среди своих, во многом — демонстрация союзникам своего боевого потенциала, но в основном — предупреждение существующим и потенциальным противникам.

В случае данного турнира, король намеревался показать беспокойному папе Юлиусу, что если тому удастся сгоношить крестовый поход, то Англия находится в подходящем боевом духе для защиты христианских ценностей. Заодно можно было продемонстрировать английские блеск и рыцарскую мощь Франции, с которой у Англии давно уже был мир, но в отношение которой Генри VII испытывал здоровое недоверие. Менталитет французских политиков был ему известен не понаслышке, и он был абсолютно уверен, что его состояние здоровья послужит триггером для множества французских интриг с привлечением альтернативных кандидатов на трон Англии. Поэтому, а также потому, что со здоровьем у его величества было действительно никак, Генри VII делегировал подготовку к турниру сыну.

Принц Гарри со товарищи выбрал своей базой для подготовки и проведения турниров королевский манор в Кеннингтоне, который находился практически на равном удалении от всех важных мест типа Ричмонда и Гринвича, и не так далеко от Вестминстера. Вообще, турниров планировалось целых два: майский и июньский. Как водилось в те времена, никому и в голову бы не пришло просто устроить брутальную драку на ристалище — любой турнир был ещё и представлением в духе старомодной куртуазности, которую, надо сказать, и проявляли-то только во время подобных представлений. У безумно популярных майских турниров традиционно была своя, романтическая тема: леди Май, служанка королевы Лето, умоляла храбрых рыцарей защитить её и королеву от безжалостных врагов, леди Зимы и её служанки дамы Февраль.

Кстати, как турнирный боец принц Гарри представлял собой грозную силу. Помимо того, что он уже телосложением подходил на роль боевой машины (впрочем, как и Эдвард Невилл, Генри Стаффорд и Эдвард Говард, обладающие той же статью), за правильным развитием его мускулатуры и за правильностью ударов следили как мастера, так и приятели по корту — в конце концов, для этого их и сделали компаньонами наследного принца. Правда, одной счастливой компанией эта группа деток королевских придворных отнюдь не была, противостояние группировок отражалось хотя бы в том, кто был назначен сражаться на ристалище, и защищать леди Май, которую играла сестра принца, Мэри.

Не нужно думать, что аристократы чванились перед выскочками. Партию принца представляли как минимум два парня именно из касты таких выскочек: Уильям Хасси и Джайлс Кэйпел. Хасси был сыном сэра Джона Хасси, советника короля, ведающего сбором феодальных налогов. Сам сэр Джон попал в касту аристократов, женившись на сестре графа Кента, Ричарда Грея, и выдал молодого Уильяма за Урсулу Ловелл, племянницу сэра Томаса Ловелла. Что касается Джайлса Кэйпела, то он и вовсе был сыном галантерейщика, хотя этот галантерейщик, Уильям Кэйпел был сэром и мэром Лондона, и вел практически открытую войну против информаторов подручных Эмпсона и Дадли, особенно — против Гримальди. К тому же, галантерейщик сэр Уильям поместил своего отпрыска на воспитание не к кому-то, а к самому графу Эссексу, Генри Бурше, имеющему репутацию непревзойденного эксперта по воспитанию рыцарских талантов.

Надо сказать, что сам факт присутствия графа Эссекса в придворной орбите был достаточно уникален: он был одним из участников того самого рокового ужина с убегающим из королевства графом Саффолком, который стал фатальным для остальных его участников. И наверняка потому, что из его школы воинских искусств вышло немало талантливой молодежи, имеющей через свое старшее поколение прочные связи при дворе и выход на короля. К тому же, граф Эссекс вел себя правильно: не избегал появлений при дворе, и абсолютно не вмешивался в политические и придворные дрязги. Опять же, он дружил с Артуром Плантагенетом, которому покровительствовала сама леди Маргарет Бьюфорт.

Школу Эссекса прошел и Чарльз Брэндон, сын того знаменосца графа Ричмонда при Босуорте, которого собственноручно сразил Ричард III. Это сделало Уильяма Брэндона если и не мучеником режима, в которые произвел его Томас Пенн (какой там мученик, если смерть в битве была тогда делом совершенно обычным), то личностью, чьё имя было известно. Тем более что брат его, Томас, был чрезвычайно занят в роли королевского советника и дипломата, и был в чине королевского конюшего. Кстати, именно дядюшка Томас и пристроил сиротку-племянника ко двору, хотя фактически просто-напросто швырнул юношу на самые низы придворной иерархии — юный Чарльз таскал во время банкетов блюда на столы из кухни. То, что нынче Чарльз Брэндон был красой и гордостью отряда компаньонов принца, было его собственной заслугой.

Также в числе бойцов принца был и Томас Кайвет (Knyvet), который попал в привилегированную компанию через брак с Мьюриэл Говард, пятой дочерью могущественного графа Суррея и будущего герцога Норфолка.

К величайшему сожалению принца Гарри, сам он участвовать в турнире не мог, хотя из него вырос, без преувеличения, лучший боец его отряда. Тем не менее, Генри VII абсолютно не был намерен рисковать своим единственным наследником, и сам Гарри к тому моменту хорошо понимал, почему. Правда, не известно, на сколько градусов поднялось его раздражение против Эдмунда Дадли, когда тот, в преддверии турниров, стал публично выражать изумление тем, что в цивилизованном государстве шестнадцатого века живы варварские традиции, ставящие под угрозу цвет и надежду нации. Дадли был рационалистом, которых вообще редко любят, так что его мнение никак не повлияло на стечение публики со всех уголков Англии, желающей поглазеть на блестящее зрелище. Как понимаю, лишь бы кто на трибуны вокруг ристалища попасть не мог, это были платные места. Но вообще, на турнир собрался целый табор — помимо палаток участников, там было огромное количество артистов, жонглеров, ремесленников, торговцев и ещё невесть кого.

Тем не менее, сдается мне, что неучастие будущего короля в турнирах было не таким уж обычным делом. Пусть все понимали разумность этой предосторожности, слухи о слабости династии, трясущейся над своей единственной надеждой, могли пойти. Могли также пойти слухи о том, что будущий король Англии недостаточно храбр, чтобы рискнуть своей шкурой. И, возможно, пошли, что объяснило бы одержимость Генри VIII в самопровозглашённом соревновании с Франциском I. Ему явно было мало просто разбить французов, он постоянно что-то пытался доказать лично их королю. Правда, в 1507 году перед Франциском и тень трона не маячила, но тем больше у него было свободы для насмешек и язвительных замечаний.

В любом случае, многомудрый Генри VII выкрутился из потенциально скользкой ситуации, поставив принца Гарри исполнять свою собственную, королевскую роль на турнире, а в центр внимания публики поместил свою младшую дочь, красавицу и умницу, да ещё и невесту наследника Филиппа Бургундского на тот момент. Это было вполне уместно: весна, цветы, зелень, Венера, Амур, леди Май…

Часть VII

Король начинает терять влияние

Июньский турнир 1507 года преподнес Генри VII и его советникам неприятный сюрприз. Если в мае всё шло по методичке рыцарских спектаклей, в июне соперники дрались настолько всерьез, что аж части латной арматуры летали по корту. Казалось бы, динамичный турнир в любом случае зрелищнее чем милое, но беззубое рыцарское представление, так что король должен был быть доволен удалью молодежи. Но король доволен не был. Он, как и его старые советники, давно научился читать невербальные сообщения, которые люди посылали иногда сами того не понимая. В данном случае, турнир слишком напоминал настоящее сражение, так что прочесть настрой его участников было проще простого: им надоел тот мир, который Генри VII всеми силами старался сохранить. Как минимум Фокс и Дадли также считали войну бессмысленной тратой денег, и не скрывали своего мнения. Но возможно, что и представители поколения короля, хлебнувшие лиха во времена Войн Роз, думали так же.

Молодежь же мечтала о воинской славе. Хотя кое-для кого из окружения принца вопрос войны и мира был гораздо серьезнее, чем слава и подвига. Для графа Кента, например, война могла предоставить шанс поправить дела, тогда как мир вел к катастрофе. Граф Кент был игроком. Причем, игроком неудачливым, да и выдающимся умом этот парень не отличался. Во всяком случае, так считается, хотя более вероятно, что дело было не столько в уме, сколько в умении обзаводиться взаимовыгодными социальными контактами. Плюс, Ричард Грей, похоже, совершенно не понимал, до какого градуса бесстыдства могут дойти уважаемые сэры и пэры с королем во главе, если им предоставится возможность вгрызться в чужое и переварить выдранный кусок в своё.

Нет, обманутой невинностью Ричард Грей, конечно, не был. Чего стоит одно похищение богатой наследницы Элизабет Трасселл (лет 9 от роду) у своего сводного брата Генри. Их отец оставил графство Ричарду, сыну от первого брака, но опекунство над богатой сироткой Трасселл передал сыну от второго брака, чтобы тот выгодно это опекунство продал или сам женился на Элизабет, когда она повзрослеет. Кстати, когда опекуном Трасселл стал король, он продал опекунство над девочкой своему старому верному графу Оксфорду (Джону де Веру) за 1000 марок. Де Вер же купил опекунство для своего кузена и тезки, который был старше Элизабет на 14 лет, и чьей женой она, в конечном итоге, стала[149]. Похоже, что в Англии наследников и наследниц продавали как овец, хотя практически каждый король клялся эту традицию изжить. Правда, большинство подобных браков все-таки складывались счастливо, как ни странно.

Возвращаясь к Ричарду Грею и его проблеме. Каким бы олухом ни был в денежных вопросах граф Кент, обязанностью его короля было призвать графа, навтыкать ему морально, материально и почему бы не физически, и обязать жить более спокойно. Или хотя бы влезать в долги менее скандально (как это делали те же Стаффорд и Нортумберленд). Но Генри VII предпочел нажиться на слабости своего подданного сам, и дать нажиться своим приближенным — Чарльзу Сомерсету, барону Герберту, Джону Хасси, Ричарду Эмпсону, Генри Вайатту, Жилю Дюбени. Причем, Грей или чувствовал себя загнанным в угол, или абсолютно не понимал, что делает. Например, он отдал Дюбени один из своих маноров за две штуки какого-то полотна и лошадь в латах. Впрочем, скорее всего эта свора придворных просто заставила молодого человека думать, что таким образом он покупает помощь и отсрочку выплат королю. Потому что хорошо известно, в каком отчаянии и какой ярости он был 6 мая 1507 года, когда неожиданно, за день до срока, получил кучу квитанций к оплате.

Естественно, Грей ничего хорошего от нынешнего режима и нынешней политики не ждал. И он был в этом не одинок. Даже герой ристалища Брэндон не мог ожидать особых милостей от Генри VII, потому что у того уже был сложившийся круг приверженцев, которых он был обязан держать в уважении и довольстве. Молодежь могла надеяться только на принца Гарри, на будущего короля. Уже в мае кто-то наблюдательный заметил, что бойцы стараются произвести впечатление на принца, не на короля. В июне это стало абсолютно явным всем: молодые хотели и были готовы воевать, и их будущий король хотел того же.

И был ещё один момент, который могли заметить только представители старшего поколения — темперамент принца-наследника. Его внешность, его поглощенность происходящим на ристалище, его оживлённое обсуждение проведенных боев со всеми, кто в таких вещах разбирался, его жестикуляция — всё это было от Плантагенетов, а конкретнее — от Йорков, от Эдварда IV. На фоне отстраненного, холодноватого, сдержанного и культивированного отца контраст был ещё разительнее. Естественно, подобное возрождение знаменитой агрессивности Плантагенетов в собственном сыне короля, всеми силами старавшегося привить в королевстве что-то вроде бюрократического управления, радовать не могло, но всё, что он мог — это пытаться направить наследника на правильную стезю.

Помимо агрессивности и восхищения агрессивностью, в компании молодого принца были возвращены в прежнем блеске принципы куртуазной любви. Кто знает, какими они были на самом деле во времена Алиеноры Аквитанской, которая их в моду и ввела, но на английской почве и по прошествию времени они подошли очень близко к откровенному эротизму. В окружении принца крутился поэт Стивен Хос, избравший своей Прекрасной Дамой не кого-то, а сестру принца, принцессу Мэри, фантазии о которой в его исполнении были очень смелы. На мой взгляд, поэт из него был так себе (критики же о его талантах спорят до сих пор):

Dame Sapyence taryed a lytell whyle

Behynd the other saynge to Dyscrecyon

And began on her to laugh and smyle

Axynge her how I stode in condycyon

Well she sayd in good perfeccyon

But best it is that he maryed be

For to eschewe all yll censualyte

I knowe a lady of meruelous beaute

Но он был лет на десять старше окружающей принца молодежи, повидал жизнь и поездил по миру, обладал явным талантом делать комплименты и развлекать окружающих, так что принцесса чувствовала себя не оскорбленной, а польщенной. К сожалению для себя, Хос также был служащим короля, так что когда он стал свидетелем неуважительных замечаний о короле от кого-то близкого к принцу, он был вынужден об услышанных «изменнических речах» доложить (технически неуважительность к королевской персоне являлась государственной изменой, недонесение о которой каралось), что и сделал в поэтической форме. Тем не менее, если его и поняли правильно в окружении короля, никто не заступился за поэта, когда над ним стали смеяться как над искателем сенсаций, и вскоре вообще избили до полусмерти (что было обычным способом воздействия на неугодных). Перепуганный Хос исчез с горизонта, перестал писать стихи, и посмел обратиться к принцу за пенсионом только в 1510 году, когда тот стал уже королем. Пенсион ему был назначен. Похоже, что отделали Хоса с ведома людей, приближенных к королю, а не тех, на кого он накляузничал.

Так или иначе, события мая и июня на короля все-таки повлияли. Когда они с сыном отправились в традиционный королевский прогресс, маршрут, намеченный королем, был амбициознее, чем обычно, и внешне он давал понять, что чувствует себя намного лучше, чем обычно. Он даже ухитрился набрать немного веса (скопление жидкости из-за легочной недостаточности?), что дало ему повод пошутить, что он растолстел. Роль хозяйки женской половины королевского двора, без которой обойтись было бы проблематично, исполняла леди Маргарет, мать короля.

Лебединая песня короля

Томас Пенн описывает энергичный королевский прогресс 1507 года как маниакальный. Король находился в постоянном движении между поместьями, где он гостил, и королевскими охотничьими «домиками». Скорее всего, Генри VII просто-напросто хорошо понимал, что некоторое улучшении самочувствия будет последним в его жизни — он был достаточно умным и образованным человеком, чтобы понять, что конец его жизни близок. Поэтому его летний прогресс был даже более перегружен встречами, приемами, заседаниями и работой, чем обычные королевские «каникулы», во время которых короли Англии шли в народ, так сказать, показывая себя подданным в разных уголках страны, и стремясь уловить настроения местных джентри, которые при дворе бывали только в исключительных случаях.

В августе Генри VII остановился в маноре Эмпсона. Как известно, Эмпсон не родился с золотой ложкой во рту, так что история о том, как он обзавелся манором, многое о нём говорит. По вполне понятной причине, сэр Ричард Эмпсон особенно не распространялся о своем происхождении. Ходили слухи, что его отец был простым ремесленником, который плел решета, но сам г-н советник короля предпочитал называть его владельцем недвижимости, и, похоже, не врал — помимо того, что Питер Эмпсон фигурирует во многих местных документах того времени как арендатор, берущий в аренду крупную недвижимость на срок более 100 лет, бедный ремесленник просто не мог бы послать свое чадо в университет.

Недвижимость, о которой здесь идет речь, действительно была, в виде дома в Истоне, вокруг которого Эмпсон, с разрешения короля, данного ещё в 1499 году, основал парковую зону. Вряд ли Генри VII знал, что для этого Эмпсон просто-напросто экспроприировал 400 акров общинной земли и вообще разогнал всю деревню, чтобы бывшие соседи ему не мстили и не пакостили. Как понимаю, согнанным с земли их потери все-таки компенсировали, но… аж к концу следующего царствования, в 1543 году. Впрочем, деревней в те времена могли называть и поселение домов в пять. Деревня та называлась Халкот, и она сейчас находится в статусе estate village, то есть находится полностью или частично на землях, которые относятся к владениям манора. Если так было во времена Эмсона, то он согнал с мест не владельцев, а арендаторов, что, разумеется, было свинством, но свинством легальным, скорее всего. Ведь земельные владения Эмпсон начал скупать с 1476 года, а Халкот Манор купил в 1485 году.

В любом случае, себе Эмпсон манор отгрохал на славу, и король там задержался на целых пять дней, что было, как шептались придворные, на два дня больше, чем время, проведенное им в маноре старого соратника, Томаса Ловелла. Впрочем, когда через месяц Эмпсон попросил у короля пожаловать ему в пожизненное пользование несколько маноров, Генри VII перечеркнул слово «пожизненное», и написал «пока королю будет угодно».

В расписание прогресса короля вместился даже когда-то любимый Вудсток, который он стал избегать после смерти принца Артура. Именно во дворце Вудстока Артур заключил брак по прокси с Катариной Арагонской, именно там Генри VII был на вершине семейного счастья и больших надежд. И вот теперь, в конце жизненного пути, он расположился во дворце на целых 14 дней, и дал послам и гонцам возможность себя догнать. Ожидалось и прибытие Катарины Арагонской.

На самом деле, положение испанской принцессы при дворе как-то зависло. С одной стороны, все знали, что она должна была стать женой наследного принца. С другой стороны, даже если тайное заявление принца о том, что он отказывается подтверждать брачные обязательства, наложенные на него в период несовершеннолетия, осталось тайным (свидетели были людьми не болтливыми, но ведь всегда есть слуги), то достаточно многие придворные знали о перетягивании каната с папой Юлиусом о формальной девственности вдовы Артура, а уж поведение короля Фердинанда, снова пропустившего срок выплаты дочкиного приданого, было и вовсе притчей во языцах как минимум в Лондоне.

Катарина писала папаше панические письма, утверждая, что её челядь ходит в лохмотьях, и что она в глаза не видела своего нового суженого уже четыре месяца. «Но, — добавила она в письме, — только Бог может разъединить то, что он соединил», то есть, следуя совету Фердинанда, она вела себя так, словно её брак с наследником престола был делом решенным. Впрочем, твердость характера — это хорошо, но Катарина несколько научилась и практичности.

Для начала, она неохотно признала для себя, что посол де Пуэбла, крещеный еврей, все-таки действительно желал ей, дочери грозной Изабеллы, хорошего. Это не значит, что все свои ошибки она перестала списывать на некомпетентность де Пуэблы и прочих дипломатов. Но она хотя бы сама стала задумываться, что не стоит отвергать всё, что говорит ей посол, только на основании личного предубеждения против евреев. А де Пуэбла всегда твердил ей, что без умения лицемерить и скрывать свои чувства принцесса пропадет. В общем, именно лицемерить Катарина и начала учиться, хотя это искусство явно не было ей свойственно.

Пенн предполагает, что не случайно усердие принцессы совпало с появлением в её хозяйстве нового исповедника, молодого фриара Диего Фернандеса. Откуда он появился, никто точно не знает. Зато известно, что король Фердинанд его точно не посылал. То есть, умного человека, которого Катарина гарантированно будет слушаться, устроил к ней либо всё тот же де Пуэбла, либо сам Генри VII. Да, теоретически он не отозвал прочь свои намерения жениться, и его видимая политика была по-прежнему повернута в сторону Габсбургов, но этот король никогда не ставил только на одну лошадь.

В общем, кто бы принцессу к этому не подтолкнул, но весной 1507 года она запросила у своего папеньки ключи к испанскому дипломатическому шифру и научилась его использовать. Вообще, этот момент Дэвид Старки и Томас Пенн интерпретируют по-разному. С точки зрения Старки, которого лично я считаю непревзойденным специалистом по Тюдорам, с этого момента Катарина Арагонская стала послом Испании в Англии, и заставила двор с собой считаться. Пенн же просто вытирает о несчастную принцессу ноги, обзывая её послания Фердинанду девичьим лепетом. Пенн, несомненно, унюхал в этой истории с шифром и внезапно возникшим рядом с принцессой фриаром руку многохитрого Генри VII. Но он напрасно не учел того, что папаша принцессы был первым хитрым лисом Европы, превосходившим своей жадностью даже страсть английского коллеги к звонкой монете.

Надо сказать, что у Генри VII действительно была одна личная причина приблизить принцессу Катарину. Её сестра, Хуана, во время невольного визита в Англию, произвела своей красотой неизгладимое впечатление на короля, да и в целом вызвала у него живейшую симпатию, густо замешанную на сочувствии. И вот теперь Хуана овдовела… Похоже, Генри VII понимал глубину привязанности Хуаны к Филиппу Бургундскому, поэтому он и не пошёл официальными путями просить руки перспективной вдовы. Он попытался напрямую повлиять на Хуану через Катарину, потому что сестры были очень близки, и именно поэтому сделал всё возможное, чтобы привлечь Катарину поближе ко двору без того, чтобы кто-то заподозрил его цели. Ведь симпатия симпатией, а Хуана была, все-таки, королевой Арагона, что открывало большие перспективы для её следующего мужа, если бы она решилась на новый брак, но и давало ей большую свободу отвергнуть любого претендента.

Но если король играл на любви Катарины к сестре, он играл и на её близости к отцу. Фердинанд был, конечно, бесконечно жадным и погрязшим в многочисленных политических интригах типом, готовым принести в жертву и интересы дочерей, если ему было нужно, но он был при этом умным хитрецом и хорошим королем. И он понимал выгодную сделку, когда её видел. Поэтому перед отъездом в вояж по стране, король вызвал Катарину Арагонскую к себе, проверил, насколько бойко она читает шифрованное письмо Фердинанда, похвалил, и как бы между прочим заметил, что нынче циркулируют слухи о том, что его любимый родственник Фердинанд хлопочет о браке между Хуаной и племянником французского короля (Гастоном де Фуа). По мнению Генри VII, это было неважной идеей. Не то чтобы он, Генри, пытался как-то вмешиваться в дела семьи своей дорогой невестки, но ведь та понимает, где в этой истории находится её личный интерес, не так ли?

Катарина понимала. Без всякой иронии, после смерти Артура она настрадалась при английском дворе, пока её свёкор и папаша перетягивали сундуки с её приданым каждый в свою сторону. Вряд ли принцесса голодала (хотя и Старки пишет о том, что штат Катарины был раздут, и управлять своей вконец обнаглевшей челядью она просто не умела), но репутации при дворе явно не имела. Особенно после того, как стала предметом спекуляций по поводу сохраненной в браке с Артуром девственностью. В общем, Катарина стала лоббировать интересы Генри VII в переписке с отцом, рассказывая бесхитростно при этом об обстоятельствах встреч с королем и передавая его слова буквально. В этом смысле, она действительно была бесхитростна, хотя и не стеснялась привирать. Тем не менее, если бы Фердинанд увидел в происходящем что-то, нужное для его собственных планов, то он с удовольствием бы за это «что-то» ухватился.

В любом случае, прибывшая в Вудсток Катарина была уже настолько готовой разговаривать «со взрослыми» всерьез, что не постеснялась выцепить Генри VII для приватного разговора о том, как очередная задержка с выплатой приданного повлияет на её перспективы брака с наследником престола. На этот раз, и король заговорил с ней, как со взрослой. С его точки зрения, ситуация не изменилась. «Мы оба свободны», — сказал он о принце и о себе. Но если его дорогая невестка воспринимает ситуацию слишком тягостной, то он не будет оскорблен, если её отец присмотрит ей другого жениха, потому что ему передали, что испанский посол во Франции сказал французскому королю, что Фердинанд не верит в возможность брака между своей дочерью и наследником английского престола.

«Он абсолютно счастлив в ситуации с моим приданым, хотя даёт нам понять, что очень недоволен!», — писала отцу прозревшая и потрясенная Катарина. Но единожды прозрев, принцесса не могла избирательно ослепнуть и глядя в сторону отца. Уж не водит ли её за нос и он? В данном случае, Фердинанд отнюдь не пытался ввести дочку в заблуждение. Похоже на то, что он элементарно потерял брачный договор, заключенный между испанцами и англичанами в Медина-дель-Кампо пару десятилетий назад. Фердинанд был эффективным королем именно потому, что сам разруливал все правительственные заковыки и постоянно мотался по городам и весям своего королевства. Но это означало полное отсутствие нормальной бюрократической рутины. Грубо говоря, все стекающиеся к нему воды бумажной реки он просто направлял в сундуки, и в свободную минутку пытался разобраться с теми бумагами, которые оказывались наверху. Излишне говорить, что он абсолютно не помнил, о каких суммах и условиях шла речь двадцать лет назад, но просто испытывал неприязнь к мысли о разлуке с деньгами.

Но вот письма Катарины он читал, конечно, как и дипломатическую переписку. Поэтому письмо от Генри VII, в котором тот уже открытым текстом расписывал выгоды от двойного союза его и сына с Хуаной и Катариной, не довело его до инфаркта, а просто напугало. Английский король расписывал, что его брак с Хуаной принесет блеск всему христианскому миру, поскольку он, Генри VII, готов отправиться персонально в крестовый поход вместо Фердинанда или вместе с ним. Хоть против мавров, хоть против османов — как предпочтет Фердинанд.

Фердинанд, естественно, предпочел бы, чтобы английский король никогда не встретил прекрасную Хуану, потому что выдавать её замуж и терять Кастилию, где теперь он был регентом, совершенно не собирался. Несомненно чертыхаясь в адрес ненормального англичанина, на которого даже обильно распускаемые слухи о безумии Хуаны никак не влияли, Фердинанд состряпал отписку, что вовсе не уверен в желании Хуаны, глубоко потрясенной смертью любимого мужа, когда-либо вступить во второй брак, но ежели такое чудо случится, то его величество Генри VII будет первым в очереди претендентов.

Похожую отписку он написал и дочери, которая имела неосторожность написать, что лучше умрет в Англии, чем будет жить в другом месте. Он понял, что ради брака с принцем Гарри Катарина готова абсолютно на всё, и никогда не поддержит ничего, что может оскорбить интересы Англии и её короля.

Король добивается своего

В самом конце сентября, к концу охотничьего сезона, Генри VII с сопровождением вернулся в аллею Темзы. Надо сказать, что выбор мест, где он останавливался, внезапно оказался специфичным. Манор Юлми он отжал у Саффолков. Дворец в Вокинге был отжат у леди Маргарет. Да-да, его величество каким-то образом вынудил маменьку сдать Вокинг ему и получить взамен куда как менее блестящий манор в Хансдоне. По слухам, леди Маргарет была чрезвычайно раздосадована. И вот теперь король наведался в свое последнее приобретение — манор в Ханворте, который был куплен у сэра Джона Хасси. Неизвестно, насколько добровольно сэр Джон расстался с этим манором, но на тот момент он не прогадал — Тюдоры обеспечили ему симпатичную карьеру, которая, правда, закончилась на плахе, но это уже история следующего царствования.

Вообще, именно Ханворт планировалось использовать как полутайное убежище для короля — он был рядом с Ричмондом, так что его величество мог в любое время вскочить в седло, и оставить позади двор с его требованиями и интригами. Надо сказать, что на другой стороне Лондона у него было ещё одно подобное убежище, Вестейд Холл. Как ни странно это прозвучит, но к концу жизни Генри VII определенно устал от своей королевской роли. Всё чаще даже приватные покои не давали ему той уединенности, которую он лихорадочно искал. Проживи он чуть больше, Англия, возможно, смогла бы увидеть передачу короны сыну при живом отце, пожелавшем удалиться от мира.

Действительно, роль короля, пока некоронованного, повсюду играл теперь принц Гарри. Никто, правда, не знает, насколько принцу было скучно таскаться повсюду за больным папенькой, как собачка на поводке, но что он мог? Любой его проступок неизбежно становился известен отцу, потому что вокруг были почти исключительно ставленники отца. Так что дебоширство, к которому были склонны юные аристократы, на данное лето категорически исключалось. Тем не менее, была с принцем тем летом связана одна странность — у него начали периодически пропадать драгоценности. Он якобы потерял дорогущее кольцо с рубином, подаренное ему матерью, потерял бриллиантовый перстень, подаренный Эдмундом Дадли, и в довершение ко всему, его слуги внезапно стали столь же рассеянными. Ральф Падси потерял изысканную золотую цепь, принадлежавшую принцу.

Похоже на то, что его высочеству не хватало карманных денег. Хотя то, на что он деньги тратил, особого гнева у короля вызвать не могло. Повсюду по пути королевского прогресса, принц посылал своих приближенных искать редкие музыкальные инструменты в свою коллекцию, и… сборники фольклорных пьес типа “A Gest of Robin Hood”, потому что принц просто обожал такие вещи. И обожал вживаться в роль Робина. Так, как он её понимал, разумеется. В общем-то, любому взрослому наблюдателю было понятно, что, сорвавшись с поводка, принц будет вести себя так, как он, собственно, себя и повел, так что на его дружбу с тихоней Уильямом Комптоном король и надзиратели за принцем отреагировали с некоторым облегчением. Комптону было за 20, и с 11 лет он был при дворе, внимательно наблюдая за происходящим. Вторыми по значимости ближними компаньонами принца были живчик Генри Гилфорд и его сводный брат Эдвард, через которых живущий в практической изоляции Гарри и получал информацию об окружающем мире.

Тем не менее, по сравнению с Чарльзом Брэндоном эти ребята (да и сам принц) были малышней. Брэндон был для окружения принца неиссякаемым генератором эмоций, варьирующихся от ужаса до восхищения. Он как раз бросил свою беременную невесту Анну Браун, чтобы жениться на её тётушке Маргарет Мортимер, чтобы, распродав приданое этой дамы, расторгнуть брак на основании близкого родства, сосредоточить свои усилия снова на Анне Браун. Поскольку Анна не проявила должного энтузиазма по поводу возвращения блудного жениха, Брэндон просто-напросто увез её силой и женился на бедняге в какой-то церкви в Степни, в присутствии Эдварда Гилфорда и Эдварда Говарда.

Принц Гарри предпочел увидеть в этой истории романтику. В конце концов, это было не так уж трудно — ведь Брэндон, в конечном итоге, практически нарушил закон, чтобы жениться на опозоренной им Анне. Спас леди в беде, так сказать. Благосклонная трактовка дикого по всем меркам поступка Брэндона была, в случае Гарри, практически наследственной. Хотя Генри VII трудновато заподозрить в склонности к романтическим порывам, в Хуану он влюбился именно потому, что она была классическим примером леди в беде. И его чувство только углубилось от убежденности в том, что король Фердинанд эксплуатирует слухи о безумии дочери, которые распускал о Хуане её супруг, чтобы держать под своей властью Кастилию. Пенн, в свою очередь, предполагает, что изначальный интерес к Элизабет Йоркской леди Маргарет зажгла в сыне, придумав историю о том, что эту златовласку преследовал с грязными намерениями её родной дядя, Ричард III. В самом деле, в свое время никто не мог сказать, откуда пошёл слух о планах Ричарда жениться на племяннице, но слух этот действительно сыграл свою роль в трагедии Ричарда, хотя тот публично и с неподдельным ужасом отрицал подобную дичь. И вот теперь скрытая романтичность отца и открытая романтичность бабушки передались Гарри, который, не смотря на репутацию, оставался романтиком буквально до последнего своего брака.

И в 1507 году принцу было куда выплеснуть скопившуюся потребность в романтических чувствах — ведь рядом была самая настоящая леди в беде, Катарина Арагонская. Не то чтобы они друг друга видели часто или хотя бы регулярно, вовсе нет. Но Гарри всегда был предрасположен любить своих любимых тогда, когда они были от него на некотором расстоянии. Что вполне естественно для тех, кто не видит самостоятельную личность за объектом своей симпатии, а привязывают свои уже существующие идеалы к приглянувшейся мордашке. На Новый год, во всяком случае, принц Гарри подарил Катарине четки, украшенные рубиновыми розами, что, по его пониманию, вполне ясно говорило красавице, что он дарит ей себя.

Насколько неискушенная в искусстве флирта Катарина была способна понять подобные амурные намеки, история умалчивает. Но лорд Монтжой, ментор принца, как раз активно ухаживал за одной из придворных дам принцессы, весьма часто бывая в Дарем Хаус, так что, возможно, до Катарины значение подарка как-то донесли. Хотя… вряд ли она даже сомневалась хоть на миг, что принц Гарри принадлежит ей — ведь свой отказ подтвердить намерение на принцессе жениться тот произнес на тайном заседании советников, ни один из которых не имел причины рассказать Катарине о том, что её положение при королевском дворе даже более неопределенно, чем она могла себе представить.

В декабре 1507 года оживление его величества даже пролилось на головы лондонцев если и не золотым, то хотя бы винным дождем — Генри VII решил порадовать жителей столицы по поводу заключения очередного договора о вечной дружбе с императором Максимилианом. Поскольку в центре этого договора был союз принца Карла со стороны Габсбургов и принцессы Мэри со стороны англичан, брак этой детской пары по прокси был назначен на Пасху 1508 года. Как известно из архивов Маргарет Савойской, сам Максимилиан говорил ей, что союз с английским королем нужен ему исключительно ради денег. И деньги император получил, целых 38 000 фунтов! К слову сказать, на эти деньги весной будет нанята армия, с которой Максимилиан ударит по владениям Венеции, союзницы Англии, но политика есть политика. Сам Генри VII несколько цинично говаривал, что окружил Англию самой надёжной из крепостных стен — стеной из звонкой монеты.

Тем не менее, Генри VII не был бы самим собой, если бы он просто безответственно выкачивал деньги из сундуков казначейства. Нет, он озаботился тем, чтобы в эти сундуки не прекращались и вливания. Практическую заботу о которых он и возложил на своих верных комиссионеров. В прихожих Эмпсона и Дадли околачивались ожидавшие приговоров о штрафах грешники разных калибров, многие из которых приходили, выпятив грудь колесом и требуя честного суда, и заканчивали тем, что умоляли решить вопрос деньгами. Причем, притеснения распределялись абсолютно демократично, вне зависимости от величины состояния или статуса провинившегося. Торговец Кристофер Хос и аристократ сэр Джордж Талбойс для комиссионеров имели одинаковую ценность, ценность денежного источника. Чем провинился умерший в процессе «от неприятных мыслей» Хос — история умалчивает, а вот сэр Джордж за 500 фунтов избежал объявление его безумным и, соответственно, конфискации всего состояния. К слову сказать, сэр Джордж действительно был несколько с заскоками, и к 1517 году стал настолько безумен, что был отдан под опеку герцога Норфолка, будучи не в состоянии жить без присмотра.

Что касается самого короля, то в дипломатической корреспонденции де Пуэблы, адресованной королю Фердинанду, в 1508 году промелькнуло интересное наблюдение: королевский совет стал не тем, чем он был каких-то 10 лет назад — король больше не подпускает никого ни к своей власти, ни к своим секретам. Это не было чем-то неожиданным. Тот же де Пуэбла ранее писал о явном желании Генри VII стряхнуть совет со своей шеи, так что процесс просто получил закономерное завершение. Что бросалось в глаза, так это безжалостное отношение короля к тем, с кем он был ранее чуть ли не в доверительных отношениях: Ричард Фокс был оштрафован на 2000 фунтов за нарушения в численности своего вооруженного эскорта, архиепископ Уорхэм — на 1600 фунтов за то, что из его епископальной тюрьмы сбежали заключенные, леди Маргарет Бьюфорт, мать короля — на 700 марок за какое-то аббатство и полученные бенефиции. Главный камергер, Жиль Дюбени, умер в 1508 году, и из его завещания становится понятным, что последние два года король его всерьез шпынял за допущенные промахи, не стирая, впрочем, позолоту с фасада имиджа одного из своих старейших сторонников. Дюбени завещал, естественно, оплатить с его активов все долги, но особо подчеркнул, что хотя король и потребовал от него залога в 2000 фунтов и конфисковал французскую пенсию Дюбени, он, главный камергер королевства, был верным слугой его величества более двадцати шести лет.

Что ж, именно Дюбени был отправлен представлять короля в Вестминстерское аббатство незадолго до своей смерти, на годовщину смерти королевы Элизабет Йоркской. Сам же король, с самого нового года, был уже практически не в состоянии двигаться, кроме как в редкие дни и с трудом — его туберкулез вступил в последнюю стадию. Леди Маргарет снова переехала в Ричмонд, и снова окружила короля своими людьми, что говорило о серьезности ситуации. Её сын мог умереть в любой момент, но династия должна была выжить.

Король повышает ставки

Впрочем, умереть король Англии в 1508 году просто не мог себе позволить. Пусть тело его было хлипким, и утомлялся он быстро, но ум оставался проницательным и любопытствующим. И назначение королем Фердинандом нового посла в Англию как раз давало пищу и для ума, и для любопытства его величества.

Эта миниатюра и ещё три работы Хиллиарда датируются примерно 1600 годом и были частью «Босуортской драгоценности», которая ознаменовала начало правления Тюдоров после победы Генри VII над Ричардом III в битве при Босуорте в 1485 году. Она была подарена Карлу I сыном Николаса Хиллиарда. Четыре миниатюры находились в эмалированной золотой шкатулке, на крышке которой было изображено сражение при Босуорте. Похоже, что драгоценность была одним из предметов, проданных из коллекции при Оливере Кромвеле, и, хотя четыре миниатюры вернулись в королевскую собственность в конце XVII века, шкатулка была утеряна. Четыре миниатюры сейчас находятся в викторианских рамах

Дело в том, что дон Гутьерре Гомес де Фуэнсалида был отнюдь не дипломатом, хотя, как аристократ и дворянин на службе короля, дипломатические поручения исполнял. Славный рыцарь-командор Аро не скрывал, что с его точки зрения, все собаки-иностранцы понимают только язык силы и не заслуживают никакого цивильного к ним отношения — вне зависимости от ранга «собаки-иностранца», будь то и сам король. Так что можно было строить различные догадки по поводу того, какая муха укусила Фердинанда, когда он назначил подобного простака к одному из самых хитромудрых европейских дворов.

Де Фуэнсалиду Генри VII уже имел «счастье» видеть в самом начале 1500-х, когда два дипломата, де Пуэбло и де Айяла, грызлись насмерть за пост в Лондоне. Уже тогда король понял, что его глупая невестка не в состоянии оценить верность де Пуэблы по двум причинам: во-первых, даже в той тихой мышке, какой Катарина была после смерти Артура, жила душа истинной испанской аристократки, со всей спесью, свойственной этой породе, и с полным недопущением мысли, что в чем-то может быть неправа и она.

Проще говоря, чем недоступнее для неё было новое замужество с принцем Гарри, тем ожесточеннее она оскорбляла того, кто это дело настойчиво продвигал — посла. Во-вторых, будучи истинной дочкой своей матери, Катарина просто не воспринимала де Пуэблу союзником в частности да и человеком вообще, потому что он был евреем. То, что де Пуэбла был христианином, ничего не меняло. Дочери королевы Изабеллы действительно верили в то, что Господь хочет полного истребления евреев, и может наказать их, если они будут услугами евреев пользоваться.

Сам Генри VII знал, что де Пуэбла был верен Катарине и королю Фердинанду абсолютно. Но они, король и посол, слишком долго друг друга знали, чтобы король Генри мог ввести де Пуэблу в заблуждение. Поэтому назначение чванливого де Фуэнсалиды короля, маневрирующего между Габсбургами и Фердинандом, вполне устраивало. Он даже принял посла лично, держа за руки свою дочь Мэри (в перспективе, жену сына Хуаны) и Катарину, и разливался соловьем о том, каким прелестным созданием его сын считает эту леди. Разливаться было вполне уместно, потому что вместе с де Фуэнсалидой прибыл представитель банка Гримальди с поручениями на выплату пресловутой доли приданого Катарины.

Принц Гарри, несомненно, считал Катарину прелестным созданием, когда он её видел. Но поскольку видел он испанскую принцессу редко, а интересы его полностью были сосредоточены на грядущих весенних турнирах и исполнении обязанностей отца на публичных мероприятиях, нельзя сказать, чтобы ситуация со статусом Катарины при английском дворе как-то изменилась. Банковские поручения, с которыми прибыл де Фуэнсалида, покрывали две трети недоплаченного приданого принцессы. Остаток, как считал Фердинанд, должен был быть покрыт за счет драгоценностей и драгоценных столовых приборов Катарины.

«Вовсе нет», — с приятной улыбкой возразил Фокс новому послу. По брачному договору между Катариной и Артуром, права на эти ценности перешли к Артуру в день свадьбы, а после его смерти перешли к королю. Так что если его католическое величество желает увидеть какое-то продвижение в деле с браком принцессы Катарины и принца Гарри, он должен раскошелиться, и доплатить оставшуюся четверть приданого в звонкой монете.

Де Фуэнсалида бесился, требовал встречи с королем, но Генри VII надёжно укрылся в своих внутренних палатах, занимаясь финансами и интригами, слушая менестрелей и поглощая изысканные блюда своего французского повара. В конце концов, это была всего лишь мелкая месть Фердинанду за то, что тот годами тянул с выплатой приданого дочери и не слишком-то поощрял любовь его величества к прекрасной и далекой Хуане. Фердинанд всё это понимал, разумеется, и поэтому велел послу сблизиться с принцем. В конце концов, Генри VII мог умереть в любой момент, и тогда его наследник сам мог решать, на ком ему жениться.

Проблема для посла была в том, что Генри VII тоже прекрасно понимал, в каком направлении будет действовать Фердинанд, и понимал, что его сын находится в романтическом возрасте, в котором молодые люди совершают всякие глупости. Так что принца аккуратно держали подальше от двора, давая ему возможность упражняться на ристалище сколько угодно, а в Ричмонде в покои принца можно было попасть только через покои короля. Был ли сам принц Гарри недоволен таким плотным присмотром? Испанские послы отмечали, что рядом с отцом он вел себя тише воды и ниже травы, и вступал в разговор только тогда, когда отец его к этому приглашал, но они клялись, что какое-то напряжение между этими двумя было, хотя и не могли определить, в чем оно заключается.

Возможно, дело было просто в разнице темпераментов. Гарри явно пошёл в Плантагенетов. Во всяком случае, среди политиков, своих и иностранных, не было никого кто сомневался бы, что со сменой короля изменится внешняя политика королевства. Гарри, в отличие от своего отца, на собственной судьбе испытавшего, что такое война, хотел воевать.

Что касается войны, то ничего особо нового и многообещающего на фронтах не происходило. Император Максимилиан в очередной раз получил со своей армией, нанятой на деньги Генри VII, по мордасам от венецианцев, с которыми тот же Генри VII если и не дружил, то имел дело. Так что, с одной стороны, Максимилиан снова нуждался в английских деньгах. С другой же стороны, он не торопился посылать в Англию свадебное посольство, которое официально сделало бы дочь Генри VII женой драгоценного внука-наследника Габсбургов, Карла.

Помимо этих имперских планов, было и кое-что ещё, что Генри VII хотел бы выжать из Габсбургов. Когда в июне он неофициально беседовал с послом Маргарет Савойской, он колко напомнил о том, что в Нидерландах до сих пор укрываются Ричард де ла Поль и Джордж Невилл, и что Маргарет не делает решительно ничего против этих врагов его английского величества, а надо бы. Было сказано и ещё кое-что, заставившее посла Габсбургов почувствовать себя неуютно и понять, что король практически решил заключить альянс с Францией, если его желания относительно свадьбы дочери и преследования его врагов не будет исполнены с достаточной быстротой.

Напугав посла Маргарет Савойской до икоты, король удалился по Темзе в Лондон, где начал проводить время с максимальной для себя приятностью, заказывая книги и охотясь. В Ханворте, он был недосягаем ни для придворных, ни для политиков. А отдохнув, снова направился в прогресс, хотя из Лондона летом 1508 года народ разбегался не только ради зеленой травки и красот сельской Англии — в столице снова вспыхнула потовая лихорадка. Впрочем, болезнь была чрезвычайно заразна, так что случаи были и при дворе короля — заболели и Ричард Фокс, и Хью Дэнни. С течением болезни было всё ясно: заболевший или умирал в течение нескольких часов после проявления симптомов заражения, или достаточно быстро выздоравливал. Все заболевшие придворные его величества остались живы. Тем не менее, король объявил своего рода карантин: королевский двор изолировался. Придворным было запрещено ездить в города, прибывшим из города — являться ко двору. Исключение было сделано для медиков, по очевидным причинам. Можете себе представить, как на людей, живших в 1508 году, подействовала изоляция и угроза неумолимой смерти. Кто-то хандрил и молился, кто-то пил и храбрился, а кто-то внезапно почувствовал скоротечность жизни как причину скинуть с себя иго обязанностей и совести.

Например, телохранитель принца, сэр Джон Рэйнфорд, ограбил итальянских торговцев, везущих в Лондон изысканную мебель. Правда, мебель потом пришлось вернуть, потому что выяснилось, что заказал её сам Генри VII для свадьбы принцессы Мэри. Как ни странно, сэр Джон никак не пострадал. Кажется, в дело вмешался могущественный родственник, сэр Генри де Морней, и сумел убедить короля и принца в том, что сэр Джон был не в себе.

Собственно, тот и был. В 1503 году он женился на дочери и наследнице богатого джентри Эдварда Найветта, но Найветт совершенно неожиданно умер в том же 1503 году, оставив большую часть своих земель под управлением молодой жены, дочери вышеупомянутого де Морнея. И 1508 год оказался для Рэйнфорда вдвойне паршивым, потому что его жена умерла, а тёща собралась замуж. Сэр Джон оставался в плане наследства яко благ, яко наг, а тут ещё эпидемия.

Правда, будущее показало, что, возможно, напрасно хлопотал чувствовавший себя странно виноватым де Морней, и напрасно принц новоявленного грабителя с большой дороги не наказал. Рэйнфорд в дальнейшем хоть и сидел в парламенте, и дожил до почтенных 70+ лет, но несколько раз обвинялся перед судом в убийствах (в 1511 и 1523 гг.), и каждый раз выходил с заседания свободным человеком. Томас Пенн высказывает мнение, что Рэйнфорд не был наказан потому, что в 1508 году не он один слетел с катушек, что явление было массовым. Действительно, есть свидетельства, что лондонские тюрьмы были переполнены. Правда, угодившие в эти тюрьмы не были сэрами, но грехом пограбить ближних в панической атмосфере эпидемии тоже явно не считали.

Эпидемия закончилась в конце августа, так же внезапно, как и началась. Жизнь могла продолжаться.

Король сходит со сцены

Среди придворных его величества (если точнее, то среди многочисленных капелланов) был один, который уже тогда умел удивить окружающих, даже повидавшего всякое Генри VII. Это был молодой Волси. Относительно молодой, конечно, уже перешагнувший рубеж 30-летия, но если учесть, что всему в жизни Волси был обязан себе, то этот быстрый прогресс от ремесленных кругов Ипсвича до ближайшего окружения короля внушает уважение. Попав ко двору, он сделал себя заметным довольно прямолинейным методом: смотался в Нидерланды, с дипломатической миссией к императору Максимилиану, за три с половиной дня. Король даже усомнился в том, что Волси покидал Англию, но факты подтвердили то, что казалось невероятным. Не знаю, насколько помогло делу то, что покровительство Волси оказывал сам сэр Ловелл, которому его порекомендовал бывший комендант Кале, удаляясь на покой. Ведь там, где был Ловелл был и всесильный Фокс. Во всяком случае, Волси точно имел лучших лошадей и не имел на своем пути вредных чиновников. Естественно, покровительство вельмож не было бескорыстным: Волси стал, в свою очередь, представителем их интересов при обратившем на него внимание короле.

Вообще, будущий кардинал уже тогда умел быть потрясающе убедительным дипломатом, когда хотел, и умел произвести впечатление. Во всяком случае, осенью 1508 года ему удалось довести затянувшуюся историю с обручением принцессы Мэри и наследника Габсбургов до логического финала. В Лондон прибыла испанская делегация во главе с англофилом и умницей Яном III ван Глимом, лордом Бергеном, и 17 декабря он надел на пальчик принцессы обручальное кольцо от имени того, кто в будущем заставит содрогнуться Францию и Италию, и чьей женой она никогда так и не станет. Подозреваю, что к большому своему удовольствию.

Подготовка к торжеству отнимала у Генри VII изрядную долю его сил и времени (он сам контролировал всё, вплоть до декора палат гостей), но интриговать он все-таки успевал. Теперь, когда его дочь должна была со временем надеть корону государства, простиравшегося от Испании до Польши и Венгрии, и от Неаполя до Нидерландов, слишком хитромудрый король Фердинанд стал казаться английскому королю скорее обузой, чем блестящим соратником, каким он был всего каких-то лет 8 назад. Так что пока в Лондоне были заняты празднованием обручения Мэри и развлекали послов, во Францию без всякого шума направился сэр Эдвард Вингфилд с предложением к королю Луи — почему бы им не поженить детей и не натянуть нос Фердинанду Арагонскому? Принц Гарри, по мнению его отца, прекрасно подходил для племянницы Луи, Маргарет Ангулемской.

В принципе, целью Генри VII было не столько обеспечить своего наследника супругой, в чьем прошлом не было бы ничего причудливого, вроде сохраненной в предыдущем браке девственности, сколько разрушить Камбрейскую лигу, враждебную Венеции, с которой английского короля связывали деловые интересы. Если бы Луи XII повернулся спиной к Максимилиану, с котором он уже много лет склочничал из-за Гелдерна, и пошёл против Фердинанда, то Венеция и сундуки Генри VII очень бы от этого выиграли.

Тем не менее, прибывший в Камбрей Вингфилд нашел там не только Максимилиана, Луи и папу Юлиуса II, но и страшно довольного собой Фердинанда, потиравшего загребущие ручки. Собственно, Вингфилд обнаружил, что совещание по Гелдерну было предлогом, а на самом деле совещающиеся стороны с энтузиазмом планировали погребальный обряд для величия Венеции. Введенный в курс дела, Генри VII повел в этой ситуации своеобразную игру. Во-первых, он категорически отказался в лигу вступать. Во-вторых, он немедленно проинформировал Венецию о том, что на самом деле происходит в Камбрее. В-третьих, он… ссудил Максимилиану 10 000 фунтов стерлингов.

Английский король надеялся сподвигнуть дорогого родича на отдельный пакт между Максимилианом и Венецией, но даже новые родственные отношения и большие планы не помешали ему взять у императора под обеспечение долга драгоценный камень в форме королевской лилии. При этом не стоит думать, что Генри VII совсем уж повернулся к Фердинанду спиной. Вовсе нет, его посол в Вальядолиде, например, преподнес королю Фердинанду поэму по поводу обручения английской принцессы с его внуком, и со вкусом отписал потом своему патрону, что «ваша милость может быть в полной уверенности, что для короля (Фердинанда) этот благородный брак стал источником недовольства, а не комфорта».

Отправив брачное посольство домой в январе 1509 года, Генри VII уединился в Хэнворте, и позволил себе заболеть. На этот раз, он должен был признать, началась финальная для него битва со смертью, которую он был обречен проиграть. Ничего неожиданного, к смерти он готовился последние 10 лет, так же ответственно и скрупулезно как вел свои бухгалтерские книги. Вообще, философское настроение той эпохи можно было заключить в меланхолическую фразу: «учись умирать, и ты научишься жить». Умирать народ учили философские трактаты вроде “Craft of Dying” и “Ars Moriendi”, не менее популярные тогда, чем трактаты типа «Живи и Богатей», популярны сейчас. Людям расписывали, как надо правильно признать свои прегрешения, как каяться, исправлять накосяченное, систематизировать искушения и отвергать их в правильной форме, и подводили умирающего к мысли, что умереть не так уж плохо, в конечном итоге.

Можно предположить, что и для физически измученного Генри VII смерть была скорее утешительницей, а не врагом, с которым надо сражаться, хотя вряд ли он, сражаться привыкший, смог бы уступить ей победу без боя. Тем не менее, одна из главных задач умирающего короля — это не столько процесс мысленного подведения итогов своей жизни, сколько ответственность за государство, и за то, чтобы власть перешла к наследнику престола без треволнений и брожений. Именно поэтому король нарушил свое уединение, чтобы провести с Фоксом воскресенье, хотя обычно он по воскресеньям никогда не путешествовал.

В принципе, к принцу Гарри переходило не только хорошо функционирующее, богатое королевство, но и все те угрозы и недоделанные дела, которые его отец не хотел или просто не мог именно в то время решить сам. Были живы наследники «Белой Розы» — граф Саффолк в Тауэре и его брат Ричард в Европе. Всё наглее и самоувереннее становился Бэкингем, который вполне смог бы стать королем, если бы устроил переворот, и почему бы ему этот переворот не устроить после смерти Генри VII, которого сковырнуть ему было бы не по силам, и он это знал. Зато после смерти короля… Опять же, были Испания и Франция, всегда готовые поддержать любого, способного устроить хороший хаос в Англии. И был принц Гарри, лояльный и послушный сын, которого отец понимал слишком хорошо для того, чтобы усомниться: править этот парень будет по-своему, и совершенно невозможно пока представить, как именно. Задачей короля, тем не менее, было спланировать курс грядущих событий так, чтобы за его смертью не произошла гибель королевства и династии.

О том, что король умирает, во дворце знали все. Конечно, вопрос королевского здоровья был официальным секретом. Испанский посол писал Фердинанду, что не стал бы удивляться тому, что его не допускают до Генри VII, потому что король вообще отнесся к этому не слишком умному и очень заносчивому послу весьма холодно, не принимая его уже три месяца. Но король не смог принять посольства Максимилиана и Маргарет Савойской, прибывшие в начале марта! Их принял и их развлекал принц Гарри.

К всеобщему и собственному удивлению, человеком, с которым король пожелал встретиться, стала Катарина Арагонская, которую он призвал к себе вместе с принцессой Мэри. Надо сказать, что отношение между королем и его невесткой были на данный момент отвратительными. Почувствовав после обручения Мэри, что ей решительно нечего больше терять, что её единственная подруга вот-вот покинет Англию, Катарина пошла вразнос и потребовала от его величества, чтобы ей показали брачный договор, в котором шла речь о её приданом. Тогда Генри VII ответил на это требование в таких выражениях, какие, как писала Катарина своему отцу, «мне не пристало повторять, а вам знать». И вот теперь король захотел её увидеть. Тем не менее, по пути из Виндзора в Ричмонд путь принцессам преградил исповедник Катарины, фриар Диего, который просто сказал «вы не должны сегодня его видеть», и после двух часов бесплодных дебатов, Мэри и Катарина были вынуждены вернуться в Виндзор.

Похоже, никто по сей день не понимает, почему девушки просто не объехали его и не продолжили свой путь, но в любом случае, король их не дождался. И, предсказуемо, был в бешенстве, но, к ужасу испанского посла, отнюдь не начал метать громы и молнии, и это было грозным признаком для всех, знавших его привычки. Он просто-напросто при встрече растоптал всю усвоенную Катариной самоуверенность методичным перечислением всех её долгов, сделанных за его спиной, и всех злоупотреблений в её хозяйстве, включая соблазнение фриаром Диего её придворной дамы, Франчески де Касерес. Король подчеркнул, что дела окружения Катарины его, разумеется, не касаются, но он слишком любит её для того, чтобы позволить этим делам идти так, как они шли до сих пор. И прикрутил финансирование, которое принцесса и так считала нищенским. Щелчок по самолюбию 23-летней принцессы был настолько чувствительным, что она решила, наконец, покинуть Англию.

Тем не менее, внезапно оказалось, что с этими планами Катарины отнюдь не согласен принц Гарри, который вполне дозрел до того, чтобы в кого-то отчаянно влюбиться, и в кого бы ему было влюбляться, если не в свою так называемую невесту, которая, к тому же, так страдала, бедняжка. Это ещё не было открытым бунтом против воли отца, но для всегда тихого и уважительного к отцу парня — почти бунтом. Впрочем, сам-то Генри VII был, возможно, даже рад проявившемуся характеру наследника — сам он уже перешел, к началу апреля, ту черту, когда человека ещё интересуют дела земные. Изможденный физическими страданиями, которые испытывает умирающий от туберкулеза, лишенный современного нам лечения и методов облегчения симптомов, король разве что был в состоянии сжимать в руках Библию.

Как всегда в моменты, когда власть ещё не перешла от её носителя к наследнику, но сам носитель был уже слишком слаб, чтобы ею пользоваться, в кулуарах началось оживление. Во-первых, со сцены как-то незаметно исчез ответственный за персональные расходы короля Хью Дэнис. Нет, ничего скандального с этим исчезновением не было связано, Дэнис и его новое «приобретение», Эдвард Белкнап, чрезвычайно эффективно пополняли финансы короля. Тем не менее, в январе 1509 года Генри VII перестал подписывать учётные книги Белкнапа, а с 14 января имя Дэниса исчезает из финансовых отчетов по делам в личных покоях короля. На место Дэниса поднялся Ричард Вестон. С одной стороны, Вестон был коллегой Дэниса и был вхож в круг Дадли, то есть с профессиональной точки зрения он мог делать то же, что и Дэнис. С другой стороны, служба службой, но дружбу Вестон всегда водил с аристократами. Да он и сам был аристократом — его брат, Уильям Вестон, был последним приором английского ордена иоаннитов. В общем, партия Ловелла и Фокса при дворе усилилась.

В Ричмонд переехала и леди Маргарет Бьюфорт, привезя с собой весь свой штат и даже свою кровать. Было ясно, что матушка короля перебралась в королевский дворец надолго. Одновременно во дворце обосновался и Джон Фишер, епископ Рочестера, карьеру которому сделала леди Маргарет, по причине чего Фишер сейчас был удостоен чести готовить короля к смерти. Надо сказать, что Фишер отчасти был помешан на вопросе смерти. В те годы переход в мир иной считался, конечно, очень важным моментом, но у Фишера была, например, милая привычка водружать на амвон во время проповеди череп, который он, похоже, таскал с собой повсюду, потому что клал его перед собой и во время парадных обедов. Ко всему прочему, Фишер страшно не одобрял фискальную политику умирающего короля, то есть его душеспасительные беседы с Генри VII больше напоминали резкое порицание беззащитного от слабости человека, чем умиротворяющую подготовку венценосной персоны к смерти. Невольно приходит в голову, не это ли повлияло в будущем на его судьбу. Генри VIII всегда отличался хорошей памятью, а с годами стал и чрезвычайно злопамятным. И не было секретом, что будучи человеком религиозным, он задолго до появления в его жизни Болейнов, горой стоящих за реформацию, не был другом церкви как организации.

Опять же, на совести Фишера осталась информация, что король пообещал провести широкую реформацию своих законов и своих министров, если выживет. Свидетелей их разговорам не было, разумеется, но вряд ли король, уже десятилетие знающий, что он медленно, но верно умирает, вдруг так резко поглупел, что стал торговаться с Господом за выживание. Вообще, несколько позже, когда всплыли детали завещания короля от 31 марта 1509 года, подлинность завещания вызвала сомнение у многих — там было слишком много неточностей и отсутствовали важные для короля моменты. Учитывая, насколько Генри VII бы внимателен к деталям и добросовестен ко всему, что он делал, подобные сомнения вполне имеют право на существование.

Умирать всерьез он начал 20 апреля. Агония, которую можно назвать борьбой со смертью, длилась долгих 27 часов. Наконец в воскресенье, 21 апреля 1509 года, около 23 часов, страдания прекратились, и душа человека, прожившего не самую обычную жизнь, отправилась дальше в свое вечное путешествие, освобожденная от этого немощного тела. Его величество король Англии и Франции, лорд Ирландии, Генри VII, закончил свой земной путь.

Король умер, слуга закрывает ему глаза. Присутствуют: три врача (включая главного, Джиованни Баттисту Боэрио); два духовника (Фишер и Волси); сэр Мэтью Бейкер, когда-то помогший молодому Ричмонду бежать из Бретани во Францию; церемониймейстеры Джон Шарп и Уильям Тайлер; Хью Дэнис и, в качестве главы тайной палаты, Ричард Вестон; лорд главной печати и епископ Винчестерский Ричард Фокс; и, конечно, геральд ордена Подвязки Томас Ризли, который и сделал этот рисунок пером

Король умер, а дальше?

Жизнь короля никогда не начинается с его коронации или даже рождения, и никогда не заканчивается его смертью. В случае Генри VII, это тоже было так, хотя его путь к трону и выглядит цепью случайных событий.

Леди Маргарет Бьюфорт, матушка короля, знала ценность своей родословной и весомость своего приданого в возрасте, когда девочкам ещё положено играть в куклы и капризничать по поводу обязательной каши по утрам. И, судя по её поступкам, она с самого нежного возраста умела слушать и оценивать услышанное.

А услышать о том, что творится в королевстве, интересующийся мог сколько угодно. Особенно в горячечной атмосфере правления слишком возвышенного и отстраненного короля, награжденного (или наказанного) судьбой многочисленными родными и близкими, обладающими железной волей и пробивной силой тарана. Мы очень мало знаем о том, насколько на самом деле была «забыта» родная матушка короля Генри VI, насколько придворная знать действительно была не в курсе появления у короля сводных братьев, и насколько Эдмунд и Джаспер не принимались в расчет в планировании придворных интриг. Как минимум, они были Валуа по матери, и гербы, которые братья носили не скрывая, напрямую указывали на их отца — Эдмунда Бьюфорта. Нет никаких причин предполагать, что мельница слухов и сплетен молола в пятнадцатом веке слабее чем нынче.

Малышка Маргарет также не могла не быть в курсе, что звезда де ла Полей начала очень сильно клониться к закату ещё до того, как её детский брак с наследником титула вступил в силу. Опять же, она слишком хорошо знала свою свекровь, блистательную Алис Чосер, чьей энергии, напористости и силы волы хватило бы на десяток герцогов, чтобы сомневаться в том, что сама она всегда будет рядом с этой дамой на втором плане. Насколько случайной была смерть Катерины Валуа и феерическое появление её взрослых сыновей при дворе, мы тоже не знаем, но для юной Маргарет этот поворот действительно стал шансом, за который она не поколебалась ухватиться.

Королю были нужны его сводные братья, и королю было нужно приданое Маргарет, при помощи которого он смог бы продвинуть брата Эдмунда в первые лица королевства. Тем не менее, если бы девица упёрлась, насильно её выдать замуж не посмели бы по многим причинам. Но Маргарет и не собиралась упираться. Сославшись на то, что явившийся ей в ответ на молитвы святой указал на Эдмунда, она сделала именно так, как хотел король. Похоже, она, будучи втайне особой довольно романтичной, о чем свидетельствует её поведение в период, когда всё уже было сделано и достигнуто, действительно влюбилась в своего принца, но не тем она была человеком, чтобы забыть о главном: путь к её величию лежит через величие её будущего сына, а величия ей, разумеется, хотелось. Сложенные вместе, родословные её и Эдмунда вполне сделали бы их сына пригодным для коронации, если бы шарахавшийся от вида женского декольте король так и не обзавелся наследником.

В конечном итоге, эта железная леди своего добилась, и после коронации сына стала подписывать письма и документы как Margaret R — то ли Ричмонд, то ли Регина. Во всяком случае, именно она дважды после смерти невестки перехватывала бразды правления, временно выпадавшие из ослабевших от горя и болезни рук сына. И вот теперь ей пришлось это сделать в третий раз. Потому что сына не стало, но династия осталась существовать в лице внука. Леди Маргарет прекрасно знала, как опасен момент перехода власти — она была свидетелем того, как власть переходила от Генри VI к Эдварду IV дважды, прекрасно помнила, что случилось после смерти Эдварда, и посильно способствовала лично, чтобы на смену Ричарду III пришёл её сын. Так что все подводные камни деликатного момента, когда недовольные поднимают головы, а соперники достают мечи, она знала.

Надо отдать должное матери леди Маргарет, леди Маргарет из Блетсо — она передала своей дочери от второго брака с герцогом Сомерсетом и отличные гены, и обширнейшие связи в аристократической среде — в конце концов, в трех браках она родила девять детей, сумев сохранить и преумножить свое состояние в самый турбулентный период английской истории. Но главное, чему леди Маргарет научилась у своей матери, хотя опекунство над девочкой и было передано де ла Полям — это искусству управлять событиями, не вылезая при этом на передний план. И можно только догадываться, в какой степени усвоенные манеры леди Маргарет стали таковыми также в пику её несостоявшейся свекрови, которая, как раз, быть на первом плане очень любила. Так или иначе, все придворные, вращающиеся в орбите власти, были в курсе значимости матушки короля, и знали о силе её влиянии на внука.

Генри VII сделал леди Маргарет членом Ордена Подвязки — организации, в которой состояли все главные фигуры королевства и представители главных аристократических семей. И сделал её одним из исполнителей своего завещания. Главным исполнителем, если точнее. А если ещё точнее, то всем исполнителям завещания и членам королевского совета было понятно, что решать вопросы, связанные с коронацией и женитьбой внука будет именно эта сухонькая дама 66 лет, одетая как монахиня. Хотя публично шагать через людей такой значимости как Фокс и Томас Ловелл было бы совершенно не в стиле леди Маргарет, любившей реальную власть, а не публичность. Ну, благо все трое были в одной фракции, так сказать, так что разногласий и не предвиделось.

Поскольку Генри VII умер за пару дней до дня св. Георгия, на который обычно и собирались члены Ордена, о смерти короля пока официально не объявили. Не то чтобы говорить на тему было запрещено, но в целом всё было очень приватно. Причин для такого официального молчания имелось целых две. Одна, обычная, состояла в том, что о смерти правителя народ извещали, решив уже относительно дня похоронных церемоний и относительно дня коронации преемника. Другая — в отслеживании подозрительных шевелений в рядах недовольных и тайных врагов режима.

В результате этой предосторожности стало совершенно очевидно, что в уютном курятнике придворных кругов появились два хоря, мнивших себя лисами — всё те же Бэкингем и Нортумберленд. Оба имели своих людей в этих кругах, и оба почему-то не учли, что на страже режима стоит человек, который играл в игры дезинформативной информации ещё до рождения этих «умников». Оба давно уже получали ограниченную или неправильную информацию, скормленную их информаторам службой безопасности королевства, и оба были достаточно глупы, послав какие-то отговорки и не явившись на сбор Ордена именно тогда, когда это было в их интересах. Никогда, никогда не стоит недооценивать пожилых леди! Особенно если они являются создателями службы государственной безопасности.

На собрании также отсутствовали Дадли и Эмпсон, но на это имелись свои причины, даже помимо той, что оба членами Ордена не были. Потому что в качестве гостей они присутствовать вполне могли. Просто случилось так, что 16 апреля была объявлена общая амнистия, наполнившая Лондон всякого рода отребьем, готовым использовать любой повод для провокации беспорядков, которые позволили бы заняться грабежом. Так что оба королевских советника были заняты, готовясь подавить любое пламя, которое могло бы разгореться из искры слухов о смерти короля. В принципе, они не имели никаких причин для беспокойства — Фокс, Ловелл и леди Маргарет были с ними в прекрасных отношениях, и леди Маргарет буквально накануне послала Дадли свежей рыбки в благодарность за какую-то выигранную при его помощи судебную тяжбу.

Проблема Дадли и Эмпсона была в том, что людей их ранга аристократия с удовольствием использовала в качестве специалистов и подручных, ни в коем случае не считая не только равными себе, а личностями в принципе. Они были удобным инструментом, не более того. Оба так давно имели практически неограниченную власть в сфере своей деятельности, что прониклись чувством собственной необходимости для сильных мира сего, и потеряли здоровый инстинкт самосохранения. Конечно, помимо вышеперечисленного, необходимость следить за освобожденными уголовниками и предупреждать волны грабежей в столице не давала Дадли и Эмпсону сесть и подумать, что они будут делать, когда король умрет.

На посмертной маске Генри VII было чисто выбритое лицо, но при жизни он, возможно, носил бороду, как показано в новой реконструкции

А о том, что король уже умер, не знали (или прикидывались, что не знают) довольно многие, и до поры до времени их держали в неведении. Например, празднества по случаю дня св. Георгия шли совершенно нормально. Обед с массой приглашенных гостей проходил в присутствии принца Гарри, к которому обращались так, как протокол требовал обращаться именно к принцу. Трое дворецких (Шарп, Тайлер и Фиц-Уильям) присутствовали при смерти короля, но невозмутимо стояли во время банкета на обычных местах, распоряжаясь церемонией так, словно ничего и не случилось. Но кульминация этого жутковатого спектакля случилась в конце обеда, когда дверь приватного покоя короля отворилась, и оттуда вышел приятно улыбающийся Вестон. Наклонившись к де Веру, Суррею и Герберту, он сказал им, что его величество желает их видеть. Причем режиссер предусмотрел (или стоит сказать, что предусмотрела) всё, вплоть до весело болтающих группок придворных перед апартаментами короля.

Разумеется, первые лорды королевства о смерти короля уже знали. Но каждый из них играл свою роль до кульминационного момента, когда хорошо пообедавшая компания проследовала в часовню слушать службу по поводу торжественного дня — во главе с принцем, который, тем не менее, прошел, подчиняясь тому же протоколу, в приватную, богато убранную часовню, где имелся свой алтарь, но откуда он, по защищенному коридору, мог бы пройти в главный зал часовни, чтобы поучаствовать в определенных моментах церемонии. Разумеется, шествие принца в часовню тоже имело свою хореографию — он надевал плащ Ордена, и шел, милостиво раскланиваясь с охранниками и придворными на своем пути, каждый из которых стоял, разумеется, на своем месте. Хотя этот короткий путь считался и местом, где лично принцу можно было подать петицию. Разумеется, случайный проситель в таком месте оказаться все-таки не мог, но договорившийся с кем-то из покровительствующих придворных — запросто, вопрос цены.

В общем, только когда двери в приватную часовню закрылись за принцем, туда, со стороны покоев короля, вошли уходившие после обеда лорды, и объявили принцу новость. Кто знает, была ли она для него новостью, впрочем — вряд ли. Во-первых, Гарри был чрезвычайно эмоциональным молодым человеком, и любящая (и хорошо его знавшая) бабушка не допустила бы такого шока для внука. Во-вторых, король не умер скоропостижно, он угасал долгие годы, и все понимали, в какой стадии находилась его болезнь. Счет в любом случае шёл уже на дни. Поэтому Гарри преспокойно отсидел ещё в качестве принца весь парадный ужин, после чего всем присутствующим объявили о смерти короля.

Король умер, а что соратники?

После публичного оповещения присутствующих о смерти короля, для принца Гарри ничего, по сути, не изменилось. Власть осталась в руках леди Маргарет, архиепископа Уорхэма/Вохама, Ричарда Фокса, Джона Фишера, Томаса Говарда и лорда Герберта. Хотя сама по себе подготовка к коронации принца началась уже буквально на следующий день, когда Гарри перевели в королевскую резиденцию в Тауэре, где он был бы под надёжной защитой графа Оксфорда до момента, пока Генри VII будет похоронен. Одновременно, вышеупомянутые советники составили обращение к народу, в котором наступление новой эры анонсировалось в лучших традициях искусства рекламы.

Не секрет, что политика связывающих знать по рукам и ногам системой бондов, проводимая Генри VII, буквально напрашивалась на протесты после его смерти. Генри VIII, после коронации, столкнулся бы со шквалом жалоб, протестов и требований перемен, потому что каждая смена власти всегда подразумевает поиски тех, кто виноват в непопулярных решениях предыдущего режима. У советников во главе с леди Маргарет не было сомнений, что виноватыми окажутся именно они, если не сумеют подсунуть общественному мнению других обвиняемых. Кандидатов на роль козлов отпущения долго искать не пришлось: Дадли и Эмпсона люди боялись, их ненавидели, и считали повинными в бессчетном количестве трагедий, связанных со сбором задолженностей и игом штрафов. В общем, учитывая склонности и имидж принца, утвердившийся его появлениями на турнирах, новый режим был объявлен началом золотой эры рыцарских ценностей.

Обо всех этих деталях историкам стало известно из нескольких источников. Относительно хода событий — из записок Уильяма Ризли, и самое интересное в этих записках то, что после упоминания принца Гарри в связи с торжественным обедом Ордена, он не пишет о нём больше ничего. Парню было 17 лет, он был вопиюще неопытен, и, пылая энтузиазмом, он, несомненно, должен был соглашаться со всем, что ему предложат опытные и искушенные советники, во главе с любимой бабушкой (так эти опытные советники предполагали, во всяком случае). Относительно же судьбы Дадли и Эмпсона оставил свое мнение, как ни странно, Полидор Вергил, после посещения леди Маргарет в Ричмонде, с нетипичной для него прямолинейностью.

Зачистка неугодных советникам людей началась уже 24 апреля. Во дворце был арестован Генри Стаффорд, брат герцога Бэкингема. Помощник Дадли, Ричард Пейдж, был схвачен со всеми бумагами, которые у него нашли. Отряды, посланные из Ричмонда, окружили дома Эмпсона и Дадли, и вытащили из постелей их обитателей, которые тут же были арестованы и отправлены в Тауэр. Чуть позже, когда жители Лондона проснулись, им было объявлено о смерти короля и о том, кто сменит его на троне. После чего «принц, именуемый королем» проследовал через город в Тауэр в окружении своих придворных и под военной охраной. Со следующего дня он начнет подписывать бумаги как Henry R, и первой из них станет общая амнистия.

Общая амнистия нового короля всегда была довольно важным документом, хотя на наше восприятие и не содержит ничего, кроме пустой политической риторики о том, как король, не покладая рук, будет работать на благо своих подданных, соблюдая традиции и старые, добрые законы, честно и благородно. Вполне возможно, что и в начале XVI века люди особых иллюзий в отношении властей тоже не питали, но поскольку амнистия, со всеми обещаниями, была выпущена и подписана королем, она имела силу закона. Не просто так типография на Флит Стрит печатала текст объявления без остановки, пока к 26 апреля тысячи копий не стали циркулировать по Лондону, плюс экземпляры, которые вывешивали на дверях церквей для ознакомления прихожан с решениями правительства. И, в принципе, любой мог с этим обещанием в руках отправиться искать правды, и отказать такому просителю напрямик было бы весьма неумно.

Во всяком случае в Лондоне исход заключенных из тюрем собрал немало зевак и сочувствующих, что объяснялось отчасти освобождением и целых трёх бывших мэров Лондона — сэра Томаса Кесвоза (Thomas Kneseworth), который до того, как стать в 1505 году мэром, был в 1495-96 шерифом Лондона; сэра Лоуренса Элмера (Lawrence Aylmer), бывшего мэром буквально «только что», в 1508 году; и сэра Уильяма Кэйпла (William Capel), который был и шерифом Лондона в 1496 году, и мэром в 1503 году.

Похоже, что единственной провинностью этих почтенных членов лондонских гильдий (Кэйпл и Элмер были мануфактурщиками, а Кесвоз — рыбником) было наличие неплохого состояния, часть которого бравые подручные Дадли и Эмпсона хотели себе. Ну, к несчастью коррумпированных чиновников, амнистия освободила их влиятельных жертв, месть которых не заставила себя ждать. Я употребила оборот «коррумпированные чиновники» для обозначения стяжателей, не видящих берегов, как говорится, потому что, в общем и целом, вся чиновничья братия в какой-то степени коррумпирована, но большей их части всё же присуще понимание того, насколько глубоко можно запускать лапу в карман ближнего.

Стяжатели, нагло нарушавшие закон и заявлявшие, что они сами и есть закон, из общего помилования были исключены. В тюрьме остался негодяй Джон Кэмби, его специалист по финансовым вопросам Генри Тофт, и целый ряд продажных заседателей, проводивших в жюри приговоры, угодные Кэмби. Власти, которые вышибли двери в доме Кэмби, чтобы найти там доказательства коррупции, были потрясены количеством драгоценных тканей, которые тот собирал своим рэкетом с запуганных купцов. Если бы у Кэмби хватило ума и осторожности дань реализовать, он мгновенно стал бы очень богатым человеком, но Кэмби был глуп и нагл, а потому уверен в своем будущем. Вот Гримальди, которого усердно разыскивали, чтобы воздать ему по заслугам, глупцом не был. Как только Генри VII слёг, Гримальди собрал наличность, спрятал её в недосягаемости для лондонцев, а сам запросил убежища в Вестминстерском аббатстве, откуда мог наблюдать чехарду смены власти в разумном комфорте.

Что касается самих Эмпсона и Дадли, то их арестовали где-то между 24 и 27 апреля, об этом известно из письма испанского посла, который был поражён, с каким хладнокровием те, кто был счастлив пользоваться финансовыми ресурсами, которые те собирали, внезапно встали в позы праведников, решительно осуждающих методы сбора этих ресурсов, словно никогда о них и не подозревали. Фуэнсалида мог быть сущим ослом в вопросах дипломатии (вернее, он считал дипломатичность с иностранцами ниже своего достоинства), но он воистину не стеснялся называть вещи своими именами в дипломатической переписке.

О преступлениях Гримальди и Эмпсона тут же были сложены ехиднейшие вирши, благодаря которым люди хорошо поняли и запомнили, в чем было дело. Про Эмпсона написал Уильям Корниш, а вот стишки о Гримальди отличались таким бесстыдством и вульгарностью даже по меркам того времени, что их практически наверняка написал Джон Скелтон и никто другой. Одного из двух, а то и обоих поэтов профинансировал граф Кент, которого и Гримальди, и Эмпсон здорово обобрали.

Что касается остальных видных чиновников уходящего в прошлое режима, то сэр Эндрю Виндзор, на сестре которого, Анне, был женат Эдмунд Дадли, не пострадал совершенно. Хлопотал себе вместе с Джоном Каттом над похоронами Генри VII, и никто их не трогал. Советник сэр Джон Хасси, коллега Дадли, был арестован. Арестованным и смещенным с занимаемой должности оказался и Уильям Смит из личной прислуги Генри VII.

Что касается похорон короля, то они прошли с подобающим благолепием 9, 10 и 11 мая. Принц, подчиняясь церемониальному протоколу, на них не присутствовал. Заслуживают внимания только две детали. После того, как в 6 часов утра в Вестминстерском аббатстве было отслужено три мессы, через западные двери в помещение въехал всадник на боевом коне, одетый в латы покойного короля и с его оружием. Это был второй сын графа Суррея, сэр Эдвард. Он остановился у алтаря, спешился, снял латы, и передал их и оружие герцогу Бэкингему и графу Нортумберленду. И только после этого тело короля было опущено в усыпальницу, где уже была захоронена его обожаемая супруга.

Архиепископ бросил в могилу горсть земли, после чего все присутствующие члены администрации Генри VII сломали свои «посохи власти» и тоже бросили их туда. Геральды сняли свои церемониальные мантии, и звучно возвестили: “Le noble Roi Henry le VII est mort!” После того, как эхо утихло, они надели мантии снова и продолжили: “Vive le noble Roi Henry le VIII”. Это было первое на английской земле провозглашение всем нам знакомой фразы «Король умер. Да здравствует король!» (первое было во Франции в 1498 году, по поводу смерти Шарля VIII). И первое, когда были возвещены имена. Эта деталь не была пустой формальностью, она означала, что индивидуальных клятв (и той тени выбора, которую они давали) больше не будет. Власть перешла к наследнику целиком и полностью как таковая. В Англии наступила новая эра.

Король умер, и родилась «черная легенда»

Принц Гарри, теперь некоронованный пока король Генри VIII, за короткий срок между похоронами отца и своей коронацией прошел через молниеносную трансформацию характера. Настолько молниеносную, что она заставляет задуматься, насколько этот юноша на самом деле владел собой, покорно держась в тени отца, темперамент которого был совершенно отличен от его собственного. Молодой Гарри, первым делом, заявил, что после коронации он немедленно отправится воевать во Францию. Во-вторых, он был явно не намерен просто сидеть на сокровищах, как это делал его отец в последние годы своей жизни. Утратив вкус к роскоши и не видя в ней больше смысла, Генри VII распределил свои сокровища на хранение между Тауэром, Вестминстером, Кале и прочими «тайными местами», о каждом из которых знали редкие избранные, а обо всех — вообще никто, кроме самого короля. Начало же нового царствования буквально пролилось золотым дождем на всех, близких к Гарри.

Вообще-то Генри VIII было на момент коронации всего 18 лет, и он был вовсе не дюжим бородатым мужиком, изображенным на этой картине, а хорошеньким, стройным и бойким юношей, но миниатюрист, очевидно, «так видел»

Нортумберленд и Бэкингем ожидали блестящих должностей и возвращения конфискованных владений. Любящая бабушка, леди Маргарет, получила назад свой милый Вокинг, отжатый у неё без особых церемоний любимым сыном. Торговцы и священники надеялись на то, что свирепые указы предыдущего царствования о привилегиях и свободах будут забыты. Воспрянули все те, чьи имена были занесены в расчетные книги предыдущего короля — они надеялись на амнистию по невыплаченным долгам.

Гарри действительно наградил многих. И в первую очередь — советников своего отца, от графа Оксфорда до Ричарда Вестона, который стал комендантом Ханворта. Ожидаемо много получили приятели Гарри по ристалищу — Эдвард Говард, Томас Найвет, Чарльз Брэндон. Ожидаемо — потому что их изначально приблизили к персоне принца, чтобы в будущем они заняли ключевые посты в новой администрации. Сэра Генри Марни Гарри сделал капитаном гвардии/шефом службы безопасности, и вице-камергером королевства, а также отдал под его управление герцогство Ланкастер, и уверенно провел Марни в кавалеры Ордена Подвязки 18 мая. На церемонии Гарри впервые появился в украшении, известном как Collar of SS, или, как его предпочитают называть после Второй Мировой, Collar of Esses. Объяснений смысла соединенных в цепь букв S хватает, но в данном случае Гарри возложил на себя эту цепь в качестве ассоциации со своим идолом — ланкастерианским королем Генри V, во времена которого такая цепь, вместе с подвеской в форме белого лебедя, была символом дома Ланкастеров.

Пожалуй, самым быстрым был, все-таки, взлет Уильяма Комптона. Он занял должность «камергера стула» (того самого, туалетного), что звучит для нас довольно комично. Тем не менее, интимным гигиеническим уходом за коронованной личностью занимался, конечно, не камергер. Камергер стула был самым персонально близким к царственной особе придворным, и, в числе многого, занимался персональными финансами короля, что в случае именно этого короля означало суммы огромные.

Если подумать, то главное отличие будущего короля от предыдущего было именно в том, что у молодого Гарри были друзья. Дэнни, предшественник Комптона, при короле Генри VII был именно служащим, которому оказывалось определенное, строго дозированное доверие, и которому была дана определенная власть. Но никаких личных отношений с королем у Дэнни не было и быть не могло. Комптон же и Брэндон были до конца своих дней связаны с Генри VIII отношениями дружбы такого уровня, который даже предполагал возможность ссор и разногласий без трагических последствий.

В общем, Англия перестала оглядываться через плечо на тени прошлого, и сосредоточилась на радости по поводу солнечного настоящего. Лорд Монтжой просто захлебывался от восторга в письмах Эразму: «Небеса улыбаются, и земля радуется».

Надо сказать, что Монтжой фонтанировал оптимизмом не просто так. К Эразму Роттердамскому можно было относиться по-разному, потому что человеком он был неоднозначным, но никто не мог отрицать, что этот философ являлся самым блестящим мыслителем своего времени. И, поскольку Генри VIII очень гордился своей академической образованностью, ему страшно хотелось заполучить Эразма раз и навсегда в личную собственность. Во-первых, это было бы явной победой перед прочими венценосцами, а побеждать Генри VIII любил. Во-вторых, новый король действительно понимал важность просвещения и то, что национальный интеллектуальный капитал всегда взращивается на родной почве.

Все, кто хорошо знал Эразма, знали и то, что характер он имел склочный и порывистый, но был алчен к деньгам, как любой нищий философ. Поэтому архиепископ Кентерберийский обратился к нему с интересным предложением: 150 золотых ноблей в качестве дара лично от него, архиепископа, и профессура с достойным окладом пожизненно. Чтобы всё это получить, Эразму было бы достаточно остаться в Англии до конца своих дней (с правом проводить отпуск за границей). В 1509 году возраст философа едва перевалил за 40 лет, так что понятие «до конца жизни» было для него штукой довольно абстрактной — и он согласился, хотя и имел свои сомнения относительно характера бойкого юноши, с которым когда-то был слегка знаком.

Ну и, конечно, для Катарины Арагонской у судьбы тоже, наконец, нашлась ласковая улыбка. Надо сказать, что перед смертью Генри VII её положение при дворе стало насколько незавидным, что банк Гримальди перевел последнюю часть приданого успевшей овдоветь принцессы в Брюгге, а не в казну его величества. Его же величество до самой смерти твердил наследнику, что тот волен жениться на ком угодно, не отягощенном сложностью статуса вдовы его брата. Да, Генри VII предвидел, что этот статус аукнется в будущем — он был образованным и осторожным правителем. Что же касается Гарри, то его природный ум бежал в панике под натиском гормонов и воинственного настроения молодого короля.

Вообще, это было довольно комично. Посол Фуэнсалида был вызван в Гринвич пред ясные очи нового королевского совета, который на тот момент ничем не отличался от старого, и явился туда со старыми оправданиями (лживыми) факта невыплаты последней части приданого Катарины. Посреди этого знакомого всем до зубного скрежета монолога, в зал неожиданно вошел, через боковую дверь, секретарь молодого короля, Томас Рузелл, и сказал, что его величество Генри VIII не заинтересован обсуждать такую скучную мелочь как какое-то приданое, которое, он уверен, когда-нибудь будет выплачено. В чем он заинтересован, так это в обсуждении военного союза против Франции и немедленной свадьбе с его возлюбленной невестой, Катариной Арагонской. За боковой дверью находился сам король.

В кои-то веки, Фуэнсалида онемел, да и не он один. Первым нашелся Ричард Фокс, который важно прокомментировал остолбеневшему послу, что король — это вам не принц, король имеет право на собственное мнение и волю, и эту волю посол только что услышал. Чуть позже Фокс, уже в приватной беседе с продолжавшем находиться в ступоре послом, настоятельно посоветовал ему набрать максимальную скорость в осуществлении брака здесь и сейчас, и не ожидать, пока кто-нибудь решится поговорить с молодым королем о том, почему его батюшка так упирался в этом вопросе. Вообще, поскольку старый король имел привычку беседовать со своим сыном наедине, без посторонних ушей, никто не мог пожать плечами, когда Генри VIII дал понять, что женясь на Катарине он исполняет волю своего родителя, а вовсе не поддался атмосфере своего окружения, для которого отношения с женщинами были любимой темой для обсуждений.

Тем не менее, брак монарха всегда обсуждается инстанциями, волю монарха исполняющими, но согласно своим правилам. Сначала нетерпеливому Гарри пришлось ждать, пока испанский посол известит короля Фердинанда о тотальной смене английского курса. Фердинанд, надо сказать, тоже не видел на тот момент никаких препятствий выступить вместе с англичанами против французов и немедленно заплатить эту клятую порцию приданого, из-за которой они судились и рядились с Генри VII добрых шесть лет. И заплатил, к слову сказать. Написал Фердинанд и дочери, почти прямо велев ей обуздать свой характер и быть милой с Фуэнсалидой и Гримальди — от их действий зависит её будущее.

Переговоры с испанцами вел канцлер Фокс, который ухитрился выжать договор с Фердинандом, написанный нормальным человеческим языком и не оставлявший возможностей для двусмысленного увиливания, уже к середине мая. Известно, что он прямо и настоятельно посоветовал Фуэнсалиде засунуть свою спесь в шляпу, и просто затыкать наиболее несговорчивых бюрократов деньгами. Так что уже 11 июня архиепископ Кентерберийский благословил брак Генри VIII и Катарины Арагонской в приватной церемонии, проведенной в скромных апартаментах Катарины Арагонской в Гринвиче. Король получил вожделенную жену и статус взрослого мужчины, а Катарина — самого богатого среди европейских монархов в качестве мужа, и будущее, которое тогда казалось ей прекрасным и безоблачным.

Коронация супружеской пары прошла 24 июня[150]. А 29 июня леди Маргарет Бьюфорт, без которой правления дома Тюдоров никогда бы не случилось, позволила себе умереть. Говорят, что она переела на коронационном банкете, что было не так сложно для сухонькой, субтильной женщины, привыкшей к вечным постам. Но скорее всего струна её бытия была так туго натянута все эти последние годы после смерти Артура, что не выдержала кульминации — вида любимого внука на королевском престоле. На самом же деле, под маской взрослого коронованного и женатого мужчины прятался всё тот же импульсивный мальчик, который мог скинуть на празднике тяжелый кафтан и пуститься в пляс, и которому бабушка и Артур Плантагенет (из лучших побуждений) задурили голову рыцарскими идеалами века, уже канувшего в Лету. О том, каким окажется разочарование короля в этих идеалах, и насколько это изменит его характер, леди Маргарет не было суждено узнать — к счастью.

Забавно в некотором роде, что Томас Мор, автор «черной легенды» о Ричарде III, оказался и автором «черной легенды» о Генри VII, обозвав предыдущий режим в торжественной поэме по случаю коронации Генри VIII, временем рабства и временем печали. «Один король боялся своих подданных», — писал Мор, — «а другой любит их». Превознося «восстановление естественного порядка вещей» и «прав дворянства», а также благоволение нового короля к ученым мужам, Мор (да и другие борзописцы) тем самым утверждал, что всё это игнорировалось в предыдущем правлении, что было, естественно, самой настоящей ложью, кроме сознательных усилий Генри VII обуздать это самое дворянство, и не допустить новой гражданской войны. Впрочем, в те времена поэты и авторы панегириков зачастую восхваляли какие-то действия определенного короля задолго до того, как он реально что-то предпринимал в эту сторону — если предпринимал.

Также Мор и Скелтон хором провозгласили началом единства Белой и Алой Роз… 1509 год. Весь период царствования Генри VII оказался пришпиленным к времени хаоса и братоубийственных распрей, вся его методичная работа по недопущению хаоса и распрей была проигнорирована усилиями тех, чьи письменные работы остались в истории и дошли до потомков. Хотя написанное просто-напросто являлось панегириком придворных, надеющихся на получение должностей и грантов. Отвратительно? Да. Но именно так пишется история.

А что Гарри? Он вряд ли читал все эти славословия. Поэма Скелтона, во всяком случае, нашлась в бухгалтерских архивах. Поэту заплатили, но если он ожидал, что его панегирик разлетится по всему Лондону, как разлеталось когда-то всё, что он писал, то напрасно. По чьему-то решению Скелтон остался за бортом золотой лодки, в которой находилась избранная культурная элита. Очевидно, в какой-то степени сыграла свою роль его скандальная репутация, или он просто-напросто устарел.

Король умер, но дело его осталось жить

Когда волна праздников схлынула и пришёл черед подвести итоги первых решений нового короля и правительства, выяснилось, что Генри VIII действительно ослабил удавку бондов на шее своего дворянства. Кое-кому он отменил бонды вообще — Бэкингему, Бергаванни, Монтжою. Были оплачены долги новой королевы, которых успело набежать около 1 000 фунтов. Из тюрьмы в Кале был освобожден сэр Томас Грей, маркиз Дорсет. Бедолаге Дорсету смерть предыдущего короля была истинным даром небес — Генри VII смотрел на его семейство косо из-за близкого родства, которое означало близость к трону, и из-за попытки отца сэра Томаса сбежать от него в 1485 году. Сэр Томас угодил за решетку год назад, по подозрению в злоумышлении против короля, и было вполне вероятно, что ему придется или расстаться с головой, или провести в тюрьме остаток жизни.

Уильям же Кортни уже провел в Тауэре долгих шесть лет, если не больше, так как его, лояльного своего приверженца, Генри VII пристегнул к заговору Саффолка из-за несчастного «тайного обеда», устроенного графом для друзей как раз перед бегством из Англии. Кортни был, к тому же, женат на Катерине Йоркской, дочери короля Эдварда IV, и имел сыновей. И гордо носил на своем щите геральдические знаки королевского дома Англии, полученные через брак. Впрочем, надо сказать, представители этого семейства довольно исправно оказывались за решеткой из-за необузданного нрава и немалого территориального влияния.

В любом случае, освобождены были отнюдь не все «политические» — граф Саффолк, во всяком случае, остался за решеткой. Ричард, его брат, в свое время поступил на военную службу во Франции, и его там было не достать, но вот бедняжке Эдварду в семье достались все амбиции, но не таланты. Позволив использовать свою персону в играх без правил между международными политическими силами, он оказался в роли разменной монеты для красавчика Филиппа Бургундского, который выдал его англичанам не поморщившись. Император Максимилиан хотя бы взял с Генри VII слово, что тот сохранит Саффолку жизнь, но теперь данное слово потеряло силу, и, говорят, в своем устном завещании сыну король настаивал, чтобы Гарри казнил Саффолка немедленно после его, Генри VII, смерти. Но кто мог сказать наверняка, что говорил или не говорил король своему наследнику в приватной беседе? Утверждал же Гарри, что он женится на Катарине по воле батюшки!

Король Генри VIII на пути к открытию парламента 4 февраля 1512 года.

Эдвард Стаффорд, 3-й герцог Бэкингемский, идет впереди, неся государственный меч. Другой пэр держит Cap of Maintenance[151].

Деталь из «Шествия парламента 1512 года», библиотека Тринити-колледжа, Кембридж

Что касается Бэкингема и Нортумберленда, то отношения у них не сложились и с молодым королем. Гарри, конечно, назначил Бэкингема главным коннетаблем Англии, но только на один-единственный день своей коронации. В сети можно видеть списки, в которых Эдвард Стаффорд числится на этой должности и с 1509, и с 1504, и даже с 1485 года до конца своей жизни, но на самом деле, Генри VIII по сути упразднил эту должность, забрав её в прерогативы королевского дома, и после его коронации лорд старший коннетабль назначался королем только для коронационных формальностей[152]. Бэкингем, рассматривающий этот титул как наследственный, был в бешенстве. И да, раздутое ЧСВ перевесило и благодарность за снятые бонды в частности, и здравый смысл в целом.

Что касается Нортумберленда, то и в его случае сын-король продолжил то, что начал его отец — озаботился тем, чтобы региональная власть дома Перси оставалась ослабленной. Генри VII не вернул воспитаннику короны все земли, принадлежавшие его отцу, который подозревается в предательстве Ричарда III. По поводу жарких дискуссий о том, был ли 4-й граф предателем или нет, я бы посоветовала довериться суждению самого Генри VII, отщипнувшего от наследства 5-го графа изрядный шмат владений, и отдавшему их Томасу, лорду Дарси, укрепив его влияние на севере. Думаю, что Генри VII не доверял дому, способному несколько раз предать своих господ (ведь Ричарда II предали именно они, и потом попытались провернуть тот же финт с Генри IV, но безуспешно, а потом уже успешно с Ричардом III). Точно так же этот король не доверял и Стэнли, которые, несмотря на видимые и пустые изъявления привязанности со стороны пасынка сэра Томаса, никогда не поднялись при нём до того положения могущества, которое занимали ещё при преданном ими Ричарде III.

Как бы там ни было, после освобождения Генри Алджернона Перси от тягот бондов и половины гигантского штрафа за несанкционированную королем женитьбу (первую половину он успел выплатить), Генри VIII хладнокровно утвердил вышеупомянутые земли за Дарси, хотя Нортумберленд считал их, конечно, своею собственностью. Но Дарси как был сделан Хранителем Восточной марки покойным королем, так им и остался при новом, да ещё был, вдобавок, пожалован титулом Хранителя королевских лесов к северу от Трента.

Выбор Дарси в роли противовеса влиянию Перси был не случаен. Род Дарси жил на севере со времен Завоевателя, но при этом плотно оставался в рядах джентри. В ряды аристократии Дарси не лезли, и за титулами не гонялись. Томасу Дарси просто случилось оказаться, на должности коннетабля Бамборо Кастл и капитана Бервика, плотно вовлеченным в деловую переписку с всесильным Фоксом, оценившим деловую смекалку этого вояки. А тут ещё вояка женился на приятной вдовушке из рядов джентри, которая вдруг оказалась вдовой одного графа Вестморленда из Невиллов, и матерью другого. И этот юный Ральф Невилл был потом помещен на прохождение пажеской подготовке не куда-то, а к Бэкингему! Очаровательно, не так ли?

Впрочем, о реакции Нортумберленда и Бэкингема на решения короля Дарси рапортовал Фоксу уже в августе 1509 года: слуги Нортумберленда распространялись в кабаках о том, что скоро вся Англия будет поделена между их господином и Бэкингемом. Нортумберленд желает стать оверлордом всего английского Севера, а Бэкингем — получить титул Хранителя Англии. И Боже храни короля, если он не даст этим лордам того, что они желают! Да и против Фокса были подняты голоса. Торговцы принесли вести, что Лорд-Канцлер не имеет влияния на молодого короля, и не в состоянии держать его в руках. Что старые советники (Морни, граф Суррей, Рутэлл) у короля больше не в фаворе, и что поэтому Фокс старается создать коалицию с Бэкингемом и Нортумберлендом. Об этом-де «все знают».

Томас Пенн в своей книге “Winter King” совершенно справедливо заметил, что во времена Генри VII никому и в голову не приходило даже заикнуться о том, что кто-то может на него влиять, или даже «держать в руках». Покойный король всегда держал дистанцию даже с самыми близкими к трону придворными. Его сын казался всем более непосредственным, оживленным и, поэтому, более понятным — «своим парнем», можно сказать. «Своим парнем» Гарри никогда для своих подданных не был, свой статус он осознавал очень хорошо, просто не имел привычки размахивать им как дубиной, чтобы видеть своих приближенных более или менее в естественном настроении ума, и делать выводы.

Посему никто не придал никакого особого значения тому, что молодой король, «свой парень», не теряя времени припахал к работе большое количество разнокалиберных дворян в качестве «комиссаров» по выяснению ситуации во всех концах королевства, включая самые глухие его углы. Причиной были обозначены «дошедшие до Нас слухи», что в королевстве чиновники поголовно коррумпированы, а законы совершенно не соблюдаются, или выворачиваются в пользу власть и мамону имущих. Большим господам просто не пришло в голову, что комиссары будут раскапывать не только случаи коррупции, но и их причины.

Тем более, что коррупция действительно пронизала всю систему. Сосредоточившись под конец царствования на финансовой эффективности функционирования государства, Генри VII совершенно не озаботился контролем того, какими методами такая эффективность достигается. Возможно, он слишком полагался на ближайших помощников и отлично функционирующий аппарат осведомления. Скорее же всего, ему просто было всё равно — понятный эгоизм одинокого человека, который знает о том, что умирает. Да, человек может ответственно думать и заботиться о благе династии, и испытывать при этом странное безразличие к тому, что будет после него.

Так что найденные комиссарами многочисленные нарушения бросали тень в первую очередь на покойного короля, чего там. Ведь от короля почему-то ожидают сверхчеловеческих способностей парить над обычными человеческими слабостями и быть золотым эталоном всех совершенств. Поэтому Дадли и Эмпсона, назначенных на роль козлов отпущения за грехи прошлого режима, судили отнюдь не за злоупотребления. Ведь скрыть, что причиной злоупотреблений послужили приказы верховной власти, было бы абсолютно невозможно. Их судили… за попытку нарушить спокойный переход законной власти. На белый свет были вытащены распоряжения стянуть стражников туда и отправить их сюда — всё, что Дадли и Эмпсон предпринимали, пытаясь погасить волны беспорядков и грабежей, вызванных амнистией уголовников. Теперь этих двоих обвиняли в планах пленения молодого короля и правления от его имени. Будучи юристами, оба пытались построить себе грамотную защиту, но быстро поняли, что их никто не слушает, никто не желает слушать, и никто не будет слушать — включая их вчерашних коллег.

Дадли, впрочем, хотя и понимал, что происходит, не понимал в принципе, отчего его деятельность во славу королевской казны внезапно сочли нежеланной и даже незаконной. Он же знал, что законодательно всё было совершенно правильно! Наивный человек, он перечислил все разобранные им дела и тех, кто собирал ему по этим делам информацию! Видимо, Фокса и Ловелла Дадли оценивал незаслуженно высоко, аргументируя к их здравому смыслу. Или недостаточно высоко, это как посмотреть. В действительности эти двое были, несомненно, счастливы получить как сжато изложенный нормальным языком, без юридических выкрутасов, перечень того, что именно и как можно делать в рамках закона, да ещё и список людей, умеющих собирать информацию, и знающих, какая именно информация нужна для подобных дел. Не прошло много месяцев, как все подчиненные Дадли и Эмпсона были выпущены из заключения и помилованы. И продолжили свое дело уже под началом новых функционеров.

Собственно, у самого молодого короля было бы, возможно, что сказать в защиту Дадли и Эмпсона, потому что вряд ли у него были сомнения как минимум в отношении Дадли. Он не мог не знать, что Дадли никогда не выходил за рамки законности, хотя, похоже, не очень интересовался тем, насколько в рамках законности работают те, кто работает на него. Но в работе короля буквально с первых дней его правления была заложена определенная схема, от которой он потом не отступал почти никогда. Он, как и его отец, до самой смерти был в курсе всего происходящего в королевстве. Но Генри VIII, в отличие от Генри VII, не имел вкуса к обкатыванию каждой мелкой детали этого происходящего. Скажем так, что у него было слишком много интересов и слишком мало времени на каждый из них. К обязанностям короля он относился тоже чрезвычайно ответственно, но вся процедура представления информации королю изменилась.

Генри VIII требовал, чтобы ему предоставляли уже полностью расследованные и изученные кейсы, компактно изложенные в письменном виде, из которых он смог бы быстро получить представление о деле, и наложить свою резолюцию. Собственно, в своем шестнадцатом веке он работал как эффективные управляющие больших корпораций в наши дни. Уязвимость этой системы в том, что она полностью зависит от добросовестности и наличия стратегического ума у представляющего дела на резолюцию. Тем не менее, данная система практиковалась как минимум в английском правосудии издавна: выездные судьи, как правило, только накладывали резолюции на уже разобранные в деталях местными органами власти дела. Исключение составляли дела, по какой-то причине привлекшие внимание высших инстанций персонально.

В случае Дадли и Эмпсона, молодой король мог быть в курсе причин, по которым ситуация в государстве нуждалась в громком и шокирующем финальном аккорде закончившегося царствования, или мог не иметь об этом никакого представления. Во всяком случае, лето 1510 года он проводил вне Лондона, и в детали судебного процесса над советниками своего отца не вникал. Неизвестно, кто и в какой форме ему результаты представил, но резолюцией короля графу Оксфорду для исполнение было краткое «казнить». Правда, как показало будущее, этот король никогда не был в действительности «не в курсе». И никто, никогда не смел переворачивать представляемые ему факты с ног на голову. Так что, подозреваю, именно так и обстояли дела в случае Дадли и Эмпсона. Приговор был приведен в исполнение 18 августа.

Впрочем, недолго у власти остались и Фокс с Ловеллом, да и архиепископ Ворхэм. Уже на следующий год началось быстрое продвижение на первые роли Томаса Волси, который, в конечном итоге, «съел» Фокса и Ворхэма, чтобы самому оказаться отброшенным с дороги Томасом Мором, который, в свою очередь, проиграл Томасу Кромвелю. Ловелл, впрочем, просто исчез из публичной жизни, к которой он, на мой взгляд, никогда и не имел по-настоящему вкуса, предпочитая реальную власть. И этой власти ему хватило до самой смерти в 1524 году — и коннетаблем Тауэра он стал, и начальником департамента, надзирающего за опекой всевозможных сирот и воспитанников, обладающих достаточным состоянием и недвижимостью, чтобы за ними был смысл надзирать и управлять. Причем, доходы от этой деятельности шли не в казначейство, а в личные финансы короля. Из всех близких советников Генри VII, он оказался единственным преуспевшим и при новом короле.

Примечания

1

Филипп де Коммин (1447-1511) — французский дипломат и историк, известен своими «Мемуарами» (фр. Mémoires), считающимися важнейшим источником по истории Французского королевства и Бургундского герцогства второй пол. XV века.

2

Ко мне приблизься, Англии надежда.

Коль силы тайные вещают правду

Пророческому духу моему,

Красивый этот мальчик принесет

Благословение родной стране.

Уильям Шекспир ГЕНРИХ VI ч.3, акт 4, сц.6. Перевод Е. Бируковой.

3

Хранитель записей канцелярии Англии, известный как Мастер списков, является председателем гражданского отдела Апелляционного суда Англии и Уэльса и главой гражданского правосудия. Как судья, он является вторым по старшинству в Англии и Уэльсе после лорда Верховного судьи. Эта должность датируется по крайней мере 1286 годом, хотя считается, что она, вероятно, существовала и раньше.

4

Наставник, опекун.

5

Разорванный на куски окровавленными мясниками… мучительно терзаемый и наконец… убитый.

6

Сэр Фрэнсис Уолсингем (ок. 1532–1590) — министр Елизаветы I, член Тайного совета, начальник разведки и контрразведки Англии. Уолсингему принадлежит главная заслуга в раскрытии заговора Бабингтона и организации суда над Марией Стюарт. Для своего времени Уолсингем был гением шпионажа. Он организовал сложнейшую разветвлённую сеть агентов в Англии и Европе, получая таким образом богатейшую информацию обо всех текущих событиях.

7

Уильям Сесил, 1-й барон Берли (1520 или 1521 — 4 августа 1598) — глава правительства королевы Елизаветы I, государственный секретарь в периоды с 1550 по 1553 и с 1558 по 1572 год, лорд-казначей Англии с 1572 года. Активно выступал против католических тенденций, разоблачал опасности, грозившие от католического мира Англии — как религиозные, так и политические.

8

В Англии марка (англ. mark) никогда не чеканилась как монета, однако активно использовалась как денежная расчётная единица. Впервые марка появилась в Англии в X веке и имела, вероятно, датское происхождение. После нормандского завоевания 1 марка стала соответствовать ⅔ фунта стерлингов, то есть 13 шиллингам и 4 пенсам (160 пенсов).

9

Рыцарь-баннерет — в феодальную эпоху рыцарь, имевший право вести в бой группу людей (часто также рыцарей) под собственным знаменем (баннер) с изображением его собственных геральдических символов.

10

предоставили инструменты, подлинных докторов, прокторов и нотариусов закона и показания различных свидетелей.

11

Королеву и её родственников, которые намеревались и ежедневно намереваются убить и полностью уничтожить нас, нашего кузена герцога Бэкингема и благородную кровь королевства.

12

Милостиво согласилась.

13

Камергер Англии; юстициарий (главный судья) и камергер Северного и Южного Уэльса и способный назначать шерифов, эшеторов и всех других должностных лиц Княжества; Коннетабль всех королевских замков Уэльса, валлийских маршей и графств Шропшир, Херефордшир, Сомерсет, Дорсет и Уилтшир; Комиссия по массиву для Уэльса, Шропшира, Херефордшира, Сомерсета, Дорсета и Уилтшира.

14

Я видел, как многие люди разражались слезами и причитаниями, когда упоминалось о нём (Эдварде V) после того, как он исчез из поля зрения людей, и уже было подозрение, что с ним покончено. Однако был ли он ликвидирован и каким способом умер, мне пока не удалось выяснить.

15

2 августа Бэкингем был с королем в Глостере и на следующий день; некоторые говорят, что после яростной ссоры он сразу же ускакал вместе с членами своей свиты в Брекон.

16

королевский бунтовщик.

17

В рецензии http://www.richardiii.net/downloads/2000_03_buckingham_gill_cunningham_review.pdf даётся детальный обзор того, что именно по теме написано другими авторами.

18

Мы были бы очень рады, если бы вы приехали сами, если сможете, а если не сможете, то молим вас не подвести, но исполнить со всем усердием наше упомянутое повеление, послать нашу печать, не задерживающуюся при виде этого, как мы вам доверяем, с теми, кому вы доверяете, и офицерами, относящимися к нему, моля вас удостоверить нас о ваших новостях. Здесь, слава Богу, все хорошо и действительно определено для того, чтобы противостоять злобе того, кто имел лучшую причину быть верным, герцога Бэкингема, самого неправдивого существа из живущих; которого с Божьей милостью мы не будем долго ждать, скоро мы будем в тех краях, и покорим его злобу. Уверяем вас, что никогда не было лжепредателя, за которого бы лучше заплатили, и податель сего, Глостер, убедит вас в этом.

19

Колдун, чародей, некромант.

20

Ка́перское свидетельство — во времена парусного флота правительственный документ, разрешающий частному судну атаковать и захватывать суда, принадлежащие неприятельской державе, а также обязывающий предоставлять их адмиралтейскому суду для признания призом и продажи.

21

См. в книге “The Liber Niger Admiralitatis” http://shadyislepirates.com/blackbook1/index.htm.

22

https://en.wikipedia.org/wiki/Joanna_of_Flanders.

23

https://en.wikipedia.org/wiki/Jeanne_de_Clisson.

24

https://murreyandblue.wordpress.com/2015/03/07/the-mystery-man-in-the-vaux-passional/.

25

Буквально поимённый список джентри найдётся здесь: http://edwardv1483.com/index.php?p=1_7_Richard-s-Rebels.

26

В прошлом жена сэра Джона Грея, рыцаря, и в прошлом называвшая себя королевой Англии.

27

Так как Маргарет Контесс из Ричмонда, мать великого бунтовщика и предателя Генри Эрле из Ричмонда, в последнее время вступила в заговор, сговорилась и совершила государственную измену нашему суверенному лорду королю Ричарду Третьему, в разнообразных и различных формах, и особенно в отправке посланий, писем и жестов упомянутому Генри, желая, убеждая и подстрекая его тем же, чтобы он пришёл в этот королевство, и совершил измену нашему суверенному лорду.

28

Тем не менее, наш упомянутый суверенный лорд, по своей милости, помня о доброй и верной службе, которую оказал Томас лорд Стэнли, и намерен оказать нашему упомянутому суверенному лорду, и за добрую любовь и доверие, которые король питает к нему, и ради него, отменяет и смягчает жестокое наказание упомянутой графини, которое она или кто-либо другой заслужил этим поступком.

29

противостоять врагам короля из Бретани и Франции.

30

«Кот, крыса и собака Ловелл правят всей Англией при борове». «Крыса» здесь Рэтклифф, «кот» — Уильям Кэтсби, а «боров» — сам король, чьей эмблемой была голова вепря. Коллингборна за эти строки приговорили к жестокой казни через повешение, потрошение и четвертование.

31

https://archive.org/stream/mostpleasantsong00londrich/mostpleasantsong00londrich_djvu.txt.

32

нам права, принадлежащие.

33

Верноподданные, боготворимые и почтенные добрые друзья, я приветствую вас.

Мне дано понять ваши добрые пожелания и мольбу продвинуть меня к дальнейшему осуществлению моих законных притязаний, должного и прямого наследования этой короны и справедливого лишения этого убийцы и противоестественного тирана, который сейчас несправедливо властвует над вами, я даю вам понять, что ни одно христианское сердце не может быть более полно радости и веселья чем моё; ваш бедный изгнанный друг, который, в тот же миг, как только вы сообщите, какие силы вы приготовите и каких капитанов и лидеров вы получите в проводники, будет готов пройти через море с такой силой, какую мои друзья здесь готовят для меня.

И если я буду иметь такую хорошую скорость и успех, как я желаю, в соответствии с вашими чаяниями, я буду всегда с величайшей готовностью помнить и полностью воздать за эту вашу великую и трогательную любящую доброту в моей справедливой ссоре.

Дано под нашей печатью H. Молю вас оказать доверие посланнику в том, что он передаст вам.

34

самые жестокие убийства, расправы, грабежи и лишения наследства, которые когда-либо видели в любом христианском мире.

35

Диспенсация — (Dispensatio) акт, отменяющий применение закона к данному лицу в данном случае, действия ничтожные (брак, напр.) признающий действительными, недозволенные дозволенными.

36

происходит от внебрачной крови как со стороны отца, так и со стороны матери.

37

Отмечается в четверг, следующий за Днём Святой Троицы, то есть на десятый день после Пятидесятницы, 60-й день после Пасхи.

38

наш дорогой родственник по духу и крови.

39

В Библии Короля Якова Psalm 43:1: “Judge me, O God, and plead my cause against an ungodly nation”.

По другим сведениям: «и, простирая свои руки к небесам, смиренно и благочестиво произнес такие слова: “Judica me deus et discerne causam meum”», The Great Chronicle of London, ed. A.H. Thomas and I.D. Thornley (1939), p. 237.

40

Ричард, милостью Божьей, король Англии и Франции и лорд Ирландии.

41

использовать игру в карты, кости, боулинг, игру в теннис, койтинг и пикинг и другие незаконные и мешающие виды спорта.

42

Однажды ты вывел… своего короля из воды, когда вожди высадились на берег и собрались… Там были видны наши доблестные и толпа, подобная Йоркской ярмарке, и воинство Франции, большое и тяжелое воинство у берега моря, и много труб у берега, и пушки вокруг красного знамени, и могучие следы там, где ты проходил…

43

не совершать никакого зла простым людям ни для пропитания, ни для прибыли, ни отнимать имущество у любого жителя без вознаграждения. А если вам нужны деньги, то вот, здесь есть люди, которые заплатят вам достойное жалованье. Не делайте другим людям ни словом, ни делом ничего такого, чего бы вы не хотели, чтобы сделали вам. Если вы будете вести себя так, то Бог будет благосклонен к нам, ибо вороватый нарушитель закона недолго радуется чужому имуществу.

44

Король. Верноподданные и возлюбленные, мы приветствуем вас. И когда случилось так, что благодаря помощи Всемогущего Бога, содействию наших любящих друзей и истинных подданных, а также большому доверию, которое мы питаем к дворянам и общинам этого нашего принципата Уэльс, мы вступили в него, намереваясь с помощью, о которой говорилось выше, со всей возможной поспешностью спуститься в наше королевство Англию не только для принятия [восстановления] короны, принадлежащей нам по праву, но и для подавления этого одиозного тирана Ричарда, покойного герцога Глостера, узурпатора нашего упомянутого права, и более того, чтобы также вернуть наше упомянутое королевство Англию в его древнее владение, честь и процветание, как и это наше упомянутый принципат Уэльс, а народ оного — к их исконным [первоначальным] свободам, освободив их от таких жалких порабощений, в каких они жалко долгое время пребывали. Мы желаем и молим вас и на верность вашу строго поручаем и повелеваем вам, чтобы немедленно по получении сего, со всеми силами, какими вы можете располагать для войны, вы направились к нам, не задерживаясь в пути, до того времени, когда вы будете с нами, где бы мы ни были, чтобы помочь нам для вышеупомянутого эффекта, где вы заставите нас в грядущее время быть вашим единственным добрым господином, и чтобы вы не уклонились от этого, как вы избежите нашего явного неудовольствия и ответите на ваш страх и риск. Дано под нашей печатью.

45

Все детали, опять же, из книги Скидмора “Bosworth: The Birth of the Tudors”.

46

души… всех других джентльменов и йоменов, слуг и любимцев упомянутого герцога Глостера, которые были убиты на его службе в битвах при Барнете, Тьюксбери или на любых других полях или в путешествиях.

47

Я хотел бы, чтобы мое королевство и земля лежали там, где лежит земля и королевство короля Венгрии, на самой турецкой границе. Тогда бы я непременно, со своим народом, один, без помощи других королей, принцев или господ, как следует прогнал не только турок, но и всех моих врагов и противников.

48

день, которого он так долго ждал, настал.

49

Поэтому мы прямо взыскиваем с вас, чтобы вы в вашем лице с таким числом, какое вы нам обещали, достаточно оседланные и запряженные, были с нами со всей поспешностью, какая только возможна, чтобы обеспечить нам ваше присутствие без отказа, со всеми возможными отговорками, под страхом лишения нас всего, что вы можете лишиться и потерять…

50

где Уильям Стэнли… единолично командовал.

51

https://en.wikisource.org/wiki/Urswick,_Christopher_(DNB00) автор Альберт Поллард, специалист по истории Тюдоров.

52

Зеленый лист.

53

https://content.historicengland.org.uk/content/docs/battlefields/bosworth.pdf.

54

Джек из Норфолка не будь таким смелым, ибо Дайкон, твой хозяин, покупается и продается.

55

едва ли одного эскадрона кавалерии и нескольких пехотинцев.

56

Именно в день святых Криспина и Криспиана 25 октября 1415 года во время Столетней войны состоялось сражение при Азенкуре.

57

многие северяне, которым особенно доверял король Ричард.

58

несмотря на помощь, оказанную ему во время битвы… на самом деле не хотел, чтобы этот Генри стал королем, но скорее устроил так, чтобы сын герцога Кларенса стал королем и женился на его дочери.

59

оставил свою позицию и прошел перед авангардом короля с десятью тысячами человек, затем, повернувшись спиной к графу Генри, он начал яростно сражаться против королевского авангарда, как и все остальные, кто присягнул графу Генри.

60

сами повернулись лицом к королю Ричарду, как если бы они были его врагами.

61

оказавшись один на поле, он решил побежать за остальными.

62

Ричард мог (как говорят) найти себе спасение в бегстве. Ибо когда те, кто был вокруг него, увидели, что войска вяло и лениво орудовали оружием, а другие тайно покидали битву, они заподозрили предательство и призвали его бежать.

63

Сир, примите меры для обеспечения безопасности вашей персоны, не ожидая победы в сегодняшней битве из-за явной измены тех кто будет за вами.

64

и, как говорят, ответил, что в этот день он покончит либо с войнами, либо со своей жизнью, настолько велика была в нём смелость и велика сила духа.

65

Маленькая корона, состоящая из украшений, закрепленных на металлическом кольце.

66

Девиз, лозунг.

67

с радостью предложил встретиться с ним телом к телу и мужчиной к мужчине.

68

Как же тогда он смог прорваться сквозь её ряды, чтобы убить сэра Уильяма Брэндона и снять с лошади сэра Джона Чейни?

69

удивительно счастлив.

70

сразу же возблагодарил Всемогущего Бога многими молитвами за одержанную им победу.

71

когда я вижу смерть стольких храбрых людей, которых я хотел бы достойно похоронить. В частности, я придерживаюсь мнения, что тело короля Ричарда должно быть похоронено… со всем должным почтением.

72

https://www.thehistorypress.co.uk/articles/interpreting-the-battle-of-bosworth-field/

73

https://etheses.bham.ac.uk/id/eprint/575/1/Baird90PhD.pdf

74

он считался со своей клятвой, честью и обещанием, данным королю Ричарду; как джентльмен и верный подданный своего принца, он не отлучался от своего господина, но как он верно жил при нем, так и мужественно умер вместе с ним к его великой славе и похвале.

75

многие и разные люди из северных частей этой нашей земли, рыцари, эсквайры, джентльмены и другие, сделали нам в последнее время большое неудовольствие, будучи против нас в поле с нашим противником.

76

Генри, милостью Божьей, король Англии и Франции, принц Уэльса и повелитель Ирландии, под страхом смерти строго приказывает, чтобы никто из людей не грабил и не портил ни одного дворянина, идущего с поля боя; но пусть они идут домой в свои страны и места обитания со своими лошадьми и упряжью. И еще, чтобы ни один человек не брался ходить ни к одному джентльмену, ни в графстве, ни в городах, ни в округах, и не затевал ссор ни по старым, ни по новым делам, а хранил королевский покой под страхом повешения. Более того, если кто-либо будет предложен к ограблению и порче своего имущества, пусть он придёт к мастеру Ричарду Борроу, здешнему королевскому сержанту, и он получит ордер на его тело и имущество, пока не станет известно, как королю будет угодно.

И более того, король подтверждает вам, что Ричард герцог Глостерский, недавно названный королем Ричардом, был недавно убит в месте под названием Сандефорд, в графстве Лестер, и лежал там открыто, чтобы каждый мог видеть и смотреть на него. А также на том же поле были убиты Джон, покойный герцог Норфолк, Джон, покойный граф Линкольн, Томас, покойный граф Суррей, Фрэнсис, виконт Ловел, сэр Уолтер Деверо, лорд Феррерс, Ричард Рэтклифф, рыцарь, Роберт Брекенбери, рыцарь, и многие другие рыцари, оруженосцы и джентльмены, души которых помилует Бог.

77

окажите мне добрую услугу, как вы всегда это делали, и я надеюсь, что теперь я буду помнить вас так, как это вас сделает.

78

Празднуется 29 сентября. Этот день в средневековой Англии отмечал конец и начало сельскохозяйственного года, когда урожай уже был собран, а бейлифы и чиновники короны на местах подсчитывали расходы и доходы.

79

Джек из Норфолка не будь таким смелым, ибо Дайкон, твой хозяин, покупается и продается.

80

И поскольку не было ни слышно, ни прочитано, ни запечатлено в памяти, что кто-либо другой, вышедший из боя, был впоследствии подвергнут подобным наказаниям, а наоборот, что он проявил милосердие ко всем, новый принц стал получать похвалы от всех, как будто он был ангелом, посланным из Царства, через которого Бог соизволил посетить свой народ и освободить его от зла, которое до сих пор мучило его сверх меры.

81

Король Ричард, милостиво царствовавший над нами в последнее время, через великую измену герцога Норфолка и многих других, выступивших против него, со многими другими лордами и дворянами этой северной части был жалко убит и умерщвлен.

82

22-го дня августа от Рождества Христова 1485 года в Редморе близ Лестера произошла битва между нашим господином королем Ричардом III и другими его дворянами с одной стороны, и Гарри графом Ричмондом и другими его сторонниками с другой стороны.

83

полностью возлюбленный отец.

84

истинную и верную службу, оказанную королю и его дорогой и самой любимой даме и матери.

85

великую тяжесть, боль и страх, пребывающие в нашем пришествии.

86

великие преследования, опасения и страдания, грабежи и потери его имущества.

87

разруху, нищету и упадок их города.

88

подавление наших мятежников и предателей.

89

все для нас ново, и хотя мы надеемся, что нынешний порядок окажется прочно установленным, он находится лишь в зачаточном состоянии.

90

много сделал против нас, что лишает его возможности пользоваться властью… которую он мог бы осуществлять своими подстрекательскими средствами… и впадать в различные неудобства.

91

что наши мятежники и предатели не имеют ни чести, ни достоинства

92

с нашими древними врагами шотландцами

93

устроили мятеж и собрания в северных частях нашего королевства, взяв Робина из Реддесдейла, Джека Сент-Томалина в Лэте и мастера Мендалла в качестве своих капитанов, намереваясь, если они будут иметь силу, окончательно и бесповоротно… против нашего королевства.

94

ехал верхом с французским видом со всеми остальными из своей знати на маленьких рабочих лошадках, по двое и по-парно на лошади.

95

Высокий и могущественный принц Джаспер, брат и дядя королей, герцог Бедфорд и граф Пембрук.

96

его выдающиеся заслуги перед нами и действительную большую вооруженную поддержку, недавно оказанную нам в бою как им самим, так и всеми его сородичами, не без большой опасности для жизни и положения.

97

Liber Regalis (лат. "Королевская книга") — английская средневековая иллюминированная рукопись, которая, скорее всего, была составлена в 1382 году, чтобы предоставить детали для службы коронации супруги Ричарда II, Анны Богемской. Другие источники предполагают, что она могла быть составлена в 1308 году для коронации Эдуарда II. Liber Regalis содержит ordo (порядок) для следующих событий: коронация короля, короля и королевы и только королевы, а также подробности похорон короля; каждая литургия открывается полностраничной иллюстрацией, изображающей событие.

98

См. http://www.monikasimon.eu/twolovells.html.

99

Во имя благоволения Всемогущего Бога, богатства, процветания и уверенности этого королевства Англии, для особого комфорта всех подданных короля того же самого, и во избежание всех неясностей и вопросов, да будет постановлено, установлено и узаконено властью настоящего парламента, что наследование корон королевств Англии и Франции, со всем превосходством и королевским достоинством, к ним относящимся, и всех прочих владений короля, принадлежащих за морем, с приложенными к ним в любом надлежащем смысле или отношении, быть, покоиться, оставаться и пребывать в самой королевской персоне нашего ныне суверенного повелителя короля Гарри VII-го и в наследниках его тела, законно приходящих, вечно с милостью Божией так пребывать, и ни в ком другом.

100

можно считать, что он по праву правит английским народом не только по праву крови, но и по праву победы в сражениях и завоеваниях.

101

Текст найдется здесь: http://www.richardiii.net/2_7_0_riii_documents.php, но язык очень архаичен, гуглоперевод его не возьмет.

102

ложный и подстрекательский билль о ложных и злонамеренных измышлениях.

103

не забывая и не выбрасывая из своего благочестивого ума противоестественные, вредные и великие лжесвидетельства, измены, убийства и зверства, пролитие крови младенцев, и многие другие злодеяния, одиозные преступления и мерзости против Бога и человека, и в особенности нашего упомянутого суверенного господина, выполненные и совершенные Ричардом, покойным герцогом Глостерским.

104

О Боже! Какую гарантию будут иметь отныне наши короли, что в день битвы они не будут лишены присутствия своих подданных, которые, созванные по грозному приказу короля, прекрасно понимая, что в случае упадка королевского дела, как это часто случалось, они полностью лишатся жизни, имущества и наследства?

105

ни один человек, идущий на битву с принцем, не должен быть запятнан.

106

Цареубийство, (от лат. regis — «царя» и cidium — «убийство») — лишение жизни монарха.

107

С помощью прошения, содержащегося в определенном пергаментном свитке, было выдвинуто утверждение, что сыновья короля Эдварда были бастардами, поскольку было заявлено, что он был в браке с некой леди Элеонорой Ботелер до того, как женился на королеве Елизавете, и, кроме того, что кровь его другого брата, Георга, герцога Кларенса, была испорчена, так что в то время не было найдено никакой определенной и непорочной крови в роду Ричарда, герцога Йоркского, кроме как в лице упомянутого Ричарда, герцога Глостера. Поэтому в конце этого списка, от имени лордов и простолюдинов королевства, его просили вступить в свои законные права.

108

великий возраст, долгая немощь и слабость.

109

Согласно средневековому каноническому праву, супружеская измена, если она сочеталась с настоящим брачным договором, являлась препятствием для последующего брака прелюбодеев. Речь шла не просто о заключении недействительного договора. Его участники становились неспособными вступить в брак в любое время в будущем, потому что по каноническому праву запрещалось жениться на человеке, которого он (так!) «осквернил» прелюбодеянием, если прелюбодеяние было соединено либо с настоящим брачным договором, либо с «махинациями», связанными со смертью первого супруга. Таким образом… если Семпроний, будучи в законном браке с Бертой, намеревался жениться на Титии и заключил этот второй, фиктивный брак, то Семпроний и Тития не только заключили бы недействительный союз и совершили прелюбодеяние, но и получили бы вечное препятствие для заключения брака после смерти Берты. Именно в такой ситуации (как утверждалось) находились Эдвард IV и Елизавета Вудвилл.

110

Король Англии, которого бросало по волнам и подвергало бесчисленным опасностям, подобно другому Энею, пробыв почти пятнадцать лет в изгнании, признал, что только благодаря божественной помощи и сверх всяких человеческих ожиданий он в столь короткий срок вернул себе трон своих предков. Чтобы положить конец гражданской войне, он, по просьбе всех лордов королевства, согласился жениться на Елизавете, дочери Эдварда IV.

111

вступил в союз с дочерью своего бывшего опекуна.

112

https://vimeo.com/213097913/ba366b2077.

113

https://murreyandblue.wordpress.com/2018/04/30/the-earl-of-lincolns-marriages/.

114

Бароны, рыцари, оруженосцы, все до одного… Повернулись спиной и позволили своему господину пасть.

115

Сэр, он был моим коронованным королем. Пусть власть парламента установит корону на этой опоре, и я буду бороться за нее. Как я боролся тогда за него, я буду бороться за вас, когда вы будете утверждены той же властью.

116

(англ. Star Chamber, лат. Camera stellata) — существовавший в 1487–1641 годах чрезвычайный суд при короле Англии.

117

То, что я здесь пишу о «Перкине Варбеке», я пишу по книге “Perkin”, by Ann Wroe. Говоря по правде, ни его личность, ни личность «Ламберта Симнелла» меня никогда слишком не интересовали. И так было понятно, кто был кто, без излишних копаний. Теперь, когда у меня появилось время для раскопок не только по прямой линии, я читаю то, что рекомендовано. И если по истории «Ламберта Симнелла» мне действительно было что сказать на базе предыдущих материалов, то «Перкин Варбек» (вернее, материалы по его жизни) для меня тема новая. Именно эта книга рекомендована Эшдаун-Хиллом как наиболее тщательно проработанная, поэтому я читаю именно её.

118

Я отправился в Португалию в компании жены сэра Эдварда Брамптона на корабле, который назывался «Корабль королевы».

119

(нем.. Erdapfel) — земное яблоко.

120

Международное обозначение времяпрепровождения, посвящённого духовной практике.

121

«Тайная Тайных» — псевдоэпиграф, псевдо-аристотелевский компендиум, собрание житейских наставлений по различным вопросам — от политики до алхимии, которые Аристотель будто бы преподавал своему ученику Александру Македонскому. Получил широкое распространение во всей средневековой Европе.

122

Я видел принцессу Д'Йорк с большой славой,

Герцогиня Бургундская носила имя Маргарита,

Потеряла от тяжелых ударов своих братьев, своего мужа,

Её племянники, один — раб, другой — пленник, погибли.

123

Сэр, вы должны понять, что милость короля Франции, по совету и с согласия его Совета, будет помогать и поддерживать сына вашего господина в его праве, и всех его возлюбленных и слуг, и принимать их как своих друзей, как по суше, так и по воде, и все они могут быть уверены в безопасности прибытия во Францию, как телами, так и товарами, а те, у кого нет товаров, могут приехать сюда и получить облегчение, если они будут известны как истинные люди в ссоре; и, кроме того, он даст помощь своим подданным с кораблями, золотом и серебром, чтобы они пришли в Англию… и король и его совет говорят, что они не будут просить ничего в возмещение, но сделают это как истинные мужчины до разногласий, сделав Генри королем Англии, и за добрую волю, которой он обязан сыну вашего господина, ибо они близкие родственники… Сэр, вы услышите от других друзей, сэр, что наступило удобное время для помощи, и поэтому сейчас старайтесь, и приложите руку, и не жалейте денег, ибо помощь будет в трех партиях из Королевства [имеется ввиду: Франция], здесь место, наиболее подходящее для вас…

124

и теперь второй сын нашего отца, короля Эдварда Четвертого, которого забрал Господь.

125

Милостивейшая и превосходнейшая принцесса, моя благороднейшая леди и кузина, я полностью отдаю себя в руки вашего величества. Когда принц Уэльский, старший сын Эдварда, короля Англии благочестивой памяти, моего самого дорогого господина и отца, был предан смерти, смерти, о которой следует жалеть, а я сам, в возрасте около девяти лет, был также предан на смерть некоему господину, божественному милосердию было угодно, чтобы этот господин, жалея мою невинность, сохранил меня живым и невредимым. Однако сначала он заставил меня поклясться на священном теле Господа нашего, что я никому не открою [своего] имени, рода и семьи, пока не пройдет определенное количество лет. Затем он отправил меня за границу…

126

Да будет известно, что мы давали и даем, и по этим настоящим документам даем и даруем для нас и нашей наследницы нашему возлюбленному Джону Каботу, гражданину Венеции, Льюису, Себастьяну и Сантиусу, сыновьям упомянутого Джона, и их наследникам, и каждому из них, и их заместителям, полную и свободную власть, разрешение и полномочия отправиться во все части, страны и моря Востока, Запада и Севера под нашими знаменами и ансигнами, с прекрасными кораблями любой грузоподъемности и количества, и с таким количеством моряков или людей, которых они будут иметь с собой на упомянутых кораблях, на их собственные расходы и плату, чтобы разыскать, открыть и найти любые острова, страны, области или провинции язычников и неверных, какими бы они ни были, и в какой бы части света они ни находились, которые до этого времени были неизвестны всем христианам: мы предоставили им, а также каждому из них, их наследникам и каждому из них, и их заместителям, и дали им разрешение установить наши знамена и штандарты в каждой деревне, городе, замке, острове или материковой земле из вновь найденных.

127

См. “Alwyn Ruddock: John Cabot and the Discovery of America”, by Evan T. Jones.

128

Член одного из мендикантских орденов, основанных в XII или XIII веке; этот термин отличает странствующий апостольский характер мендикантов, осуществляемый в широком смысле под юрисдикцией генерального настоятеля, от верности более древних монашеских орденов одному монастырю, оформленной обетом постоянства.

129

См. инструкции послам https://www.british-history.ac.uk/cal-state-papers/spain/vol1/pp362-366.

130

Жак посоветовал [ему] быть бодрым и не причинять себе вреда из-за того, что может сказать Саймон Дигби.

131

Будьте в хорошем настроении и комфорте.

132

что этим летом, когда король находился на своем острове Вайт, что за морем, сын Кларенса и Перкин Варбек, имевшие большую свободу, чем им следовало бы ввиду их преступлений, изложили весь свой проект вплоть до его выполнения и осуществления.

133

некоторые измены, заговоренные Эдвардом, называющим себя Уорвиком.

134

https://www.medievalists.net/2016/03/why-medieval-torture-devices-are-not-medieval/.

135

https://sarah-bryson.com/interviews/matthew-lewis-2/.

136

Дни молитвы и поста в западном христианстве.

137

(лат. leges sumptuariae) — законы против излишней роскоши в обстановке, одежде, еде и пр.

138

https://reviews.history.ac.uk/review/1301.

139

может быть судим в отношении его управления и щедрости, прежде чем он достигнет статуса мэра.

140

https://www.academia.edu/8158734/The_Tree_of_Commonwealth_by_Edmund_Dudley_edited_and_with_introduction_.

141

Уильям Томас Я молю вас молиться за меня, ваш любящий хозяин Пренс Генри.

142

См. “The Remarriage of Elite Widows in the Later Middle Ages”, by Rhoda L. Friedrichs.

143

http://www.elizabethancostume.net/cibas/ciba1.html.

144

этот самый негодяйский плут в мире.

145

он завладел запасами всех английских библиотек, а когда извлек все, что хотел, сжег эти знаменитые рукописи и сделался отцом чужих трудов.

146

Титул в христианских церквях. У католиков — настоятель церкви, монастыря.

147

Можно прочесть здесь: https://archive.org/stream/chroniclesoflond00kinguoft/chroniclesoflond00kinguoft_djvu.txt.

148

https://medievallondoners.ace.fordham.edu/resources/documentary-sources/chronicles/.

149

подробно история рассказывается здесь: https://www.tudorchamberbooks.org/the-trussell-wardship/.

150

О том, как она прошла, см. https://www.tudornation.com/king-henry-viii-coronation/.

151

Церемониальная шапка из малинового бархата с подкладкой из горностая, которую носят определенные лица в знак знатности или особой чести.

152

https://www.nationalarchives.gov.uk/cabinetpapers/cabinet-gov/great-offices-of-state.htm.

Content

Милла Коскинен
Генри VII

С чего всё началось

Часть I

Бегство из Англии

А в то же время в Англии…

Молодой человек без определённого будущего

Молодой человек определяется с будущим

Молодой человек с видами на будущее

Возможные размышления матушки молодого человека

История герцога Бэкингема

На сцене событий появляется Джон Мортон

Часть II

Ход королевой

Кукловод

Лорд протектор пишет письма

Младший Принц Отправляется В Тауэр

Когда колесо фортуны поворачивается

Лорд Протектор развлекается

Герцог Бэкингем вступает на опасный путь

Странное паломничество Леди Маргарет

О пользе хорошей памяти

О вреде эгоцентризма

Кто поддержал восстание Бэкингема?

Об опасности морских путешествий

Непотопляемые

Объявление о серьёзных намерениях

Часть III

Вне закона!

Кое-что о прикладной дипломатии

Франция вступает в игру

Сбежал!

Трансформация беглеца

Кое-что об информационной войне

Кое-что о Маркизе Дорсете

На пути к Босуорту

О Большой печати и большой печали

О важности предварительной подготовки

Реакция Ричарда III

Странное признание Лорда Стрэнджа

Первая победа

Перебежчики

Битва при Босуорте

Часть IV

Первые хлопоты

Первые выводы

Король награждает

Король беспокоится

Король коронуется

Первый парламент короля

Король осторожничает

Король женится

Приключения В Йорке

Король всё ещё милует

Период между Симнеллом и Варбеком

Перкин Варбек

Король и заговоры

Король идет на Францию

Заговор Варбека развивается

О пользе шпионов и уместной щедрости

Дипломатические кадрили

Король экспериментирует

Конец авантюры Варбека

Часть V

Блестящий двор короля

За блестящими кулисами

Безумство храбрых

Безумство глупых

Смерть Варбека и Уорвика

Новый век, новые заботы

король выкорчевывает белую розу

О том, как пристраивали испанскую инфанту

Первый кризис

Король начинает менять приближенных

О молодых и дерзких

Верноподданные волнуются

Новые люди короля

Возвышение Эдмунда Дадли

Сюрпризы последнего парламента короля

Король и Эдмунд Дадли

Часть VI

Принц Гарри переезжает ко двору отца

Дела турнирные

Дела брачные

Дела экономические

Принцесса своевольничает

Невольный гость

Подчистка «хвостов»

Эразмус едет в Англию

Академическая вражда и не только

Король проявляет самоуправство

Подручные короля

Выживший король и храбрый галантерейщик

Король разделяет и властвует

Король устраивает турнир

Часть VII

Король начинает терять влияние

Лебединая песня короля

Король добивается своего

Король повышает ставки

Король сходит со сцены

Король умер, а дальше?

Король умер, а что соратники?

Король умер, и родилась «черная легенда»

Король умер, но дело его осталось жить

Примечания