Л. И. Брежнев: Материалы к биографии

Составитель кандидат исторических наук Ю. В. Аксютин

От составителя

«Брежневщина», «время застоя» — слова эти ныне у всех на слуху. Но что за ними стоит? Что они означают конкретно?

Да, те восемнадцать лет, в течение которых Леонид Ильич Брежнев возглавлял Коммунистическую партию, были, казалось бы, годами сравнительно безбедного существования, относительного спокойствия и достатка. И разве не на те годы пришелся расцвет международной разрядки, выразившейся в первых соглашениях об ограничении стратегических вооружений и в начале Хельсинкского процесса? И не внимали ли мы с гордостью словам нашего руководителя о том, что СССР достиг наконец-то военно-стратегического равновесия с США? Однако мало кто из нас задумывался тогда над ценой и последствиями этой погони за равновесием. А ведь сюда следовало бы отнести и замедление темпов социально-экономического развития, и все более заметное отставание в науке и технике, и провал реформ, и укрепление позиций бюрократии, и интервенцию в Чехословакию, и войну в Афганистане.

Определенные попытки разобраться в том периоде нашей недавней истории были предприняты в последние Годы. Известны стали обстоятельства некоторых скандальных дел, в которых оказались замешаны люди, входившие в тогдашнее руководство или близкие к нему. Опубликована часть документов тех лет, адресованные лично Генеральному секретарю ЦК КПСС и Председателю Президиума Верховного Совета СССР письма «протестантов», по-своему отражающие то время. Наконец, мы получили возможность ознакомиться с работами политологов, историков, социологов и экономистов, причем не только отечественных, но и зарубежных. Поделились воспоминаниями родные и близкие Леонида Ильича, рассказав о чертах его характера, пристрастиях и привычках, атмосфере семьи Брежневых.

Наиболее значимые из этих материалов читатель найдет в предлагаемом сборнике. Помещенные здесь мемуары, аналитические статьи, эссе, заметки, полагаем, дадут пищу для размышлений над делами и судьбой этого политического деятеля. Разумеется, составитель и издатели сборника не ставят задачу ответить на все вопросы о Брежневе и его времени — многое еще, очень многое остается нам неизвестным. К тому же на некоторых публикациях лежит налет субъективности, поспешности, авторов порой подводит память. (А может, оценивая «эпоху Брежнева» с сегодняшних позиций, они невольно стремятся показаться прозорливее, в чем-то оправдаться?..) Иногда они частично повторяют друг друга или, наоборот, расходятся в существенных деталях, полемизируют заочно, содержат противоречивые оценки — и это еще раз доказывает сложность рассматриваемого периода нашей истории. Но все эти разнохарактерные материалы дадут читателю возможность составить более полное представление о недавнем «восемнадцатилетии», о человеке, олицетворяющем «эпоху застоя». Картину, вероятно, дополнят и личные впечатления и рассуждения читателей — ведь почти каждый из нас прошел через это время…

Л. И. Брежнев родился в 1906 году на Украине, в Екатеринославской губернии. Его отец работал вальцовщиком на Днепровском заводе Южно-Русского Днепровского металлургического общества в селе Каменское. В то время это было одно из самых крупных предприятий такого рода в стране. На заводе трудились его дед, брат и сестра. Туда же приходит, чтобы освоить профессию слесаря, и пятнадцатилетний выпускник единой трудовой школы (бывшей гимназии) Леня Брежнев.

Но вскоре завод закрывают на консервацию, и семья Брежневых вынуждена вернуться на родину, в Курскую губернию, чтобы снова заняться крестьянским трудом. Однако уже в 1923 году несостоявшийся слесарь поступает учиться в Курский землеустроительномелиоративный техникум, который и заканчивает четыре года спустя.

В год «великого перелома» — 1929-й — молодой землеустроитель становится кандидатом в члены ВКП(б). Он занимается перераспределением лучшей земли в пользу бедняков, разоблачает «вредительство кулаков». Работа на этом поприще открывает перед ним двери карьеры советского чиновника: он заведует земельным отделом и становится заместителем председателя Бисертского райсовета (Свердловский округ Уральской области). В начале 1931 года его переводят в Свердловск и назначают заместителем начальника областного земельного управления.

Однако в том же году Брежнев возвращается в Каменское, где снова принимается за учебу — на этот раз на вечернем отделении местного металлургического института. Одновременно надевает рабочую спецовку, отрабатывая дневную смену на заводе. Здесь его принимают в члены партии, после чего он проделывает путь от партгрупорга, председателя профкома до секретаря парткома института. Понятно, что времени в обрез, и можно только удивляться, как ему удавалось совмещать общественно-политическую деятельность с учебой и работой… Особенно если учесть, что еще на третьем курсе ему поручили руководить рабфаком, а потом назначили директором техникума.

В 1935 году Брежнев получает диплом инженера-теплосиловика и призывается на службу в Красную Армию. Его зачисляют курсантом в Читинское бронетанковое училище, где вскоре доверяют командование взводом. Но руководство конкретной техникой и конкретными людьми, видимо, никогда не было его сильной стороной и не очень-то привлекало его. В данном случае его, наверное, больше устраивала должность политрука роты. А когда вернулся домой, он, вероятно, по той же причине снова оказывается в кресле директора техникума, а не на инженерной должности в доменном цехе.

Между тем наступает 1937 год. Чистка следует за чисткой, арест за арестом. Одна за другой освобождаются руководящие должности и ответственные посты. Главное — долго не засиживаться, а быстрее «прыгать» дальше и выше. Голова кружится от успеха и поташнивает от страха, что вот-вот сорвешься. Не все сумели пробежать эту дистанцию., многие оступались и падали. Ну а те, кому улыбнулось счастье, кому удалось сделать успешную карьеру, затем всю жизнь вспоминали о том лихолетии как о самом светлом периоде своей жизни и славили того, кто расчищал им дорогу к партийному Олимпу.

Среди таких оказался и Л. И. Брежнев. В мае 1937 года его выдвигают на пост заместителя председателя Днепродзержинского (в прошлом Каменского) горисполкома. Год спустя он возглавляет отдел советской торговли Днепропетровского обкома КП(б) Украины. Рекомендовавший его на эту работу первый секретарь Днепродзержинского горкома К. С. Грушевой в январе 1939 года становится вторым секретарем обкома, и уже 7 февраля того же года Брежнева утверждают секретарем обкома по пропаганде. Его главная задача — организовать массовое изучение коммунистами, комсомольцами, всеми трудящимися сталинского «Краткого курса истории ВКП(б)». 4 апреля 1940 года первый секретарь ЦК КП(б)У Н. С. Хрущев подписывает постановление об утверждении Л. И. Брежнева членом бюро обкома, а 26 сентября — об утверждении его уже третьим секретарем обкома. Отныне ему надлежит отвечать за оборонную промышленность Днепропетровщины.

С началом Великой Отечественной войны Л. И. Брежнев принимает участие в мобилизации населения в Красную Армию, занимается эвакуацией промышленности. В середине июля 1941 года он сам отбывает в действующую армию: на Южном фронте его ждет пост заместителя начальника Политуправления. Ему присваивается воинское звание бригадного комиссара. В 1943 году полковник Брежнев возглавляет политотдел 18-й армии. В 1944 году ему присваивают звание генерал-майора. И уже в 1945 году, через несколько дней после победы, доверяют должность начальника Политуправления 4-го Украинского фронта, который летом того же года был передислоцирован на Западную Украину и преобразован в Прикарпатский военный округ.

Год спустя Л. И. Брежнев демобилизуется и возвращается на партийную работу — в августе 1946 года становится первым секретарем Запорожского обкома КП(б)У, в ноябре 1947 года — Днепропетровского Обкома КП(б)У, а в июле 1950 года — ЦК КП(б) Молдавии.

На XIX съезде КПСС Брежнев избирается членом Центрального Комитета партии, на первом пленуме которого его утверждают кандидатом в члены Президиума и секретарем ЦК. В марте 1953 года ему присваивается звание генерал-лейтенанта и он назначается заместителем начальника Главного политического управления Советской Армии и Военно-Морского Флота. 26 июня Брежнев принимает участие в аресте Берии, после чего начинается его стремительная партийная карьера: с февраля 1954 года Брежнев — второй, а с августа 1955 года — первый секретарь ЦК Компартии Казахстана; после XX съезда КПСС, в феврале 1956 года, вновь становится секретарем ЦК и кандидатом в члены Президиума ЦК (отвечает за промышленность, в том числе и оборонную, строительство и космос); в июне 1957 года, поддержав Н. С. Хрущева против предпринявших попытку свергнуть его Маленкова, Молотова и Кагановича, Леонид Ильич становится, наконец, полноправным членом Президиума ЦК, с 1958 года замещает Хрущева в Бюро ЦК КПСС по РСФСР. В 1960–1964 годах возглавляет Президиум Верховного Совета СССР. В 1963 году возвращается в Центральный Комитет и как секретарь ЦК проводит большую работу по подготовке к смещению Н. С. Хрущева с постов руководителя партии и правительства.

С 14 октября 1964 года Л. И. Брежнев — Первый (после XXIII съезда, март — апрель 1966 г., — Генеральный) секретарь ЦК КПСС, а с 1977 года и Председатель Президиума Верховного Совета СССР.

Умер он 10 ноября 1982 года, немного не дожив до семидесяти шести лет и став к этому времени Героем Социалистического Труда, четырежды Героем Советского Союза, а также Маршалом Советского Союза, лауреатом Ленинской премии, обладателем ордена «Победа», восьми орденов Ленина и многих других наград.

Естественно, что именно последние восемнадцать лет его жизни и деятельности представляют наибольший интерес для читателя. Им и посвящено подавляющее большинство материалов, помещенных в сборнике. Есть среди них и такие, в которых о самом Леониде Ильиче говорится вроде бы мало, но воссоздается атмосфера того времени. Чтобы избежать явных повторов, часть включенных в книгу публикаций сокращена. Некоторые же, наоборот, расширены и дополнены в процессе подготовки издания. Названия некоторых отрывков и фрагментов даны составителем и редакцией.

Кандидат исторических наук Ю. В. Аксютин

На пути к власти

Рой Медведев

Во втором эшелоне

В мае 1981 года на склонах Днепра в Киеве был торжественно открыт громадный мемориальный комплекс по истории Великой Отечественной войны 1941–1945 годов. На большом митинге по случаю открытия комплекса выступил специально прибывший по этому поводу в Киев Л. И. Брежнев. Среди множества сооружений и залов мемориала особое внимание привлекли мраморные доски, на которых, по примеру Георгиевского зала в Кремле, были высечены имена 11 613 воинов и 201 работника тыла, в годы войны удостоенных почетных званий Героя Советского Союза и Героя Социалистического Труда.

Среди гостей Киева в эти дни было немало ветеранов, которые находили на мраморных плитах и свои имена. Один из них, рассказывая мне о событиях тех дней, не скрыл и своего возмущения. Он с трудом отыскал на мраморных плитах имена многих прославленных полководцев, которые только один раз удостоились звания Героя Советского Союза. Имя Верховного Главнокомандующего Генералиссимуса Сталина как Героя Советского Союза и Героя Социалистического Труда стояло на 98-м месте. Были выбиты имена трижды Героев — знаменитых летчиков А. Покрышкина и И. Кожедуба. Возглавляли же список два четырежды Героя Советского Союза — маршал Г. К. Жуков и Леонид Ильич Брежнев, который, тоже согласно алфавиту, стоял первым. Однако знакомый мне ветеран хорошо знал, что если Г. К. Жуков получил четвертое звание Героя уже после войны, но все же за военные заслуги, то Брежнев все свои почетные звания Героя Советского Союза получил спустя много лет после войны, так же как и орден «Победа» и даже Почетное оружие — награду, принятую главным образом в годы гражданской, а не Отечественной войны. К тому же все ветераны знали достаточно хорошо, что Брежнев в годы войны ничем, в сущности, не отличился.

Как известно, первый период Отечественной войны сложился для СССР неудачно. Германское наступление развивалось быстро на всех фронтах. Уже в начале июля немецкая авиация начала бомбардировки Днепропетровска. Через город и область шла эвакуация населения и предприятий из западных областей Украины.

Вскоре началась и эвакуация главных предприятий самого Днепропетровска. Л. И. Брежнев имел военную специальность и просил отправить его на фронт. В середине июля 1941 года он был направлен в распоряжение штаба Южного фронта. Леонид Ильич назначается заместителем начальника Политуправления этого фронта. В его состав входили 9-я и 18-я армии и 9-й отдельный стрелковый корпус. И командование фронта, и военная обстановка быстро менялись, однако в первые месяцы войны Южный фронт оборонялся успешно и стойко, и войска здесь отходили на восток с боями медленнее, чем на других направлениях. Немецких дивизий тут было немного. Только к концу июля 1941 года войска Южного фронта отошли за Днестр, а к концу августа — за Днепр. Немцы рвались вперед, стремясь выйти к Кавказу. На короткое время им удалось захватить Ростов, но в ходе контрнаступательной операции, одной из первых в Отечественной войне, войска Южного фронта под командованием генерал-полковника Я. Т. Черевиченко сумели нанести поражение ударной группе немецких армий и освободить Ростов. Фашисты были отброшены на 60–80 километров от города, на несколько месяцев бои приняли затяжной позиционный характер.

Какое-то участие во всех этих событиях принимал и Л. И. Брежнев, получивший при переходе на военную службу довольно высокий по тем временам чин или, вернее, звание — бригадного комиссара. На его петлицах в то время один ромб. Мы можем видеть это и на фотографии, опубликованной в пятом томе «Истории второй мировой войны». Именно Брежнев вместе с Грушевым руководили эвакуацией основных военно-промышленных объектов Днепропетровска. Часть объектов, в том числе и мост через Днепр, нужно было взорвать, но этого не удалось сделать, что имело как для Брежнева, так и для Грушевого негативные последствия.

В начале 1942 года Сталин приказал Советской Армии перейти в наступление на всех фронтах. Такой приказ получили и измотанные в осенне-зимних боях войска Южного фронта. У них не было преимущества перед немцами ни в численности войск, ни в вооружениях, однако наши части были все же лучше подготовлены к войне в зимних условиях и они вели бои на советской территории. Южным фронтом командовал в январе-феврале 1942 года Р. Я. Малиновский. В это время он хорошо знал, естественно, командующих армиями, но не был знаком с Л. И. Брежневым.

Главной операцией фронта была тогда так называемая Барвенково-Лозовская, проведенная совместно с частями Юго-Западного фронта. Наши войска прорвали оборону противника, продвинулись вперед на 90-100 километров и захватили оперативные плацдармы, с которых можно было наносить удары в тыл и во фланги донбасской и харьковской группировкам противника. Хотя Южный фронт и не выполнил всех поставленных перед ним задач, проведенные им операции были оценены Ставкой положительно. Многие командиры, солдаты и политработники награждены. Именно за участие в Барвенково-Лозовской операции Брежнев награждается первым орденом — орденом Красного Знамени.

Однако боевое счастье переменчиво. После короткого затишья в боях войска Южного и Юго-Западного фронтов получили приказ провести новую наступательную операцию с целью освобождения Харькова и создания условий для дальнейшего наступления на Днепропетровск. Эта операция закончилась полной неудачей. Немецким дивизиям удалось зайти в тыл ударной группировке Юго-Западного фронта и окружить ее. После ожесточенных боев из окружения смогли вырваться лишь около 22 тысяч человек.

Мы не знаем, где находился и что делал в эти тревожные месяцы поражений и отступлений Брежнев. Многие из причастных к неудачной Харьковской операции были понижены в должности. Р. Я. Малиновский стал командовать 66-й армией, и только в феврале 1943 года он снова назначается командующим Южным фронтом. 18-я армия передается в состав Северо-Кавказского фронта, и Брежнева переводят на Кавказ и назначают заместителем начальника Политуправления Черноморской группы войск Закавказского фронта, которая участвовала в сражении за Туапсе, а также Новороссийск.

В начале 1943 года, когда в армии вводились новые единые звания, бригадный комиссар мог получить звание генерал-майора или полковника. Л. И. Брежнев, как известно, стал полковником, что явно свидетельствует не о самом лучшем мнении о нем военного или военно-политического руководства. Одновременно Брежнев понижен в должности — он стал начальником политотдела 18-й армии и в этой должности провел практически всю оставшуюся часть войны. По свидетельству Д. А. Волкогонова, полковой комиссар ПУ РККА Верхорубов, проверяя политработу 18-й армии, отметил не только верность бригадного комиссара Брежнева партии Ленина-Сталина, но и написал в составленной им характеристике: «Черновой работы чурается. Военные знания т. Брежнева — весьма слабые. Многие вопросы решает как хозяйственник, а не как политработник. К людям относится не одинаково ровно, склонен иметь любимчиков».

Если судить по официальной биографии Брежнева, то можно было бы сделать вывод, что начальник политотдела всегда был вторым человеком в армии. Это не так. Формы политического управления в Красной Армии в первый год войны несколько раз подвергались значительным перестройкам, но уже к концу 1942 года они приобрели устойчивый характер, сохранившийся до конца войны. Главным политическим руководителем в составе армии и в составе фронта был член Военного совета, который утверждался непосредственно в ЦК ВКП(б) и считался главным представителем партии в военном руководстве. Командующий армией, начальник штаба и член Военного совета принимали все важнейшие решения и отвечали за судьбу армии или фронта. Член Военного совета — политработник считался вторым человеком в армии, он обязательно участвовал в разработке оперативных планов и иногда назывался «первый член Военного совета». Так, в 1943–1945 годах членом Военного совета 18-й армии был генерал-майор С. Е. Колонин, которому и подчинялся непосредственно полковник Л. И. Брежнев. Кроме этих лиц, в работе Военного совета принимали участие заместители командующего, командующие родами войск, но не начальник политотдела.

Политотделы армий руководили работой партийных и комсомольских организаций, агитационно-пропагандистской работой, армейской печатью, подготовкой наградных документов и др. В разработке военных планов политотдел не участвовал. В своей работе политотдел армии отчитывался перед Военным советом армии и перед Политуправлением фронта, а также перед командующим армией. Под руководством политотделов проводились партийные и комсомольские собрания в частях армии, а также прием новых членов партии. Нередко Брежнев лично вручал партийные билеты принятым в партию солдатам и офицерам.

Вообще судьба Брежнева как начальника политотдела 18-й армии была не слишком обычной. Его «забывали» не только по части новых назначений и чинов, но и по части наград. Когда работники политотделов готовили наградные списки, они не обходили вниманием и политических работников армии. Не был исключением в этом отношении и политотдел 18-й армии. Но кто-то в более высоких инстанциях постоянно вычеркивал из списков на повышение в чине и в наградных списках имя Брежнева, и это больно задевало его самолюбие. Кроме ордена Красного Знамени, о котором мы уже говорили, в оставшиеся три года войны Брежнев получил всего три ордена — еще один Красного Знамени, орден Красной Звезды и орден Богдана Хмельницкого, введенный в 1943 году по предложению Н. С. Хрущева для участников освобождения Украины. Во время Парада Победы в июне 1945 года, когда генерал-майор Л. И. Брежнев шел вместе с командующими во главе сводной колонны своего фронта, на груди его сверкали только четыре ордена и две медали — гораздо меньше, чем у любого другого генерала, прошедшего от начала до конца всю войну.

Но вернемся к судьбе 18-й армии. После окончания войны и особенно в 70-е годы об этой армии говорили и писали в советской печати больше, чем о любой другой. Были оставлены в тени боевые подвиги многих славных армий, в том числе и тех, которые еще во время войны получили почетное звание гвардейских. В нескольких городах страны были даже открыты музеи, посвященные исключительно 18-й армии. Первая экспозиция появилась в Баку. Инициатором создания такого музея выступил Гейдар Алиев, возглавлявший в 70-е годы компартию республики…

В течение почти всего 1943 года 18-я армия вела бои в составе Северо-Кавказского фронта.

При подготовке Краснодарской операции командование фронта решило провести важный отвлекающий маневр. В то время как главные силы готовились к наступлению на Краснодар, Черноморский флот в ночь на 4 февраля и затем 5–9 февраля высадил южнее Новороссийска в районе Мысхако более 15 тысяч бойцов с артиллерией и танками. Они захватили небольшой плацдарм, создав немалые трудности для противника. Однако дальнейшие события развивались не по плану, предусмотренному командованием фронта и Ставкой. Наступление основных наших сил было остановлено, а затем и надолго отложено. Плацдарм на Мысхако оказался изолированным.

Попытки немцев сбросить десант в море были отбиты. На «Малой земле» наши войска создали крепкую оборону и сумели сохранить плацдарм до начала (в сентябре 1943 года) так называемой Новороссийско-Таманской наступательной операции.

В масштабе Отечественной войны оборонительные бои на «Малой земле» стали только одной из многих тысяч подобных операций. Ни в ее планировании, ни в проведении начальник политотдела Л. И. Брежнев не принимал никакого участия. В его официальной биографии говорится, что он «часто бывал здесь (на «Малой земле»), причем, как правило, в моменты, когда обстановка становилась особенно сложной, а бои достигали высокого накала… В трудные дни боев Л. И. Брежнев делил с малоземельцами все горести и радости, тяготы и опасности фронтовых будней. Его оптимизм, бьющая ключом энергия и бодрость заставляли бойцов подтягиваться, расправлять плечи. Десантники знали его в лицо, в шуме и грохоте боя не раз слышался его спокойный голос».

Однако для начальника политотдела армии участие в боях не только не обязанность — оно считалось ненужным, а часто даже вредным, так как его присутствие в «гуще боя» могло мешать строевым командирам. В действительности все 225 дней боев на «Малой земле» как штаб 18-й армии, так и ее политотдел находились на Большой земле в относительной безопасности. Как можно судить и по небольшой книжке «воспоминаний» Брежнева «Малая земля», он прибывал на плацдарм два раза — один раз с бригадой ЦК партии, другой раз для вручения партийных билетов и наград солдатам и офицерам. В большой документальной повести Георгия Соколова «Малая земля», автор которой, как говорится в предисловии, все «семь долгих месяцев находился в гуще боев на «Малой земле», мы можем найти два упоминания о Брежневе — «худом полковнике с большими черными бровями». Разумеется, даже и редкие поездки на «Малую землю» были сопряжены с немалой опасностью. Как рассказывал еще в 1958 году бывший военный корреспондент С. А. Борзенко, «однажды сейнер, на котором плыл Брежнев, напоролся на мину, полковника выбросило в море, и там его в бессознательном состоянии подобрали матросы».

В последующие годы даже этот эпизод стал претерпевать весьма странные метаморфозы. В публикациях о боях на «Малой земле» исчез вначале тот факт, что Брежнева подобрали и подняли на сейнер в бессознательном состоянии. Еще позже можно было прочесть, что Брежнев не только сам выбрался из трудной ситуации, но и помог подняться на борт нескольким ослабевшим матросам.

Ветеран 18-й армии А. Никулин не так давно писал: «Мне как ветерану 18-й армии, малоземельцу с 14 февраля по 28 апреля 1943 года, до недавних пор постоянно задавали вопрос, видел ли я на «Малой земле» Л. И. Брежнева. Нет, о том, что он был у нас начальником политотдела, я узнал только в 1957 году. В книжке «Малая земля» многое описано правильно, но есть и досадные исключения.

Рассказывается, что к любому подразделению можно было пройти по ходам сообщения. Может быть, Л. И. Брежнева и водили по ходам, а мы ползали по поверхности, используя для укрытия складки местности и воронки от авиабомб и крупнокалиберных снарядов, недостатка в которых, к сожалению, не было. В них оборудовали огневые позиции и окопы для связистов. Прорыть же ход сообщения от орудия до окопа связиста ни малой, ни большой саперной лопатой в скалистом грунте было невозможно, а другого шанцевого инструмента у нас не имелось. Переползая, я и был контужен взрывной волной от разорвавшегося крупнокалиберного снаряда и стал пожизненно инвалидом II группы.

Далее. В книжке описывается, что быт малоземельцев был налажен и даже была баня, в которой якобы мылся Л. И. Брежнев. За все время пребывания на «Малой земле» мы мылись только под ливневыми дождями и купались в море при высадке, да когда доставали с затонувшего корабля рисовый концентрат. Им и питались, так как теплоход с продовольствием был подбит немцами и затонул метрах в 150 от берега. Это было в марте, три недели мы не получали никаких продуктов вообще.

И последнее: от ветеранов 18-й армии я узнал, что Л. И. Брежнев встречался только с политработниками, другие, как и я, офицеры (а что уж говорить о солдатах), в глаза его не видели.

Сейчас на «Малой земле», да и в других местах, где проходила 18-я армия, убирают все, что связано с именем Л. И. Брежнева. Заодно разрушают и то, что дорого сердцу каждого воина этой армии. Зачем же понадобилось зачеркивать массовые героические подвиги тысяч малоземельцев, отдавших свои жизни за Родину, оставшихся инвалидами? — справедливо спрашивает А. Никулин. — Пошли разговоры, что Новороссийску незаслуженно присвоили звание города-героя, что десант не сыграл никакой роли в Великой Отечественной войне. А ведь это не так. Наш десант держал этот важный клочок земли площадью 30 квадратных километров в течение 225 дней, приковывая к себе значительные силы фашистов, которые в противном случае использовались бы на других участках фронта. И наконец, надо же понять, что высадку десанта планировал не Брежнев».

Конечно, вполне понятна досада ветеранов боев на «Малой земле». Но можно понять недовольство и других ветеранов — в 70-е годы о боях на этом небольшом плацдарме в нашей печати вспоминали едва ли не чаще, чем о боях под Сталинградом, Курском, Ленинградом, Москвой, и уж гораздо чаще, чем о героической обороне Одессы, Бреста, Севастополя.

В результате приписывания Брежневу разных заслуг, которых у него не было, и родилась, вероятно, язвительная шутка, что Верховный Главнокомандующий Сталин, выслушав доклад своего заместителя Жукова или начальника Генерального штаба о планах очередной крупной операции, неизменно спрашивал: а согласован ли этот план с полковником Л. И. Брежневым?

…Условия для возобновления наступательных действий на Северном Кавказе сложились только к осени 1943 года. Лишь в сентябре 1943 года Северо-Кавказский фронт подготовился к проведению окончательной операции по освобождению Северного Кавказа от фашистских войск. В ходе продолжавшихся больше месяца тяжелых боев советские войска полностью очистили Таманский полуостров и освободили Новороссийск. За участие во всех этих операциях многие армии и дивизии получили почетные наименования. Медаль «За оборону Кавказа» и еще один боевой орден получил и полковник Л. И. Брежнев.

Фронтовые встречи были короткими, но запоминающимися. Можно предположить, что именно в 1943 году Брежнев познакомился с М. А. Сусловым, секретарем Ставропольского крайкома партии, который в 1943 году возглавил краевой штаб партизанского движения и был также членом Военного совета Северной группы войск Закавказского фронта. Вероятно, еще на Украине Брежнев познакомился с А. П. Кириленко, который в 1940–1941 годах был вторым секретарем Запорожского обкома партии, а в 1941–1942 годах — членом Военного совета 18-й армии. Военные дороги 1942–1943 годов, несомненно, сталкивали Брежнева с будущим адмиралом С. Г. Горшковым — командиром бригады крейсеров Черноморского флота, командующим Азовской военной флотилией.

В конце 1943 года 18-я армия была выведена из состава Северо-Кавказского фронта и переброшена на 1-й Украинский фронт. Командовал этим фронтом генерал Н. Ф. Ватутин. Членом Военного совета фронта, которому отныне подчинялся и Л. И. Брежнев, был Н. С. Хрущев. Фронт лишь недавно освободил столицу Украины Киев и теперь готовился не только к отражению немецкого контрудара, но и к возобновлению наступления на запад.

Когда идет война, все ее участники, хотя и в разной степени, подвергают свою жизнь опасности. На Украине погиб смертельно раненный командующий фронтом генерал армии Н. Ф. Ватутин. После тяжелой болезни умер командующий 18-й армией генерал-полковник К. Н. Леселидзе. Его заменил на этом посту генерал-лейтенант Е. П. Журавлев, а того — генерал-майор А. И. Гастилович. В опасные переделки попадал иногда и Л. И. Брежнев. Однажды рядом с ним был убит стрелок. В другой раз во время контратаки противника группа немецких войск прорвалась к Киевскому шоссе, и в отражении этого прорыва пришлось принять участие работникам политотдела, включая и самого Брежнева. Гораздо позднее Леонид Ильич писал: «Не теряя драгоценных секунд, я бросился к пулемету. Весь мир для меня сузился тогда до узкой полоски земли, по которой бежали фашисты. Не помню, как долго все длилось. Только одна мысль владела всем существом: остановить!»

Свидетелей этого подвига начальника политотдела так и не нашлось, да и вряд ли сам Брежнев написал своей рукой приведенные выше строчки. Тем не менее на предполагаемом месте этого короткого боя через десятки лет было решено возвести огромный монумент. Его возвели на окраине села Ставище Коростышевского района Житомирской области. На монументе надпись: «Здесь в ночь с 11 на 12 декабря 1943 г. начальник политотдела 18-й армии Л. И. Брежнев вел пулеметный огонь, отражая атаку противника». Я не хочу оспаривать сам факт ночного боя, таких эпизодов на фронте было немало и с генералами, а не только с полковниками. Однако фраза о том, что Брежнев не только редактировал армейскую газету, но «с автоматом в руках штурмовал немецкие казармы», которую можно найти даже в изданной в ФРГ биографии Брежнева, — явное преувеличение. В любом случае Брежневу повезло: за всю войну он не получил ни одного ранения.

В ходе общего наступления на Украине Красная Армия вышла к предгорью Карпат, и для наступления через Карпаты, которое требовало специальной подготовки, был создан новый, 4-й Украинский фронт. 18-я армия вошла в состав этого фронта. Бои в Карпатах были исключительно тяжелыми, но советские войска сумели одолеть врага и выйти на территорию Чехословакии. Рядом с 18-й армией сражался и Чехословацкий корпус под командованием генерала Людвика Свободы. Между советскими и чехословацкими офицерами состоялось несколько дружеских встреч, на которых познакомились также Брежнев и Свобода.

Не раз встречался Брежнев и с будущим диссидентом — подполковником, затем и полковником П. Г. Григоренко, начальником штаба одной из дивизий 18-й армии. Григоренко, вспоминая об этих встречах, не слишком лестно отзывается о Брежневе, хотя, как и почти во всяких мемуарах, и на воспоминаниях П. Григоренко лежит печать субъективизма.

За участие в боях за освобождение Украины Брежнев был награжден орденом Богдана Хмельницкого. В конце ноября 1944 года ему было присвоено звание генерал-майора. Войска фронта с января по май 1945 года провели ряд крупных боевых операций по освобождению Словакии и южных районов Польши, Моравско-Остравского промышленного района. Вместе с войсками 1-го и 2-го Украинских фронтов 4-й Украинский участвовал в завершающей войну Пражской операции 1945 года. Здесь, в Праге, и встретил генерал-майор Брежнев конец войны. Здесь же в середине мая 1945 года он был назначен начальником Политуправления 4-го Украинского фронта.

Сразу после окончания войны началось сокращение армии и демобилизация старших возрастов и части офицеров, в том числе и политработников. Брежнев, однако, был оставлен в армии еще на год. Вскоре после Парада Победы началась и реорганизация недавних фронтов в военные округа. На базе 4-го Украинского фронта был образован Прикарпатский военный округ, в котором Л. И. Брежнев стал начальником Политуправления.

В августе 1946 года он был направлен в распоряжение ЦК КП(б) Украины, возглавлявшегося тогда Н. С. Хрущевым, а там было решено поставить его во главе Запорожского обкома партии. Москва утвердила это назначение. В ноябре 1947 года Брежнева переводят на ту же должность в Днепропетровск, а в июле 1950-го — в Молдавию. Там он пробыл чуть больше двух лет, и уже в октябре 1952 года, на XIX съезде КПСС, он избирается в ЦК, затем становится кандидатом в члены Президиума и одним из секретарей ЦК КПСС.

После смерти Сталина Брежнев оказывается вне реорганизованных Президиума и Секретариата ЦК. Но 26 июня 1953 года, будучи заместителем начальника Главного политического управления Советской Армии и Военно-Морского Флота, он принимает участие в аресте Берии. А в начале 1954-го оказывается в Казахстане.

В «Воспоминаниях» Брежнева можно прочесть: «Целина прочно вошла в мою жизнь. А началось все в морозный московский день 1954 года, в конце января, когда меня вызвали в ЦК КПСС. Сама проблема была знакома, о целине узнал в тот день не впервые, и новостью было то, что массовый подъем целины хотят поручить именно мне. Начать его в Казахстане надо ближайшей весной, сроки самые сжатые, работа будет трудная — этого не стали скрывать. Но добавили, что нет в данный момент более ответственного задания партии, чем это. Центральный Комитет считает нужным направить туда нас с П. К. Пономаренко».

В этом отрывке Брежнев не скрывает, что новое поручение было для него полной неожиданностью. Но он не пишет, что вызвал его в ЦК КПСС именно Н. С. Хрущев и что вся упомянутая здесь беседа происходила у него с Хрущевым. Брежнева не спрашивали о согласии, это был приказ, и он должен был его выполнять.

Главным, конечно, был вначале П. К. Пономаренко, тогда еще кандидат в члены Президиума ЦК КПСС. Это был очень умный, деятельный и жесткий партийный работник, типичный для высшего эшелона сталинского аппарата.

После недолгих сборов 52-летний Пономаренко и 47-летний Брежнев вылетели в Алма-Ату. В сущности, у них не было ни времени, ни возможности познакомиться с республикой, ее проблемами и кадрами, так как уже в самом начале февраля 1954 года в Алма-Ате состоялся пленум ЦК Компартии Казахстана. Ни Пономаренко, ни Брежнев не выступали на этом пленуме, но именно они по рекомендации ЦК КПСС были избраны соответственно первым и вторым секретарями ЦК КП Казахстана.

Всякие люди ехали на целину. По путевкам комсомола прибывали десятки тысяч комсомольцев. Партия направляла сюда организаторов, и некоторые из председателей колхозов Кубани быстро становились там секретарями обкомов партии. Но тянулись туда и эшелоны с недавними уголовниками; для тех, кто уже отбыл большую часть срока заключения и давал согласие работать на целине, была объявлена амнистия. Из разных районов страны в северные области Казахстана переводили ссыльных немцев Поволжья; это были, вероятно, лучшие работники целины, из них сложились постепенно главные кадры механизаторов.

Уже в 1954 году в Казахстане было распахано 8,5 миллиона гектаров целины. Но распашка в большинстве случаев еще не сопровождалась посевами, которые проводились в первый год только на ограниченных площадях. Земли распахивались под посевы будущего года. В 1955 году в Казахстане было распахано еще 9,5 миллиона гектаров. При этом большинство из них было засеяно яровой пшеницей. Однако как раз на востоке страны 1955 год был засушливым, и почти все посевы яровой пшеницы в Казахстане погибли. Это было огромным разочарованием и для Хрущева, и для Брежнева.

Если судить по «мемуарам» Брежнева, то не только в ЦК КП Казахстана все были уверены в больших перспективах целины, но и в ЦК КПСС Брежнев находил всегда поддержку и помощь. Не называя никаких имен, Брежнев пишет: «Хочу сказать самые теплые слова в адрес членов Политбюро и секретарей ЦК КПСС, которые много сделали в те годы, чтобы как можно быстрее и успешнее были освоены целинные земли. Я не раз встречался и советовался с ними и всегда получал точные, конкретные ответы на поставленные вопросы, твердую партийную и добрую моральную поддержку».

Если верить Брежневу, то только один из членов Политбюро не оказывал ему моральной поддержки, но лишь подрывал твердую уверенность Брежнева в важности целины. Это был якобы Хрущев. «…В тот бедственный год, — читаем мы в «мемуарах», — нам, верившим до конца в успех, было порой трудно доказать свою правоту. Когда на одном из больших совещаний в присутствии Н. С. Хрущева я заявил, что целина еще себя покажет, он довольно круто оборвал: — Из ваших обещаний пирогов не напечешь! — Но я имел все основания твердо возразить ему: — И все же мы верим: скоро, очень скоро будет и на целине большой хлеб!»

Но кто же из членов Президиума (Политбюро) поддерживал его в 1955 году? Может быть, Маленков, Молотов или Каганович, которые и раньше выступали против целины, а теперь усиливали свою критику экономической политики Хрущева? Ворошилов также с сомнением относился тогда к целине. Неудачи 1955 года осложнили положение Хрущева и усилили скрытую, но острую борьбу внутри партийно-государственного руководства. Можно поэтому понять вспышки раздражения Хрущева. Но именно он был в те трудные для Казахстана времена главной опорой Брежнева, человеком, у которого Брежнев в первую очередь и находил «твердую партийную и добрую моральную поддержку».

В феврале 1955 года Маленков потерял пост Председателя Совета Министров СССР, хотя и остался одним из первых заместителей Председателя СМ СССР и членом Политбюро. Ослабление Маленкова привело и к ослаблению позиций Пономаренко в Казахстане.

Верный своему стилю, Брежнев не конфликтовал с Пономаренко. Но для Хрущева его присутствие в Алма-Ате и в Президиуме ЦК было уже неприемлемо. Неожиданно Пономаренко был освобожден с поста первого секретаря ЦК КП Казахстана и назначен послом за границу.

Состоявшийся в августе 1955 года пленум ЦК Компартии Казахстана избрал первым секретарем ЦК КП Казахской ССР Л. И. Брежнева. Разумеется, главной заботой Брежнева и после этого нового назначения оставалась целина. Распашка новых земель резко сократилась, но на уже распаханных 20 миллионах гектаров шла напряженная подготовка к посевным работам 1956 года. Пережить новую неудачу на целине и Брежневу, и тем более Хрущеву было бы очень трудно.

Наиболее близким для Брежнева человеком, личным другом становится в это время Динмухамед Ахмедович Кунаев, Председатель Совета Министров Казахской ССР. Вместе с ним Брежнев в феврале 1956 года возглавил группу делегатов от Казахской ССР на XX съезде КПСС, который резко изменил не только политическую атмосферу в стране и партии и состав ЦК КПСС, но и личную судьбу Брежнева.

Он выступал на четвертом заседании съезда как партийный руководитель Казахстана. Брежнев активно поддержал все начинания ЦК КПСС и лично Н. С. Хрущева, особенно отметив укрепление в стране «государственной социалистической законности, которая была, как известно, ослаблена, а в некоторых звеньях подорвана врагами партии и народа». И обещал довести производство зерна в республике до 1 миллиарда 400 миллионов пудов уже в 1956 году и затем увеличивать его по мере роста урожайности.

Целина действительно порадовала всю страну осенью 1956 года небывалым урожаем. Но Брежнев находился в это время уже не в Казахстане. На первом после съезда Пленуме ЦК КПСС он был избран кандидатом в члены Президиума и одним из секретарей ЦК. Он остался в Москве, и его новая работа была мало связана с проблемами сельского хозяйства.

Теперь он должен был контролировать развитие тяжелой промышленности, капитального строительства, космонавтики, работу оборонной промышленности.

Как и целина, космонавтика стала одним из главных пристрастий Н. С. Хрущева. Он лично занимался всеми ее главными и многими мелкими проблемами и принимал здесь все наиболее важные решения. Но Хрущев был главой государства и партии, и для повседневной работы в новой области ему нужен был верный и послушный помощник. Неудивительно, что после целинной эпопеи выбор Хрущева пал на Л. И. Брежнева.

Бурные события 1956 года: волнения в Грузии, волнения рабочих в Польше, восстание в Будапеште, война за обладание Суэцким каналом между Англией и Францией с одной стороны и Египтом — с другой и другие — мало затронули внимание и время Брежнева. Но ему приходилось нередко заменять Хрущева при решении не только сложных проблем промышленности, но и сельскохозяйственных, в частности целинных, проблем. С большим напряжением шли работы и по созданию нового поколения советских ракет, способных как запускать в космос мирные спутники, так и нести через моря и океаны ядерные заряды.

В своих воспоминаниях, рассказывая о развертывании космонавтики, Брежнев упоминает о множестве людей и событий, но ни разу не называет имени Н. С. Хрущева. Создается впечатление, что в 1956–1960 годах все главные решения по линии ЦК КПСС в области космонавтики принимались в кремлевском кабинете Брежнева. Несомненно, Брежнев во многих отношениях помог в эти годы развитию космонавтики. Но не следует и преувеличивать его действительной роли и реального вклада.

В 1957 году обстановка внутри Президиума ЦК КПСС обострилась, и все новые предположения Хрущева, и в первую очередь о реорганизации управления народным хозяйством, встречали сопротивление и критику. Постепенно противники Хрущева объединились и, наконец, бросили ему вызов на заседании Президиума ЦК 18 июня 1957 года. Хрущев оказался в меньшинстве. Но почти все кандидаты в члены Президиума, и в том числе Брежнев, твердо стояли на его стороне.

Брежнев не привык к подобного рода острым столкновениям, он временами казался растерянным, и, как рассказывают, после одной из грубых выходок Кагановича у него случился обморок. Но в итоге Хрущев одержал полную победу. А Брежнев стал членом обновленного Президиума ЦК.

1958 и 1959 годы прошли для Брежнева в основном спокойно, и его восхваления Н. С. Хрущева на внеочередном, XXI съезде КПСС были искренними. В эти годы Брежнев несколько раз выезжал за границу, главным образом на съезды коммунистических партий некоторых стран. Влияние его росло, и вряд ли можно считать случайным, что как раз в 1956–1960 годах некоторые из его прежних близких соратников из Молдавии, Украины и Казахстана стали перебираться на работу в Москву.

Еще раньше — в 1956 году — переехал из Кишинева в Москву К. У. Черненко. Непосредственно в аппарате Брежнева для Черненко не было подходящей должности, и он стал работать в одном из секторов Отдела пропаганды ЦК КПСС, а также в редакционной коллегии журнала «Агитатор». Инструктором Отдела агитации и пропаганды ЦК КПСС стал работать и приехавший в Москву С. П. Трапезников. Разумеется, Брежнев нередко встречался и укреплял связи с теми из своих друзей, сокурсников, сотрудников, товарищей военной поры, которые уже раньше работали в Москве в самых различных учреждениях. Мы имеем в виду таких людей, как генерал Г. К. Цинев, с 1953 года работавший в КГБ, Н. А. Тихонов, который, еще в 1950 году стал начальником одного из управлений в Министерстве черной металлургии, а в 1957 году возглавил Днепропетровский совнархоз. На ответственных постах в Москве продолжали работать и такие друзья Брежнева, как К. С. Грушевой и П. Н. Алферов. Брежнев любил приглашать всех этих людей по разным поводам в свою большую квартиру в доме № 26 на Кутузовском проспекте.

В западных биографиях и аналитических статьях новая важная перемена в политической карьере Брежнева — назначение его Председателем Президиума Верховного Совета СССР в 1960 году — рассматривается обычно как «понижение», «первое падение», «ослабление позиций в составе власти» и т. п. Я думаю, что для таких оценок нет никаких оснований. Хотя Председатель Президиума Верховного Совета СССР был в то время не фактическим, а формальным главой Советского государства, он мог обладать немалым влиянием в стране. Во всяком случае, и для Шверника в 1946-м, и для Ворошилова в 1953 году, да и для «всесоюзного старосты» Калинина назначение на этот пост было явным повышением. Не было новое назначение и понижением или «падением» и для Брежнева. И он сам, и его ближайшие друзья всегда рассматривали это назначение как новый важный шаг вперед в его политической карьере.

Брежнев никогда не был и не хотел быть руководителем с «твердой» или «жесткой» рукой. Он не имел ни сильного характера, ни выдающегося интеллекта, но именно это обстоятельство нередко привлекало к нему больше сторонников и делало его позиции более прочными и надежными, а его связи — более крепкими, чем у таких «твердых» и «жестких» членов Президиума ЦК, как Ф. Р. Козлов, заменивший Брежнева в 1960 году на посту секретаря ЦК, или как Г. И. Воронов, который вскоре занял пост заместителя председателя Бюро ЦК КПСС по РСФСР. Надо отметить, что не только Президиум, но и Бюро ЦК по РСФСР, а также Секретариат ЦК КПСС не имели при Хрущеве устойчивой структуры и устойчивого состава. Почти никто из политиков, окружавших Хрущева, не смог проработать в Секретариате ЦК больше четырех-пяти лет.

В такой обстановке назначение Л. И. Брежнева Председателем Президиума Верховного Совета СССР было для него большим и важным продвижением вперед. Брежнев получал не только устойчивый и престижный пост, который хорошо соответствовал его стилю и методам работы, — и внутри страны, и за ее пределами Брежнев становился наиболее известным политическим деятелем после самого Хрущева. Его имя почти каждый день появлялось на страницах советских газета или под Указами Президиума Верховного Совета СССР, или в приветствиях зарубежных государственных и общественных деятелей, в «трудовых рапортах» республик и областей. Мы видим Брежнева все чаще и чаще и на фотографиях в газетах — вместе с Хрущевым или отдельно. Брежнев должен был принимать, пусть только для протокола, большинство зарубежных политиков и глав государств, приезжавших в СССР Он и сам все чаще и чаще выезжает с визитами за границу, и эти поездки широко освещаются в советской и иностранной печати.

За границей Брежнева принимали как главу государства, оказывая ему большие формальные почести. Брежнев охотно откликался почти на все приглашения, и за четыре года работы в Президиуме Верховного Совета он 15 раз побывал с визитами за границей. Конечно, поездки Брежнева мало напоминали поездки Хрущева, и не только по важности решаемых проблем, но и по стилю и манерам поведения. Брежнев всегда был очень осторожен и даже скован в своих действиях и речах. И если западная печать выделяла его из числа других высших советских руководителей, то главным образом из-за его хорошо сшитых костюмов.

На новом посту, как и раньше, главным помощником Брежнева оставался Г. Э. Цуканов. На работу в Президиум Верховного Совета СССР перешел из журнала «Агитатор» и К. У. Черненко. Он стал теперь начальником канцелярии Президиума. Брежнев приобрел еще одного, на этот раз действительно ценного сотрудника. При подготовке и проведении многочисленных зарубежных поездок Брежневу с 1961 года стал помогать А. М. Александров-Агентов, которого позднее называли иногда в западной прессе «советским Киссинджером». Новый референт Брежнева работал раньше в аппарате ТАСС и МИД. Он был не только хорошим специалистом по германскому вопросу, но очень хорошо разбирался в международных проблемах, свободно владел немецким и английским языками.

Когда в 1963 году тяжело заболел и вышел из строя Ф. Р. Козлов, Хрущев не видел в своем окружении фигуры, равной ему, то есть человека, способного в нужных ситуациях заменять самого Хрущева.

Не без колебаний он остановился все же на Брежневе. У него просто не оставалось другой подходящей, по его мнению, кандидатуры. Хрущев ценил Брежнева прежде всего за его полную лояльность, но считал человеком крайне нерешительным, вспоминая старое прозвище Брежнева — «Балерина», которое тот получил еще со времен работы в Днепропетровске. Главный смысл этого прозвища состоял в том, что Брежневым может крутить всякий, кто хочет.

Заняв снова пост секретаря ЦК КПСС, Брежнев расширил свои полномочия по сравнению с 1957–1960 годами, ибо отвечал теперь не только за оборонную промышленность. И хотя переход на роль второго лица в ЦК КПСС рассматривался всеми как повышение, сам он воспринял его весьма болезненно и был этим решением Хрущева явно недоволен. Представительская работа, частые приемы и поездки за границу, мишура и блеск, связанные с титулом формального главы государства, сменялись теперь работой весьма трудной, разгребанием грязи и разбором всякого рода конфликтов. При этом имя Брежнева теперь почти перестало упоминаться в печати.

Таким образом, в 1963 году Брежнев, судя по всему, не стремился к полной власти в партии, его вполне удовлетворяло положение главы Президиума Верховного Совета. И хотя именно в 1963 году в кругах ЦК начала зреть мысль о смещении Хрущева, Брежнев вовсе не возглавлял этой группы его тайных недоброжелателей. Поэтому недавние утверждения о том, что именно Брежнев с самого начала возглавлял «заговор» против Хрущева, мы считаем ошибочными.

В центре возникшей оппозиционной группы были член Президиума ЦК КПСС М. А. Суслов и секретарь ЦК КПСС А. Н. Шелепин. Важную роль в практической подготовке смещения играли Председатель Президиума Верховного Совета РСФСР Н. Г. Игнатов и Председатель КГБ В. Е. Семичастный. Ни Брежнев, ни Косыгин не участвовали в подготовительной и организационной работе, но они, несомненно, знали о ней и одобряли ее. Согласие было получено и от министра обороны СССР Р. Я. Малиновского. При обсуждениях вопрос должен был идти не только о смещении Хрущева, но также и о его преемнике или преемниках, так как было решено разделить посты Первого секретаря ЦК КПСС и Председателя Совета Министров СССР. Не было никаких сомнений в том, что новым Председателем Совета Министров СССР должен стать А. Н. Косыгин, который уже и без того выполнял всю главную работу по линии Совета Министров СССР. Большую роль в управлении народным хозяйством страны играл и Д. Ф. Устинов, занимавший пост председателя Высшего совета народного хозяйства СССР. Но Косыгин имел также немалый опыт в международных делах, он пользовался большой известностью и авторитетом среди хозяйственных и политических руководителей, тогда как Устинов в 1964 году не входил даже в состав Президиума ЦК КПСС.

Вряд ли какие-либо споры велись и о кандидатуре нового Первого секретаря ЦК. И в Президиуме, и в Секретариате ЦК КПСС было тогда немало честолюбивых политиков, и главным среди них был, по-видимому, Л. Н. Шелепин. Но он в то время еще не входил в Президиум ЦК КПСС, и, кроме того, этот «железный Шурик» должен был вызывать немало сомнений и опасений среди членов ЦК, уставших от бесчисленных перемещений и реорганизаций. Реальные шансы имелись, конечно, у М. А. Суслова, хотя догматизм и аскетизм этого человека, его замкнутость никогда не способствовали его популярности. Надо полагать, что он и сам не предлагал собеседникам собственной кандидатуры. Никто из членов Президиума ЦК в 1964 году не пользовался такой поддержкой аппарата, как спокойный и доброжелательный Брежнев.

В первой декаде октября 1964 года Брежнев находился в ГДР на праздновании 15-летия со дня создания этого государства. Он вернулся в Москву досрочно и с 12 октября 1964 года возглавил подготовку октябрьского Пленума ЦК КПСС. Именно Брежнев позвонил утром 13 октября Хрущеву, который отдыхал на юге, и попросил его вернуться в Москву для участия в неожиданно и впервые без ведома Хрущева созываемом Пленуме ЦК КПСС.

Уже в качестве Первого секретаря ЦК КПСС Л. И. Брежнев произнес краткую речь, обещая постепенно исправить запутанное положение в партийном, государственном и хозяйственном руководстве. Он рекомендовал не проводить по партийным организациям подробного обсуждения ошибок или злоупотреблений Хрущева, а ограничиться краткой информацией.

Утром 16 октября 1964 года для всех советских людей было большой неожиданностью узнать из сообщений печати и радио о переменах в советском и партийном руководстве. У большинства людей эти сообщения не вызвали ни радости, ни возмущения, ни особых ожиданий. Перемены были встречены на редкость спокойно, хотя, конечно, с интересом.

Неделя. 1990. № 11. С. 14–15; № 13. С. 16–17

Николай Кирсанов

Не особенно церемонясь с фактами

Военная биография Л. И. Брежнева в исторической литературе

Первый раз об Л. И. Брежневе историки написали в 1959 году, в новом учебнике по истории партии, подготовленном сотрудниками Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС под руководством Б. Н. Пономарева — в то время заведующего отделом ЦК партии. Этот авторский коллектив положил начало той фальсифицированной военной биографии, которая стала органической частью идеологического мифотворчества эпохи застоя. В мае 1976 года Л. И. Брежневу было присвоено высшее воинское звание Маршала Советского Союза, четыре раза ему вручались золотые звезды Героя Советского Союза (1966, 1976, 1978, 1981 гг.) и однажды — Героя Социалистического Труда (1961 г.). Он был награжден высшим военным орденом «Победа» (20 февраля 1978 г.). Почти каждое присвоение звания или награждение сопровождались ссылкой на «большой вклад в победу советского народа и его Вооруженных Сил в Великой Отечественной войне».

Организаторы этих мероприятий, конечно, знали, что звание Маршала Советского Союза присваивается «за выдающиеся заслуги в деле руководства войсками», а орденом «Победа», в соответствии с его статутом, «награждаются лица высшего командного состава Советской Армии за успешное проведение таких боевых операций в масштабе нескольких или одного фронта, в результате которых в корне меняется обстановка в пользу Советской Армии». Но все это не принималось в расчет. Да и такая высшая степень отличия, как присвоение звания Героя Советского Союза, всякий раз увязывалась с выдающимися заслугами Л. И. Брежнева в Великой Отечественной войне почему-то в пору юбилеев — 60-, 70- и 75-летиями генсека, а не Победы советского народа.

В действительности военная биография Л. И. Брежнева была скромной. После краткосрочной службы в должности политрука танковой роты (1935 г.) он надел военную форму уже в июле 1941 года. Как секретарю Днепропетровского обкома партии по оборонной промышленности, ему было присвоено воинское звание бригадного комиссара. Отсутствие какого-либо серьезного опыта партийно-политической работы в армии сочеталось у него со слабой осведомленностью в военных делах. Поэтому в течение трех месяцев с начала войны он состоял в группе особого назначения при Политическом управлении Южного фронта.

Как ни странно, но именно служба Л. И. Брежнева в этой должности тщательно обходится во всех биографических справочниках. Лишь в октябре 1941 года Брежнев стал заместителем начальника Политического управления Южного (затем — Северо-Кавказского) фронта, а потом Черноморской группы войск. В начале 1943 года его назначили начальником политического отдела 18-й армии. Это было понижением в должности. Уже после войны, а не в ходе ее, как пишется в официальных биографических справочниках, он стал начальником Политического управления 4-го Украинского фронта.

Биография как биография. Никакой карьеры. Звезд с неба, как говорится, не хватал. Начал войну в звании бригадного комиссара (промежуточное звание между полковником и генерал-майором), получил при аттестации полковника, закончил войну генерал-майором. На знаменитом Параде Победы 24 июня 1945 года участвовал в качестве комиссара сводного полка 4-го Украинского фронта.

По какой-то пока неясной причине военная биография Л. И. Брежнева стала объектом безудержного возвеличения, даже прямой фальсификации в истории Великой Отечественной войны уже вскоре после XX съезда КПСС, положившего начало развенчанию культа личности Сталина. Может быть, сказался пример Н. С. Хрущева? Ведь за десять лет пребывания в должности Первого секретаря ЦК КПСС он удостоился трех золотых звезд Героя Социалистического Труда (1954, 1957, 1961 гг.) и одной — Героя Советского Союза (1964 г.). Сначала звезды героя ему вручали через каждые три года за «большой личный вклад в неуклонный подъем» народного, особенно сельского, хозяйства, а когда «поднимать» стало нечего, удостоили звания героя уже за Великую Отечественную войну. Выдающийся вклад Н. С. Хрущева в Победу советского народа над германским фашизмом обнаружили почему-то почти через двадцать лет после войны, накануне его 70-летия.

Так не тогда ли стали приспосабливать историю Великой Отечественной войны в «поле славы» вождей, мало способных проявить себя в реальных делах современного хозяйствования, общественного развития, международных отношений?

«История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945» в шести томах выходила с 1960 по 1965 год. Едва ли не главнодействующей ее личностью стал Первый секретарь ЦК КПСС Н. С. Хрущев, который во время войны был членом военных советов ряда фронтов, а также членом Политбюро ЦК ВКП(б), первым секретарем ЦК Компартии Украины, Председателем Совета Народных Комиссаров Украинской ССР. В первом томе его имя упомянули 29 раз, во втором — 30, в третьем — 39, четвертом — 15, пятом — 16 раз. Последний том увидел свет, когда Хрущев стал «пенсионером союзного значения». Поэтому о нем уже ничего не говорилось.

В шеститомной истории Великой Отечественной войны на фоне безмерной славы Н. С. Хрущева фигура Л. И. Брежнева выглядела малоприметно. Во втором томе его упомянули один раз, в третьем — два, в пятом — один. И все же никакой другой начальник политотдела армии такой чести не удостоился.

Но вернемся к учебнику истории КПСС, изданному в 1959 году. Ведь именно он задавал методологию освещения роли Л. И. Брежнева в Великой Отечественной войне. Для начала приведем две цитаты. Первая: «На руководящую работу в армии были направлены видные деятели партии: К. Е. Ворошилов, А. А. Жданов, Д. З. Мануильский, Н. С. Хрущев, А. С. Щербаков». Вторая цитата: «Созданы были военные советы фронтов и армий. В состав военных советов входили опытные партийные работники — члены и кандидаты в члены ЦК партии, секретари коммунистических партий союзных республик, крайкомов и обкомов партии: Л. И. Брежнев, Н. А. Булганин, Н. Г. Игнатов, Я. Э. Калнберзин, А. И. Кириченко, А. А. Кузнецов, В. П. Мжаванадзе, М. А. Суслов и другие».

Во время подготовки этого учебника не было в живых А. А. Жданова, А. С. Щербакова, А. А. Кузнецова. Остальные еще здравствовали, и все, кроме Д. З. Мануильского, были членами или кандидатами в члены Президиума ЦК КПСС. Видимо, по этой причине не нашлось места мобилизованным в армию другим первым секретарям обкомов и крайкомов партии, первым секретарям Центральных Комитетов компартий союзных республик, членам ЦК ВКП(б).

Перечень «опытных партийных работников», как видно из второй цитаты, дан в нарочито расплывчатой редакции. Это позволило как бы незаметно поднять довоенный статус Брежнева, Игнатова, Мжаванадзе, которые не были ни членами, ни кандидатами в члены ЦК ВКП(б) или Центральных Комитетов компартий союзных республик. Авторы учебника также знали, что накануне войны Брежнев и Игнатов были отраслевыми секретарями обкомов партии, а Мжаванадзе пребывал в должности политработника войскового соединения.

Когда вышло третье издание учебника истории КПСС, Л. И. Брежнев был Первым (Генеральным) секретарем ЦК. С учетом этого в главе, посвященной истории Великой Отечественной войны, появилась редакционная поправка, сравнимая разве что с фокусом. Теперь обе приведенные выше цитаты соединились. В перечне имен учли происшедшие в Политбюро ЦК КПСС кадровые изменения, внесли небольшие уточнения, и в результате Л. И. Брежнев оказался во главе выдающейся когорты. «Почти треть состава ЦК партии, — говорилось в третьем издании учебника, — а также многие секретари ЦК компартий союзных республик, крайкомов и обкомов партии, опытные партийные работники находились на фронте. Среди них были Л. И. Брежнев, К. Е. Ворошилов, А. А. Жданов, Н. Г. Игнатов, Я. Э. Калнберзин, А. А. Кузнецов, Д. 3. Мануильский, В. П. Мжаванадзе, П. К. Пономаренко, А. Ю. Снечкус, М. А. Суслов, Н. С. Хрущев, А. С. Щербаков и другие».

В такой редакции этот текст сохранялся во всех последующих изданиях. Изменения касались только отдельных лиц. Но место Л. И. Брежнева в ряду видных деятелей партии того предвоенного времени оставалось по-прежнему первым. Оценки официального учебника истории партии стали своего рода эталонными для других изданий, особенно в соединении с упоминавшейся выше шеститомной историей Великой Отечественной войны.

Например, в ее втором томе (1961 г.) о Л. И. Брежневе сказано как о работнике неопределенно крупного масштаба, мобилизованного в армию в числе таких же, как и он, значительных деятелей. «Среди них, — говорилось в книге, — были такие видные партийные и государственные деятели, как К. Е. Ворошилов, А. А. Жданов, Д. З. Мануильский, Н. С. Хрущев, А. С. Щербаков, а также руководители республиканских и областных партийных организаций — Л. И. Брежнев, М. А. Бурмистенко, Н. Г. Игнатов, Я. Э. Калнберзин, А. А. Кузнецов, В. П. Мжаванадзе, М. А. Суслов и многие другие».

Роль Л. И. Брежнева как организатора политической работы в 18-й армии освещалась в третьем томе. О нем здесь были написаны строки, пожалуй, более всего переполненные романтикой: «Вся страна с гордостью и волнением следила за событиями на «Малой земле»… Душой обороны «Малой земли» был мужественный коллектив коммунистов-политработников 18-й армии, возглавляемый начальником политического отдела армии полковником Л. И. Брежневым. Каждый солдат и офицер хорошо знал его. Когда Брежнев приходил в землянки или траншеи, вокруг него тотчас собирались бойцы и начиналась дружеская беседа. Несколько раз побывал Л. И. Брежнев на «Малой земле», хотя каждый рейс был связан с огромной опасностью».

К апрелю 1943 года, когда Л. И. Брежнев был назначен начальником политического отдела 18-й армии, он успел освоиться со спецификой партийно-политической работы в войсках, в целом умело выполнял свои обязанности. И вполне понятно, что в шеститомной истории Великой Отечественной войны нашлось место, чтобы отметить его работу. Но справедливость требовала сказать и о работе начальников политических отделов других армий. Однако авторы шеститомного труда не сделали этого.

Свою лепту в прославление воинских подвигов генсека внесла первая книга пятого тома «Истории Коммунистической партии Советского Союза», посвященная деятельности партии накануне и в годы Великой Отечественной войны. Она вышла в 1970 году и сполна отдала дань своему времени.

Логическим завершением многих усилий, рассчитанных на возвеличение роли Л. И. Брежнева в Великой Отечественной войне, стала книга «Партия и армия». Она была написана группой видных военных авторов и издана в 1977 году под редакцией начальника Главного политического управления Советской Армии и Военно-Морского Флота генерала армии А. А. Епишева. «Велики заслуги в организации защиты социалистического Отечества, — отмечалось в книге, — А. А. Андреева, Л. И. Брежнева, Н. А. Вознесенского, К. Е. Ворошилова, А. А. Жданова, М. И. Калинина, А. Н. Косыгина, М. А. Суслова, Н. М. Шверника и других деятелей партии». Вот так, в сущности, неприметная личность была вознесена едва ли не на самый высокий исторический пьедестал.

Не особенно церемонясь с фактами, авторы объявили Л. И. Брежнева начальником Политического управления 4-го Украинского фронта, хотя и редактору книги, и ее авторам был хорошо известен генерал, который до конца войны действительно возглавлял Политуправление этого фронта — генерал-лейтенант М. М. Пронин. И видимо, по этой же причине в исторической литературе никогда не называется первый секретарь Днепропетровского обкома партии — С. Б. Задионченко.

Большинство авторов книги «Партия и армия» имели прямое отношение к подготовке «Истории второй мировой войны 1939–1945», двенадцать томов которой увидели свет в 1973–1982 годах. Ничего удивительного, что в этом большом труде Л. И. Брежнев предстал как одна из поистине центральных фигур второй мировой войны. Его имя упоминается здесь 97 раз. Уж не этот ли выдающийся труд дал основание присвоить Л. И. Брежневу звание Маршала Советского Союза, обсыпать золотыми звездами, наградить высшим полководческим орденом?

Родилось едва ли не государственно-политическое направление, прославлявшее роль Брежнева в Великой Отечественной войне, строительстве Вооруженных Сил СССР. Тон задавался на самом высоком уровне, особенно отличились в этом министры обороны А. А. Гречко и Д. Ф. Устинов. От авторов требовалось обязательное цитирование и славословие генсека, что расценивалось как проявление высокой идейности.

Однажды в журнале «Вопросы истории КПСС» (1976. № 12) была опубликована статья, автор которой— Г. С. Акопян — задался целью «показать… некоторые стороны в деятельности политического отдела 18-й армии и его начальника Л. И. Брежнева». Слов нет, надо изучать опыт партийно-политической работы в Красной Армии в годы войны, о чем, кстати сказать, написано немало. Но статья в действительности служила другой задаче: она была явно комплиментарной. Утверждение же автора о том, что Л. И. Брежнев «высоко поднял звание политработника и уровень руководства партийно-политической работой в армии», не подтверждалось соответствующим материалом. Из приведенных в статье фактов следовало, что начальник политотдела 18-й армии в соответствии с общими установками партии и правительства вел свою работу и ничем выдающимся как личность не отличался от своих коллег.

Но не все в ту брежневскую эпоху можно было публиковать, особенно то, что касалось недостатков самого Л. И. Брежнева. Лишь недавно Д. А. Волкогонов в своей книге «Триумф и трагедия. Политический портрет И. В. Сталина» привел факт, который в период Брежнева не мог попасть ни в одну книгу, ни в одну статью. «Лектор ГлавПУРККА полковой комиссар Синявский, — пишет Д. А. Волкогонов, — выезжавший в августе 1942 года в 18-ю армию с проверкой хода выполнения приказа № 227, в частности, писал заместителю начальника Главного политуправления РККА Шикину: работники политуправления (очевидно, Северо-Кавказского фронта. — Н.К.) Емельянов, Брежнев (подчеркнуто нами. — Н.К.), Рыбанин, Башилов «не способны обеспечить соответствующий перелом к лучшему в настроениях и поведении (на работе и в быту) у работников Политуправления фронта… По словам полкового комиссара тов. Крутикова и старшего батальонного комиссара тов. Москвина, и другие работники подвержены в своей значительной части беспечности, самоуспокоенности, панибратству, круговой поруке, пьянке и т. д.».

Речь, разумеется, не о том, чтобы принизить деятельность Брежнева в годы войны. Необходимо восстановление исторической справедливости. В то время, когда раздувались боевые заслуги Брежнева, не принято было писать о политических работниках, которые своими деловыми качествами и результатами своей работы могли затмить его «славу».

Именно в ту пору, когда Брежнев стал Первым (Генеральным) секретарем ЦК КПСС, произошло пагубное для исторической науки ужесточение цензуры. Доступ исследователей в архивы ограничивался, устанавливался строгий контроль за использованием архивных источников, особенно Центрального архива Министерства обороны СССР. В отделе печати Главного политического управления Советской Армии и Военно-Морского Флота просматривались все мемуарные рукописи советских военачальников. В результате мемуары как исторические источники и свидетели живой истории искажались.

История страны стала подделываться под Брежнева, как в прошлом — под Сталина, под Хрущева. Прежняя «методология истории», развенчанная после XX съезда партии в связи с разоблачением культа личности Сталина, при Брежневе почти полностью возродилась. В исторических трудах ссылки на него стали обязательными.

Когда Л. И. Брежнев умер, в Институте военной истории Министерства обороны СССР спохватились: ведь в двенадцатитомной истории второй мировой войны, последний том которой вышел в год смерти Брежнева, не оказалось ни одного упоминания о Ю. В. Андропове — новом Генеральном секретаре ЦК КПСС. Выход из положения нашли простой. Коллектив авторов спешно подготовил и издал монографию «Карельский фронт в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.». Новый генсек (в годы войны — первый секретарь ЦК ЛКСМ Карело-Финской ССР) здесь упомянут 17 раз — чаще, чем любой военачальник, включая командующего фронтом и командующих армиями.

Военная слава Ю. В. Андропова была недолгой. В феврале 1984 года на должности Генерального секретаря ЦК КПСС оказался К. У. Черненко. И как уже догадался читатель, военную историю страны стали тотчас подделывать под Черненко. Если в «Военном энциклопедическом словаре», изданном в 1983 году, его назвали «видным советским партийным и государственным деятелем», который «в 1930-33 служил в пограничных войсках», то уже в энциклопедии «Великая Отечественная война 1941–1945», изданной в 1985 году, его военная биография представлялась почти блистательной. О нем говорилось: «…выдающийся деятель КПСС, Советского государства, международного коммунистического и рабочего движения… В 1930 пошел добровольцем в Красную Армию, был секретарем партийной организации пограничной заставы… В 1941-43 секретарь Красноярского крайкома ВКП(б). В годы войны К. У. Черненко вел большую работу по мобилизации тружеников края на оказание всемерной помощи и поддержки фронту, по патриотическому воспитанию советских людей. Личным примером, страстным партийным словом он помогал ковать нашу великую победу над фашизмом».

Такая вот, с позволения сказать, методология словно в насмешку называлась марксистско-ленинской. На страже ее чистоты, идейно-теоретической выдержанности стояла огромная армия приспособленцев. Особо ретивые из них, когда К. У. Черненко стал Генеральным секретарем, например, искали ту станцию, куда однажды из Красноярска он сопроводил идущий к фронту поезд с подарками. Помнится, как в одном центральном издательстве выходила моя монография. Уже была верстка, когда по указанию свыше потребовали заменить ссылку на Андропова ссылкой на Черненко.

Под гнетом таких требований находились многие авторы, по существу, вся советская история, все обществоведение. Беда была, разумеется, невеликой, если дело было в замене цитат. Худо, когда под кого-то переписывали нашу историю.

Комсомольская правда. 1990. 3 июня

Дмитрий Табачник

Запятая в биографии генсека

Удивительное изобретение письменности — запятая! Такой маленький, незаметный значок, а как много может. С помощью запятой можно перечислять, потихоньку присоединяя к тому, что было, то, чего никогда не было, — и звучит ненавязчиво, с паузой и заминкой, и «прицеплено» более чем прочно. С помощью запятой или, как говорят, через запятую можно разделять и противопоставлять, можно сталкивать подобное и соединять несовместимое. Необыкновенно удобный знак, особенно необходимый при мифотворчестве, легкой и изящной подмене понятий и фактов. Например, при написании хвалебной биографии политического деятеля, когда фактов и заслуг явно недостает для придания фигуре необходимых размеров и масштабности, приходится прибегать и к помощи маленького, но многозначительного знака пунктуации.

Так было и при написании в недавнем прошлом монументальной биографии Л. И. Брежнева, призванной, по мысли ее создателей и вдохновителей, «еще более укрепить» авторитет дряхлеющего лидера.

…Именно с появления в 1976 году этой биографии, безудержно апологетической, написанной в духе лубочных дореволюционных «житий святых», и начался период наибольшего возвеличивания Брежнева, раздувания его биографии до размеров народного эпоса. Но дело не только в этом. Возникновение и нарастание мифов вокруг фигуры Брежнева, его деятельности привело к тому, что в ход пошла даже прямая фальсификация.

Одним из важнейших направлений мифологизации жизни и выдуманных заслуг стала военная часть его биографии, превращенная из более чем скромного участия в Великой Отечественной войне в «летопись славных деяний выдающегося полководца». Причем военные заслуги Брежнева росли прямо пропорционально удалению от нас событий Великой Отечественной — что-то услужливо «припоминалось» к 25-летию Победы, что-то к 30-летию, очередная порция «подробностей» и «подлинных случаев» участия Леонида Ильича в войне появилась и к 35-летию Победы. Выплывал то новый эпизод боев на «Малой земле», то «подвиг», связанный с личным участием Брежнева в отражении атаки на Житомирщине, когда «полководец» якобы лег за пулемет и лично сдерживал врага до подхода резервов… Солистами его восхваления по части «военных подвигов» оказались военные историки, начавшие «подправлять» историю Великой Отечественной войны при создании нового многотомника и наловчившиеся «испекать» пухлые монографии о боевом пути 18-й армии, о тех «судьбоносных» для страны операциях, в которых принимал участие «лично» Леонид Ильич.

Возникает резонный вопрос — почему именно военная биография Брежнева столь целенаправленно и активно «подправлялась», лакировалась и дописывалась? Ответ на него, на мой взгляд, достаточно прост. Сусловскому идеологическому аппарату было хорошо известно, с каким огромным, неподдельным уважением, с какой искренней любовью относится наш народ к героям и активным участникам Великой Отечественной войны, кровью и жизнью своей добывавшим нашу великую и многотрудную победу над фашизмом. И это народное доверие, народное уважение беззастенчиво использовалось на «всю катушку». Была у трубадуров нового культа и еще одна весьма веская, если не решающая причина.

Военный период — наиболее выгодный этап биографии Брежнева, позволявший хоть как-то выделить его из общей массы чиновников того поколения, придать его личности некую ауру подлинного «вождя». Но ведь, если разобраться, Л. И. Брежнев был типичным выдвиженцем недоброй памяти конца 30-х годов. Он, как и многие другие, сделал головокружительную карьеру во время сталинских массовых репрессий. Судите сами: начало массовых репрессий — это весна тридцать седьмого. В мае арестованы члены Политбюро ЦК КП(б)У И. Э. Якир, Н. Н. Попов, И. С. Шелехес, В. А. Балицкий, К. В. Сухомлин, десятки членов ЦК, сотни крупных советских, хозяйственных, партийных и военных руководителей — и именно в мае 1937 года инженер Днепродзержинского металлургического завода становится заместителем председателя исполкома Днепродзержинского горсовета.

В начале 1938 года, после ареста в Москве С. В. Косиора, по Украине прокатилась вторая волна кровавых репрессий — выискивали, выдумывали и разоблачали «косиоровскую агентуру» — людей, которые хотя бы косвенно контактировали с бывшим Генеральным секретарем ЦК КП(б)У, его друзьями, выдвиженцами, подчиненными. Счет вновь пошел на тысячи — и именно в мае 1938 года Л. И. Брежнев получает пост заведующего отделом советской торговли Днепропетровского обкома КП(б)У, а уже в феврале следующего, 1939 года становится секретарем этого обкома. Разве не возникший огромный кадровый дефицит, настоящий кадровый голод плюс умелое приспособленчество способствовали такому молниеносному взлету?

Затем была война, а после нее вновь ничем особо героическим не отличавшаяся функционерская карьера — со ступени на ступень, все выше и выше. Но материалов для каких-то особых черт лидера партии и страны такая карьера в руки биографов не давала. Так что единственной, пожалуй, козырной картой и были события Великой Отечественной войны. Их разыгрывали и «обыгрывали». Да так активно, что не остановились перед прямой фальсификацией.

И в книгах о Брежневе, и в статьях о нем, и в справках в энциклопедиях — одним словом, везде сообщалось, что в дни Великой Отечественной Леонид Ильич занимал ряд видных постов, в том числе и достаточно высокий военный пост начальника Политического управления 4-го Украинского фронта.

Все энциклопедии, изданные в период брежневского правления, подчеркивают, что именно в ходе Великой Отечественной войны Леонид Ильич ВОЗГЛАВЛЯЛ Политическое управление 4-го Украинского фронта и лишь таким образом был или хотя бы мог быть причастен к разработке стратегических, то есть фронтового уровня, планов и операций. Должность эта хоть и косвенно, но позволяла утверждать, что Леонид Ильич входил во фронтовое командование, а следовательно, через тридцать лет этот факт хоть как-то обосновывал и брежневские амбиции на полководческую славу, и золотые звезды Героя Советского Союза, и орден «Победа», и маршальский мундир.

Но дело-то в том, что никогда, ни единого часа в дни войны Брежнев не занимал этой должности. Ни единого дня, пока шла Великая Отечественная!

Был, конечно, настоящий начальник Политуправления, у которого и «позаимствовали», а попросту сперли часть фронтовой биографии, а самого вымарали из истории Великой Отечественной войны.

Начальником Политического управления Южного, преобразованного затем (20 октября 1943 года) в 4-й Украинский, фронта был с 7 февраля 1943 года и по 11 мая 1945 года без перерыва хотя бы на один день довольно известный в военных кругах профессиональный политработник, участник гражданской войны, член партии с 1919 года генерал-лейтенант Михаил Михайлович Пронин (умер в 1967 г.). Он действительно, будучи кадровым военным политработником, еще в 1941-м имел высокое звание дивизионного комиссара, первые годы Великой Отечественной работал в Главном политическом управлении Красной Армии, где возглавлял один из важнейших отделов — организационно-инструкторский, неоднократно просился на фронт.

И когда в начале февраля 1943 года началось большое наступление советских войск, именно ему было доверено руководить Политуправлением одного из самых крупных фронтов. С порученным делом Пронин успешно справлялся до конца Великой Отечественной — его знания, большой опыт, такт и умение трудиться от зари до зари помогли Михаилу Михайловичу уверенно работать при пяти разных командующих войсками фронта, успешно сотрудничать с часто менявшимися членами Военного совета. А среди тех и других были люди весьма нелегкого и крутого характера, как, например, А. И. Еременко, Л. З. Мехлис, Е. А. Щаденко. И лишь начальник Политуправления фронта не менялся почти два с половиной года. К концу войны Пронин, в числе немногих политработников, был отмечен и высокими полководческими наградами, которые получали лишь командующие армиями и фронтами, среди них орденом Кутузова 1-й степени.

Раскрыть обман брежневских летописцев мне довелось совершенно случайно: работая в Центральном архиве Министерства обороны СССР, я знакомился с документами Политуправления 4-го Украинского фронта, его директивами политотделам армий, перепиской и т. д. Добрался уже почти до конца войны, а подпись на всех распоряжениях и приказах, на директивах и ответах в Москву одна и та же — «Пронин». Как же так, думаю, а где же Леонид Ильич? Нет и нет Леонида Ильича. Может, подумалось, документы с его подписью забрали в Центральный партийный архив на хранение? Дошел до 9 мая 1945 года. Все победные приказы по фронту также подписаны вместе командующим генералом армии А. И. Еременко, членом Военного совета генерал-полковником Л. З. Мехлисом, начальником штаба фронта генерал-полковником Л. М. Сандаловым и начальником Политуправления фронта генерал-лейтенантом М. М. Прониным. И только 12 мая Михаил Михайлович убыл к новому месту службы — начальником Политуправления Группы советских войск в Германии. А 4-й Украинский фронт решено было основательно сократить по численности, перевести из Чехословакии на Украину и преобразовать в Прикарпатский военный округ. Вот именно тогда-то, в мирные уже дни, и становится начальником Политуправления генерал-майор Л. И. Брежнев, которому, конечно же, вряд ли бы поручили руководить Политуправлением фронта в ходе боевых действий как человеку, не имевшему ни специального военного образования, ни опыта подобной по масштабам работы. А после войны, зная, что фронт на днях должен быть расформирован, бои полностью завершены, командование сочло возможным поместить на эту должность Брежнева. Ну а бланки, отпечатанные про запас, долго оставались. Вот и продолжал Леонид Ильич в июле и даже в августе сорок пятого подписываться как начальник Политуправления несуществующего фронта (ведь еще в июле 1945 г. Ставка ВГК превратила фронт специальным приказом в Прикарпатский военный округ), но Брежневу больше нравилось возглавлять Политуправление фронта. А документы эти позволили затем услужливым людям «поправить» его биографию и дописать через запятую, что в дни Великой Отечественной он был весьма силен в военном деле и руководил Политическим управлением фронта. Запятая, конечно, очень выручила… И это, к сожалению, не единственный пример мифологизации Брежнева, которая, думаю, ему очень нравилась и в которой он сам и его окружение принимали непосредственное участие.

В книге «Малая земля», претендовавшей на роль военных мемуаров генсека, ни разу не названы даже фамилии людей, командовавших 18-й армией в боях за освобождение Украины, Чехословакии, талантливых генералов Евгения Петровича Журавлева и Антона Иосифовича Гастиловича. Очевидно, им не могли простить того, что в своих мемуарах, изданных ранее, они не показали его «выдающуюся» роль, не рассказали, как «помогал им командовать армией» полковник Брежнев…

Вообще мифологизация темы «Брежнев и армия» не знала границ. Не так давно капитан М. Толпегин, служащий в Забайкальском военном округе, поведал, что в бытность Леонида Ильича партийным и государственным лидером абсолютно незначительный факт его службы курсантом-одногодичником в Забайкалье в 30-е годы был раздут до абсурда и превращен в событие, превосходящее крупные победы Красной Армии.

«Это обстоятельство, — пишет офицер, — играло главенствующую роль в воспитательной работе с воинами не только этой учебной части, но и всего Забайкальского военного округа… Увы, в последнем издании книги по истории округа страниц, посвященных приезду высокого руководителя в Читу весной 1978 года, больше, чем страниц о сражениях на… Халхин-Голе. Солдатам и офицерам тогда объясняли, что следует гордиться службой за Байкалом по той причине, что здесь служил будущий маршал. Хотя никто, конечно, толком не мог объяснить, в чем выдающиеся заслуги курсанта Брежнева перед всем округом и что он успел сделать за тот год…»

Война, экстремальные условия, высвечивающие истинные черты и ценности личности, оказались для Брежнева невзятым барьером — в военных условиях его карьера вначале забуксовала, затем дала сбой, задний ход и лишь на волне успешных операций и победного завершения Великой Отечественной ему удалось восстановить то положение, с которым он начинал войну, и в звании, и в должности. За войну Брежнев не преуспел. И здесь нельзя не согласиться с историком Р. Медведевым, который пишет, что в годы Великой Отечественной войны у Брежнева не было сильной протекции, поэтому он продвинулся мало. Начав войну в звании полковника, закончил он ее в звании генерал-майора (вырос только на один чин).

…Брежнев начал войну в звании бригадного комиссара, то есть носил в петлицах по одному ромбу, и был назначен на должность заместителя начальника Политуправления Южного фронта летом 1941 года. Звание бригадного комиссара — это военно-политическое звание, соответствующее общеармейскому званию генерал-майора. И когда в конце 1942 — начале 1943 года началась переаттестация политработников в общеармейские звания, большинство бригадных комиссаров стало генерал-майорами. А некоторые, не проявившие себя достаточно в ходе боевых действий или занимавшие не генеральские должности, — лишь полковниками. Оказался полковником и Леонид Ильич, поскольку к тому времени он был понижен на одну ступень — до начальника политотдела армии. И только в конце войны — 2 ноября 1944 года — Брежневу фактически вновь было присвоено звание генерал-майора (к тому времени должность начальника политотдела армии считалась уже генеральской). А в должности Леонид Ильич был повышен, как мы знаем, уже после окончания Великой Отечественной войны, то есть фактически сумел восстановить то, что ему было дано авансом летом 1941 года, лишь к лету 1945 года. Какая уж тут карьера! Скорее, бег на месте.

Но почти через тридцать лет эти факты стали явно не устраивать летописцев брежневских эпосов — не укладывались в сталинскую еще схему о том, что «вождь» должен быть самым умным, уметь лучше всех делать любое дело, справляться с любым поручением, а значит, и преуспевать на любом посту. А тут, понимаешь, понизили (хоть и путем переаттестации) в звании, понизили в должности. Тогда-то и пошли в ход запятые — «запятые» в биографии генсека. Мифическое руководство Политуправлением фронта в годы войны позволяло обосновывать «большой вклад в победу советского народа», узаконить, хотя бы косвенно, и право на орден «Победа», и претензии на все новые золотые звезды. Как же, человек был среди руководителей крупнейшего фронта, участвовал в проведении важнейших операций и сражений! А генерал Пронин, лишенный части своей подлинной биографии, не попал в военные энциклопедии, поскольку при описании его жизненного пути могли возникнуть непреодолимые сложности. Ведь в самом деле: не могло же быть на одном фронте два Политуправления или у одного Политуправления два начальника…

Труд. 1990. 24 нюня

Юрий Аксютин

Октябрь 1964 года: «в Москве хорошая погода»

Со времени октябрьского Пленума 1964 года минуло более четверти века. Но до последнего времени о том, что происходило тогда в Кремле, широкой публике ничего не было известно. Нам объявили только, что сняли Никиту Сергеевича за «субъективизм» и «волюнтаризм». В последние два-три года занавес молчания приподнялся. Журналисты и историки изложили нам ряд версий, поведали кое-какие подробности. А самое главное, заговорили активные участники тех событий. И благодаря им мы теперь лучше представляем себе причины, вызвавшие эти события, их ход, кто и как их готовил. И тем не менее вопросов и споров еще очень и очень много…

Вот хотя бы один из них: был ли это «переворот»? Нет, категорически отвечают некоторые. О каком перевороте может идти речь, когда войска продолжали оставаться в казармах и даже Кремль был открыт для свободного посещения? У нас нет оснований не верить категорическим утверждениям на этот счет тогдашнего председателя КГБ СССР В. Е. Семичастного. И все же мы сомневаемся, что Московский гарнизон и тем более кремлевская охрана находились в обычном положении, а не в состоянии боевой готовности.

О каком перевороте может идти речь, продолжают нам внушать, если вопрос о персональных перемещениях в высшем руководстве решался вполне демократически и в соответствии с Уставом КПСС и Конституцией СССР? Да, внешне вроде бы все так и обстояло. Но чтобы создать этот демократический и правовой декорум, пришлось, как признавал позже Л. И. Брежнев, «хорошо поработать».

Все началось с того, что Председатель Президиума Верховного Совета СССР Л. И. Брежнев привлек на свою сторону Н. В. Подгорного, которого Хрущев в июле 1963 года вызвал с Украины и назначил вторым секретарем вместо заболевшего Ф. Р. Козлова. Произошло это, вероятнее всего, еще во второй половине 1963 года. Им обоим и принадлежала от начала и до конца решающая роль в подготовке смещения Хрущева.

Делали они это весьма осторожно и не сразу раскрывали свои карты. Поначалу обменивались мнениями о вопросах, обсуждавшихся в Президиуме ЦК КПСС, делились впечатлениями о том, кто, что и как при этом говорил, выражали недовольство тем, что Никита Сергеевич мало считается с ними, часто пренебрегает их суждениями и вообще становится все грубее и заносчивее. Если собеседник сочувственно встречал их сетования и, мало того, поддакивал, соглашался, поворачивали разговор на то, что, вот-де, неплохо бы было остановить Никиту, одернуть его, сделать ему коллективное внушение, может быть, даже пригрозить… Но как это лучше сделать?

— А что, если ты, Петр Ефимович, созовешь у себя в Киеве пленум республиканского ЦК, позовешь на него Хрущева. И вы ему там все выскажете… — говорили, например, тогдашнему кандидату в члены Президиума ЦК, первому секретарю ЦК Компартии Украины Шелесту.

— Да, нашли дурака, — резко отвечал тот. — Так он вам и примчится по первому свистку… А если еще узнает зачем, посыплются с нас пух и перья!

Разговор тот, состоявшийся еще в сентябре 1963 года в Крыму, где они отдыхали, вроде бы ни к чему конкретному не приводил. Но тем не менее еще один человек превращался в соучастника, был в курсе их ближайших намерений, поддерживал их и, мало того, сам проводил соответствующую работу, регулярно докладывая в Москву о ее результатах. Тот же Шелест сагитировал таким образом 31 из 34 членов и кандидатов в члены ЦК и членов ЦРК от Украины.

В Российской Федерации такую роль в известной мере взял на себя бывший член Президиума ЦК КПСС и Председатель Президиума Верховного Совета РСФСР Н. Г. Игнатов.

Да, недовольных Хрущевым в партийном, советском и хозяйственном аппарате, среди членов Центрального Комитета насчитывалось тогда немало. Однако если бы Брежнев и Подгорный ограничились только тем, что подспудно формировали среди них большинство…

Нет, они не были такими наивными простаками, знали, что осуществить задуманное можно, лишь опираясь на конкретную силу. Эту опору они обеспечили прежде всего тем, что привлекли на свою сторону секретаря ЦК КПСС, заместителя Председателя Совета Министров СССР и председателя Комитета партийно-государственного контроля А. Н. Шелепина, а вместе с ним и председателя Комитета государственной безопасности В. Е. Семичастного. Теперь можно было почти не опасаться нежелательной утечки информации. Щит, вроде бы, налицо… А как насчет меча? Может быть, воспользоваться и им?

И вот Л. И. Брежнев выясняет у В. Е. Семичастного возможность физического устранения «первого».

— Что вы имеете в виду, Леонид Ильич? — спрашивает пораженный глава госбезопасности.

— Ну там, что-нибудь такое-эдакое…

— Яд, например, или пуля?..

— Да не мне вас учить, Владимир Ефимович…

— А как вы представляете себе все это? Кто будет организовывать и исполнять? Лично я понятия не имею, как за подобное дело взяться. Значит, надо кому-то поручить. Причем, наверное, не одному человеку. Вы можете дать гарантию, что тайна, которой владеют столько людей, останется тайной?

Брежнев явно разочарован.

— А я-то думал, что одной из важнейших задач вашей службы и является обеспечение тайны…

— Да, но любая тайна рано или поздно перестает быть таковой. В каком виде мы будем выглядеть в глазах наших потомков?

Полагая, что ему удалось отговорить своего собеседника от такой рискованной авантюры, Семичастный направляется к выходу, но Брежнев останавливает его:

— Неужто так и нельзя ничего сделать?.. Вот, например, Н. С. собирается с официальным визитом в Швецию… Может быть, арестовать его, когда будет оттуда возвращаться, где-то на подходе к Москве?

Семичастный категорически запротестовал:

— Мы не заговорщики, и надо решать этот вопрос законным путем.

Узнав, о чем именно беседовал Брежнев с Семичастным, Подгорный поддержал позицию последнего.

О каком визите в Швецию шла речь? Об официальном визите Н. С. Хрущева в скандинавские страны, который начался в июне 1964 года. Заметьте: в июне! Все тогда обошлось для Никиты Сергеевича благополучно. 5 июля он сошел с трапа теплохода «Башкирия» в порту Балтийск (Калининградская область), где его встречали командующий Балтийским флотом адмирал А. Е. Орел и командующий Прибалтийским военным округом генерал-полковник Г. И. Хетагуров, а также находившийся здесь на отдыхе министр обороны СССР маршал Р. Я. Малиновский.

Были ли они уже тогда на стороне заговорщиков? Если были, то что помешало им привести в исполнение план, которым Брежнев делился, очевидно, не с одним Семичастным? Судя по всему, Малиновский, хотя и узнал о намерениях Брежнева и Подгорного, в отличие от своего первого заместителя маршала С. С. Бирюзова полагал, что не дело армии — участвовать в таких сомнительных мероприятиях, как арест главы партии и правительства…

Вернувшись из Швеции, Хрущев в июле выступает на Пленуме ЦК КПСС с неожиданной для всех речью. Он дает понять, что на следующем пленуме, в ноябре, будет предложена еще одна реорганизация сельского хозяйства, а также реформы в области науки. Затем докладывает на Конституционной комиссии о том, как идет работа над проектом новой Конституции, высказывает ряд «предварительных замечаний» о принципах, которые должны быть заложены в основу проекта. И наконец, выступая 24 июля на расширенном заседании Президиума Совета Министров СССР, требует пересмотреть главное направление и задачи планирования на ближайший перйод (1966–1970 гг.). По его мнению, уж коль Программа партии предусматривает в ближайшем будущем построение коммунизма, необходимо взять решительный курс на то, чтобы благосостояние народа росло как можно быстрее. А для этого следует быстрее развивать производство средств потребления, не забывая, конечно, при этом о должном уровне обороны.

Поднялся всеобщий ропот… Одни стонали от того, что «пошли под хвост» плоды долгой и упорной работы по составлению народнохозяйственных планов и балансов. Других пугали «идеологические» аспекты грядущей государственной реформы. Третьи со страхом ждали обещанной «перетряски» кадров. Эта атмосфера недовольства, тревоги и неуверенности способствовала тому, что ряды «заговорщиков» стали быстро пополняться… А Никита Сергеевич тем временем разъезжал по стране, собирая материал для доклада, который он намеревался сделать на предстоящем Пленуме ЦК партии. Посетил Поволжье, Северный Кавказ, Казахстан и Киргизию. Едва вернулся в Москву, вынужден был срочно вылететь в Крым, чтобы навестить там внезапно заболевшего Генсека Итальянской компартии П. Тольятти. Но не успел: когда он, Косыгин и Подгорный примчались в пионерский лагерь «Артек», им сообщили, что Тольятти умер 40 минут назад. Когда провожали тело покойного в Симферополь, загорелась машина с гробом:

— Не к добру это, — качали головами старики.

Хрущев едет в Чехословакию, а вернувшись, посещает выставки, осматривает новые виды оружия и ракетной техники, встречается с иностранными премьер-министрами, президентами, парламентариями. Выступает на Всемирном форуме молодежи и студентов. Наведаться же в Центральный Комитет времени совсем нет. Да и зачем? Ведь там Брежнев и Подгорный вроде бы со всем справляются…

А последние между тем продолжали забрасывать свою сеть, извлекая из нее то большую рыбу, то маленькую. Им так удалось поссорить с «первым» Г. И. Воронова — человека очень принципиального и сугубо делового, — что тот «созрел». 15 августа его пригласили в Завидово на открытие охотничьего сезона, поохотились там, а на обратной дороге Брежнев и Андропов посвятили Воронова в свои планы.

Расстояние от Завидово до Москвы даже на правительственной «Чайке» не преодолеть менее чем за полтора часа. От «новообращенного» Воронова теперь скрывать было нечего, и у него из обрывочных фраз и реплик, которыми обменивались в его присутствии секретарь ЦК и заведующий отделом ЦК, сложилось впечатление, что Андропов исполняет в затеянной игре отнюдь не второстепенную роль. Он вынимал из папки и показывал Леониду Ильичу какие-то бумажки. Тот их читал и с удовлетворением говорил:

— Никуда он теперь от нас не денется.

Что это были за бумаги? Компромат?..

Правда, не все у противников Хрущева шло гладко. Случалась и утечка информации. Доходило кое-что и до Никиты Сергеевича.

От своего сына Сергея он узнал (а тому эту информацию передал бывший охранник) о подозрительных беседах Игнатова один на один с секретарями обкомов, о частых звонках с недомолвками и намеками Брежневу, Подгорному, Кириленко, об упоминаниях о ноябре как о сроке, к которому что-то должно быть сделано.

— Нет, невероятно, — реагировал Хрущев на это сообщение. — Не может этого быть… Игнатов — еще возможно: он очень мною недоволен и вообще нехороший человек. Но что у него общего с Брежневым, Подгорным и Шелепиным?

И все же Никита Сергеевич обеспокоился и на заседании Президиума ЦК 1 октября 1964 года, обращаясь к Микояну, проговорил:

— Давай-ка, Анастас Иванович, займись этим делом, постарайся выяснить, что это за мышиная возня.

Накануне этого заседания Л. И. Брежнев позвонил Н. Г. Егорычеву и попросил срочно зайти к нему, а когда тот явился, шепотом сообщил:

— Коля, все пропало. Хрущеву все известно в подробностях.

Был он необычайно бледен, руки его дрожали.

— Ну и что? Что тут незаконного? Подготовка к Пленуму ЦК не противоречит Уставу.

— Ты его плохо знаешь, он нас всех расстреляет!

Совсем расквасившись, Брежнев аж заплакал. Егорычев вынужден был подвести его к умывальнику в задней комнате и заставить умыться.

— Ничего непартийного в нашем поведении нет, — убеждал он. — Сейчас другие, не сталинские времена. Надо отстаивать линию XX съезда, свои убеждения, а не дрожать за свое положение и личное благополучие.

— Ты, конечно, можешь ползти к нему на коленях, надеясь вымолить себе пощаду, — увещевал Брежнева и Подгорный. — Ну, а о других людях ты подумал: о тех, которых мы с тобой — ты в первую очередь — вовлекли в свое дело? Ты покаешься первым и останешься как бы ни при чем, а они? Что будет с ними?

Но все обошлось. Хрущев уже 2 октября был на юге…

Микоян не проявил особой прыти в расследовании. Ограничившись беседой с информатором Сергея Хрущева, он улетел в Пицунду, где присоединился к уже начавшему свой отдых Никите Сергеевичу.

Зато остальные члены Президиума ЦК были встревожены серьезно, и страх заставил их задуматься над ускорением событий. Подгорный поручил помощникам готовить доклад с перечислением всех «грехов» Хрущева. Усиленно шла вербовка оставшихся неохваченными членов ЦК. Состоялся разговор с членом Президиума ЦК КПСС и первым заместителем Председателя Совета Министров СССР А. Н. Косыгиным. Когда стали выяснять его позицию, он сразу же спросил:

— А с кем армия и госбезопасность?

— Малиновский и Семичастный в курсе дела, — заверили его.

— Я согласен.

Поддержка Косыгина весьма способствовала привлечению других членов ЦК: он пользовался большим авторитетом (особенно среди хозяйственников), и на него противники Хрущева не уставали ссылаться.

Первый заместитель Председателя Совета Министров СССР Д. Ф. Устинов и его заместитель по Высшему совету народного хозяйства А. М. Тарасов пригласили к себе министра В. Н. Новикова и с места в карьер предложили ему подготовить тексты двух выступлений на Пленуме ЦК, который состоится в ближайшее время:

— Надо показать руководящему составу партии все безобразия, которые вытворяет Хрущев. Ты много лет проработал в Госплане, и у тебя должно быть материалов предостаточно.

— Что, Хрущева снимать собираются?

Устинов подтвердил.

— А как к этому относятся военные и КГБ?

— Тут все в порядке. Будет полная поддержка.

Тогда Новиков согласился.

Пока Первый готовил в Пицунде с помощью Микояна материалы к предстоящему пленуму (между прочим, уже после его снятия среди них был обнаружен список — судя по всему, его соображения о новом составе Президиума ЦК, из старых его членов в нем значились только двое — сам Хрущев и Микоян…), Брежнев отмечал 15-летие ГДР в Берлине, Подгорный — 40-летие Советской Молдавии в Кишиневе, Кириленко отдыхал в Кисловодске; в Москве же на партийном «хозяйстве» оставался Полянский. И вот, по его словам, в воскресенье, 11 октября 1964 года, ближе к вечеру ему звонит Хрущев, ругается, намекает на какие-то интриги против него и, обещав показать кузькину мать, объявляет, что через три-четыре дня вернется в столицу.

— Будем рады, Никита Сергеевич, — выдавливает из себя Полянский.

— Так-таки рады? — переспрашивает Хрущев, и в голосе его чудится не только недоверие, но и угроза.

Полянский тут же обзванивает всех членов Президиума ЦК. Никак только не удавалось переговорить с Брежневым. Его помощник каждый раз отвечал:

— Леонид Ильич занят и не может подойти к телефону.

Наконец потеряв терпение, Полянский просит помощника:

— Передай Леониду Ильичу слово в слово, не перепутай: в Москве хорошая погода, через три-четыре дня Никита Сергеевич возвращается в Москву!

«В Москве хорошая погода!» — до Брежнева сразу же дошло тревожное значение этого пароля, и через несколько минут он сообщал Полянскому:

— Митя, все понял, выезжаю на аэродром, дал команду подготовить самолет к срочному вылету. Через пару часов буду с вами.

И вот они вместе. Последние совещания, последний подсчет сил. И на следующий день порешили: будем вызывать Хрущева на заседание Президиума ЦК, предъявим ему список обвинений и вынудим подать в отставку. Но кто будет звонить в Пицунду?

— Коля, — назвал Брежнев имя Подгорного, — ведь он тут, пока Никиты и меня не было, председательствовал.

— Но что я ему скажу? — возразил тот. — Ведь я только вчера разговаривал с ним, сказал, что все у нас идет нормально, никаких проблем не возникает. «Что там у вас вдруг произошло?» — спросит он… Пусть лучше говорит Леня. Тем более что ему надо передать личный привет от товарищей Ульбрихта и Штофа.

Все согласились. Но Брежнев уперся. Еле уговорили его и чуть ли не силой притащили к телефону. Дрожащим голосом тот сообщает Хрущеву:

— Завтра заседание Президиума… Хотим обсудить некоторые вопросы. Надо срочно прилететь.

— Не понимаю, какие вопросы? Решайте без меня…

— Нельзя. Есть серьезные нестыковки по проекту семилетнего плана…

— Я же отдыхаю. Что может быть такого срочного? Вернусь, тогда и разберемся…

— Но ряд республик и областей выдвигают некоторые требования… по сельскому хозяйству. Мы тут все собрались… А без вашего участия обсуждать их не беремся. Просим, — упорно настаивал Брежнев.

— Ну хорошо, — сдается Хрущев, — подумаю.

И повесил трубку. Делать нечего. Разъехались. Через каждый час Брежнев звонил Семичастному и спрашивал:

— Ну как?

И только после полуночи тот позвонил сам:

— Леонид Ильич, только что сообщили из «девятки» (управление КГБ, ответственное за охрану руководителей партии и правительства. — Ю.А.): самолет в Пицунду заказан на 6 утра. С Н. С. полетит Микоян.

А в Пицунде в это время Хрущев делился своими мыслями с Микояном:

— Знаешь, Анастас, нет у них никаких неотложных дел. Думаю, что этот звонок связан с тем, что нам говорил Сергей…

Наступило утро 13 октября 1964 года. Семичастный звонит Брежневу:

— Кто поедет встречать?

— Никто, — отвечает тот. — Ты сам встречай. В такой обстановке зачем же всем ехать?

Внуково-2. С трапа самолета сходят Хрущев и Микоян.

— С благополучным прибытием, Никита Сергеевич, — подходит и здоровается с ним Семичастный, вежливо, но сдержанно.

— А где остальные?

— Они собрались в Кремле. Ждут вас…

Хрущев и Микоян садятся в длинный «ЗИЛ-111», Семичастный — в свою «Чайку» и из нее звонит охране:

— Едем в Кремль…

Приезжают. Хрущев направляется в свой кремлевский кабинет, где его уже ждут члены и кандидаты в члены Президиума, а также секретари ЦК КПСС. Семичастный вместе с начальником «девятки» Чекаловым заменяет охрану в приемной, а затем дома (на Ленинских горах) и на даче (в Петрово-Дальнем). Заместителю же начальника личной охраны Хрущева (ее непосредственный начальник Литовченко был в отпуске) приказывает:

— Ни одной команды, ни одного распоряжения без моего ведома не давать. Запрещаю. Таково указание руководства ЦК.

А в это время на заседании Президиума ЦК КПСС Хрущеву предъявляли счет его грехов: «Ты развалил сельское хозяйство! В результате мы вынуждены закупать зерно за рубежом. Созданные тобой совнархозы себя не оправдали! Управление через них ведет к ослаблению оборонной мощи страны. Ты необоснованно снимал многих руководителей, тебе неугодных. Причем решал эти вопросы единолично, а нас, членов Президиума, делал бессловесными исполнителями твоей воли. Лишь в этом году в печати опубликовано более тысячи твоих фотографий. Разве это не утверждает новый культ личности? А разделение партии на городскую и деревенскую? Ведь это же политическая безграмотность! Ты попал в лапы подхалимов и наушников, и их мнение для тебя значит больше мнения членов Президиума! А подарки зарубежным деятелям? Во сколько сотен тысяч рублей они обошлись государству? И разве ты лично не присваивал себе кое-каких подарков, полученных за границей?»

Наибольшую активность проявили Шелепин и Шелест. Очень резко, не сдерживаясь в выражениях, говорил Воронов. Остальные выступали более сдержанно. Главные же зачинщики — Брежнев и Подгорный, а также Косыгин — вообще молчали.

Хрущев, оглушенный и подавленный, все же пытался возражать. Но его плохо слушали, грубо перебивали.

— Друзья мои! — чуть ли не взмолился он.

— У вас здесь нет друзей! — отрезал Воронов.

— Вы не правы, Геннадий Иванович, — возразил ему председатель ВЦСПС В. В. Гришин, — мы здесь все друзья Никиты Сергеевича.

Но к объективности взывал один лишь Микоян.

— Деятельность Хрущева, — заявил он, — это большой политический капитал партии.

Около восьми часов вечера решили прервать заседание и собраться назавтра с утра. Хрущев сразу же встал и вышел. Остальные договорились:

— К телефону сегодня не подходить! Вдруг он начнет нас обзванивать, и ему удастся склонить кого-нибудь на свою сторону.

Однако когда у Микояна раздался телефонный звонок, он поднял трубку и действительно услышал голос Хрущева:

— Я уже стар и устал. Пусть теперь справляются сами. Главное я сделал… Разве кому-нибудь могло пригрезиться, что мы можем сказать Сталину, что он нас не устраивает, и предложить ему уйти в отставку? От нас бы мокрого места не осталось. Теперь все иначе. Исчез страх, и разговор идет на равных. В этом моя заслуга. А бороться я не буду.

Когда утром 14 октября заседание Президиума ЦК КПСС возобновилось, эти слова Никиты Сергеевича, несомненно, были уже известны его оппонентам. Хрущев поблагодарил за то, что все же кое-что положительное было отмечено в его деятельности, и сказал:

— Рад за Президиум в целом, за его зрелость. В формировании этой зрелости есть и крупинка моей работы… Я уйду и драться не буду.

Он попросил извинения, если кого обидел, допустил грубость — «в работе все могло быть». Однако ряд предъявленных ему обвинений им был категорически отвергнут.

— Меня обвиняют в совмещении постов Первого секретаря ЦК и Председателя Совмина. Но ведь я сам этого не добивался. Этот вопрос решался коллективно, а некоторые из вас, в том числе и Брежнев, даже настаивали на этом.

Главным своим недостатком Хрущев назвал доброту и доверчивость, а также, может быть, то, что сам не замечал своих недостатков.

— Но вы все, здесь присутствующие, открыто и откровенно мне о моих недостатках никогда не говорили и всегда поддакивали… С вашей стороны отсутствовала принципиальность и смелость.

Далее он коснулся внешней политики, приводил аргументы в защиту предпринятых в свое время мер во время карибского кризиса, в отношениях с Китаем, — ведь все эти вопросы решались коллективно…

— Я понимаю, что это последняя моя политическая речь, как бы сказать, лебединая песня. На пленуме я выступать не буду. Но хотя бы обратиться к пленуму с просьбой…

— Этого не будет, — поспешил категорически прервать его Брежнев.

— Да, да, — поддержал Суслов.

У Хрущева на глазах появились слезы.

— Ну что ж, — нашел он в себе силы закончить, — я готов ко всему… Прошу написать заявление о моей отставке, я подпишу… Если вам нужно, уеду из Москвы.

— Зачем это делать? — подал кто-то голос.

Все поддержали.

Объявили перерыв на обед. Хрущев отказался там присутствовать, и его не задерживали. Он уехал домой. Уже без него обсуждали другие вопросы. Кого рекомендовать пленуму новым первым секретарем, а кого — главой правительства? Решили — Л. И. Брежнева и А. Н. Косыгина. А кто зачитает доклад на пленуме?

Брежнев отказался:

— Мне как-то неудобно, раз вы выдвигаете мою кандидатуру на пост Первого…

Категорически отказался и Подгорный. Тогда поручили М. А. Суслову.

Пока утрясали все эти и другие детали, не раз звонил Семичастный:

— Леонид Ильич, вы дозаседаетесь до того, что к вам пойдут делегации членов ЦК для поддержки вас или для защиты Хрущева. Еле отбиваюсь от звонков…

— Успокой всех. В 18 часов — пленум.

Однако сам Брежнев до конца спокоен не был. Он позвонил Егорычеву и сказал:

— Мы тут посоветовались и думаем, что прения открывать не следует. Хрущев заявление подал. Что же мы его будем добивать? Лучше потом, на очередных пленумах, обстоятельно обсудим все вопросы…

— Ну хорошо, — согласился глава столичной парторганизации. — Пусть будет так, однако если потребуется, я к выступлению готов.

Свой доклад на пленуме «О ненормальном положении, сложившемся в Президиуме ЦК в связи с неправильными действиями Хрущева» Суслов начал с того, что ему поручено изложить единодушное мнение членов и кандидатов в члены Президиума, а также секретарей ЦК. В том, что он зачитал, не было глубокого анализа положения дел в партии и обществе, не было речи и о конкретной программе действий. Зато много говорилось о «некоторых» лицах, близко стоявших к Хрущеву и якобы плохо влиявших на него. Особенно досталось зятю Никиты Сергеевича А. И. Аджубею за его зарубежные поездки.

— Позор! — разражался то и дело возгласами зал.

— Исключить его из партии, отдать под суд! — кричали самые рьяные из обиженных и подхалимов.

Но многие сидели спокойно.

Суслов сообщил, что Хрущев в ходе заседания Президиума подавал неправильные-де реплики, фактически отрицал критику.

— Однако напор многих членов Президиума был настолько силен, что товарищ Хрущев вынужден был перейти к обороне, а потом прекратил сопротивление, признал правильность критики в свой адрес и попросил разрешения не выступать на пленуме.

Заканчивая свой доклад, Суслов сказал.

— Товарищ Хрущев признал, что состояние здоровья не позволяет ему выполнять возложенные на него обязанности, и потому просит освободить его от занимаемых им постов.

И тут же зачитал письменное заявление Н. С. Хрущева на имя пленума. Никита Сергеевич все это время сидел в президиуме на крайнем стуле. Обхватил руками голову и ни разу не поднял ее, не взглянул в зал. Брежнев спросил:

— Нужно ли открывать прения?

— Нет! — отвечали ему из зала.

— Тогда проголосуем постановление, подтверждающее решение Президиума.

После голосования Хрущев встал и направился в заднюю комнату, Брежнев же не без пафоса подвел итог:

— Вот Никита Сергеевич развенчал культ Сталина после его смерти, мы развенчиваем культ Хрущева при его жизни…

Сейчас, по прошествии лет, участники тех событий по-разному их оценивают. «Вполне логичным и обоснованным» считает принятое тогда решение Н. Г. Егорычев. С ним согласен В. Е. Семичастный:

— В конечном итоге Хрущев завел дело в тупик. Добавлю к тому же неуправляемость.

Но в то же время он делает существенную оговорку:

— Если бы в Президиуме была коллегиальность, если бы и ЦК проявил свой характер, высказав свое мнение, думаю, что все было бы по-другому.

— Ошибок у него было немало, но их должны были разделить и другие руководители, работавшие с ним рядом, — полагает П. Е. Шелест.

Он теперь уверен, что объективной необходимости заменять Хрущева Брежневым не было:

— Это мое твердое убеждение, хотя и сам принимал участие в случившемся. Сейчас сам себя критикую и искренне сожалею о том.

Подобного же мнения придерживается и Г. И. Воронов.

— Даже явные ошибки Хрущева весят гораздо меньше того главного, что он сделал… Мотивы у участников пленума были разные, а ошибка общая: вместо того чтобы поправить одну яркую личность, мы сделали ставку на другую, куда менее яркую. Подобные ошибки неизбежны, когда нет механизма критики руководства, исправления его ошибок, а когда надо, его замены.

Что ж, с этим замечанием, кажется, трудно не согласиться. И учитывая наш общий опыт, включающий в себя как достижения, так и утраты, потери на пути к реальному народовластию, надо помнить, не забывать главного: чтобы вскрываемые сегодня вчерашние ошибки не повторились завтра, надо покончить с командно-административной системой, сделать всех нас подлинными хозяевами — всюду, где мы работаем и живем. И чтобы любое решение от нашего имени не принималось без нас, без нашего участия, не считаясь с нами, с нашими интересами.

Труд. 1989. 26 ноября

Лидер и символ застоя

Георгий Арбатов

Из недавнего прошлого

Смещение Н. С. Хрущева в октябре 1964 года я считаю самым настоящим «дворцовым переворотом». После того как вызванного из отпуска Хрущева на Президиуме ЦК заставили подать в отставку, Пленум ЦК КПСС был призван лишь утвердить решение и придать ему видимость законности. При этом произошла очень странная вещь, о которой я не раз потом думал. В партии и стране практически не ощущалось недовольства этой, в общем-то, демонстрацией произвола. Наоборот, почти повсеместно решение пленума было встречено с одобрением, а то и с радостью.

Такие настроения в народе, конечно, облегчили «дворцовый переворот» и даже в какой-то мере вдохновили его организаторов. Но этими людьми двигали, по моему глубокому убеждению, не высокие идеи — главными мотивами были самая банальная борьба за власть или страх потерять свое кресло, что бы ни говорили сегодня участники того сговора…

Сменили лидера. Но какая идеология и какая политика должны сопутствовать этой смене, какие теперь утвердятся политические идеи? Эти вопросы не обрели ответа. Ибо к власти пришли люди, у которых не было единой, сколько-нибудь определенной идейно-политической программы.

Помню, в первое же утро после октябрьского Пленума Ю. В. Андропов (я работал в отделе ЦК КПСС, который он возглавлял) собрал руководящий состав своего отдела, включая нескольких консультантов, чтобы как-то сориентировать нас в ситуации. Рассказ о пленуме он заключил так: «Хрущева сняли не за критику культа личности Сталина и политику мирного сосуществования, а потому, что он был непоследователен в этой критике и в этой политике».

Увы, Андропов глубоко заблуждался.

Первый сигнал на этот счет мы получили буквально две недели спустя. Близилось Седьмое ноября. С традиционным докладом, вполне естественно, было поручено выступить вновь избранному Первому секретарю. Андропов (и его группа консультантов) получил задание подготовить проект одного из разделов доклада. Причем, против обыкновения, не внешнеполитического, а внутреннего. Мы восприняли это как знак доверия к своему шефу и с энтузиазмом принялись за работу. Не помню деталей, но был написан очень прогрессивный по тем временам проект. И пошел он к П. Н. Демичеву — ему и его сотрудникам поручили свести все куски воедино и отредактировать.

«Конечный продукт», когда мы его увидели, поставил нас в тупик — все наиболее содержательное, яркое, все, что несло прогрессивную политическую нагрузку, исчезло. Как жиринки в сиротском бульоне, в тексте плавали обрывки написанных нами абзацев и фраз, к тому же изрядно подпорченные литературно.

В начале 1965 года, перед заседанием Политического консультативного комитета Организации Варшавского Договора, на Президиуме ЦК обсуждался проект директив нашей делегации, подписанный Андроповым и Громыко. Это был первый после октябрьского Пленума большой конкретный разговор о внешней политике.

Андропов пришел с заседания очень расстроенный. Как мы потом узнали, некоторые члены Президиума — Юрий Владимирович был тогда «просто» секретарем ЦК — обрушились на представленный проект за недостаточно определенную «классовую позицию», «классовость» (слово «классовость» потом на несколько лет стало модным, и его к месту и не к месту совали во внешнеполитические речи и документы). В вину авторам проекта ставили чрезмерную «уступчивость в отношении империализма», пренебрежение мерами для улучшения отношений, сплочения со своими «естественными» союзниками, «собратьями по классу» (как мы поняли, имелись в виду прежде всего китайцы). От присутствовавших на совещании узнали, что особенно активно критиковали проект Шелепин и, к моему удивлению, Косыгин. Брежнев отмалчивался, присматривался, выжидал. А когда Косыгин начал на него наседать, требуя, чтобы тот поехал в Китай, буркнул: «Если считаешь это до зарезу нужным, поезжай сам» (что тот вскоре и сделал, потерпев полную неудачу).

Реальным результатом начавшейся дискуссии в верхах стало свертывание всех предложений и инициатив, направленных на улучшение отношений с США и странами Западной Европы. А побочным — на несколько месяцев — нечто вроде опалы для Андропова; он сильно переживал, потом болел, а летом его свалил инфаркт.

Главные события после октябрьского Пленума развертывались, однако, не во внешней политике, а во внутренних делах. Здесь довольно быстро начали обозначаться перемены — в руководстве кристаллизовались какие-то новые точки зрения. Поскольку у организаторов смещения Хрущева не было сколь-нибудь внятной идейно-политической платформы, они попытались ее сформулировать. Не было, однако, не только платформы, но и единства, и потому перемены проходили в борьбе — подчас довольно острой, хотя велась она в основном за кулисами.

Как я и мои коллеги воспринимали тогда (делаю эту оговорку, поскольку не уверен в полноте информации, которой располагаю) расстановку политических сил?

Брежнева большинство людей в аппарате ЦК и вокруг ЦК считали слабой, а многие — временной фигурой. Не исключаю, что именно поэтому на его кандидатуре и сошлись участники переворота. Однако тем, кто недооценил Брежнева, его способность сохранить власть, потом пришлось поплатиться. А вот люди, хорошо знавшие нового лидера лично, такого исхода ожидали. Помню, через несколько недель после октябрьского Пленума мой близкий товарищ Н. Н. Иноземцев рассказал о своем разговоре с академиком А. А. Арзуманяном, который был хорошо знаком с будущим Первым секретарем на войне. В доверительной беседе Арзуманян так охарактеризовал Брежнева: «Учить этого человека борьбе за власть и расставлять кадры не придется».

Я, как, по-моему, и подавляющее большинство сторонников курса XX съезда КПСС, беспокоился, разочаровывался, но все же верил, как многие, верил, что Брежнев при всех его очевидных слабостях все же более предпочтительная, чем другие, политическая фигура, коль скоро уж сместили Хрущева. И не остается ничего иного, как Брежнева поддерживать, помогать ему. Тем более очень скоро выяснилось: курс партии толкают вправо прежде всего конкуренты, еще более консервативные соперники Брежнева («слева» у него ни одного соперника не было). Как, впрочем, и некоторые его приближенные. Не говоря уже о консервативных деятелях, не соперничавших с Брежневым, но влиявших на политику, занимая видные посты в руководстве (Кириленко, Суслов, Полянский, Демичев и другие). Развертывалась настоящая борьба, так сказать «за душу» самого Брежнева, которого многие хотели сделать проводником и главным исполнителем правоконсервативного курса. Курса на реабилитацию Сталина и сталинщины, на возврат к старым, весьма опасным в сложившейся обстановке догмам внутренней и внешней политики.

Выбор позиции, ставший неизбежным в условиях этой борьбы, я и мои товарищи из числа консультантов ЦК, конечно, должны были делать сами. Но его нам облегчил Андропов, определившийся, поддержавший Брежнева с самого начала, и не думаю, что только в силу ставшей почти второй натурой каждого партийного работника старшего поколения привычки поддерживать руководство. Просто стало очевидным, что в то время приемлемых альтернатив ему не было.

Ключевым, так сказать, исходным в сложившейся ситуации был все-таки вопрос: во что верит, чего хочет, что думает сам Брежнев? Первое время он был очень осторожен, не хотел себя связывать какими-то заявлениями и обещаниями, и, если бы меня спросили о его изначальной политической позиции, я бы затруднился ответить. Может быть, Брежнев, пока не стал Генеральным секретарем, даже не задумывался всерьез о большой политике, а присоединялся к тому, что говорил сначала Сталин, потом Хрущев, — вот и все. Такое в нашей политической практике тех лет было вполне возможно.

Из тянувших вправо людей, близких к Брежневу, хотел бы прежде всего назвать С. П. Трапезникова. В Молдавии он, кажется, был преподавателем марксизма. Помощником Брежнева стал, когда того перевели в Москву. Когда Брежнев стал Генеральным секретарем, он выдвинул Трапезникова на пост заведующего отделом науки ЦК. Вот тогда этот закоренелый сталинист и получил возможность развернуться. Под стать ему был один из помощников Брежнева, убежденный сталинист В. А. Голиков.

Они собрали вокруг себя группу единомышленников и объединенными усилиями, очень напористо, ловко используя естественную в момент смены руководства неопределенность и неуверенность, а также, конечно, свою близость к Брежневу, бросились в наступление. Пытаясь радикально изменить идеологический и политический курс партии, они особое внимание уделяли психологической обработке самого Брежнева. Это была, так сказать, «пятая колонна» сталинистов в самом брежневском окружении (в него входили также К. У. Черненко и Н. А. Тихонов, но в идеологии они большой активности не проявляли).

Эти люди вместе с наиболее консервативными членами Президиума и Секретариата ЦК КПСС все же смогли быстро сбить какое-то подобие общей идейно-политической платформы. Во внутренних делах добивались отмены решений XX и XXII съездов КПСС, полной реабилитации Сталина; отказа от выдвинутых после его смерти новых идей и реставрации старых, сталинистских взглядов в истории, экономике, других общественных науках. Во внешней политике целью сталинистов было ужесточение курса, опять же отказ от всех появившихся в последние годы новых идей и представлений в вопросах войны и мира и международных отношений. Все это не только нашептывалось Брежневу, но и упрямо вписывалось в проекты его речей и в проекты партийных документов.

Развернувшаяся атака на курс XX съезда, надо сказать, встретила довольно серьезное сопротивление. Видимо, сами идеи обновления, очищения изначальных идеалов социализма от крови и грязи уже завоевали серьезную поддержку общества. С ходу, одним махом изменить политическую линию и политическую атмосферу в партии и стране не удалось.

На XXIII съезде вопреки требованиям сталинистов решения предыдущих съездов отменены не были. Хотя но духу своему съезд был не только бесцветным, а и консервативным, и уж, во всяком случае, не сделал ни одного шага вперед, но реставрации сталинизма не произошло. Тогда и это многие считали победой. Сейчас это может казаться невероятным, но само упоминание в официальных документах и речах XX и XXII съездов партии воспринималось как свидетельство того, что «крепость» еще не сдалась, обрело важное символическое значение. Сохранены были и шедшие от XX съезда новшества во внешней политике, включая понятие мирного сосуществования, хотя вокруг него тоже шла острая борьба. А летом 1966 года на заседании Политического консультативного комитета Организации Варшавского Договора была одобрена идея переговоров, направленных на создание системы общеевропейской безопасности, то есть начат путь, который через девять лет привел к Хельсинкскому Заключительному акту.

Но при сложившемся соотношении сил борьба не могла завершиться торжеством курса XX съезда. Кое-какие плацдармы были захвачены сталинистами. Начиная с вещей символических, но в нашем обществе, где все давно научились читать между строк, тем не менее весьма существенных. Например, имя Сталина перестало появляться в контексте критики преступлений и ошибок. Но зато все чаще начало упоминаться в хвалебном, положительном смысле. Изменились содержание и стиль официозных статей. В них все реже рассматривались, даже обозначались идеи и понятия, вошедшие в обиход после XX съезда. Зато ключевыми становились слова «классовость», «партийность», «идейная чистота», «непримиримая борьба с ревизионизмом» и т. д. — весь столь привычный со сталинских времен идеологический набор.

Первая схватка закончилась как бы компромиссом. Что-то сохранила одна сторона, но что-то получила и другая. Консерваторы в Политбюро и в непосредственном окружении Брежнева, их приближенные нащупали его слабости, на которых могли ловко играть. Он поначалу искренне верил, что эти люди — настоящие знатоки марксизма, которые оберегут его от ошибок, ляпсусов, а то и подскажут какую-то стоящую мысль. И уж, во всяком случае, помогут разобраться: соответствует ли то или иное заявление, предложение, та или иная формулировка марксистскому «священному писанию» или нет. Это особенно волновало Брежнева, когда он стал Генеральным секретарем и из-за слабой грамотности постоянно испытывал комплекс «марксистской неполноценности».

Но этим людям все же тогда не удалось добиться главного, чего они хотели, — монополии на «ухо Брежнева», положения «верховных жрецов» от марксизма, монополии на теоретическую, а тем более (ведь они этого и добивались) политическую экспертизу. Здесь, думаю, решающее значение имела в высшей мере присущая Брежневу осторожность. Он стал искать альтернативные мнения и точки зрения.

Вскоре начали играть все растущую роль два других помощника Брежнева — А. М. Александров и Г. Э. Цуканов. Александров, профессиональный дипломат, был приглашен из МИД, еще когда Брежнев занимал пост Председателя Президиума Верховного Совета СССР. Более высокий, чем у других, окружавших руководителя, интеллект, политическая порядочность помогли Александрову как минимум нейтрализовать наиболее оголтелые атаки крайних консерваторов на внешнеполитическом направлении. Во всяком случае, там, где сам он занимал прогрессивную позицию (в некоторых вопросах Александров, на мой взгляд, был достаточно консервативен).

Что касается Цуканова, то он был инженер-металлург, в прошлом директор крупного завода в Днепродзержинске. Когда Брежнева назначили вторым секретарем ЦК КПСС, он сорвал Цуканова с места, чтобы тог помогал ему в делах, связанных с общим руководством оборонной промышленностью. После того как Брежнев занял пост Генерального секретаря, Цуканов, функции которого стали более широкими, начал помогать ему в экономических, а со временем и в других делах. И для этого (сказалась, видимо, привычка руководителя крупного дела, каким был завод) привлекал в качестве экспертов специалистов, которым склонен был доверять. Не могу сказать, чтобы у него с самого начала были четкие идейно-политические позиции по вопросам, вокруг которых развертывалась особенно острая борьба, — о Сталине и курсе XX съезда, о мирном сосуществовании и других; он раньше просто стоял от них в стороне. Но быстро определился. Не в последнюю очередь потому, что, лично зная многих консерваторов, роившихся вокруг Брежнева, относился к ним с глубокой антипатией. Может быть, это заставляло его искать людей, определенным образом настроенных, нередко спрашивая совета и у Андропова, которому очень доверял. В число тех, кого привлекали для выполнения заданий Брежнева либо для рецензирования поступающих к нему от других помощников материалов, попали Н. Н. Иноземцев, А. Е. Бовин, В. В. Загладин, автор этих воспоминаний, а также Г. X. Шахназаров, С. А. Ситарян, Б. М. Сухаревский, А. А. Аграновский и некоторые другие.

И тогда и, естественно, потом я не раз задавал себе вопрос: а что думал сам Брежнев, каковы были его убеждения? Не мог же он сохранить свои представления в виде tabula rasa — нетронутого листа, на котором другие могли писать что им заблагорассудится. Ведь ему было уже под шестьдесят, и он прошел, притом на весьма ответственных постах, почти через все главные политические события своего времени.

Вот здесь-то и заключен один из (используем известное американское выражение) «грязных маленьких секретов» — один из феноменов нашего (а точнее, того) времени. Это сформировавшийся при Сталине, затем формировавшийся примерно так же при Хрущеве, а затем при Брежневе тип руководителя, который политическим деятелем вовсе не является. Командно-административной системе политические деятели, исключая верховного вождя не нужны, наоборот, они ей противопоказаны.

Типичным руководителем становится функционер, чиновник, в совершенстве овладевший правилами аппаратной игры. Он не очень образован, подчас, несмотря на диплом о высшем образовании, почти безграмотен, с марксизмом знаком в объеме «Краткого курса» и сталинской политграмоты, нетерпим к инакомыслию, к новым идеям. Твердых идеологических и политических принципов у деятелей этого типа чаще всего нет — иначе в пору бесконечных ломок и перемен они бы просто не уцелели. Все это, разумеется, не исключает у них большего или меньшего здравого смысла, большей или меньшей жизненной мудрости, личной доброжелательности к людям (если, конечно же, это не соперники), большей или меньшей любознательности.

Вот к такому типу руководителей принадлежал и Брежнев. Притом — рискую здесь вступить в спор со многими — был отнюдь не худшим из них, во всяком случае, в первые годы своего руководства партией и страной.

Но я забежал вперед. Возвращаясь к теме о борьбе за «душу» нового лидера в первые месяцы и годы после октябрьского Пленума ЦК КПСС, хотел бы сказать, что, став Первым секретарем ЦК КПСС, Брежнев неизбежно начал меняться. Полагаю, что вообще разница в ответственности, в мироощущении и, конечно же, в подходе к политике между первым человеком в стране и остальными руководителями гораздо больше, чем, скажем, между членами Политбюро и аппаратными чиновниками не только высокого, но даже и среднего ранга. Причины этой разницы неоднозначны. Одна из них — власть, огромная власть и ее влияние на личность. А другая — ответственность. Когда дело доходит до окончательного решения, надо сказать «да» или «нет», перекладывать ответственность просто не на кого. Именно на этой грани мнение «лидера номер один» превращается в политику, слова — в дела, затрагивающие интересы и судьбы множества людей, страны, а иногда и международного сообщества.

Став Первым секретарем ЦК КПСС, Брежнев с немалым трудом привыкал к своей новой ответственности, проникался пониманием того, какое огромное бремя легло на его плечи. И хотя столь высокое положение ему, несомненно, очень нравилось, поначалу были и робость, и осторожность, и боязнь ошибиться. Его, конечно, очень серьезно обременял старый, скудный интеллектуальный багаж, провинциальные взгляды на многое, узкий, даже мещанский, обывательский кругозор (потом все это сыграло очень дурную роль). Самонадеянность появилась позже, и не без помощи подхалимов, ставших со сталинских времен, пожалуй, самой большой угрозой для политического руководства страны, собственно, для руководства на любом уровне. А о поразивших его еще позже болезни, старости, даже маразме разговор особый.

В первые два-три года после октябрьского Пленума Брежнев, хотя еще и верил своим прежним советникам, начал понимать, что не может полагаться лишь на них, что он должен радикально расширить круг получаемой информации, знакомиться с мнениями (притом различными мнениями) большего количества самых разных людей. В то время Брежнев действительно многим интересовался и охотно слушал то, что ему говорили (читать он не любил, письменный текст воспринимал хуже устного, потому и направляемые ему записки чаще всего просил читать вслух). И — из песни слова не выкинешь— кое-что воспринимал. Здесь, правда, существовала любопытная закономерность: воспринимал то, что относилось к сферам, в которых он считал себя несведущим, — внешней политике, в какой-то мере в вопросах культуры, даже в идеологии и марксистско-ленинской теории. Зато был убежден, что прекрасно знает сельское хозяйство, да и вообще практическую экономику, а также военные вопросы. И очень хорошо разбирается в людях, в кадрах, знаток партийной работы. На все эти темы, как я заметил, говорить с ним, пытаться его переубедить было почти бессмысленно.

Как бы то ни было, общими, хотя и разрозненными усилиями значительного числа людей удалось серьезно ослабить влияние на нового Генерального секретаря наиболее воинственных сталинистов, включая как отдельных членов Политбюро, так и доморощенных теоретиков из свиты. Давалось это в упорной борьбе.

Одна из самых острых схваток, в которых я участвовал, разгорелась вокруг текста речи, которую он должен был произнести в ходе своей первой в новом качестве поездки в Грузию, в начале ноября 1966 года (для вручения ордена республике, конечно). Первоначальный вариант речи был подготовлен под руководством Трапезникова и Голикова и их грузинских друзей. Он представлял собой совершенно бессовестную попытку возвеличить Сталина и снова провозгласить его великим вождем. Получив текст, Брежнев передал его Цуканову на «экспертизу». Цуканов же хорошо понял, какой скандал может вызвать такая речь, и попросил меня дать развернутые замечания. Я это сделал. В тот же день он сказал, что назавтра в 9 утра меня приглашает Брежнев.

Подумав, я решил, что наиболее эффективным способом доказательства будут не призывы к политической порядочности (разве можно, разоблачив Сталина как преступника, его теперь восхвалять?) и не абстрактные рассуждения о вреде культа личности и его несоответствии марксизму, а предельно предметные аргументы о пагубных практических последствиях такого выступления нового лидера для него самого, для партии и страны. Первый аргумент сводился к тому, что такая речь вызовет серьезные осложнения в ряде социалистических стран. В двух из этих стран, решился я напомнить Брежневу, лидерами стали люди, в свое время заключенные Сталиным в тюрьму и чудом оставшиеся в живых, — Кадар в Венгрии и Гомулка в Польше. Что ж, там снова менять лидеров? Ведь этого местные сталинисты непременно захотят. Неужто Брежневу нужны такие осложнения? Второй аргумент — реакция компартий Запада. Они с трудом, а кое-где с немалыми издержками переварили XX съезд. Что ж им теперь делать? И третий аргумент— внутренний. Я не поленился выписать из стенограммы XXII съезда партии самые яркие высказывания против Сталина людей, еще состоящих при Брежневе в Политбюро, секретарей ЦК (в том числе Шелепина, Суслова, Подгорного, Мжаванадзе). Как же они, совсем недавно клеймившие Сталина, требовавшие вынести его труп из Мавзолея и воздвигнуть памятник его жертвам, после такой речи нового генсека будут выглядеть в глазах партии, широкой советской и зарубежной общественности? Как будут смотреть в глаза людям? Или товарищ Брежнев специально хочет их дискредитировать? Да ведь и сам Брежнев участвовал во всех съездах партии, начиная с XIX, и с того же съезда был членом ЦК КПСС.

С тем я и пришел к Брежневу. Единственной неожиданностью было то, что, когда мы с Цукановым зашли в кабинет, поздоровались и сели, Брежнев предложил: «А не позвать ли нам еще Андропова?» И тут же его вызвал. Так что всю «домашнюю заготовку» я выкладывал уже обоим: и Брежневу, и Андропову.

Чувствовалось, что аргументы произвели впечатление, Брежнев выглядел все более озабоченным, время от времени обращался к Андропову: что думает тот? Андропов, по-моему, очень удачную выбрал тактику. Он каждый раз повторял примерно следующее: конечно, Георгий Аркадьевич горячится, в чем-то, может, и пережимает, преувеличивает, но такого рода издержки, наверное, неизбежны. И добавлял какие-то свои, подчас очень весомые соображения.

В конце концов Брежнев поручил нам троим спешно подготовить новый вариант речи. Не скажу, что он получился глубоким по мысли, богатым новыми идеями. По имя Сталина там упоминалось (большего я здесь сделать просто не мог) только один раз — в перечне организаторов революционной борьбы в Грузии. Зато наряду с этим упоминался и XX съезд. По тем временам, особенно с учетом того, что в Грузии тогда были очень сильны настроения в пользу реабилитации Сталина, это было подтверждением прежнего курса в отношении всей проблемы Сталина и сталинизма.

Тогда — в 1965–1967 годах — мне казалось, что при всей противоречивости, неопределенности обстановки шансы на выправление политического курса возрастают. Увы, в 1968 году свершился поворот вправо, во всяком случае, во внутренних делах. Не в смысле той формальной реабилитации Сталина и осуждения решений XX съезда, словом, всего, чего поначалу, сразу после октябрьского Пленума, добивались сталинисты. Произошло другое. Ужесточилась политика, стали «закручивать гайки» в идеологии, культуре и общественных науках, заметно ухудшалась психологическая и политическая атмосфера в стране.

Рубежом поворота, если не одной из его важных причин, стали события в Чехословакии. Уже с января 1968 года руководство начало нервничать (это я знаю больше по свидетельствам товарищей: сам с декабря 1967 года ушел из аппарата ЦК, занялся созданием Института США и до осени следующего года контактов с Брежневым не имел).

Враждебность вызывал сам курс реформ, на который вступила Чехословакия. Это недоброжелательство наверняка было замечено в Праге. И, по-моему, изрядно радикализировало изначально умеренно-реформаторское руководство партии и страны, толкало его к тем, кого потом называли ревизионистами и контрреволюционерами. А это, в свою очередь, вызывало нарастающую подозрительность и недоверие в СССР и других странах Варшавского Договора. Так, по спирали, мне кажется, и раскручивались события вплоть до драматической развязки.

Как принималось роковое решение о вводе войск, я не знаю. По свидетельству людей, которым верю, Брежнев очень долго его оттягивал, колебался, не хотел прибегать к применению силы, просто боялся последствий. Наверное, к более решительным действиям его побуждали некоторые другие представители руководства. Особую ретивость, как я слышал, проявлял Шелест, а также Устинов (Суслов, рассказывают, держался осторожнее, возможно, в связи с тем, что на осень было намечено международное Совещание коммунистических и рабочих партий). Но в конце концов за ввод войск выступили все. Ни один человек не возразил. Это я знаю точно. Так же как и то, что к вооруженному вмешательству подталкивали некоторые зарубежные лидеры, в частности В. Гомулка и В. Ульбрихт, тоже, наверное, боясь, что реформы в Чехословакии окажутся «заразительными».

Несомненно, большую роль в принятии рокового решения сыграли укоренившиеся идеологические стереотипы, согласно которым любой отход от твоих собственных представлений о том, что подобает социализму, а что нет, равнозначен предательству, преступлению. Думаю, Брежнев в полной мере разделял эти стереотипы, дал себя убедить, что предаст дело социализма, если не вмешается в ход событий. Заслуживающий полного доверия товарищ вспоминал, как в июле 1968 года, соглашаясь с тем, что надо продолжать поиск политического решения, использовать любой предлог, чтобы уклониться от применения военной силы или хотя бы отложить его, Брежнев сказал: если в Чехословакии победят «ревизионистские» тенденции, он будет вынужден уйти в отставку с поста Генерального секретаря ЦК КПСС — «ведь получится, что я потерял Чехословакию».

Словом, с одной стороны, события в Чехословакии очень негативно повлияли на политическое развитие нашей страны, а с другой — нетерпимость в значительной мере объяснялась тем, что происходило у нас дома, консервативным сдвигом после октябрьского Пленума ЦК.

С середины 70-х годов, видимо, полностью исчерпал себя тот потенциал движения вперед, который наше общество обрело в результате XX съезда КПСС. Я имею в виду не только возможности пришедшего к власти в 1964 году руководства, они, наверное, иссякли раньше, но и политические и экономические структуры, тем более что в сфере политики даже не искали путей к обновлению унаследованных от прошлого механизмов. А в экономике реформа прожила очень недолго и вскоре сменилась самым сильным за послесталинскую историю разгулом привычных административно-командных, бюрократических методов хозяйствования. Нежизнеспособный административно-командный организм, рожденный сталинской деспотией, медленно, на глазах угасал, хотя не утихали громовые рапорты об успехах и овации официального ликования.

Эти гибельные процессы нашли свое поистине символическое выражение в личной судьбе руководителя. В ноябре 1974 года Брежнев заболел, и в течение восьми лет наша страна жила в ненормальной, едва ли имеющей прецеденты ситуации — с руководителем, уже не способным удовлетворительно выполнять даже свои элементарные функции. А ведь во всех основных чертах сохранялась структура политической власти, унаследованная от сталинских времен и предусматривавшая, что решения по сколько-нибудь важным вопросам принимаются на самом высоком уровне, в конечном счете «самим». Традиции и реальная политическая обстановка практически исключали возможность «нормальной» замены лидера. Да и на кого было его менять — на Суслова, Кириленко или Черненко? Такая «безальтернативность» отнюдь не случайна: механизмы, созданные еще в период культа личности, не только концентрировали власть в руках руководителя, но и последовательно, целеустремленно «выбивали» его сильных соперников уже на очень дальних подступах.

О болезни Брежнева много я сказать не могу — тогда это был большой государственный секрет. А потом как-то я не решался расспрашивать врачей, может быть, просто из уважения к врачебной тайне. Но вот то, что я знаю. В ноябре 1974 года на военном аэродроме близ Владивостока, едва успев проводить президента США Форда, Брежнев почувствовал себя плохо. Посещение города, где на улицы для торжественной встречи вышли люди, отменили. Больного усиленно лечили в специальном поезде, на котором он должен был ехать во Владивосток. И все же на следующий день Брежнев отправился, как было запланировано, в Монголию. Вернувшись оттуда, он тяжело и долго болел, настолько долго, что это дало толчок первой волне слухов о его близящемся уходе с политической сцены. С того времени Брежнев жил, «царствовал», хотя не всегда управлял, еще восемь лет.

Временами его здоровье несколько улучшалось, но он уже никогда не приходил в нормальное работоспособное состояние, болезнь неуклонно прогрессировала — это было видно всем окружающим. Он быстро уставал, утрачивал интерес к предмету обсуждения, все хуже говорил, терял память. К концу жизни даже самые элементарные вещи к предстоящим беседам и протокольным мероприятиям для Брежнева заранее писали — без таких «шпаргалок» он уже просто не мог обойтись.

Опасность серьезных ошибок в политике возросла — и ошибки эти не заставили себя ждать.

Начну с внешней политики.

В середине 70-х годов «забуксовали» переговоры с США по ограничению стратегических вооружений. Конечно, виновниками были не одни мы. Во время владивостокской встречи в верхах в ноябре 1974 года была достигнута договоренность об основных параметрах будущего соглашения. Но в 1975–1976 годах президент Форд, возможно в ожидании предстоявших выборов, не проявлял настойчивости, колебался, а его государственный секретарь Киссинджер то громогласно заявлял, что договор ОСВ-2 будет подписан до выборов, то терял к переговорам интерес. Словом, внутриполитические расчеты брали верх над внешней политикой. А когда к власти пришел новый президент — Дж. Картер, он и его окружение попытались в переговорах «начать партию» с самого начала, что тоже прибавило трудностей. Немало осложнений возникало и в результате американской политики в региональных конфликтах и ситуациях. И все более серьезным раздражителем в советско-американских отношениях стали попытки части конгресса США, некоторых деятелей в правительстве, средств массовой информации активно использовать в политике проблему прав человека.

Но то была лишь одна сторона дела. Другая, не менее важная, определялась нашими политическими слабостями. Среди них особенно существенными мне представляются две. Одна — сбои, неверные идеологические подходы к некоторым важным проблемам внешней политики. И другая — преувеличение роли военного фактора в политике, приведшее к становлению и укреплению весьма влиятельного военно-промышленного комплекса, контроль над которым, по существу, был утрачен.

Пережитки «революционаристской» идеологии, остатки прежней веры в идеи «экспорта» революции приняли к тому времени форму и силу определенной политической доктрины — о нашем долге оказывать освободительным движениям различные виды помощи, включая прямую военную. Эти идеи, уходящие корнями в революционный романтизм, свойственное на каких-то стадиях многим великим революциям мессианство причудливым образом переплетались с имперскими притязаниями и амбициями. При таком крутом «замесе» тех и других мотивов в ряде ситуаций становилось все труднее точно, верно и трезво оценивать, насколько государственная политика соответствует национальным интересам.

Все это с середины 70-х годов заметно давало себя знать, особенно в отношении к странам «третьего мира», где действительно еще шли освободительные войны и существовал империалистический гнет. Как раз в этом политическом регионе тогда начались весьма драматические события, послужившие одной из причин свертывания разрядки.

Первым из таких событий стала, пожалуй, посылка кубинских войск в Анголу для поддержки одной из сторон — партии МПЛА — разгоревшейся там политической и вооруженной борьбы, определявшей, кто будет у власти после ухода португальских колонизаторов.

Осенью (то ли в ноябре, то ли в декабре) 1975 года в Завидово собрались работники ЦК, МИД СССР, а также ученые, которых привлекли к подготовке документов XXV съезда КПСС. В ходе обсуждения внешнеполитического раздела будущего доклада разговор зашел о только заваривавшихся событиях в Анголе. Я сказал Брежневу, что, по моему мнению, участие там кубинских войск и наша помощь в обеспечении этой операции могут обойтись очень дорого, ударят по основам разрядки. Моим главным оппонентом сразу же выступил А. М. Александров, возразивший, что ему Ангола напоминает Испанию в 1935 году и мы просто не можем остаться в стороне. Брежнев заинтересовался завязавшимся диалогом и сказал:

— Представьте себе, что вы члены Политбюро, спорьте, а я послушаю.

К такому приему — вызвать на спор и послушать — он прибегал не раз. Присутствовали Андропов, Иноземцев, Бовин, Загладин, но не вмешивались.

Мои доводы сводились в основном к тому, что мы, конечно, вправе, даже связаны моральным долгом помогать национально-освободительному движению. Наверно, нет сомнений, что самый достойный представитель этого движения в Анголе — МПЛА. Но есть ведь разные формы помощи. Политическая поддержка не вызывает сомнения, возможна и экономическая помощь, нельзя исключать даже, скажем, помощи оружием. Но участие в военных действиях подразделений регулярных вооруженных сил иностранной державы радикальным образом меняет ситуацию. Американцы только что ушли из Вьетнама, а тут мы и наши друзья в совершенно новой ситуации, в условиях разрядки, пытаемся возродить дурную традицию.

Александров, возражая мне, в основном приводил доводы идеологического характера — о нашем интернациональном долге, о том, что мы не можем от него уклоняться. В какой-то момент Брежнев, слушавший довольно внимательно, нас прервал и, обратившись ко мне, сказал, что понял, что я имею в виду, — участие регулярных вооруженных сил в военных действиях за рубежом будет противоречить Хельсинкскому акту. Я, разумеется, живо согласился с ним. Но тут Александров привел совершенно неожиданный для меня довод:

— А помните, Леонид Ильич, как вели себя американцы во время индо-пакистанского конфликта?

Брежнев очень эмоционально отреагировал, сказал о политике США что-то резкое и вдруг как-то сразу погас, «выключился», — это с ним после болезни все чаще случалось. А через минуту сказал:

— Ну, вы спорьте, а я пойду к себе.

На этом спор и закончился.

Хотя США отреагировали на развитие событий негативно, это до поры не привело к видимым последствиям. Ведь снижение уровня доверия не так легко сразу заметить. Что касается самой Анголы, то поначалу могло показаться, что цели достигнуты — к власти пришла МПЛА, у страны вроде бы появилось стабильное правительство, был открыт путь к ее самостоятельному развитию. Казалось также, что кубинские войска в Анголе долго не задержатся. Едва ли можно было тогда предполагать, что им придется оставаться там, вести бои, нести потери еще полтора десятка лет. Не говорю уже о моральных издержках, обычных для такого рода войн, включая коррупцию части тех, кто воинским контингентом командовал.

К сожалению, я оказался прав. Ангола открыла целую серию аналогичных акций. Мы смело зашагали по этому накатанному пути, на деле же — по ступеням эскалации: Эфиопия, Йемен, ряд африканских стран, наконец, Афганистан.

Кульминацией стал, конечно, Афганистан.

Допускаю, что из четырех человек, принявших решение, двое не предвидели его последствий (Брежнев из-за болезни, Устинов из-за политической ограниченности). Но как могли совершить такую ошибку Громыко и особенно Андропов, этого я не в силах понять.

Впрочем, раз уж мы встали на путь силовых вмешательств, подталкивания событий военной рукой, так и должно было продолжаться вплоть до крупной неудачи, провала, как это было с американцами во Вьетнаме. И может быть, приходила мне потом шальная мысль, именно то, что мы увязли в Афганистане, помогло удержаться от вмешательства в Польше в 1980 году? А такое вмешательство привело бы к поистине катастрофическим последствиям.

Подводя итог, скажу: политикой военных вмешательств и «полувмешательств» в дела ряда стран мы во второй половине 70-х годов создали себе репутацию экспансионистской державы, сплотили против себя многие государства и нанесли сокрушительный удар по разрядке. В те же годы беспрецедентными темпами развернулось военное строительство; с полной силой, азартно мы включились в гонку вооружений. И все это в условиях разрядки, начинающей приносить первые результаты, да еще перед лицом растущих экономических трудностей.

Логическому объяснению это не поддается. У меня только один ответ на вопрос о главной причине бед.

Полная бесконтрольность, всевластие военно-промышленного комплекса, набравшего силу и влияние и ловко пользующегося покровительством Брежнева, его слабостями и тем, что он не очень хорошо понимает суть проблем. А военные имеют монополию на «ухо» руководства, только они разъясняют и обосновывают ему свои программы. Конечно, я далек от того, чтобы винить одних только генералов, адмиралов и генеральных конструкторов, — отсутствие должного политического контроля над руководством вооруженными силами и военной промышленностью имело более глубокие корни в политической истории страны, отсутствии демократических институтов.

Брежнев, судя по всему, с самого начала видел в военных очень важную основу своей власти. И уже поэтому старался давать им все, что они просили. Под стать Брежневу вел себя Устинов, при котором военные дела полностью вышли из-под политического контроля. Брежнев ни в чем ему не отказывал, а остальные (в том числе Громыко и, мне кажется, Андропов) опасались, боялись вмешиваться, портить отношения с военными. Немалую роль сыграло и то, что некоторое время Брежнев был секретарем ЦК, отвечавшим за оборонную промышленность, и попал под очень сильное влияние руководителей военной индустрии. Были здесь и чисто сентиментальные нюансы, усилившиеся с возрастом и болезнью. Он особо гордился годами, которые провел на военной службе, считал себя чуть ли не профессиональным военным. И придавал огромное значение всевозможной мишуре, питал пристрастие к воинским званиям и орденам, серьезно подорвавшее его репутацию.

Однако в ряде случаев Брежнев не только возражал военным, но и вступал с ними в конфликт. Так произошло, например, во время принятия решения о договоре ОСВ-1. На Политбюро с возражениями против уже согласованного текста выступил тогдашний министр обороны Гречко, заявив, что как человек, отвечающий за безопасность страны, не может поддержать договор. Брежнев, как председатель Комитета обороны и Главнокомандующий, вполне резонно считал, что за безопасность страны отвечает прежде всего он, и настоял на положительном решении Политбюро, резко выступив против Гречко. Позднее Брежнев рассказывал группе товарищей в моем присутствии, что Гречко приезжал к нему извиняться. Брежнев — так, во всяком случае, он рассказывал — заявил:

— Ты обвинил меня в том, что я пренебрегаю интересами безопасности страны, на Политбюро, а извиняешься с глазу на глаз.

Во время визита Форда в конце 1974 года, когда обсуждались общие рамки договора ОСВ-2, у Брежнева тоже был длинный, очень острый и громкий спор с военным руководством по телесвязи «ВЧ». Об этом я знаю как от наших участников, так и от американцев, рассказавших, что в решающий момент обсуждения советский лидер выставил всех из кабинета и чуть не час говорил по телефону, да так громко и эмоционально, что было слышно даже через стены и закрытые двери.

Во второй половине 70 — начале 80-х годов развернулась беспрецедентная пропаганда милитаризма, беззастенчивая спекуляция на священной для советских людей теме Великой Отечественной войны. Мемуары, поток псевдохудожественной литературы, многосерийные фильмы и телевизионные передачи, строительство громоздких, безумно дорогих монументов, введение в обиход всевозможных церемониалов, почетные караулы, вооруженные автоматами школьники у памятников и солдатских захоронений… И все это не в обстановке нависшей военной угрозы, а в период разрядки.

И еще один фактор, способствовавший подрыву разрядки во второй половине 70 — начале 80-х годов, — болезнь Брежнева. Когда серьезно и долго болеет лидер страны, так серьезно и долго, что раз за разом прокатывается волна слухов о его близящейся кончине и возможных преемниках, очень большую власть забирает высший эшелон бюрократии. В том числе военный.

Мне кажется, будь Брежнев в нормальном состоянии, он не дал бы, например, согласия строить Красноярскую радиолокационную станцию. Тем более что Министерство обороны, вносившее вопрос «наверх», не скрывало, что ее местоположение нарушает договор ОСВ-1 (которым Брежнев, кстати, очень — и по праву — гордился).

В последние годы жизни Брежнева на решения военных, по существу, некому было и жаловаться. Делались прямо-таки невероятные нелепости — скажем, своего рода помешательство с устройством нашей гражданской обороны, огромными затратами на нее, вызвавшими очередной приступ военного психоза в США.

В конце 70 — начале 80-х годов мы, по существу, участвовали в размонтировании разрядки, помогли ее противникам в США и других странах НАТО начать вторую «холодную войну». Мало того, наша внешняя (как, впрочем, и внутренняя) политика в эти годы оказала заметное воздействие на расстановку политических сил, укрепила позиции правых и крайне правых в США и ряде других западных стран.

Словом, к 1982 году наша внешняя политика пришла с весьма плачевными результатами. Вовсю бушевала «холодная война», гонка вооружений достигла невиданной интенсивности.

Перелом к худшему в развитии экономики поддается точной датировке. Восьмая пятилетка была успешной. С девятой начался упадок.

Было ли это неожиданностью?

В общем, нет. Ни для специалистов, ни даже для части руководства. Дискуссии по проблемам экономики шли с начала 60-х годов. Из них родилась реформа. Несмотря на успех восьмой пятилетки, на XXIV съезде был, как известно, поставлен целый ряд принципиальных вопросов экономического характера. О том, что исчерпаны экстенсивные факторы роста и надо переходить к интенсивным, о необходимости повысить роль экономических рычагов и улучшить управление хозяйством. Был даже изложен в виде довольно прозрачного намека план серьезного сокращения числа министерств.

Вскоре после съезда (под воздействием сигналов тревоги, исходивших от ряда ученых, в том числе исследователей мировой экономики) было принято решение провести специальный пленум ЦК по проблемам научно-технической революции. Если бы его не испугались провести, серьезно отнеслись к уже разработанным предложениям, он мог бы сыграть заметную роль в развитии экономики. Этот несостоявшийся пленум, так же как и неосуществленная реформа 1965 года, были двумя предоставленными нам историей возможностями начать радикальные преобразования в относительно нормальной, даже благополучной ситуации — преобразования, так сказать, «с позиции силы». Но возможности эти использованы не были.

И здесь вполне уместен второй вопрос: почему были упущены эти возможности и ценное время, почему мы так непростительно затянули с наведением порядка в своем экономическом доме?

Главная причина (сейчас, когда началась перестройка, это особенно высветилось) состоит в том, что к радикальным переменам не были готовы ни руководство, ни значительная часть народа. Административно-командная система породила особый склад экономического и управленческого мышления, коренящийся в эпохе «военного коммунизма». Такие «чуждые социализму» категории, как рынок или признание множественности форм собственности, долгое время воспринимались враждебно.

Кроме того, жестоко мстили за себя тоталитарные традиции, помешательство на пропаганде успехов, неуемное желание говорить только приятное: истинная картина экономики была скрыта от общества. Конечно, руководство знало много больше, чем широкая публика. Но даже при желании трудно было уяснить правду. Искажение фактов начиналось с приписок на рабочем месте, на предприятии, в совхозе и колхозе. Вся статистика была подстроена «под систему», под главную потребность управляющих — рапортовать об успехах; она, не вдаваясь в сложности, охватывала лишь количественные показатели, не учитывала в должной мере качества, потерь, издержек, не исключала двойной счет и т. д. Самое интересное: начальство об этом знало или, во всяком случае, догадывалось. Но ни желания, ни настойчивости докопаться до правды не проявляло. Драматизма, нараставшей остроты ситуации руководство не ощущало. Я и мои коллеги, много лет участвовавшие в подготовке ставших тогда традиционными пленумов ЦК по плану и бюджету на очередной год, могли судить об этом по документам, которые к нам поступали, а также по характеру дискуссии о плане на Политбюро. Не помню, чтобы там поднимались самые важные, коренные вопросы хозяйствования — в основном речь шла о довольно мелких межведомственных претензиях и, главное, о платежном балансе, то есть о том, чтобы план товарооборота соответствовал денежным доходам. Если же здесь что-то не сходилось на несколько миллиардов, предлагалось повысить цены на какие-то виды товаров, чтобы «сбалансировать» план и бюджет. И это тогда, когда из года в год десятки, если не сотни миллиардов тратились на «стройки века», питали долгострой и выпуск ненужной продукции, пускались по ветру ужасающими потерями (не говорю уж о неведомых даже начальству в полном объеме военных расходах).

Ну а другой причиной промедлений с реформами было то, что все увеличивавшиеся дыры в народном хозяйстве затыкали, варварски расхищая природные богатства страны, экономя на охране окружающей среды и социальных расходах. Важнейшим резервом затыкания дыр стал экспорт нефти (а потом и газа).

Доминирующим, подавляющим все остальные стремления тех, кто определял политику и на все влиял, стало не развитие общества, а глухая оборона от перемен, консервация положения вещей, сложившегося к середине 70-х годов, иными словами — сохранение любой ценой, любыми усилиями «статус-кво». Совершенно естественно, что именно в этом состоял «заказ», директива государственных и партийных органов науке и культуре, средствам массовой информации. Они должны были помогать или хотя бы не мешать, не замечать обострявшиеся трудности и проблемы, подменять усложнявшуюся действительность иллюзиями стабильности, успехов, прогресса. Потому и исчезали последние островки гласности, зато росла сфера секретности.

В результате в этот период выработался совершенно определенный политический стиль — крайне осторожный, замедленный, ориентированный не так на решение насущных задач, как на то, чтобы не нарушить собственного равновесия. Социальных и национальных проблем, экологических угроз, упадка образования и здравоохранения, бедственного положения значительной части членов общества — всего этого как бы не существовало.

Такая политика вела к сохранению и даже усугублению приниженного положения представительных органов, все новым ущемлениям демократии. И хотя до массовых репрессий дело не дошло, политика «статус-кво» в ситуации, когда перемены назрели, все же неумолимо требовала массированных мер принуждения и запугивания. Как конкретно использовался широкий набор средств расправы и устрашения, рассказывать не буду — эта неприглядная страница нашей истории достаточно выразительно написана жертвами и очевидцами.

Непосредственной мишенью репрессивной политики были сотни, ну, может быть, тысячи людей, но их выявление и преследование потребовали серьезно активизировать всю деятельность органов, называемых «тайной полицией». Это не могло пройти незамеченным. Подслушивания, доносов начинали опасаться все. Даже весьма высокопоставленные люди, когда разговор в их кабинете становился острым, делали красноречивый жест в сторону телефона или потолка и тут же переходили на другую тему.

Использование карательного аппарата для проведения консервативной политики не сводится к преследованию инакомыслящих, борьбе с диссидентами. Нежелательным, опасным для системы становился не только, так сказать, политический оппонент, — каждый, кто своей деятельностью, желанием что-то изменить, найти неординарное решение проблем бросал ей вызов. Ибо его энергия, его успех были равнозначны осуждению безделья, ошибок, плохой работы окружающих. И потому его пытались укоротить, срезать, затоптать. Уголовные преследования нередко становились и орудием расправы начальства с неугодными, непослушными, строптивыми.

Но хватало и чисто политических «операций». Вспоминаю о трудностях, которые переживал Институт мировой экономики и международных отношений АН СССР. «Ножи» на этот институт точили давно. И не только потому, что там работало немало творческих, прогрессивных ученых. Институт и его тогдашний директор академик Н. Н. Иноземцев были ближе, чем многие другие, к политике, к людям, которые ее формировали, а потому казались кое-кому особенно опасными.

По-настоящему крупные неприятности разразились «под занавес» застоя — в 1982 году.

Весной органы КГБ арестовали двух молодых научных сотрудников — Фадина и Кудюкина. Они входили в группу, занимавшуюся, в частности, распространением листовок, в которых критиковалась официальная версия событий в Польше, сочувственно оценивалась деятельность «Солидарности». Обвиняли их также в несанкционированной встрече с секретарем одной из латиноамериканских компартий, в ходе которой они «с диссидентских позиций» оценивали положение в СССР и политику советского руководства.

Для проверки деятельности института была образована партийная комиссия во главе с членом Политбюро Гришиным, входили в нее секретарь ЦК Зимянин, ряд ответственных работников ЦК и МГК КПСС. Комиссия явно стремилась ошельмовать деятельность института и его директора.

После скоропостижной кончины Н. Н. Иноземцева от сердечного приступа в МГК КПСС возник план распустить партком института и заменить его секретаря, начать новую проработку руководства и коллектива. Этот план был близок к осуществлению.

Мы с Бовиным решили попытаться во время уже намеченной встречи с Л. И. Брежневым, хорошо знавшим Иноземцева, поговорить об этом деле, если, конечно, состояние Генерального секретаря позволит завести такой разговор. Обстановка сложилась благоприятно. И мы рассказали Брежневу о невзгодах, которые обрушились на Иноземцева и, видимо, ускорили его смерть, и о том, что на послезавтра намечено партийное собрание, где постараются запачкать саму память о нем. Сказали также, что планируется учинить погром в институте.

Брежнев, для которого, судя по его реакции, это было новостью, спросил: «Кому звонить?» Мы, посовещавшись, сказали: лучше всего, наверное, Гришину, который был председателем партийной комиссии, тем более что и директива о проведении партсобрания исходила из МГК. Сделав знак, чтобы мы молчали, Брежнев нажал соответствующую кнопку. Тут же в аппарате раздался голос Гришина: «Здравствуйте, Леонид Ильич, слушаю вас».

Брежнев сказал, что до него дошло (источник он не назвал), что вокруг ИМЭМО и Иноземцева затеяно какое-то дело, даже создана комиссия по расследованию во главе с ним, Гришиным. А теперь намереваются посмертно прорабатывать Иноземцева, разбираться с партийной организацией и коллективом. «Так в чем там дело?»

Ответ был, должен признаться, такой, какого мы с Бовиным, проигрывая заранее все возможные сценарии разговора, не ожидали. «Я не знаю, о чем вы говорите, Леонид Ильич, — сказал Гришин. — Я впервые вообще слышу о комиссии, которая якобы расследовала что-то в институте Иноземцева. Ничего не знаю и о партсобрании».

Я чуть не взорвался от возмущения, но Брежнев, предупреждающе приложив палец к губам, сказал Гришину: «Ты, Виктор Васильевич, все проверь, если кто-то дал указание прорабатывать покойного, отмени, и потом мне доложишь». И добавил несколько лестных фраз об Иноземцеве.

Когда он отключил аппарат, я не смог удержаться от комментария: никогда не думал, что члены Политбюро могут так нагло лгать Генеральному секретарю! Брежнев только ухмыльнулся. Возможно, он считал такие ситуации в порядке вещей. Нас с Бовиным обуревали смешанные чувства. С одной стороны, мы были рады, что удалось предотвратить плохое дело. А с другой — озадачены ситуацией наверху и моральным обликом некоторых руководителей, облеченных огромной властью.

Думаю, из сказанного выше уже понятен главный «секрет» поразительного взлета Брежнева и столь долгого пребывания его на самой вершине власти. Это — в дополнение к счастливой случайности (человек в правильный момент оказался на правильном месте) — отсутствие сколько-нибудь достойных соперников. Рискнул бы даже сказать так: общий уровень и облик окружающих (имеются в виду, конечно, лишь те, кто находился достаточно высоко, чтобы претендовать на власть) были такими, что на их фоне Брежнев, при всех своих очевидных недостатках, выделялся определенными, пусть не очень многочисленными достоинствами, которыми либо в действительности обладал, либо ему их, как минимум, приписывала молва.

Одно из этих достоинств видели в том, что он не злой, не жестокий человек. И если сравнивать со Сталиным, а в некоторых ситуациях и с Хрущевым — так оно и было. «Ссылка» в послы или выход на пенсию (персональную) — это не тюрьма, не пытки, не расстрел и даже не исключение из партии и жестокая публичная проработка, которой подвергались противники Хрущева. Правда и то, что это был человек, в общем, простой, даже демократичный. Во всяком случае, в первые годы, когда он еще не разучился выслушивать других, говорить спасибо за помощь, даже вслух признавать, что многих вещей не знает. Он обладал к тому же здравым смыслом, не был склонен к крайностям, скороспелым решениям, хотя потом это хорошее качество обратилось в противоположную крайность — нерешительность и бездеятельность.

Вполне очевидными были с самого начала и многие недостатки Брежнева. Он имел заслуженную репутацию человека малообразованного, весьма ограниченного, не обладающего собственным представлением о многих сферах жизни общества и политических проблемах (хотя в этом отношении был, пожалуй, не хуже, а может, несколько лучше других наших тогдашних руководителей, таких, как Кириленко, Подгорный, Полянский). О культурном уровне и потребностях этого человека даже трудно говорить. Если он что-то читал, то иллюстрированные журналы; предпочтение отдавал фильмам о природе и животных, любил «Альманах кинопутешествий»; серьезные же редко мог досмотреть до конца — одно из исключений, пожалуй, «Белорусский вокзал», который его глубоко тронул.

Но и все это не только не мешало, но помогало головокружительной политической карьере Брежнева. Ибо не меньший, чем некоторые достоинства, «секрет» его силы и политического успеха был в его заурядности, в том, что человек этот был типичен для тогдашней политической элиты. Только такой мог выжить и преуспеть.

Вместе с тем было бы неверно представлять себе его глупцом, примитивным функционером. Это был по-своему очень неглупый человек. И я имею в виду не только хитрость, аппаратную ловкость, без которых он бы просто пропал, не выжил в тогдашней системе политических координат. Нет, Брежнев мог проявлять политическую сообразительность, ум и даже политическую умелость. Например, сразу после октябрьского Пленума ЦК избрал, как мне кажется, очень правильную, выгодную, выигрышную линию поведения.

Начать с того, что он, так сказать, «работал» на контрасте с Хрущевым. Того в последние годы на все лады превозносили. Брежнева поначалу — нет. Тот был очень «видим», все время мелькал — в печати, в кино, на телеэкране. Этот (опять же поначалу) — нет. Не строил из себя «великого человека». Тем, кому доводилось работать над его речами, не раз говорил: «Пишите проще, не делайте из меня теоретика, ведь все равно никто не поверит, что это мое, будут смеяться». И сложные, затейливые места вычеркивал (случалось, даже просил вычеркнуть цитаты из классиков: «Ну кто поверит, что Брежнев читал Маркса?»).

В отличие от Хрущева он вовсе не спешил высказывать по каждому поводу свое мнение — первые годы выжидал, прислушивался и присматривался, словом, вел себя осмотрительно, даже с известной скромностью (во все это трудно поверить, помня «позднего» Брежнева, но поначалу дело обстояло именно так). А уж если с чем-то выступал, то, по возможности, наверняка.

Ну а кроме того, — об этом упоминалось — в аппаратной борьбе Брежнев проявил ум, хитрость и изобретательность. Пусть медленно, но сумел вытеснить, «выжать» из руководства всех своих соперников и недоброжелателей. И без конфликтов и срывов, без кровавых репрессий, как Сталин, и даже без публичного поношения, как Хрущев, обеспечил послушание, покорность и даже страх (к моему удивлению, его боялись, боялись даже Андропов и Громыко, мне кажется, и Суслов). Он очень ловко манипулировал властью, держа каждого на таком месте, на котором, по его мнению, тот был удобен.

В аппаратных играх, в аппаратной борьбе, то есть в реальностях власти и политики, Брежнев отнюдь не был простаком — скорее это был настоящий «гроссмейстер». Не все это сразу поняли, и за свое непонимание им потом приходилось расплачиваться.

В отношении к власти Брежнев был большим реалистом, рассматривал ее традиционно, в политических параметрах, сложившихся при Сталине, когда власть лидера определялась не успехами экономики, уровнем благосостояния народа, популярностью политики руководства и благоприятным общественным мнением, а прежде всего силой, аппаратом принуждения. Он очень заботился о том, чтобы сохранять контроль над армией и КГБ. И сохранял. Не только потому, что с 1967 года во главе КГБ был поставлен лояльный к нему Ю. В. Андропов, а министром обороны после смерти не очень надежного Гречко тоже стал «свой» человек — Д. Ф. Устинов. И в КГБ, и в армии у него были и другие «свои» люди; руководители обоих ведомств об этом знали и вели себя вдвойне лояльно. Брежнев понимал и значение для власти средств массовой информации, особенно Гостелерадио и «Правды», — ими руководили люди, полностью ориентирующиеся на него лично.

Обладал ли он положительными качествами, существенными для общества? По моему убеждению, обладал. Во всяком случае, пока он не заболел, эти качества были очевидны. Для него вовсе не были характерны экстремистские, авантюрные устремления. В своей внешнеполитической деятельности он довольно быстро стал сторонником политики смягчения международной напряженности, улучшения отношений с другими странами, ограничения вооружений.

Политическая умеренность, отсутствие стремления к ужесточению политики, нелюбовь к «острым» политическим блюдам проявлялись и в его подходе к внутренним делам. Притом в условиях, когда многих в руководстве тянуло к такому ужесточению. Он, конечно же, нередко уступал окружению, тем более что в основном разделял образ мыслей своих коллег, и все же во многих случаях амортизировал натиск и удары любителей острых блюд.

Конечно, при всем том человек этот — даже в пору его, так сказать, «расцвета», когда он еще был здоров и относительно молод, не испорчен абсолютной властью, — не обладал качествами руководителя, тем более руководителя великой державы, да еще в столь сложное и ответственное время. Однако альтернативы тогда просто не было или, во всяком случае, ее никто не видел.

Все эти наблюдения относятся к политическим качествам Брежнева в ту пору, когда он был здоров. С началом болезни он очень сильно изменился. Легче поддавался давлению окружающих. И постепенно стал утрачивать всякий контакт с реальностью. Уверен, что заметно убавились и его аппаратная хитрость, и умелость. Мне не раз приходило в голову, что, не сумей он еще до болезни, то есть до 1975 года, консолидировать свою личную власть, ему едва ли удалось бы даже при тогдашних авторитарных политических порядках удержаться на посту руководителя до самой смерти. И совершить или позволить совершить такое количество ошибок, дурных дел и преступлений (вторжение в Афганистан, например, я иначе характеризовать просто не могу), допустить стагнацию во всех областях жизни, разложение, расцвет коррупции.

Теперь коротко о личных чертах Брежнева. Начал бы я тоже с положительного, тем более что посторонним он умел показывать себя именно с этой стороны. В принципе (до болезни — я снова вынужден сделать эту оговорку) Брежнев был не лишен привлекательности, даже обаяния. Он не был жесток и мстителен (хотя, по-моему, достаточно злопамятен). В обхождении умел (и, видимо, любил) выказывать внимание к окружающим. Во многом, особенно связанном с войной и военными воспоминаниями, был даже сентиментален. Друзей своих старых помнил и, как правило, не оставлял без поддержки (которая, правда, нередко опять же перерастала в протекционизм, покровительство бездарным и не всегда честным приятелям). Не любил объясняться с людьми в случае конфликтов, вообще старался избегать неприятных разговоров; поэтому те, кого очернили, оклеветали, не имели возможности не только объясниться, но даже узнать, за что вышли из доверия и попали в опалу.

Мог и удивить. Так, когда бывал в настроении, особенно во время застолья (от рюмки, пока был здоров, не отказывался, хотя меру, насколько я могу судить, знал, во всяком случае, на склоне лет), вдруг начинал декламировать стихи. Знал наизусть длинную поэму «Сакья Муни» Мережковского, немало стихотворений Есенина. Оказалось, что в молодости Брежнев (об этом он как-то при мне сказал сам) участвовал в самодеятельной «Синей блузе», мечтал стать актером. Известная способность к игре, к актерству (боюсь назвать это артистичностью) в нем была. Я иногда замечал, как он «играл» (надо сказать, неплохо) во время встреч с иностранцами.

Были у Брежнева и очень неприглядные черты. Многое шло оттого, что сам он, его семья, его среда в очень большой мере воплощали, олицетворяли в себе мещанство, мещанский склад мысли, психологию и, что существенно, «нутряные инстинкты». То самое мещанство, которое разглядели в выдвигавшихся все больше «совслужащих», мелких и средних (но хотевших забраться повыше) руководителях и администраторах и так умно и беспощадно описали М. Зощенко, а затем И. Ильф и Е. Петров.

Но, повторю, пока Брежнев был здоров, негативные качества — и политические, и личные — были не так заметны. Болезнь притушила, а потом свела на нет многие его положительные свойства. Отчасти, возможно, потому, что он утратил контроль над собой, перестал сдерживать воспитанные всем прошлым и пришедшие из окружения подозрительность, любовь к сплетням, стяжательство, не знавшие границ тщеславие, желание покрасоваться и перед людьми, и перед собой. Уровень его нравственной требовательности к себе, как, впрочем, и к окружающим, становился все ниже. Может быть, болезнь ускорила процесс распада личности.

Много толков, кривотолков, сплетен вокруг его материальных злоупотреблений. Не думаю, что имеет политический смысл затевать посмертное расследование, но нет сомнений: основания для претензий некоторые поступки Брежнева, и особенно членов его семьи, давали. Например, любовь посидеть за рулем автомобиля не была бы таким уж предосудительным «хобби» (он, кстати, имел права водителя-профессионала), если бы он не выбирал самые роскошные заграничные марки, такие, как, например, «роллс-ройс» и «мерседес». Эти машины образовали вскоре целый автомобильный парк. Оставалось только гадать: то ли они принадлежат Брежневу и его семье, то ли они казенные и он просто любит время от времени на одной из них «с ветерком» прокатиться. В зарубежной печати тема любви советского лидера к роскошным автомобилям широко обсуждалась, немало писали и о том, что при встречах на высшем уровне он их одну за другой принимает в подарок.

Был и подаренный Алиевым перстень с бриллиантом, который Брежнев рассматривал перед телекамерой, то есть на виду у всей страны. Было и многое другое в том же роде. Сюда, естественно, добавлялись всяческие вымыслы и домыслы, тоже подрывавшие авторитет власти, авторитет руководства, авторитет партии. А главное — какой все это подавало пример руководителям всех рангов…

Я уже говорил, что в немалой степени на Брежнева влияла его семья. Конечно, не возразишь, если скажут, что сам он не только терпел, но каким-то образом и поощрял дурные нравы и стиль поведения своих домочадцев, прежде всего детей. Наверное, это так. Но я не хочу искать виноватых, а просто констатирую факт: семья, многие из родственников, а также близкие к ним люди, тянувшиеся за Брежневым с Украины, из Молдавии, вообще с мест его прежней работы, дурно влияли на него.

Одним из таких людей был Щелоков. Брежнев отлично понимал, где находятся рычаги власти, и потому на пост министра внутренних дел назначил своего человека. А знал он Щелокова давно и был, видимо, уверен в его преданности. Что Щелоков был человек не только серый, ничтожный, но и аморальный, даже готовый на преступления, сегодня доказывать, наверное, нет нужды. Он мечтал, как говорили, стать председателем КГБ и членом Политбюро. Не знаю, может быть, на каком-то этапе своей болезни Брежнев и уступил бы неистовому давлению приятеля. Но мешало то, что даже тогда большинство руководителей ввергала в ужас эта перспектива. Мне несколько раз доводилось слышать, в частности от Андропова, о том, что он договорился с Пельше и Сусловым, чтобы вместе или порознь со всей решительностью поставить перед Брежневым вопрос о Щелокове, о необходимости одернуть его, остановить его карьеру, а лучше всего — вообще снять. Этот вопрос перед Брежневым ставили — правда, не знаю, насколько решительно: каждый раз дело кончалось ничем.

Самым нелепым, просто анекдотическим было, по моему убеждению, назначение на ответственнейший пост Председателя Совета Министров страны Н. А. Тихонова, малограмотного, бездарного человека (тоже из старых приятелей Брежнева). Вклад в экономический упадок нашего государства он внес немалый. Много ставленников Брежнева было и на других высоких постах — заместителей Председателя Совета Министров, ответственных деятелей Вооруженных Сил, министров (один из них печально знаменитый министр водного хозяйства Н. Ф. Васильев).

Не могу не сказать коротко и о принявшем чудовищные размеры тщеславии Брежнева. Меня поражало, как этот человек, отлично знающий всю наградную «кухню», сам награждавший множество людей, мог придавать орденам и медалям такое большое значение. Это стало почти что помешательством — он забылся, перестал понимать, что награждает себя сам, а подхалимы только подсказывают ему новые поводы, делая на этом карьеру. Притом он не только любил получать награды, по и носил их. Здесь, по-моему, проявлялись наряду с тщеславием патология, болезнь, распад личности, который становился все более очевидным в конце 70 — начале 80-х годов.

К этому же разряду относится и вся история с писательскими «подвигами» Брежнева. Не знаю точно, кто был инициатором затеи, но большую роль сыграли и немало на этом для себя выгадали Черненко, ряд других.

У Брежнева была хорошая память, и он любил рассказывать, подчас довольно остроумно, точно схватывая детали, разные забавные истории. Вспоминал молодость, фронтовые годы, секретарство в Запорожье, работу в Казахстане и Молдавии и т. д. При этом часто повторялся, но никто не подавал вида, что это уже известно, — смеялись, выражали одобрение. А подхалимы не раз говорили ему, что надо все это описать. В конце концов собрали небольшую группу владеющих пером, подчас одаренных людей, предоставили им документы, ну и, конечно, возможность обстоятельно поговорить с очевидцами тех или иных событий или «подвигов» Брежнева. Вся эта затея хранилась в глубочайшей тайне — я узнал о ней случайно, недели за две до появления «Малой земли» в «Новом мире».

Но самое чудовищное было то, что началось после публикации. Она была встречена оглушительными воплями восторга. Союз писателей поспешил выдвинуть литературный шедевр на Ленинскую премию, которая и была тотчас присуждена. Притом, наверное, не было в нашем огромном государстве человека, даже среди самых неискушенных, который не догадывался бы, что в «шедевре» этом ни одна страница самим Брежневым не написана.

Моральный урон общественному сознанию и общественной нравственности был нанесен огромный: всенародно разыгрывался постыдный спектакль, в который не верили ни актеры (кроме, пожалуй, исполнителя «главной роли»), ни зрители. И это добавило изрядную дозу недоверия к власти, политической апатии и цинизма, которые разъедали сознание и души людей. В символическом смысле это была как бы эпитафия очень печальному, много стоившему нам отрезку нашей истории — застою в его самом подлинном смысле, пик которого я бы датировал 1975–1982 годами.

Знамя. 1990. № 9. С. 201–222; № 10. С. 197–207

Александр Бовин

Курс на стабильность породил застой

В октябре 1964 года Пленум ЦК КПСС освободил Хрущева от партийных и государственных должностей «по состоянию здоровья». С докладом на пленуме выступил М. А. Суслов. В нем были правильные, справедливые оценки. Основной мотив критики Первого секретаря ЦК КПСС — нарушение коллегиальности, коллективности руководства, нежелание считаться с мнением товарищей, возрождение «культовой» атмосферы, а также дестабилизация общей обстановки из-за непродуманных реформ и частой смены кадров. Трудно сказать, насколько искренни были докладчик и те, кто ему аплодировал, каковы были их действительные намерения. Если же отвлечься от намерений и встать на почву фактов, то мы увидим, что прозвучавшая на октябрьском Пленуме ЦК КПСС критика в значительной мере оказалась лицемерной…

В принципе Брежнев исходил из тех же посылок, что и Хрущев: люди хотят жить лучше, спокойнее; нужно во что бы то ни стало предотвратить войну; нужно решительно сдвинуть сельское хозяйство с мертвой точки, ускорить развитие группы «Б». Причем политика Брежнева действительно была более уравновешенной, более основательной на ряде направлений. И где-то до конца 60 — начала 70-х годов давала, на мой взгляд, пусть ограниченные, но положительные результаты. Однако в дальнейшем — особенно после чехословацких событий 1968 года — курс на стабильность, не сопровождавшийся развитием демократии, необходимыми переменами, обновлением кадров, начал порождать застой, мертвящую неподвижность, которая, в свою очередь, стала источником бесконтрольной бюрократизации, нравственно-политического разложения работников партийного и государственного аппарата. В партийных комитетах, в партийном аппарате стал увеличиваться удельный вес серых, невыразительных, бездуховных людей.

После ухода Хрущева давление сталинистов многократно усилилось. Отношение Брежнева к этой проблеме, насколько я могу судить, было неоднозначным. Как политик он понимал, что «полномасштабная», гласная, точнее, громогласная реабилитация Сталина невозможна, что она окажет в целом отрицательное воздействие на обстановку в стране, на авторитет СССР за рубежом. Но как человек, сформировавшийся в сталинские годы и Сталиным выдвинутый на руководящие посты, он симпатизировал Сталину и внутренне не мог принять его развенчание. В этом он находил полную поддержку многих товарищей из Политбюро и Центрального Комитета, которые прошли сходный жизненный путь и примерно одинаково оценивали Сталина. Имя Сталина стало все чаще всплывать в мемуарной литературе, в различного рода книжках и статьях. Плохо то, что воспоминания эти имели, как правило, апологетический характер. Начался постепенный дрейф в сторону от решений XX и XXII съездов партии.

В отличие от Сталина или Хрущева Брежнев не обладал яркими личностными характеристиками. Его трудно назвать крупным политическим деятелем. Он был человеком аппарата и, по существу, слугой аппарата.

Если же иметь в виду человеческие качества, то, по моим наблюдениям, Брежнев был в общем-то неплохим человеком, общительным, устойчивым в своих привязанностях, радушным, хлебосольным хозяином. Любил охоту, домино, кино «про зверушек». Радовался доступным ему радостям жизни. Так было примерно до первой половины 70-х годов.

В житейском плане он был добрый человек, по-моему. В политическом — вряд ли… Ему не хватало образования, культуры, интеллигентности в общем. В тургеневские времена он был бы хорошим помещиком с большим хлебосольным домом…

У меня сложилось впечатление, что попервости Брежнев был придавлен свалившейся на него ответственностью, властью, растерян… Потом стали срабатывать доступные ему аналогии. Помню такой случай. В Ульяновске дело было. За накрытым столом сидело местное начальство. Брежнев говорит:

— Я сейчас вроде как царь. Только вот царь мог деревеньку пожаловать. А я деревеньку пожаловать не могу, но зато орден могу дать.

Я работал сначала консультантом, а потом — руководителем группы консультантов отдела, который занимался соцстранами. Встречался со многими интересными людьми и занимался интересным делом. Приходилось писать всякие бумаги Брежневу. Писал то, что думал. Но если Брежнев думал по-другому, то приходилось переписывать.

Часто так было? Как когда. Спорили много, отстаивали позицию. В первую половину своего «царствования» Брежнев это допускал. Потом стало худо. Например, я был категорически против введения наших войск в Чехословакию в 1968 году. Подавал «начальству» соответствующие бумаги…

Как реагировал тогда Брежнев на такого рода сигналы, известно. Он игнорировал их.

Но случалось и иначе. Особенно когда дело касалось не глобальных политических проблем, а судеб отдельных людей. Например, в 1970 году Жореса Медведева — видного биохимика, активно занимавшегося политикой, — поместили в сумасшедший дом. Так тогда поступали с диссидентами. Начался шум. Научная общественность поднялась на его защиту.

В те дни я делал для Брежнева какую-то бумагу. И когда докладывал ее, заметил, зря все это с Медведевым, себе же хуже делаем…

У Брежнева была такая привычка: ты ему что-то толкуешь, а он сидит с невозмутимым лицом и никак не реагирует на сказанное. Долго «переваривал». А тут, уж не знаю почему, он сразу при мне позвонил по селектору Андропову. И спросил его:

— Это ты дал команду по Медведеву?

Ответ звучал примерно так:

— Нет, это управление перестаралось. Мне уже звонили из Академии наук. Я разберусь.

Мне Брежнев так ничего и не сказал, но дал возможность убедиться, что он «вник».

Но дальше — дальше Брежнев стал разрушаться, разваливаться как личность и как политик. Всякая власть портит, абсолютная власть портит абсолютно. Но то, что раньше было трагедией, теперь стало фарсом. Неумеренное славословие принимало гротескные формы. Обилие наград и званий превысило все допустимые «нормативы». Явные следы болезни, которой официально вроде бы и не было, делали ситуацию вообще какой-то ирреальной, фантасмагорической. Брежнев полностью утратил самокритичный контроль за своими действиями. Верил в собственное величие. Всерьез воспринимал панегирики в свой адрес. Его политика, если здесь применимо это слово, создавала и поддерживала обстановку, в которой прогрессировала коррупция на всех уровнях, процветали очковтирательство, обман, воровство. Многие партийные руководители в республиках и областях превратились в своего рода пожизненных феодальных князьков.

У меня такое впечатление, что все или почти все коммунисты — неважно, в «верхах» или на «низах», — все, кто способен думать, отдавали себе отчет в нелепости, парадоксальности, постыдности, наконец, происходящего. И все-таки — вот оно самое страшное, самое пугающее наследие Сталина! — вставали и аплодировали, аплодировали и вставали…

Отдельно — экономическая тема. На грани 50—60-х годов оставшаяся от Сталина административно-командная система управления экономикой, ориентированная на всеобъемлющий централизм, экстенсивный рост, валовые, количественные показатели, игнорирование закона стоимости, подошла к пределу своих возможностей. В ходе развернувшейся тогда дискуссии становилось все яснее, что существующий хозяйственный механизм не может претендовать на всеобщность, что социализм вполне совместим и с иными вариантами системы руководства экономикой.

Реформы 1965 года наметили правильный путь.

Выступая 29 сентября 1965 года на Пленуме ЦК КПСС, Брежнев заявил: «Чтобы в полной мере использовать все возможности социалистического способа производства, предлагается усилить экономический метод управления хозяйством. С помощью системы экономических стимулов нужно создать прямую заинтересованность каждого рабочего, мастера, техника, инженера и служащего предприятия во внедрении новой техники, в совершенствовании технологии, повышении производительности труда и качества продукции. Этим же целям будет служить расширение прав каждого отдельного предприятия…» Подчеркивая необходимость глубокой теоретической проработки возникающих проблем, оратор поставил на первый план такие вопросы, как «социалистический хозяйственный расчет, использование в плановом управлении экономикой прибыли, цены, кредита, хозяйственных договоров и т. д., разработка учения об организации и управлении социалистической промышленностью в условиях развертывающейся научно-технической революции, сочетание централизованного планирования с экономической самостоятельностью предприятий и другие».

— Намеченный путь не был пройден. Сторонники реформ не смогли сломить сопротивление накопленной инерции, старых привычек и порядков, за которыми стояли значительные влиятельные группы партийных, советских и хозяйственных работников. Компромисс между сторонниками и противниками реформы ничего не мог решить. Важное, нужное дело было загублено непоследовательностью, полумерами, нерешительностью.

Если XX съезд считать первой попыткой перестройки, перевода социализма на новые, современные политические рельсы, то реформа 1965 года может рассматриваться как вторая попытка перестройки, на этот раз — в экономической сфере. Обе попытки, хотя и способствовали пробуждению мысли, самосознания, критического отношения к практике первых этапов строительства социализма, не удались. Старое было все еще сильнее нового.

Не приняв реформу, отторгнув мелкие поправки и улучшения, затормозив, остановив десталинизацию, старая политическая и экономическая система продолжала жить по своим законам. В политике прочно утвердилась консервативная, антидемократическая тенденция. В экономике была несколько иная картина. Спорадически возникали и даже получали юридическое оформление проекты реформ (можно упомянуть в этой связи постановление ЦК КПСС «О дальнейшем совершенствовании хозяйственного механизма и задачах партийных и государственных органов», а также постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР «Об улучшении планирования и усилении воздействия хозяйственного механизма на повышение эффективности производства и качества работы», принятые в июле 1979 г., но так и оставшиеся на бумаге). Вполне здравые, подчас весьма актуальные и глубокие соображения о тех преобразованиях, в которых нуждается народное хозяйство, система и порядок управления им, неоднократно высказывал на партийных съездах и на пленумах ЦК Брежнев. Но слова не подкреплялись делами. Все сходило на нет, тонуло в чиновничьем болоте, в аппарате, который из инструмента, орудия политического руководства превратился в самостоятельную силу, направленную на самосохранение, на глушение нового, необычного, расходящегося с освященными традицией стереотипами.

Дорого обошлась нам почти тридцатилетняя пауза. Падали темпы роста. Поступательное движение экономики обеспечивалось растущими капиталовложениями, которые давали все меньшую отдачу. Недопустимо медленными темпами внедрялись результаты научно-технической революции. Хронической болезнью стали «дефициты». Падала заинтересованность людей в производительном труде. Нарастали апатия, социальная пассивность. Социальной бедой обернулось пьянство. Увеличивалось число наркоманов. Падали рождаемость и продолжительность жизни.

Все это уже не говорило, все это кричало о том, что модель социализма, созданная в 30—50-е годы, полностью исчерпала все свои возможности. Ее искусственное сохранение вело к экономической стагнации, ставило советское общество на грань кризиса, ослабляло авторитет и влияние СССР на мировой арене.

Избрание Ю. В. Андропова Генеральным секретарем ЦК КПСС вдохнуло надежду. Высокообразованный, интеллигентный человек, с огромным опытом политической работы, прекрасно осведомленный о реальном положении дел, он понимал: дальше так нельзя, невозможно. Сделать почти ничего не успел.

Выдвижение К. У. Черненко, бесцветной, серой посредственности, было трагикомедией, позором для партии. Люди не знали, плакать или смеяться.

Предвижу вопрос: а где же народ, массы? Почему опять Хрущев и Брежнев, Андропов и Черненко? Почему снова просчеты и ошибки? Ведь народ — рабочие, крестьяне, интеллигенция — осваивал целину, строил КамАЗ и БАМ, создавал ракеты и спутники. Народ продолжал строительство социализма…

Да, народ продолжал… Но все дело в том, что, как и раньше, народ был лишен права принимать решения по фундаментальным вопросам, определявшим направление, характер, темпы развития. Ведь не народ же решил, что мы уже создали развитое, зрелое социалистическое общество. Не народ спустил на тормозах решения XX съезда КПСС, реформу 1965 года. Не народ довел нашу экономику до предкризисного состояния. И не народ решил ввести «ограниченный контингент советских войск» на территорию Афганистана.

При том уровне демократизма, который существовал в нашей стране, говорить о народе как творческой исторической силе — значит вводить в заблуждение и себя и народ. Строить БАМ и строить социализм — не одно и то же. Народ мог строить и строил, но не мог сказать, что и как надо строить. Такова правда.

Есть и другая правда. Гегель выразил ее так: «Великим, бросающимся в глаза революциям должна предшествовать тихая, скрытая революция, совершающаяся в самом духе века, революция незримая для взора каждого, наименее доступная для наблюдения современников, столь же трудно выразимая в словах, сколь и трудно постижимая». Видимая невооруженным глазом коррупция, наглое воровство, обман, подтасовки отчетности, рост «теневой экономики», разболтанность, расхлябанность на производстве отравляли жизнь, мешали работать каждому честному человеку. В глубинах народной жизни зрели гроздья гнева, накапливались недовольство, раздражение, все более острым становилось желание перемен — и перемен не косметических, не уравновешенных на весах придворных компромиссов, не сводящихся к длинной или короткой рокировке в «верхах», а перемен, затрагивающих основы устоявшихся порядков. Зрела перестройка.

Парадокс: надо было семьдесят лет строить социализм, чтобы поставить перед собой вопрос — что же такое социализм? Та же самая ирония истории… А то, что мы научились воспринимать ее, говорить о себе правду, задавать себе трудные вопросы, свидетельствует, если угодно, о нашем социальном здоровье, свидетельствует о том, что, пройдя сквозь исторические лихолетья, побывав в темницах духа, мы сумели сохранить свежесть и ясность мысли, способность изменить самих себя, а значит, и общество, в котором мы живем.

Теоретический анализ социалистического идеала, неизбежный пересмотр традиционных представлений о социализме предполагают ретроспективную оценку поисков, находок и потерь, которыми характеризуются прошлые этапы развития теории социализма. И здесь нужно преодолевать конъюнктуру, преодолевать самих себя. Ведь, к сожалению, мы привыкли жить без истории, привыкли не только «забывать», вычеркивать из памяти тех, кто нами руководил, но и в угоду очередному начальству переписывать, переиначивать историю, перечеркивать то, что вчера еще казалось самоочевидным.

В этой связи хотелось бы упомянуть концепцию развитого, зрелого социализма. Наиболее ретивые, полностью «перестроившиеся» умы или делают вид, что ее не существует, или объявляют ее пустопорожней «выдумкой». Между тем стоило бы не торопиться с выводами, подумать…

Долгое время, как мы помним, ни о каких этапах в развитии социализма речь не шла. Рассуждали так: если ликвидирована частная собственность на средства производства, если нет уже эксплуататорских классов, то, значит, социализм построен и надо идти дальше — строить коммунизм. Именно такой вывод сделал XXI съезд КПСС, провозгласив курс на «развернутое строительство коммунизма». В резолюции, утвержденной съездом 5 февраля 1959 года, говорилось: «Советский народ, сплоченный вокруг своей Коммунистической партии, достиг таких вершин, осуществил такие грандиозные преобразования, которые дают возможность нашей стране вступить теперь в новый важнейший период своего развития — период развернутого строительства коммунистического общества… Это будет решающий этап соревнования с капиталистическим миром, когда практически должна быть выполнена историческая задача — догнать и перегнать наиболее развитые капиталистические страны по производству продукции на душу населения. Коммунистическая партия, весь советский народ полны уверенности, что эта задача будет решена успешно». Формально все вроде бы было правильно, «по теории»: построили социализм, строим коммунизм. Но, оглядываясь вокруг себя, люди чувствовали фальшь, искусственность созданной ситуации, несоответствие теоретических выкладок и социально-экономической действительности.

Противоречие между «научно» констатируемой победой социализма и реальным, далеко не отвечающим идеалам социализма положением дел привело к отказу от привычной схемы.

Постепенно пришли к пониманию того, что мы пока находимся на первых, начальных этапах социалистического общества, что социализм — это длительная полоса развития, включающая в себя последовательность сменяющих друг друга этапов, ступеней зрелости социализма. Впервые задача строительства «развитого социалистического общества» была поставлена Коммунистической партией Чехословакии. В ноябре 1960 года в Заявлении Совещания представителей коммунистических и рабочих партий отмечалось, что некоторые страны социализма «уже вступили в период строительства развитого социалистического общества». Постановка вопроса о развитом, зрелом социализме предполагает, что «развернутому строительству коммунизма» должен предшествовать переход от исторически начальных, первых, ранних форм социализма к его более развитым, более зрелым формам, все полнее раскрывающим преимущества нового общественного строя.

К сожалению, ценность этой концепции, ставящей во главу угла конкретно-исторический подход к социализму, была подорвана сделанным в ноябре 1967 года поспешным, явно опережающим время заявлением о том, что в СССР развитой, зрелый социализм уже построен. Почти через двадцать лет последовала корректировка: наша страна находится на начальных этапах развитого социализма. Возможно, и эта оценка завышена. Но, как мне представляется, сама по себе идея различных этапов зрелости социализма вполне конструктивна. И как раз перестройка — это реальный и единственно возможный путь перехода от низших ступеней социализма к высшим, современным его формам.

Мы не должны пугаться слов. Политическая стратегия коммунистов отнюдь не исключает возможность маневрирования, отступления, если это диктуется обстоятельствами. Наши слова явно обогнали наши дела. Теория оторвалась от практики. Мы создавали и наделяли реальной жизнью, реальным содержанием понятия, которые такой жизнью и таким содержанием пока не обладают («зрелый социализм», «новая историческая общность — советский народ», «новый советский человек» и т. д. и т. п.). Больше того. Господствующая у нас система производственных, хозяйственно-управленческих отношений (максимально высокий уровень обобществления, фактическое игнорирование закона стоимости, товарной природы производимой продукции со всеми вытекающими следствиями) заметно обогнала достигнутый уровень производительных сил и прежде всего обогнала уровень сознания главной производительной силы — человека.

На протяжении тысячелетий стимулом экономической активности, мотором, который заставлял работать человека, а значит, и экономику, было деление на «мое» и «не мое» и стремление увеличить, умножить «мое» при — в лучшем случае — нейтральном отношении к «не моему». Социалистическая революция сломала этот мотор. Мы заменили его мотором принципиально иной конструкции, центральным элементом которой было не «мое» (или «не мое»), а «наше». Индивидуалистическая модель развития экономики была заменена коллективистской.

Великие революции рождают и великие иллюзии. Большевики полагали, что за несколько лет, ну в крайнем случае десятилетий можно будет перестроить психологию человека, подавить индивидуалистические, частнособственнические инстинкты и пустить на полные обороты новый коммунистический мотор.

Можно спорить, была ли эта поспешность, был ли этот радикализм необходимыми или их можно было избежать? Но бесспорно, теперь бесспорно, что темпы и размах перемен в экономических отношениях взвалили непосильную ношу и на государство, и на человека. Государство не смогло решить задачу, которую обязалось решить: обеспечить эффективность народного хозяйства, дать своим гражданам необходимые им товары и услуги. Человек не смог переломить себя и обеспечить производительный труд на основе коллективного интереса. Диалектика: второе обусловливает первое, первое усугубляет второе.

Так вот. Мы отступаем не от социализма, а от наших иллюзий, от созданной нами же мифологии. Суть совершенствования производственных отношений — а это, наряду с демократизацией, центр, нервный узел перестройки — возвращение на рубежи, на позиции, учитывающие реальные возможности и государства, и человека. Мы даем новую жизнь некоторым формам экономической деятельности, которые, казалось бы, уже превзойдены теорией и практикой социализма. Чем прочнее политическая власть, тем большими возможностями она располагает для маневров, экспериментирования, опробования различных вариантов. Пусть с опозданием, но мы осознали: у нас есть необходимый запас прочности, чтобы использовать в интересах социализма и рыночные отношения, и иностранные инвестиции, и мелкого кооператора, и частника. Любой труд, который способствует удовлетворению человеческих потребностей, который нужен людям, имеет изначальную ценность и может «работать» на социализм.

Вероятно, усилится имущественная дифференциация, появятся большие заработки. Но мы так натерпелись от уравниловки, от фактического поощрения лентяев и бракоделов, что хуже того, что было, уже ничего не будет, не может быть. Умная налоговая политика, повышение количества и качества государственных товаров и услуг, рост эффективности экономики помогут обойти некоторые острые углы. А в общем, придется привыкать жить с острыми углами. Но именно жить, то есть вырваться из полосы застоя, из социальной спячки, развиваться, лучше делать дело, лучше работать.

Мы отступили, чтобы пойти вперед более уверенно, твердо. Меняя стратегию, мы поворачиваем не в сторону от социализма, а заменяем одну, уже износившуюся, изжившую себя модель социализма другой, более жизнеспособной, соответствующей новым историческим условиям.

Воздушные шарики иллюзий красивы, но слишком легки, легковесны. Мы учимся обходиться без иллюзий. Только так можно перестроить настоящее и обеспечить социализму будущее.

Иного не дано. М., 1988. С. 535–543

Федор Бурлацкий

Брежнев и крушение «оттепели»

Мы нуждаемся в ясной и точной оценке эпохи застоя. Мы обязаны понять, что же произошло почти за два десятилетия руководства страной Л. И. Брежневым, его окружением, всем аппаратом управления. Понять, конечно, не для того, чтобы простить, но и не для того, чтобы проклинать. Понять, чтобы оценить опыт прошлого ради лучшего будущего. Ибо, как говорилось не раз, народы хотя бы частично вознаграждаются за великие испытания теми великими уроками, которые из них извлекают.

Само понятие застоя тоже ждет своего дальнейшего исследования. Вряд ли могут быть сомнения, что если в одних сферах, прежде всего в экономике, действительно все более обнаруживалась тенденция к стагнации, то в других — в сфере политики и морали — происходило явное откатывание назад в сравнении с десятилетним периодом хрущевской оттепели. Отказ от реформ, а во многом и возвращение к командно-административном системе сталинской эпохи, замораживание жизненного уровня, всяческое торможение абсолютно очевидных решений, а взамен — пошлое политическое словоблудие, коррупция и разложение власти, в которые все более вовлекались целые слои народа, утрата нравственных ценностей и повсеместное падение нравов, — если это застой, то что такое кризис? Внешняя политика особенно отразила всю противоречивость брежневского времени, когда каждый шаг вперед по пути разрядки сопровождался двумя шагами назад. Всего несколько лет разделяют два таких противоположных события — Заключительный акт в Хельсинки и войну в Афганистане.

Из всех многоплановых аспектов застоя хотелось бы коснуться только одного: как могло случиться, что в такой трудный период в истории нашей Родины, да и всемирной истории, у руля управления страной оказался самый слабый из всех руководителей, которые пребывали в таком качестве в советское, а может быть, и дореволюционное время? При этом очень не хочется поддаваться соблазну осмеяния этого человека, насаждавшего с почти детской простотой аксессуары своего культа: четырежды Герой Советского Союза, Герой Социалистического Труда, Маршал Советского Союза, Международная Ленинская премия, бронзовый бюст на его родине, Ленинская премия по литературе, золотая медаль имени Карла Маркса — не хватало только звания генералиссимуса: жизнь оборвалась раньше. Осмеяние — это слишком легкий путь, который к тому же, увы, отвечает едва ли не самой устойчивой российской традиции. Еще Ключевский, помнится, заметил: каждый новый русский царь начинал свою деятельность с того, что отвергал предшественника. Вспомним известное изречение: о мертвых ничего, кроме хорошего. У нас наоборот: живым — неумеренные хвалебные песнопения, а мертвым — поношение без конца. Видимо, так сублимируется отсутствие возможности критиковать действующих руководителей.

Из всех лидеров советского периода исключением стал только Ленин. Да и как стал, если Сталин всей своей деятельностью отверг ленинское завещание, сохраняя в то же время лицемерный ритуал поклонения лично Ленину. Что касается критики самого Сталина, только сейчас она возвышается до серьезного анализа установленного им политического и идеологического режима.

Не пора ли сделать такой же разумный шаг и в отношении Брежнева? Конечно, детальные описания интимных тайн его коррумпированного семейства щекочут нервы иных читателей. Хотя что там говорить — дети нередко становились отмщением политических лидеров… Поэтому более полезно, вероятно, поразмышлять не столько о Брежневе, сколько о его режиме, о брежневщине, о стиле политического лидерства, который, увы, еще не умер до конца, и тут требуются не менее прочные защитные гарантии, чем от сталинизма.

На Брежнева власть свалилась как подарок судьбы. Сталину, чтобы превратить скромный по тем временам пост Генерального секретаря ЦК партии в должность «хозяина» нашей страны, «пришлось» уничтожить едва ли не всех членов ленинского Политбюро за исключением, разумеется, самого себя, а также огромную часть партийного актива. Хрущев после смерти Сталина пришел вторым, а не первым, как многие думают, поскольку первым в ту пору считался Маленков. Хрущев выдержал борьбу против могучих и влиятельных соперников, в том числе таких, как Молотов, которые стояли у фундамента государства чуть ли не с ленинских времен. Может быть, поэтому сталинская и хрущевская эпохи, каждая по-своему, были наполнены драматическими переменами, крупными реформациями, беспокойством и нестабильностью.

Ничего подобного не происходило с Брежневым. Он получил власть так плавно, как будто кто-то долго загодя примерял шапку Мономаха на разные головы и остановился именно на этой. И пришлась она, эта шапка, ему так впору, что носил он ее 18 лет без всяких страхов, катаклизмов и конфликтов. И непосредственно окружавшие его люди жаждали только одного: чтоб жил этот человек вечно — так хорошо им было. Сам Брежнев во время встречи с однополчанами, гордясь сшитым недавно мундиром маршала, сказал: «Вот… дослужился». Это слово вполне годится и для характеристики процесса его прихода на «должность» руководителя партии и государства — дослужился…

Брежнев являл собой прямую противоположность Хрущеву с его смелостью, склонностью к риску, даже авантюре, с его жаждой новизны и перемен. Можно было бы считать загадкой, почему Хрущев так покровительствовал человеку противоположного склада души и темперамента, если бы мы меньше знали Никиту Сергеевича. Как личность авторитарная, не склонная делить власть и влияние с другими людьми, он больше всего окружал себя такими руководителями, которые в рот ему глядели, поддакивали и с готовностью выполняли любое его поручение. Ему не нужны были соратники, а тем более вожди. Он довольно нахлебался с ними после смерти Сталина, когда Маленков, Молотов, Каганович пытались изгнать его с политического Олимпа, а быть может, и сгноить где-то в Тмутаракани. Такие, как Брежнев, Подгорный, Кириченко, Шелест, были послушными исполнителями его воли, «подручными», как называл, кстати говоря, Хрущев не без едкого юмора представителей печати. Правда, когда дело дошло до сакраментального вопроса «кто кого?», именно эти «подручные» быстро перебежали на другую сторону… Ибо в политике не бывает любви — здесь превалируют интересы власти.

Впрочем, в одном отношении приход Брежнева к руководству напоминает сталинскую и хрущевскую модель. Никто не принимал его всерьез как претендента на роль лидера, да и сам он всячески подчеркивал полное отсутствие подобных амбиций. Запомнилось, как во время подготовки его речей (в бытность Председателем Президиума Верховного Совета СССР) по случаю зарубежной поездки их составителям передали главное пожелание заказчика: «Поскромнее, поскромнее, я не лидер, я не вождь…»

Не все знают, наверное, что свержение Хрущева готовил не Брежнев. Многие полагают, что это сделал М. А. Суслов. На самом деле его осуществила группа во главе с А. Н. Шелепиным. Собирались они в самых неожиданных местах, чаще всего на стадионе во время футбольных состязаний. И там сговаривались. Особая роль отводилась Семичастному, руководителю КГБ, рекомендованному на этот пост Шелепиным. Его задача заключалась в том, чтобы сменить охрану Хрущева. И действительно, когда Хрущева вызвали на заседание Президиума ЦК КПСС из Пицунды, где он отдыхал в это время с Микояном, он, видимо, сразу понял что к чему и, говорят, даже подумывал посадить самолет в Киеве.

До сих пор неясно, когда Шелепин вступил в столь рискованный сговор с Сусловым и Брежневым. Известно только, что дело происходило именно в такой последовательности: сначала — с первым, потом — со вторым. Известно также, что непосредственным поводом для заседания Президиума ЦК было выступление зятя Хрущева Аджубея в Западном Берлине, где он легкомысленно сказал о том, что нам ничего не стоит пойти на объединение двух Германий. Руководители ГДР немедленно выразили свое возмущение советским коллегам, и это послужило той искрой, которая воспламенила пожар…

Шелепин, однако, жестоко просчитался. Он плохо знал нашу историю, хотя окончил ИФЛИ. Он был убежден, что Брежнев — фигура промежуточная, временная и ему ничего не будет стоить, сокрушив такого гиганта, как Хрущев, справиться с человеком, который был всего лишь его слабой тенью. (Замечу, кстати, что отношусь с полным недоверием к рассказу Семичастного о том, будто Брежнев уговаривал его физически устранить Хрущева, как и к версии Шелепина, что инициатором заговора был не он, а Брежнев. Нет, Брежнев был слишком осторожен и даже труслив для таких действий. «Смелыми» были комсомольцы.)

Надо сказать, что действительно всей своей карьерой Брежнев был обязан именно Хрущеву. Он закончил землеустроительный техникум в Курске и только в двадцатипятилетнем возрасте вступил в партию. Затем, окончив институт, он начинает политическую карьеру. В мае 1937 года(!) Брежнев становится заместителем председателя исполкома горсовета Днепродзержинска, а через год оказывается в обкоме партии в Днепропетровске. Трудно сказать, споспешествовал ли Хрущев этим первым шагам Брежнева, но вся его последующая карьера происходит при самой активной поддержке тогдашнего первого секретаря ЦК Компартии Украины, а потом и секретаря ЦК ВКП(б).

После XIX съезда партии Брежнев становится кандидатом в члены Президиума ЦК, после смерти Сталина оказывается в Главном политуправлении Советской Армии и ВМФ. Чем больше укреплялся Хрущев, тем выше поднимались акции Брежнева. К октябрьскому Пленуму 1964 года он — второй секретарь ЦК. Таким образом, Хрущев собственными руками соорудил пьедестал для преемника…

В октябре 1964 года в составе группы сотрудников двух международных отделов ЦК я находился на загородной даче. По прямому поручению Хрущева мы готовили один из важных документов, касающихся внешней политики. Нас очень торопили. Секретари ЦК по нескольку раз в день справлялись, в каком состоянии находилось дело. Накачивая себя кофе и другими «лекарствами», мы мучительно вынашивали очередную «бумагу». Вдруг телефон затих. Никто не звонит. Проходит день. Начинается другой — ни звука. Тогда один мой старый друг говорит мне: «Съездил бы ты в Москву, узнал, что там происходит, подозрительная какая-то тишина».

Приехал я на Старую площадь. Зашел на работу, и первое, что почувствовал, — именно подозрительную тишину. В коридорах — никого, как метлой вымело. Заглядываю в кабинеты — сидят по двое, по трое, шушукаются. Но вот встретил одного человека, помнится, заведующего сектором Чехословакии. Суетливый такой мальчик, из бывших комсомольских работников. Он говорит мне: «Сидите, пишете! Писаки! А люди вон уже власть берут!» Наконец узнаю, в чем дело. Второй день идет заседание Президиума ЦК… Выступают все члены руководства. Критикуют Хрущева. Предлагают уйти «по собственному желанию».

После пленума Андропов — руководитель отдела, в котором я работал, — выступал перед сотрудниками и рассказывал подробности. Помню отчетливо главную его мысль: «Теперь мы пойдем более последовательно и твердо по пути XX съезда». Правда, тут же меня поразил упрек, первый за много лет совместной работы, адресованный лично мне: «Сейчас ты понимаешь, почему в «Правде» не пошла твоя статья?»

А статья, собственно, не моя, а редакционная, подготовленная мной, полосная, называлась так: «Культ личности Сталина и его пекинские наследники». Была она одобрена лично Хрущевым. Но на протяжении нескольких месяцев ее не печатали. Почему? Уже после октябрьского Пленума стало ясно, что ее задерживали специально.

Вскоре после того пленума состоялся мой первый и, в сущности, единственный подробный разговор с Брежневым. Весной 1965 года большой группе консультантов из нашего и других отделов поручили подготовку доклада Первого секретаря ЦК к 20-летию Победы в Великой Отечественной войне. Мы сидели на пятом этаже в комнате неподалеку от кабинета Брежнева. Мне поручили руководить группой, и именно поэтому помощник Брежнева передал мне его просьбу проанализировать и оценить параллельный текст, присланный ему Шелепиным. Позже Брежнев вышел сам, поздоровался со всеми за руку и обратился ко мне с вопросом:

— Ну, что там за диссертацию он прислал?

А «диссертация», надо сказать, была серьезная — не более и не менее как заявка на полный пересмотр всей партийной политики хрущевского периода в духе откровенного неосталинизма. Мы насчитали 17 пунктов крутого поворота политического руля к прежним временам: восстановление «доброго имени» Сталина; пересмотр решений XX и XXII съездов; отказ от утвержденной Программы партии и зафиксированных в ней некоторых гарантий против рецидивов культа личности, в частности отказ от ротации кадров; ликвидация совнархозов и возвращение к ведомственному принципу руководства, установка на жесткую дисциплину труда в ущерб демократии; возврат к линии на мировую революцию и отказ от принципа мирного сосуществования, как и от формулы мирного перехода к социализму в капиталистических странах; восстановление дружбы с Мао Цзэдуном за счет полных уступок ему в отношении критики культа личности и общей стратегии коммунистического движения; возобновление прежних характеристик Союза коммунистов Югославии как «рассадника ревизионизма и реформизма»… И многое другое в том же направлении. (Напрасно Шелепин отрицает сейчас факт подготовки им и его группой параллельного доклада. Об этом знает добрый десяток людей: А. Н. Яковлев, Г. А. Арбатов, А. Е. Бовин и др.).

Начал излагать наши соображения пункт за пунктом Брежневу. И чем больше объяснял, тем больше менялось его лицо. Оно становилось напряженным, постепенно вытягивалось, и тут мы, к ужасу своему, почувствовали, что Леонид Ильич не воспринимает почти ни одного слова. Я остановил свой фонтан красноречия, он же с подкупающей искренностью сказал:

— Мне трудно все это уловить. В общем-то, говоря откровенно, я не по этой части. Моя сильная сторона — это организация и психология, — и он рукой с растопыренными пальцами сделал некое неопределенное движение.

Самая драматическая проблема — и это выяснилось очень скоро — состояла в том, что Брежнев был совершенно не подготовлен к той роли, которая неожиданно выпала на его долю. Он стал Первым секретарем ЦК партии в результате сложного, многопланового и даже странного симбиоза сил. Здесь перемешались: опасения по поводу необузданных крайностей политики Хрущева, авантюрных действий, которые сыграли роль в эскалации карибского кризиса; иллюзии по поводу «личностного характера» конфликта с Китаем; и в особенности — раздражение консервативной части аппарата управления постоянной нестабильностью, тряской, переменами, реформами, которые невозможно было предвидеть. Не последнюю роль сыграла и борьба различных поколений руководителей: поколения 1937 года, к которому принадлежали Брежнев, Суслов, Косыгин, и послевоенного поколения, в числе которого были Шелепин, Воронов, Полянский, Андропов. Брежнев оказался в центре, на пересечении всех этих дорог. Поэтому именно он на первом этапе устраивал почти всех. И уж во всяком случае не вызвал протеста. Сама его некомпетентность была благом; она открывала широкие возможности для работников аппарата. В дураках оказался лишь Шелепин, полагавший себя самым умным. Он не продвинулся ни на шаг в своей карьере, так как не только Брежнев, но и Суслов и другие руководители разгадали его авторитарные амбиции.

Произошло то, что нередко мы наблюдаем в первичных партийных организациях, когда на пост секретаря парткома избирают не самого активного, смелого и компетентного, а самого надежного, который никого лично не подведет, никакого вреда без особой надобности не сделает. Но если бы кто-то тогда сказал, что Брежнев продержится у руководства 18 лет, ему рассмеялись бы в лицо. Это казалось совершенно невероятным.

Тогдашний первый секретарь МК КПСС Н. Г. Егорычев выразил, вероятно, общее настроение, когда заметил в разговоре с одним из руководителей: «Леонид Ильич, конечно, хороший человек, но разве он годится в качестве лидера для такой великой страны?» Фраза дорого обошлась ему, как, впрочем, и его открытая критика на одном из пленумов ЦК КПСС военной политики, за которую отвечал Брежнев. Вместо того чтобы стать секретарем ЦК, как это предполагалось, Егорычев почти 20 лет пробыл послом в Дании…

Тем временем разгорелась ожесточенная борьба вокруг выбора путей развития страны. Один, о чем уже упоминалось, недвусмысленно предполагал возвращение к сталинским методам. Другой путь предлагал руководству Андропов, представивший емкую программу, которая более последовательно, чем при Хрущеве, опиралась на решения антисталинского XX съезда. Сейчас нетрудно восстановить эти идеи, поскольку они в более общей форме были изложены в редакционной статье, подготовленной тогда же для «Правды» («Государство всего народа». 6 декабря 1964 г.). Это: 1) экономическая реформа; 2) переход к современному научному управлению; 3) развитие демократии и самоуправления; 4) сосредоточение партии на политическом руководстве; 5) прекращение ставшей бессмысленной гонки ракетно-ядерного оружия и выход СССР на мировой рынок с целью приобщения к новой технологии.

Такую программу Андропов изложил Брежневу и Косыгину во время совместной их поездки в Польшу в 1965 году. Отдельные ее элементы были поддержаны, однако в целом она не встретила сочувствия ни у Брежнева, ни у Косыгина, хотя и по разным мотивам. Косыгин поддерживал экономические преобразования, но настаивал на восстановлении отношений с Китаем за счет уступок ему и отказа «от крайностей» XX съезда КПСС.

Что касается Брежнева, то он не торопился определять свою позицию, присматриваясь к соотношению сил внутри Президиума ЦК КПСС, в Центральном Комитете партии.

Смелый шаг Андропова, наверное, сыграл не последнюю роль в его перемещении с поста секретаря ЦК на должность Председателя КГБ СССР. Тут сошлись разные силы. С одной стороны, Суслов, который давно не любил Андропова, подозревая, что тот метит на его место. С другой стороны, Косыгин, который питал иллюзии о возможности быстрого восстановления союзнических отношений с Китаем и потому хотел отстранить от руководства отделом участника советско-китайского конфликта. С третьей стороны, стремление Брежнева направить верного человека в КГБ и обезопасить себя тем самым от той «шутки», которую сыграл Семичастный с Хрущевым. В конечном счете Брежнев проявил себя большим мастером компромисса: пошел навстречу Суслову и Косыгину, но одновременно рекомендовал избрать Андропова кандидатом в члены Политбюро ЦК КПСС, а затем и членом Политбюро.

Итак, сразу обнаружилась главная черта Брежнева как политического лидера. Будучи человеком крайне осторожным, не сделавшим ни одного опрометчивого шага на пути своего возвышения, будучи тем, что называется «флюгерный лидер», Брежнев с самого начала занял центристскую позицию. Он не принял ни той ни другой крайности — ни программы реформы в духе XX съезда, ни неосталинизма. Кстати, он здесь следовал сложившейся после Ленина традиции. Не все, наверное, знают, что Сталин тоже пришел к власти, как центрист. Он вошел в блок с Каменевым и Зиновьевым против «левака» Троцкого, а затем с Молотовым, Микояном и другими — против «правого» Бухарина И только в конце 20-х годов — главным образом с целью укрепления личной власти — он стал осуществлять левацкую программу «революции сверху» и террора. Хрущев, который вначале разорвал рубаху у себя на груди в секретном докладе на XX съезде партии, тоже после венгерских событий 1956 года стал смещаться к центру. Выступая в китайском посольстве в Москве, он назвал Сталина «великим марксистом-ленинцем», затем рассорился с горячо поддержавшими критику культа личности представителями интеллигенции и т. д. Правда, его все время снова несло в направлении крайних решений. За непоследовательность и легкомысленные ошибки он и заплатил полную цену в октябре 1964 года.

Иное дело Брежнев. По самой своей натуре, характеру образования и карьере это был типичный аппаратный деятель областного масштаба. Неплохой исполнитель. Но не вождь, не вождь… И взял он потому изрядно от Сталина, но немного и от Хрущева.

Вернемся, однако, к подготовке доклада к 20-летию Победы, потому что именно тогда определился исторический выбор, предопределивший характер брежневской эпохи. «Диссертация» Шелепина была отвергнута, и общими силами был подготовлен вариант доклада, который хотя и не очень последовательно, но развивал принципы, идеи и установки хрущевского периода. Брежнев пригласил нас в кабинет, посадил по обе стороны длинного стола представителей разных отделов и попросил зачитать текст вслух.

Тут мы впервые узнали еще одну важную деталь брежневского стиля: он очень не любил читать и уж совершенно терпеть не мог писать. Всю информацию, а также свои речи и доклады он обычно воспринимал на слух, в отличие от Хрущева, который часто предварительно диктовал какие-то принципиальные соображения перед подготовкой тех или иных выступлений. Брежнев этого не делал никогда.

Чтение проекта доклада прошло относительно благополучно. Но, как выяснилось, главная битва была впереди, когда он, как обычно, был разослан членам Президиума и секретарям ЦК КПСС. Мне поручили обобщить поступившие предложения и составить небольшую итоговую справку. Подавляющее большинство членов руководства высказалось за то, чтобы усилить позитивную характеристику Сталина. Некоторые даже представили большие вставки со своим текстом, в которых говорилось, что Сталин обеспечил разгром оппозиции, победу социализма, осуществление ленинского плана индустриализации и коллективизации, культурной революции, что стало предпосылками для победы в Великой Отечественной войне и создания социалистического лагеря.

Сторонники такой позиции настаивали на том, чтобы исключить из текста доклада само понятие «культ личности», а тем более «период культа личности». Больше других на этом настаивали Суслов, Мжаванадзе и некоторые молодые руководители, включая Шелепина. Другие, например Микоян и Пономарев, предлагали включить формулировки, прямо позаимствованные из известного постановления «О преодолении культа личности и его последствий» от 30 июня 1956 года.

Особое мнение высказал Андропов. Он предложил полностью обойти вопрос о Сталине в докладе, попросту не упоминать его имени, учитывая разноголосицу мнений и сложившееся соотношение сил среди руководства. Юрий Владимирович считал, что нет проблемы, которая в большей степени может расколоть руководство, аппарат управления да и всю партию и народ в тот момент, чем проблема Сталина.

Брежнев в конечном счете остановился на варианте, близком к тому, что предлагал Андропов. В докладе к 20-летию Победы фамилия Сталина была упомянута только однажды.

Между тем сторонники Шелепина растрезвонили об амбициях и планах своего вождя. Во время поездки Шелепина в Монголию его ближайший друг, бывший секретарь ЦК комсомола Н. Н. Месяцев в присутствии Ю. Цеденбала стал хвастливо говорить о том, что настоящий первый — это именно он, Шелепин. И в хорошем «поддатии» распевал песню «Готовься к великой цели».

Цеденбал не замедлил сообщить об этом в Москву. Шелепин, который был поумнее своих клевретов, специально остановился на обратном пути в Иркутске и произнес в обкоме речь, в которой демонстративно подчеркивал роль Брежнева, Однако было уже поздно. Он «подставился», и все поняли его замыслы. Началась долгая, хитрая, многотрудная, подспудная борьба между двумя руководителями, в которой преимущество оказалось на стороне Брежнева. Тогда только я оценил его фразу: «Моя сильная сторона — это организация и психология». Еще раз подтвердилось, что в политике неторопливое упорство всегда берет верх над необузданной силой.

Свой рабочий день в первый период после прихода к руководству Брежнев начинал необычно — минимум два часа посвящал телефонным звонкам другим членам высшего руководства, многим авторитетным секретарям ЦК союзных республик и обкомов. Говорил он обычно в одной и той же манере: вот, мол, Иван Иванович, вопрос мы тут готовим. Хотел посоветоваться, узнать твое мнение… Можно представить, каким чувством гордости наполнялось в этот момент сердце Ивана Ивановича. Так укреплялся авторитет Брежнева. Складывалось впечатление о нем как о ровном, спокойном, деликатном руководителе, который шагу не ступит, не посоветовавшись с другими товарищами и не получив полного одобрения своих коллег.

При обсуждении вопросов на заседаниях Секретариата ЦК или Президиума он почти никогда не выступал первым. Давал высказаться всем желающим, внимательно прислушивался и, если не было единого мнения, предпочитал отложить вопрос, подработать, согласовать его со всеми и внести на новое рассмотрение. Как раз при нем расцвела пышным цветом практика многотрудных согласований, требовавшая десятков подписей на документах, что стопорило или искажало в итоге весь смысл принимаемых решений.

Прямо противоположно Брежнев поступал при решении кадровых вопросов. Когда он был заинтересован в каком-то человеке, он ставил свою подпись первым и добивался своего. Он хорошо усвоил сталинскую формулу: кадры решают все. Постепенно, тихо и почти незаметно ему удалось сменить больше половины секретарей обкомов, значительную часть министров, многих руководителей центральных научных учреждений. Ему принадлежало последнее слово в присуждении Ленинских и Государственных премий. Брежнев вообще предпочитал заниматься не столько производством, сколько распределением, раздачами. Эту работу он хорошо понимал, не ленился позвонить человеку, которого награждали орденом, а тем более званием Героя Социалистического Труда, поздравить, показать тем самым, что решение исходило лично от него.

Если говорить о брежневском стиле, то, пожалуй, он состоит именно в этом. Люди такого стиля не очень компетентны при решении содержательных вопросов экономики, культуры или политики. Но зато они прекрасно знают, кого и куда назначить, кого, чем и когда вознаградить. Леонид Ильич хорошо поработал, чтобы посадить на руководящие посты — в парторганизациях, в экономике, науке, культуре — проводников такого стиля, «маленьких брежневых», неторопливых, нерезких, невыдающихся, не особенно озабоченных делом, но умело распоряжающихся ценностями.

«Флюгерный лидер», который всегда ориентировался на большинство в руководстве, находил органическое дополнение в лидере, так сказать, распределительном. Это возвращало нас к традиции русской государственности допетровского периода, когда воевод посылали не на руководство, а на кормление…

Людей XX съезда или просто смелых новаторов не расстреливали, как в 30-х годах. Их тихо отодвигали, задвигали, ограничивали, подавляли. Повсюду все больше торжествовали «середнячки» — не то чтобы глупые или совсем некомпетентные люди, но и явно неодаренные, лишенные бойцовских качеств и принципиальности. Они постепенно заполняли посты в партийном и государственном аппарате, в руководстве хозяйством и даже наукой и культурой. Все серело и приходило в упадок. Каков был поп, таким становился и приход…

Это Брежнев понимал прекрасно, и в чем он был действительно великим мастером — так в умении терпеливо тащить пестрое одеяло власти на себя. Тут у него не было конкурентов. Причем делал он это незаметно, без видимого нажима. И даже так, чтобы соломку подстелить тому, кого он легким движением корпуса сталкивал с края скамейки. Нужны были места для размещения днепропетровской, молдавской и казахстанской команды. На всех важных постах он расставлял надежных людей, которые лично его не подведут. И вот один за другим из Президиума, из Политбюро ЦК КПСС исчезли Подгорный, Воронов, Полянский, Микоян. Вы помните, как без всякого шелеста и объявлений исчез Шелест — руководитель крупнейшей украинской партийной организации. На заседании Политбюро произнес только одну фразу по какому-то вопросу: «Украинская партийная организация не поддержит это решение».

А насчет «соломки» — вот любопытный факт. После освобождения Н. Г. Егорычева с поста секретаря Московской парторганизации ему позвонил Леонид Ильич и сказал примерно такое: «Ты уж извини, так получилось… Нет ли у тебя каких там проблем — семейных или других?» Егорычев, у которого дочь незадолго до этого вышла замуж и маялась с мужем и ребенком без квартиры, имел слабость сказать об этом Брежневу. И что же вы думаете? Через несколько дней молодая семья получила квартиру. Брежнев не хотел ни в коем случае вызывать чувство озлобления. Если бы он был сведущ в искусстве, наверное, ему больше всего импонировали бы пастельные полутона, без ярких красок, будь то белых или красных, зеленых или оранжевых… Он часто сам одаривал квартирами свое окружение. Ну что вы скажете? Представляете себе президента США, который распределяет квартиры?..

Итак, Брежнев пришел без своей программы развития страны. Это один из редких случаев в современной политической истории, когда человек принимает власть как таковую без каких-либо определенных планов. Но нельзя сказать, пользуясь выражением Мао Цзэдуна, что это был чистый лист бумаги, на котором можно было писать любые иероглифы. Человек глубоко традиционный и консервативный по своему складу, он больше всего опасался резких движений, крутых поворотов, крупных перемен. Осудив Хрущева за волюнтаризм и субъективизм, он прежде всего позаботился о том, чтобы перечеркнуть его радикальные начинания, восстановить то, что было апробировано при Сталине. В первую очередь были ликвидированы совнархозы и деление партийных органов на промышленные и сельскохозяйственные (форма своеобразного хрущевского плюрализма?), что так раздражало аппарат управления. Крупные руководители, которые против своей воли отправились в ближнюю и дальнюю периферию, вернулись на прежние места в Москву. Тихо и незаметно была сведена на нет идея ротации кадров. В противовес ей был выдвинут лозунг стабильности — голубая мечта каждого аппаратчика. Брежнев не вернулся к сталинским репрессиям, но успешно расправлялся с инакомыслящими.

Вместо хрущевской одиннадцатилетки, претендовавшей на политехнизацию школы, снова вернулись к прежней десятилетке. Крестьяне получили обратно отрезанные у них приусадебные участки. Ушла в прошлое кукурузная эпопея, а вместе с ней и Лысенко. Постепенно произошла переориентация с освоения целины на форсирование земледелия центральных районов страны. Колхозники получили пенсионное обеспечение, была гарантирована минимальная зарплата для работающих в колхозах. Снизилась норма обязательных поставок и увеличились закупки сельскохозяйственных продуктов по более высоким ценам.

Все эти мероприятия в сельском хозяйстве были намечены еще при Хрущеве. Последним таким всплеском реформаторства стал сентябрьский Пленум 1965 года. На нем была предложена хозяйственная реформа, инициатором которой выступал Косыгин. В основу реформы легли дискуссии, начатые еще в сентябре 1962 года вокруг статьи харьковского профессора Е. Либермана «План, прибыль, премия». Эти идеи развивались затем в выступлениях крупных советских ученых В. Немчинова, В. Новожилова, Л. Канторовича. Накануне октябрьского переворота, в августе 1964 года, по предложению Хрущева началось осуществление предложенной учеными новой хозяйственной системы на фабриках «Большевичка» в Москве и «Маяк» в Горьком. И через несколько дней после пресловутого «добровольного» ухода Хрущева на пенсию этот эксперимент распространился на многие другие предприятия. Вдохновленный его результатами, Косыгин и сделал свой доклад на сентябрьском Пленуме 1965 года.

Брежнев, однако, относился скептически к этой «затее». Не вникая в ее суть, он интуитивно больше доверял тем методам, которые дали такие блестящие, по его мнению, результаты в период сталинской индустриализации. Не последнюю роль сыграла и ревность к Косыгину, который имел перед ним все преимущества как один из старейших руководителей, авторитет его восходил еще к периоду Отечественной войны.

В самый начальный период руководства Брежнева на заседании представителей стран Варшавского Договора произошел забавный эпизод, когда он произнес единственную, кажется, не загодя написанную речь. Румынскую делегацию возглавлял не руководитель партии, а Председатель Совета Министров, и он предложил, чтобы общий документ был подписан именно руководителями государств, а не партий. И тут, как подброшенный пружиной, подскочил Леонид Ильич и произнес две с половиной фразы. Они звучали примерно так: «Как же можно? Документ должен подписывать первый человек в стране… А первый человек — это руководитель партии».

В ту пору в аппарате пересказывали слова Брежнева по поводу доклада Косыгина на сентябрьском Пленуме: «Ну что он придумал? Реформа, реформа… Кому это надо, да и кто это поймет? Работать нужно лучше, вот и вся проблема».

Впрочем, мои личные впечатления о Брежневе могут быть субъективны, тем более что говорил я с ним только однажды. Уже в январе 1965 года я подал заявление об уходе из аппарата ЦК и прямо сказал Андропову, что не согласен с линией нового руководства, прежде всего по вопросам культа личности Сталина, оценки XX съезда КПСС, отношений с Китаем и США.

Обратимся к оценкам людей, которые знали Брежнева больше. А. Бовин, например, утверждает, что Брежнева трудно назвать крупным политическим деятелем, правда, он тут же добавляет, что, по его наблюдениям, «Брежнев был в общем-то неплохим человеком, общительным, устойчивым в своих привязанностях, радушным, хлебосольным хозяином». «Любил охоту… Радовался доступным ему радостям жизни».

Но это к слову. А вот с чем решительно нельзя согласиться, так это с концепцией «двух Брежневых» — до середины 70-х годов и после, с утверждением, будто он был в самом начале своей деятельности сторонником экономической и других реформ. Приводит длинную цитату из выступления Брежнева на сентябрьском Пленуме 1965 года, которая якобы особенно характерна для оценки его позиции. Однако уже в то время было доподлинно известно, что Брежнев — активный противник реформы, предложенной Косыгиным, и прежде всего по его вине она провалилась.

Как раз при Брежневе сложилась традиция ужасающего словоблудия, которое с трудом разместилось в девяти томах «его» собрания сочинений. Произносились речи — и нередко хорошие и правильные, — за которыми, однако, ничего не стояло. Авторы его речей обладали исключительной способностью с помощью малозаметного поворота исказить любую плодотворную идею. Так, например, в 1966 году в «Правде» была опубликована моя статья «О строительстве развитого социалистического общества». В ней, в сущности, содержались отказ от лозунга «развернутого строительства коммунизма», признание того, что у нас пока еще созданы лишь отсталые формы социализма, и ориентация на научно-техническую модернизацию, реконструкцию управления, демократическое развитие. Что же сделали люди из «идеологической парикмахерской»? Они вложили в уста Брежнева указание на то, что у нас уже построено развитое социалистическое общество.

Политика переставала быть политикой. Ибо политика — это деловые решения, а не многословные речи по поводу решений. Это не декларации о Продовольственной программе, а продовольствие в магазинах, не обещание коммунизма, а реальное движение к благосостоянию для каждого человека.

Верно, что словечко «проблема» стало излюбленным в первых выступлениях Брежнева. Он говорил о проблемах научно-технической революции, производительности труда, продовольственной проблеме, жилищной и так далее. И все время призывал принимать какие-то решения. Однако решения почему-то не принимались. А если принимались, то не исполнялись. В Институте конкретных социальных исследований АН СССР было проведено изучение эффективности решений, принимаемых Совмином СССР. Результаты потрясали: фактически исполнялось не более одного из десяти решений.

Верно, что Брежнев любил застолье, охоту, быструю езду. Это он ввел такой стиль — проноситься на ста сорока километрах по «коммунистическому городу». И чем быстрее ездило начальство в новеньких «ЗИЛах», тем медленнее ползла страна. Зато были слова, слова, слова. А как расплачивался народ? Сколько миллиардов народных денег и народного энтузиазма ушло на необеспеченное и экономически не проработанное строительство БАМа? А чего стоили «величественные» проекты поворота сибирских рек? А бесконтрольные военные затраты? Тем временем уровень жизни народа откатывался на одно из последних мест среди индустриально развитых государств.

Бовин рассказывал о таком разговоре, который произошел на даче в Завидове, где готовилась очередная речь. Кто-то сказал Брежневу о том, как трудно живется низкооплачиваемым людям. А тот ответил: «Вы не знаете жизни. Никто не живет на зарплату. Помню, в молодости, в период учебы в техникуме, мы подрабатывали разгрузкой вагонов. И как делали? А три мешка или ящика туда — один себе. Так все и живут в стране». Да, верно говорится: рыба гниет с головы. Брежнев считал нормальным и теневую экономику, и грабительство в сфере услуг, и взятки чиновников. Это стало едва ли не всеобщей нормой жизни. Вспомним слова Сен-Симона, давно уже заметившего, что нации, как и индивиды, могут жить двояко, либо воруя, либо производя.

Кто виноват? Брежнев? Сейчас легко так сказать. Виновата дворня, небескорыстно раздувавшая этот пустой резиновый сосуд? Больше, чем он. Да потому, что ведала, что творила. Но главный виновник, которого надо привлечь к суду истории, — брежневский режим, который законсервировал бедность и развратил сознание огромной массы людей.

Значит ли это, что страна не развивалась, что все действительно остановилось? Конечно нет. Народ продолжал трудиться. Промышленное производство медленно, но росло, хотя и все более обращали на себя внимание два крайне опасных явления. Стремительно увеличивалась добыча топлива. За полтора десятка лет было добыто, столько же, сколько за всю предыдущую историю страны. Это означало проедание запасов, принадлежащих будущим поколениям, по принципу: после нас хоть потоп! И второе: почти неуклонно уменьшалась доля предметов потребления в общем выпуске продукции. Страна продолжала развиваться экстенсивно.

То было 20-летие упущенных возможностей. Технологическая революция, развернувшаяся в мире, обошла нас стороной. Ее даже не заметили, продолжая твердить о традиционном научно-техническом прогрессе. За это время Япония стала второй промышленной державой мира. Южная Корея стала наступать на пятки Японии. Бразилия выдвинулась в число новых центров индустриальной мощи. Правда, мы добились военного паритета с крупнейшей промышленной державой современного мира. Но какой ценой? Ценой все большего технологического отставания во всех других областях экономики, дальнейшего разрушения сельского хозяйства, так и не созданной современной сферы услуг, замораживания низкого уровня жизни народа.

Ситуация осложнялась тем, что были отвергнуты какие-либо поиски модернизации самой модели социализма. Напротив, вера в организационные и бюрократические решения усилилась. Чуть возникала проблема — и руководство страны реагировало однозначно: а кто этим занимается? Надо создать новое министерство или другой аналогичный орган.

Сельское хозяйство и продовольственная проблема оставались ахиллесовой пятой нашей экономики. Но решения искались на традиционных путях, которые уже показали свою неэффективность в предыдущую эпоху. Продолжалась политика совхозизации колхозов, то есть дальнейшего огосударствления.

Не дала ожидаемых результатов химизация. Несмотря на то что в 70-х годах СССР опередил США по производству удобрений, производительность труда в сельском хозяйстве была в несколько раз ниже. Четверть самодеятельного населения СССР не могла прокормить страну, тогда как три процента фермеров США производили столько, что значительную часть продавали за границу.

Причина экономической и технологической отсталости была одна: непонимание и страх перед назревшими структурными реформами — переходом на хозрасчет в промышленности, кооперированием сервиса, звеньевым и семейным подрядом в деревне. И страшнее всего было бы режиму тех лет решиться на демократизацию, ограничение власти главной опорной базы Брежнева — бюрократии.

Всякие попытки продвижения по пути реформ, проявления хозяйственной самостоятельности или самостоятельности мысли пресекались без всякой пощады.

Главный урок эпохи Брежнева — крах командно-административной системы, сложившейся при Сталине. Государство не только не обеспечивало прогресс, но все более тормозило развитие общества — экономическое, культурное, нравственное. Брежнев и его окружение в одном отношении накопили не совсем бесполезный опыт, к несчастью, затянувшийся почти на двадцать лет. Возврата нет! Даже если бы Брежнев решился подкрепить подгнившее здание рецидивом сталинских репрессий, ему не удалось бы сделать эту систему эффективной. Ибо технологическая революция требует свободного труда, личной инициативы и заинтересованности, творчества, непрерывного поиска, состязательности. Структурные реформы и перестройка стали непреложным логическим выходом из застоя.

Будучи живым воплощением иллюзий государственного социализма, Брежнев привел его на самую последнюю тупиковую остановку. Отсюда начинается единственно возможный, хотя и крайне трудный переход к формированию гражданского социалистического общества, в центре которого стоят самоуправляемые трудовые коллективы и активные индивиды: трудясь на самих себя, они трудятся на все общество. Государство, разумеется, не превращается в ночного сторожа, но оно, подобно шагреневой коже, резко сужает свои функции, сохраняя за собой только те, которые отвечают безопасности и прогрессу общества. Условно говоря, если из ста министерств и ведомств сохранятся 15–20, а из 18 миллионов аппарата управления две трети перейдут в сферу общественного самоуправления, наша держава от этого только выиграет, как, бесспорно, выиграют и ее граждане.

Урок второй — пора навсегда покончить с такими порядками, когда к руководству страной приходят не в результате нормальной демократической процедуры и публичной деятельности в партии, государстве, а путем закулисных комбинаций, а тем более заговоров и кровавых чисток. Опыт уже в достаточной степени показал, что в подобной обстановке к власти приходят отнюдь не самые способные организаторы, не самые яркие политические умы, не самые преданные народу, а самые хитроумные улиссы — мастера групповой борьбы, интриг и даже обыкновенной коррупции. Политические мафии Рашидова и Кунаева, Щелокова и Медунова, «днепропетровский хвост» в лице Тихонова, а затем «феномен» Черненко — все это должно стать суровым предостережением политическим работникам любого ранга и уровня.

Во все времена среди всех народов считается, что руководство государством требует определенной подготовки, поскольку от этого в большой степени зависит судьба народа. Не будем вспоминать о древнем мире, где в качестве наставников правителей выступали такие люди, как Аристотель или Сенека. В нашей России наследника престола наставлял близкий друг Пушкина Жуковский. Но и в современных государствах считается общепринятым, что для этой работы нужны и природные данные, и образование, и воспитание чувства гражданской ответственности, и многолетняя школа политической деятельности, участия в общественных и государственных делах, и ораторское искусство, и навыки публицистики. Не будем ссылаться на западный опыт — он нам не указ, мы сами с усами. Но усы мы выращивали, а потом брили в больших хлопотах и трудах, набивая шишки не только отдельным людям, но и всему народу, пока не поняли: нет, не каждый секретарь обкома может руководить великой державой нашей.

Бурлацкий Ф. Вожди и советники: О Хрущеве, Андропове и не только о них… М., 1990. С. 271–302;

Литературная газета. 1988. № 37. С. 13–14.

Рой Медведев

Фарс с примесью трагедии

Смерть политика и политическая смерть

В. И. Ленин говорил, что настоящие политические деятели не умирают для политики, когда наступает их физическая смерть. Политика, впрочем, мало чем отличается в этом отношении от любой области человеческой деятельности. Есть много людей, которые остаются нашими современниками, хотя они умерли десятки и сотни лет тому назад. Эти люди продолжают свою жизнь не только в учебниках истории, но и в современной политике и культуре, оказывая и сегодня влияние на взгляды, чувства и поведение отдельных групп, партий, наций, а иногда и всего человечества, хотя это влияние и не всегда бывает благотворным. Но есть еще больше политиков или деятелей культуры, влияние которых не переходит за границы их земной жизни. Они могут сойти с политической сцены и потерять значение для своей страны или партии даже при жизни. Это и есть то, что принято называть политической смертью. Она может оказаться для политика более страшной, чем физическая смерть. Именно эту участь уготовила судьба для Л. И. Брежнева.

Конец земной жизни Брежнева

Еще в 50-летнем и даже в 60-летнем возрасте Брежнев жил, не слишком заботясь о состоянии своего здоровья. Он не отказывался от всех удовольствий, которые может дать жизнь и которые далеко не всегда способствуют долголетию.

Первые серьезные проблемы со здоровьем появились у Брежнева, видимо, в 1969–1970 годах. Рядом с ним стали постоянно дежурить врачи, и в местах, где он жил, были оборудованы медицинские кабинеты. В начале 1976 года с Брежневым случилось то, что принято называть клинической смертью. Однако его удалось вернуть к жизни, хотя в течение двух месяцев он не мог работать. С тех пор около Брежнева постоянно находилась группа врачей-реаниматоров, вооруженных необходимым оборудованием. Хотя состояние здоровья наших лидеров относится к числу тщательно охраняемых государственных тайн, прогрессирующая немощь Брежнева была очевидна для всех, кто мог видеть его на экранах своих телевизоров. Американский журналист Симон Хэд писал: «Каждый раз, когда эта тучная фигура отваживается выйти за кремлевские стены, внешний мир внимательно ищет симптомы разрушающегося здоровья. Во время ноябрьских 1981 года встреч с Гельмутом Шмидтом, когда Брежнев едва не падал при ходьбе, он временами выглядел так, как будто не сможет протянуть и дня».

В сущности, он медленно умирал на глазах всего мира. В последние шесть лет у него было несколько инфарктов и инсультов, и врачи-реаниматоры неоднократно выводили его из состояния клинической смерти. В последний раз это произошло в апреле 1982 года после несчастного случая в Ташкенте.

Разумеется, болезненное состояние Брежнева стало отражаться и на его способности управлять страной. Он был вынужден часто прерывать выполнение своих обязанностей или перелагать их на непрерывно растущий штат своих личных помощников. Рабочий день его сократился до нескольких часов. Он стал выезжать в отпуск не только летом, но и весной. Постепенно ему становилось все труднее выполнять даже простые протокольные формальности, и он перестал разбираться в том, что происходит вокруг. Однако очень много влиятельных, глубоко разложившихся, погрязших в коррупции людей из его окружения были заинтересованы в том, чтобы Брежнев время от времени появлялся на людях хотя бы как формальный глава государства. Они буквально водили его под руки и достигли худшего: старость, немощь и болезни советского лидера стали предметом не столько сочувствия и жалости его сограждан, сколько раздражения и насмешек, которые высказывались все более открыто.

Еще днем 7 Ноября 1982 года во время парада и демонстрации Брежнев несколько часов стоял, несмотря на плохую погоду, на трибуне Мавзолея, и иностранные газеты писали, что он выглядел даже лучше обычного. Конец наступил, однако, всего через три дня. Утром во время завтрака Брежнев вышел в свой кабинет что-то взять и долго не возвращался. Обеспокоенная жена пошла из столовой за ним и увидела его лежащим на ковре возле письменного стола. Усилия врачей на этот раз не принесли успеха, и через четыре часа после того, как сердце Брежнева остановилось, они объявили о его кончине. Через день ЦК КПСС и Советское правительство официально оповестили мир о смерти Л. И. Брежнева.

Начало политической смерти Брежнева

Иностранные журналисты в Москве отмечали в своих репортажах то равнодушное спокойствие, с которым очень многие из рядовых граждан встретили весть о смерти Брежнева. Этого события давно ждали. «Отмучился», — сказала пожилая работница, которая еще недавно с жалостью говорила мне: «Такой старый и больной, а еще заставляют работать». Эта женщина и ее муж были моложе и здоровее Брежнева, но они уже давно были на пенсии и проводили большую часть дня у телевизора. Действительно, известие о смерти Брежнева большинство людей в стране приняло спокойно, не было ничего, что походило бы на «всенародную скорбь».

В Обращении ЦК КПСС, Президиума Верховного Совета СССР и Совета Министров к советскому народу говорилось, что «жизнь и деятельность Л. И. Брежнева будет всегда вдохновляющим примером верного служения Коммунистической партии и советскому народу». На внеочередном Пленуме ЦК КПСС, который собрался в Кремле 12 ноября 1982 года, также заявляли, что Л. И. Брежнев «навсегда останется в памяти благодарного человечества как последовательный, страстный и неутомимый борец за мир и безопасность народов». То же самое можно было услышать с трибуны Мавзолея в день похорон.

Но уже через десять дней на очередном Пленуме ЦК прозвучала хотя и косвенная, но резкая критика многих недостатков прежнего руководства и утвердившегося при нем бюрократического стиля управления. Имя Брежнева все реже и реже стало появляться в печати, а его портреты снимались как со стен московских домов, так и со стен служебных кабинетов. В газетах и журналах почти исчезли цитаты и ссылки на Брежнева. Весьма формально были проведены в декабре 1982 года различные мероприятия по увековечению его памяти. Сообщения о митингах и собраниях по этому поводу были краткими и помещались где-то на последних страницах газет. С февраля 1983 года упоминания имени Брежнева почти полностью прекратились. Один лишь раз упомянул имя Брежнева и М. С. Горбачев в своем докладе на торжественном заседании в Москве, посвященном 113-й годовщине со дня рождения В. И. Ленина. Процесс забвения шел не только в печати. О Брежневе все меньше и меньше говорят в любой советской семье, его образ исчезает и из сознания народа. Мы присутствуем, таким образом, не только при постепенном демонтаже «культа» Брежнева, который безуспешно насаждался в стране в течение столь многих лет, но и при начале его политической смерти.

Основные причины физической смерти Брежнева были названы 12 ноября 1982 года в кратком медицинском бюллетене. Причины его политической кончины с такой же краткой определенностью изложить трудно. В первую очередь надо сказать в этой связи о том, что Брежнев оставил своим преемникам тяжелое наследие из трудноразрешимых проблем. В сущности, последние пять лет его правления были годами все углубляющегося экономического и политического кризиса. Ни один из планов экономического развития в эти годы не был выполнен. Национальный продукт увеличивался не более чем на 2 процента в год при ухудшении многих важных экономических показателей. Огромные трудности возникли в энергетике, в угольной и лесной промышленности, на транспорте, в производстве многих предметов потребления. Четыре года подряд был неурожай, и в этом повинна не только плохая погода. Особенно сократилось производство зерна. Соответственно увеличились закупки зерна и продовольствия за границей. Полки продовольственных магазинов пустели, в большинстве промышленных центров пришлось ввести лимитирование в распределении продуктов питания. Была расширена система коммерческой торговли по более высоким ценам. Все это вызывало недовольство среди самых широких слоев населения.

Чрезвычайно усложнилось международное положение СССР. Отношения с Соединенными Штатами стали напоминать худшие времена «холодной войны». Страны Востока и Запада стояли на пороге нового витка все более опасной, дорогостоящей и бессмысленной гонки вооружений. На востоке у советских лидеров появилась такая трудная проблема, как Афганистан, а на западе — не менее трудная проблема Польши. Китайско-вьетнамский конфликт, проблема Кампучии, приход к власти в ФРГ консервативного руководства — все это осложняло решение проблем советской внешней политики.

Политический капитал, накопленный администрацией в годы разрядки и сравнительно быстрого экономического развития 60-х годов, был позднее почти полностью растрачен. Анализируя эпоху Брежнева, многие иностранные обозреватели отмечали, что при нем Советский Союз достиг небывалого ранее военного могущества, впервые в своей истории сравнявшись с объединенной военной мощью Запада. Это верно. Но даже самые энергичные сторонники укрепления военной мощи СССР понимали, что военно-промышленный комплекс — это, в сущности, лишь болезненный нарост на экономическом организме любой страны и его развитие всегда лимитируется развитием гражданских отраслей экономики. Поэтому без крепкой и хорошо налаженной экономики, без передовой технологии, без процветающего сельского хозяйства, обеспечивающего хорошее питание всего населения и необходимые стратегические резервы, не только дальнейшее расширение, но и поддержание военной мощи СССР может оказаться крайне затруднительным или вообще невозможным.

Конечно, политические, хозяйственные или даже военные неудачи и трудности не могут быть единственной причиной политической смерти того или иного человека, возглавлявшего страну или партию. Многие великие политические лидеры потерпели неудачу в своих начинаниях, они имели печальную возможность видеть упадок своего дела в конце своей жизни, однако это не приводило автоматически к их политической смерти. Масштабы личности и деятельности того или иного политика или деятеля культуры могут иногда даже возрасти в благодарной памяти его наследников и потомков.

Но истина состоит в том, что Брежнев не был подлинно великим или даже выдающимся человеком. Если давать какую-либо предельно краткую характеристику, то я сказал бы в первую очередь о нем как о слабой почти во всех отношениях личности, и этим он отличался от своих предшественников. У него не было интеллектуальной силы и политического гения Ленина. У него не было сверхчеловеческой силы воли и злого властолюбия Сталина. У него не было исключительной самостоятельности, огромных реформаторских замыслов и громадной работоспособности Хрущева. И по характеру, и по интеллекту Брежнев был посредственным и неглубоким политиком, но большим мастером аппаратной интриги.

Несомненно, что слабость Брежнева как руководителя и человека не могла не отразиться и на положении дел в стране. Здесь не было простой автоматической связи, так как ухудшение как внутреннего, так и международного положения СССР было связано и с рядом объективных причин. Однако глубина переживаемых трудностей определялась и рядом субъективных факторов, и, в частности, прогрессирующим одряхлением Брежнева и его ближайших соратников. Ведущая группа советских лидеров, как она сложилась в 1978–1982 годах, оказалась не в состоянии преодолеть неблагоприятное влияние объективных тенденций. При этом сказалось не только то, что Брежнев, Суслов, Кириленко и отчасти Косыгин были уже очень старыми и тяжело больными людьми, способными работать лишь несколько часов в день и слишком обремененными заботой о состоянии своего здоровья. Можно вспомнить, что и Ленин был в 1922–1923 годах тяжело болен и врачи разрешали ему работать нередко всего по 10–15 минут в день. Однако то, что он сумел сказать, написать и продиктовать в эти годы, составляет едва ли не наиболее важную и зрелую часть его наследия. Тяжело был болен в 1949–1953 годах и Сталин, однако это не ослабляло страшной силы его деспотической власти. Что касается Брежнева, то во время болезни он практически целиком отстранился от руководства страной, передоверив его клике своих многочисленных фаворитов и помощников.

Выступая 12 ноября 1982 года перед Пленумом ЦК, Черненко говорил о выдающихся способностях, остром уме и исключительном мужестве Брежнева, о его находчивости, требовательности к подчиненным, нетерпимом отношении ко всем проявлениям бюрократизма и т. п. С таким же успехом он мог бы говорить о выдающемся литературном даровании покойного (не зря же он получил Ленинскую премию по литературе), о его глубочайшей научной эрудиции (не зря же он получил золотую медаль имени Карла Маркса) или о его выдающихся полководческих и ораторских дарованиях. Даже во многих статьях в западной печати о Брежневе говорилось как о сильной личности, как о человеке с сильным интеллектом, умело и тонко «обыгрывающем» своих соперников. Но все эти оценки далеки от истины. Брежнев никогда не был тем, кого принято называть «сильной личностью». Это был человек со слабой волей и слабым характером. Во многих отношениях он был человеком не только доброжелательным, но даже мягкотелым. Но качества, которые можно было бы считать даже похвальными для рядового обывателя, не слишком подходят для руководителя могущественной сверхдержавы.

«Тихий переворот» 1970 года

В Политбюро Брежнев до конца 60-х годов был лишь первым среди равных, многие из членов Политбюро выдвинулись еще при Сталине и занимали тогда более высокие посты, чем Брежнев. Другие члены Политбюро выдвинулись при Хрущеве. Однако став Генеральным секретарем ЦК КПСС, Брежнев получил возможность продвинуть вперед многих из своих ближайших друзей. Так, например, в 1966 году было решено восстановить упраздненное при Хрущеве общесоюзное Министерство внутренних дел. По предложению Брежнева новым министром внутренних дел стал его друг, выпускник Днепропетровского металлургического института Н. А. Щелоков, продолжавший все еще работать в Молдавии вторым секретарем ЦК. Щелоков быстро перебрался в Москву и получил большую квартиру в доме на Кутузовском проспекте, где жил и сам Брежнев. В этом же доме выше этажом имел квартиру и Ю. В. Андропов.

Еще в 1965 году членом Военного совета и начальником Политуправления Московского военного округа стал друг Брежнева и Щелокова К. С. Грушевой. Важный пост управляющего делами ЦК КПСС занял бывший выпускник Днепропетровского металлургического института Г. С. Павлов, работавший до того на малозначительном посту в аппарате Комитета партийно-государственного контроля. Еще более важный пост заведующего Общим отделом ЦК КПСС занял К. У. Черненко, перешедший сюда из секретариата Президиума Верховного Совета СССР. Друг Брежнева Н. А. Тихонов перешел не только из кандидатов в члены ЦК КПСС, но и с более скромной должности заместителя председателя Госплана — на должность заместителя Председателя Совета Министров СССР. Стал быстро увеличиваться и личный секретариат Брежнева, возглавляемый Г. Э. Цукановым. К концу 60-х годов в нем имелось около 20 помощников, секретарей и референтов, каждый из которых создавал и свой подсобный аппарат.

Немалое недовольство в самых различных кругах вызвало быстрое возвышение С. П. Трапезникова, который в свое время директорствовал в Молдавской ВПШ, затем работал с Брежневым в аппарате ЦК КПСС, а потом стал заместителем ректора ВПШ. И все это — при феноменальной безграмотности. Во время его выступлений слушатели забавлялись тем, что составляли списки грубых ошибок и оговорок, допущенных докладчиком. И вот теперь Брежнев делает его заведующим Отделом науки и учебных заведений ЦК КПСС.

Став на XXIII съезде членом ЦК КПСС и укрепив, таким образом, свое положение, Трапезников выставил свою кандидатуру в члены-корреспонденты АН СССР. При предварительном голосовании на Секции общественных наук его кандидатура была одобрена, но на общем собрании действительных членов академии он не получил не только необходимых для избрания 2/3, но даже половины голосов. Разразился скандал, и многие консервативные ученые из Секции общественных наук потребовали повторного голосования. Президент академии М. В. Келдыш доложил обо всем Суслову. Последний сказал, что если академики требуют провести переголосование, то его надо провести, но не следует оказывать давление на участников голосования. Суслов был человеком консервативным, но все же достаточно грамотным, чтобы понимать, что представляет собой его новый подчиненный, однако не хотел из-за него вступать в конфликт с Брежневым. На повторном заседании общего собрания Академии наук в защиту Трапезникова выступили В. М. Хвостов п Б. А. Рыбаков — оба от отделения истории. Но против выступил выдающийся физик И. Е. Тамм, который весьма квалифицированно разобрал три главные книги кандидата и дал им отрицательную оценку. Приведенные им цитаты не нуждались в комментариях, и при повторном голосовании кандидатура Трапезникова была вновь провалена большинством голосов. Вся эта история получила огласку, и некоторые из членов Политбюро предложили освободить Трапезникова от должности заведующего отделом ЦК. Обсуждался даже вопрос о назначении его министром просвещения, но против этого решительно высказался Косыгин. Вопрос был отложен, и в конце концов Брежневу удалось отстоять своего любимца; он оставался заведующим отделом до 1983 года, и только Ю. В. Андропов отправил этого графомана на пенсию.

Уже на XXIII съезде чувствовалось, что дирижерская палочка находится в руках Суслова. Именно к нему обращались в конце 60-х годов работники аппарата для разрешения спорных вопросов. Да и сам Брежнев не предпринимал никаких инициатив, не согласовав их прежде всего с Сусловым. Это обстоятельство раздражало окружение Брежнева, которое состояло в основном из его старых друзей, соратников по Днепропетровску и Молдавии, и некоторых вновь обретенных друзей и помощников. Они хотели придать Брежневу большую самостоятельность в решении идеологических, политических и внешнеполитических проблем. Но поскольку Брежнев по своей нерешительности и некомпетентности опасался принимать самостоятельные решения, это означало бы увеличение роли его аппарата.

Перелом в отношениях между Брежневым и Сусловым наступил в декабре 1969 года. По традиции в конце каждого года собирался Пленум ЦК КПСС, который в преддверии сессии Верховного Совета СССР обсуждал итоги уходящего года и основные директивы к плану на предстоящий год. Докладчиком выступал обычно Председатель Совета Министров СССР, после чего происходили краткие прения. Но на декабрьском Пленуме 1969 года вскоре после доклада с большой речью по проблемам управления и развития народного хозяйства выступил Брежнев. Эта речь содержала крайне резкую критику органов хозяйственного управления, оратор очень откровенно говорил о плохом состоянии дел в советской экономике. Эта речь была подготовлена в личном секретариате Брежнева. Разумеется, так как он был не рядовым оратором, а лидером партии, то и его речь воспринималась как директивная.

Необычная самостоятельность Брежнева не только удивила, но и обеспокоила многих членов Политбюро, которые опасались, что увеличение влияния и власти Брежнева нарушит ту «стабильность» в кадрах, к которой все начинали привыкать. Естественно, что больше других был недоволен Суслов, с которым Брежнев не нашел нужным проконсультироваться. Выступить в одиночку против Суслов не решился. Он подготовил специальную «записку» для членов Политбюро и ЦК, которую подписали также А. Н. Шелепин и К. Т. Мазуров. В этой записке подвергалась критике речь Брежнева как политически ошибочное выступление, в котором все внимание было якобы сосредоточено на негативных явлениях и в котором оратор ничего почти не сказал о тех путях, с помощью которых можно и нужно исправить недостатки и пороки в народном хозяйстве.

Возникший спор предполагалось обсудить на предстоящем мартовском Пленуме ЦК КПСС в 1970 году. Брежнев был также обеспокоен возникшей в ЦК оппозицией и не желал доводить дело до обсуждения на Пленуме. По совету своих помощников он предпринял необычный по тем временам шаг: отложил на неопределенный срок пленум и выехал в Белоруссию, где в это время проводились большие маневры Советской Армии, которыми руководил лично министр обороны А. А. Гречко. Никто из членов Политбюро не сопровождал Брежнева, с ним в Белоруссию отправились лишь некоторые наиболее доверенные помощники. Там он провел несколько дней, совещаясь не только с Гречко, но и с другими маршалами и генералами. Этот неожиданный визит Брежнева на военные маневры произвел немалое впечатление на членов Политбюро. Они видели теперь нового, более самостоятельного и независимого Генсека. Никто не знал содержания его бесед с Гречко и маршалами, да Брежнев и не был обязан в данном случае отчитываться перед членами Политбюро, не входившими в Совет Обороны. Однако было очевидно, что военные лидеры обещали ему полную поддержку в случае возможных осложнений.

Вскоре стало известно, что Суслов, Шелепин и Мазуров «отозвали» свою записку, и она нигде не обсуждалась. По возвращении Брежнева в Москву Суслов первым выразил ему свою полную лояльность. Весь аппарат печатной и устной пропаганды, а также весь подведомственный Суслову идеологический аппарат быстро перестроились на восхваление «великого ленинца» и «выдающегося борца за мир», который становился отныне не только руководителем, не только первым среди равных, но и неоспоримым лидером, «вождем» партии и фактическим главой государства. Перед праздниками и некоторыми крупными торжествами на площадях и главных улицах Москвы и других городов вывешивались обычно портреты всех членов Политбюро. Так было и перед 1 Мая 1970 года. Но теперь повсюду появились огромные портреты и одного Брежнева, большие плакаты с цитатами из его речей и докладов. Изображение Брежнева давалось во многих случаях более крупным, чем других членов Политбюро. Газеты почти ежедневно публиковали его фотографии. Передовые статьи в газетах и также теоретические статьи в партийных журналах и в журналах по общественным наукам почти всегда включали цитаты из «произведений» Брежнева. Масштабы всей этой начавшейся с весны 1970 года пропагандистской кампании по укреплению и утверждению авторитета «вождя» партии намного превосходили все то, что делалось во времена Хрущева.

Поведение Брежнева после 1970 года изменилось, что было сразу замечено западными политиками. Вспоминая о своих первых встречах с Брежневым, В. Брандт писал: «Существует ряд взаимоотношений, из которых я почувствовал, какие изменения произошли в положении моего визави. Прежде всего, вряд ли можно было более наглядно продемонстрировать его статус в качестве доминирующего члена советского руководства… он обнаруживал величайшую самоуверенность, когда обсуждал международные дела».

Речь идет о начале 70-х годов, когда Брежнев на самом деле обнаруживал «величайшую самоуверенность» при обсуждении международных проблем и, не будучи еще формальным главой государства, ставил свою подпись на важнейших договорах с западными странами, хотя это и не отвечало общепринятым протокольным нормам. Но быть самоуверенным — это еще не значит быть мудрым или даже обладать сильным характером.

В те годы Брежнев нередко терялся, встречая не менее самоуверенного, но более умелого и опытного политика. При таких встречах Брежнев постоянно испытывал чувство неполноценности, так как потом расспрашивал своих помощников — какое он, Брежнев, производил впечатление. Весьма сомнительно, что он получал от них правдивые и точные ответы. Когда один из референтов Брежнева в 1972 году в осторожной форме высказал своему шефу некоторые критические замечания и советы, Брежнев был явно раздосадован и вскоре удалил этого референта из своего окружения. К тому же первый инсульт зимой 1976 года отразился не только на координации движений, на речи, но и на интеллекте Брежнева. В этом могли убедиться как Гельмут Шмидт, так и Джимми Картер. Когда в 1979 году в рамках венских переговоров по ОСВ-2 должна была состояться встреча двух президентов с глазу на глаз, то есть в присутствии лишь переводчиков, Картер не мог вести с Брежневым серьезного политического разговора и должен был обращаться с ним не как с «самоуверенным» политиком, а скорее как с вызывающим сочувствие больным ребенком.

Отношение к работе

Из политического темперамента Брежнева вытекал и его стиль работы как главы партии и государства. Брежнев вполне добросовестно относился к своим обязанностям, но не очень любил перегружать себя работой. Конечно, временами ему приходилось работать очень напряженно, но как только он стал главной фигурой в Политбюро, его рабочий день не увеличился, а, напротив, стал уменьшаться. Он никогда не стремился держать в своих руках все нити управления даже самыми важными делами и тем более не брался решать такие дела, которые могли и должны были решать работники более низкого ранга. Он не вникал в детали конструкции новых танков или самолетов, артиллерийских орудий или проектов плотин, как это делал Сталин. Он не вмешивался в агрономические вопросы сельскохозяйственного производства или типового проектирования жилых домов, как это делал Хрущев. Он отказался принять Шолохова, чтобы выслушать претензии писателя к газете «Правда». По мнению Брежнева, каждый руководитель должен в своей сфере нести всю долю ответственности. Можно сказать, что это было совершенно правильным отношением к обязанностям главы партии и государства.

Недостаток Брежнева состоял, однако, в том, что он при этом не слишком тщательно контролировал своих помощников и подчиненных, передоверяя им нередко и те дела, которые эффективно может выполнить только лично глава партии и государства. При Брежневе каждый из секретарей обкомов или министров был более самостоятелен в своих действиях, чем при Хрущеве или Сталине. В сочетании с курсом на «стабильность» кадров это давало им большую власть в своих учреждениях или на подведомственных им территориях. Можно сказать поэтому, что в эпоху Брежнева ослабла слишком жесткая централизация партийного и государственного аппарата. Иногда это шло только на пользу, но часто и во вред государству и населению. Мы имеем в виду не только рост местнических или ведомственных настроений, но также прямое злоупотребление властью и коррупцию.

Некоторая децентрализация сочеталась в последние 15–20 лет с ростом численности и полномочий различного рода центральных учреждений. Бюрократическая машина не уменьшалась, а возрастала при Брежневе, работая при этом не лучше, а хуже, чем ранее. Руководимый Брежневым партийный аппарат старался скорее воспрепятствовать, чем помогать, развитию разумной самостоятельности хозяйственных органов. Это в первую очередь свело на нет начатую Косыгиным экономическую реформу.

Из-за недостаточной активности и работоспособности Брежнева постоянно увеличивался и штат его личных помощников, секретарей и референтов, который постепенно превратился в большой и влиятельный аппарат, получивший название секретариата при Генеральном секретаре ЦК КПСС. Этот секретариат действовал параллельно обычному рабочему аппарату ЦК, что только запутывало систему партийного руководства и порождало бюрократизм. Брежнев привык слишком полагаться на своих помощников и подчиненных и поэтому попадал в чрезмерную зависимость от своего собственного окружения, состоящего из людей, далеко не одинаковых по своим деловым и моральным качествам. В результате Брежнев постепенно начинал жить в мире как созданных им самим, так и навязанных ему иллюзий. Практически он не общался с простыми людьми, не знал их жалоб и настроений. «Ходоки» из народа, которых часто принимал Ленин, не допускались к Брежневу. Правда, он регулярно посещал собрания ветеранов 18-й армии, в которой провел большую часть войны. Но и здесь не было слишком откровенных бесед. «Как хорошо стали теперь жить советские люди!» — сказал Брежнев во время одной из последних встреч группе ветеранов, многие из которых приехали из городов, где в магазинах уже давно не было ни мяса, ни масла, ни сыра. Но ветераны не стали разубеждать Брежнева.

Эпоха иногда требует слабых вождей

После смещения Хрущева высший партийно-государственный аппарат уже не желал слишком сильного лидера. Эти люди хотели более спокойной жизни и более спокойной работы. Они стремились к стабильности в своем положении и к уверенности в будущем. В основном составе ЦК партии опасались каких-либо новых «сильных» руководителей, подобных Шелепину, о котором еще Микоян как-то сказал, что «этот молодой человек может принести слишком много хлопот». Но партийная элита не слишком симпатизировала и таким догматикам и аскетам, как Суслов. Ее вполне устраивал именно слабый и доброжелательный руководитель, не обладающий ни сильным интеллектом, ни сильной волей. Эта жажда стабильности и выдвинутый Брежневым лозунг «стабильности» полностью совпадали.

Один из моих знакомых, часто сопровождавший как Хрущева, так и Брежнева в их поездках по Советскому Союзу, рассказывал, что Брежнева встречали на различного рода партийных активах гораздо более приветливо, чем Хрущева, приезд которого обычно воспринимался как визит строгого ревизора. Визиты Брежнева были своеобразной демонстрацией единства между ним и партийно-государственной бюрократией на местах. Опираясь на поддержку этой бюрократии, Брежнев постепенно удалял из Политбюро людей с политическими амбициями. Так были удалены А. Н. Шелепин, Г. И. Воронов, К. Т. Мазуров, П. Е. Шелест, Д. С. Полянский.

Оказавшись во главе партии и государства, Брежнев, как можно судить по его поведению, постоянно испытывал комплекс неполноценности. В глубине души он все же понимал в первые годы своей власти, что ему не хватает многих качеств и знаний для руководства таким государством, как Советский Союз. Его помощники уверяли его в обратном, ему стали льстить, и чем с большей благодарностью Брежнев воспринимал эту лесть, тем более частой и непомерной она становилась. Постепенно она стала нужна ему, как постоянная доза наркотика.

Стали создаваться и различного рода мифы, особенно вокруг военной биографии Брежнева. Торжественные церемонии, присвоение Новороссийску звания города-героя, открытие громадного мемориала, организация музеев, посвященных именно боевому пути 18-й армии, — все это настолько превышало разумную меру, что дало пищу многочисленным насмешкам, которые рождались и в военной среде. Даже участок под Москвой, где была выстроена большая дача Брежнева, а рядом дачи его дочери, сына и внучки, окрестные жители называли «Малой землей».

Не обладая даже малейшей долей ораторского таланта, Брежнев стремился чуть ли не еженедельно выступать с речами или докладами, которые транслировались телевидением по всей стране или включались в специальные выпуски кинохроники. Разумеется, все это только вредило его репутации, не могло не служить и наглядной иллюстрацией деградации ораторского искусства у руководителей.

Брежнев был простым чтецом подготовленных для него речей и докладов. Но даже и такое чтение давалось ему с большим трудом, он делал много ошибок при произношении слов. Он терялся на публике или перед телевизионными камерами. Без бумажки он не мог произнести даже краткой приветственной речи при вручении ордена своим коллегам по Политбюро. Только однажды в октябре 1971 года, во время официального визита во Францию, где так высоко ценится ораторское искусство, Брежнев на приеме в Елисейском дворце произнес свою речь без бумажки. Я слушал прямую трансляцию этой церемонии по радио, и было очевидно, что Брежнев старательно выучил заранее свою небольшую речь. Однако от волнения он забывал произнести отдельные слова или предложения, что делало непонятными или бессмысленными некоторые фразы. Конечно, переводчик из советской делегации выучил текст этой речи лучше Брежнева, и потому французы не заметили никаких ошибок.

Когда еще в 60-е годы по радио или телевидению передавали пространные доклады и речи Брежнева, их почти никто не слушал. В 70-е годы даже в публичных местах — в фойе гостиниц или в больницах — в самом начале этих трансляций люди расходились, выключая телевизор. В Кисловодске я наблюдал однажды, как за день до выборов в Верховный Совет по всем репродукторам курортного парка транслировалась 3—4-часовая речь Брежнева. Но тысячи отдыхающих гуляли по парку, не обращая ни малейшего внимания на голос оратора.

Брежнев в узком кругу

Брежнев терялся на разного рода торжественных церемониях, скрывая порой эту растерянность неестественной малоподвижностью. Но в более узком кругу, во время частных встреч или в дни отдыха Брежнев мог быть совсем иным человеком, более самостоятельным, находчивым, иногда проявляющим чувство юмора, правда, не слишком тонкого. Об этом вспоминают почти все политики, которые имели с ним дело, конечно, еще до начала его тяжелой болезни. Видимо, понимая это, Брежнев вскоре стал предпочитать вести важные переговоры на своей даче в Ореанде в Крыму или в охотничьем угодье Завидово под Москвой.

Бывший канцлер ФРГ В. Брандт, с которым Брежнев встречался не один раз, писал в своих воспоминаниях:

«В отличие от Косыгина, моего непосредственного партнера по переговорам 1970 г., который был в основном холоден и спокоен, Брежнев мог быть импульсивным, даже гневным. Перемены в настроении, русская душа, возможны быстрые слезы. Он имел чувство юмора. Он не только по многу часов купался в Ореанде, но много говорил и смеялся. Он рассказывал об истории своей страны, но только о последних десятилетиях… Было очевидно, что Брежнев старался следить за своей внешностью. Его фигура не соответствовала тем представлениям, которые могли возникнуть по его официальным фотографиям. Это не была ни в коей мере внушительная личность, и, несмотря на грузность своего тела, он производил впечатление изящного, живого, энергичного в движениях, жизнерадостного человека. Его мимика и жесты выдавали южанина, в особенности если он чувствовал себя раскованным во время беседы. Он происходил из украинской индустриальной области, где перемешивались различные национальные влияния. Больше чего-либо иного на формировании Брежнева как человека сказалась вторая мировая война. Он говорил с большим и немного наивным волнением о том, как Гитлеру удалось надуть Сталина…»

Г. Киссинджер также называл Брежнева «настоящим русским, полным чувств, с грубым юмором». Когда Киссинджер, уже в качестве государственного секретаря США, приезжал в 1973 году в Москву, чтобы договориться о визите Брежнева в Соединенные Штаты, то почти все эти пятидневные переговоры происходили в охотничьем угодье Завидово во время прогулок, охоты, обедов и ужинов. Брежнев даже демонстрировал гостю свое искусство вождения автомашины. Киссинджер пишет в своих мемуарах: «Однажды подвел он меня к черному «кадиллаку», который Никсон подарил ему год назад по совету Добрынина[1]. С Брежневым за рулем помчались мы с большой скоростью по узким извилистым сельским дорогам, так что можно было только молиться, чтобы на ближайшем перекрестке появился какой-нибудь полицейский и положил конец этой рискованной игре. Но это было слишком невероятно, ибо если здесь, за городом, и имелся бы какой-либо дорожный полицейский, он вряд ли осмелился бы остановить машину Генерального секретаря партии. Быстрая езда окончилась у причала. Брежнев поместил меня на катере с подводными крыльями, который, к счастью, он вел не самолично. Но у меня было впечатление, что этот катер должен побить тот рекорд скорости, который установил генсек во время нашей поездки на автомобиле».

Весьма непосредственно вел себя Брежнев на многих приемах, например по случаю полета в космос совместного советско-американского экипажа по проекту «Союз»―«Аполлон». Однако советские люди не видели и не знали такого жизнерадостного и непосредственного Брежнева. К тому же образ более молодого Брежнева, которого тогда не очень часто показывали по телевидению, был вытеснен в сознании народа образом тяжело больного, малоподвижного и косноязычного человека, который чуть ли не еженедельно появлялся на экранах наших телевизоров в последние пять-шесть лет своей жизни.

Благожелательность и сентиментальность

Брежнев был в целом человеком благожелательным, он не любил осложнений и конфликтов ни в политике, ни в личных отношениях со своими коллегами. Когда такой конфликт все же возникал, Брежнев старался избежать экстремальных решений. При конфликтах внутри руководства лишь очень немногие из людей отправлялись на пенсию. Большинство «опальных» руководителей оставались в «номенклатуре», но лишь на две-три ступени ниже. Член Политбюро мог стать заместителем министра, а бывший министр, секретарь важного обкома партии, член ЦК КПСС направлялся послом в небольшую страну: Данию, Бельгию, Норвегию.

Эта благожелательность переходила нередко в попустительство, которым пользовались и нечестные люди. Брежнев часто оставлял на своих постах не только провинившихся, но и проворовавшихся работников. Известно, что без санкции Политбюро судебные органы не могут проводить следствие по делу любого из членов ЦК КПСС. Очень много времени и усилий потребовалось, например, для того, чтобы убрать из Грузии ее многолетнего партийного лидера Мжаванадзе, о жадности и коррупции которого в Грузинской ССР ходили легенды. Его отправили на пенсию, так и не передав дело в судебные инстанции. Не был, по существу, наказан и министр рыбной промышленности СССР Ишков, в ведомстве которого в течение многих лет осуществлялась невиданная по масштабам афера, за участие в которой десятки руководящих работников министерства были арестованы, а один из заместителей министра приговорен к расстрелу. Весьма спокойно чувствовал себя первый секретарь Краснодарского крайкома партии Медунов, вопрос о злоупотреблениях которого неоднократно поднимался в различных инстанциях, включая и Прокуратуру СССР. Долгое время могли безнаказанно злоупотреблять своим влиянием и властью такие близкие Брежневу люди, как министр внутренних дел СССР Щелоков и некоторые другие.

Мы приводили выше слова Брандта о «быстрых слезах» Брежнева. Эта сентиментальность главы Советского государства удивляла многих. Один из моих знакомых входил в 1973 году в группу по технической подготовке Всемирного конгресса миролюбивых сил. Во время выступления Председателя Всемирного Совета Мира индийца Р. Чандры, который в самых высокопарных и изысканных выражениях восхвалял миролюбие и заслуги Брежнева, мой знакомый, ожидавший увидеть на лице Брежнева выражение досады или нетерпения, был немало удивлен, увидев, что последний плачет. Восточная льстивость Р. Чандры растрогала Брежнева, который принимал ее за чистую монету. Брежнев плакал и при визите в Болгарию, когда Тодор Живков в самых восторженных выражениях приветствовал советского лидера на аэродроме.

Эта сентиментальность, столь мало свойственная политикам, иногда приносила пользу… искусству. Так, например, еще в начале 70-х годов был создан кинофильм «Белорусский вокзал». Это была хорошая картина, но цензура не допускала ее на экран, полагая, что в фильме не в лучшем свете представлена московская милиция. Защитники картины добились просмотра ее с участием членов Политбюро. В фильме есть эпизод, где показано, как случайно и через много лет встретившиеся однополчане поют песню о десантном батальоне, в котором все они когда-то служили. Песня эта, сочиненная Б. Окуджавой, тронула Брежнева, и он заплакал. Разумеется, фильм был немедленно разрешен к прокату, а песню о десантном батальоне с тех пор почти всегда включали в репертуар концертов, на которых бывал Брежнев.

Сходная история произошла и с фильмом «Калина красная». В фильме есть эпизод: герой, бывший уголовник, вместе с подругой навещает старушку мать. Спрятавшись за дверью, сын слушает, как мать говорит о нем, давно пропавшем, но все еще любимом и ожидаемом. Сын не решается показаться матери и, выйдя из избы, медленно идет в сторону, рыдая, падает на траву возле полуразрушенной церкви. Эту сцену требовали убрать придирчивые цензоры — пусть герой плачет где угодно, но не возле разрушенной церкви. Но как раз в этом месте фильма Брежнев прослезился. Картина была разрешена без купюр и принесла заслуженный успех своему создателю.

Благожелательность Брежнева в сочетании с большой властью приводила иногда к поступкам, которые можно было бы назвать «произволом наоборот». Брежнев всегда любил смотреть кинофильмы, и особенно любил американские боевики и ковбойские фильмы. Он знал Р. Рейгана как голливудского актера еще задолго до того, как тот стал американским президентом. Но в последние два-три года Брежневу нередко показывали и старые советские фильмы, которые он не смог посмотреть раньше из-за занятости. Так, например, ему очень понравился фильм «Тихий Дон», четыре серии которого вышли на экран еще в 1957–1958 годах. Роль главного героя в этом фильме с успехом исполнил Петр Глебов. Посмотрев картину, Брежнев сказал, что надо наградить артиста. Ему пояснили, что фильм очень старый и что артистическая карьера Глебова с тех пор была не слишком успешной. Но Брежнев настаивал на своем, и через несколько дней артистический мир был немало удивлен сообщением о награждении П. Глебова орденом Ленина и присвоением ему звания народного артиста СССР. Очень понравился Брежневу и 12-серийный телевизионный фильм-детектив «Семнадцать мгновений весны». Он даже позвонил по телефону нескольким ведущим артистам, снимавшимся в этом фильме, и поздравил их с успехом. Почти все они были награждены орденами. Брежнев прослезился при первом исполнении песни А. Пахмутовой «Малая земля», которую исполнил при посещении им Владивостока военный ансамбль Тихоокеанского флота. Это довольно примитивная песня, но ведь в ней речь шла о боях на «Малой земле». Солист ансамбля, исполнивший песню, был награжден орденом, ему также было присвоено звание заслуженного артиста РСФСР.

Семейственность и инстинкт власти

Не будучи сильной личностью, Брежнев обладал своеобразным инстинктом власти. Хотя он не проявлял в прошлом ясно выраженного стремления к доминированию, он постепенно входил в роль фактического главы партии и государства, и эта роль ему все больше и больше нравилась. Он все же понимал или чувствовал, что может укрепить основу хвоей личной власти и влияния только путем назначения на ответственные посты в ключевых органах партийно-государственной власти не просто подходящих людей, а своих ближайших друзей, товарищей по институту, по работе в Днепропетровске, в Молдавии, по службе в армии, даже своих родственников и родственников своей жены. У общительного Брежнева таких друзей и знакомых всегда было много.

Вероятно, каждый крупный политический деятель и в авторитарной, и в демократической стране создает свою «команду» из особо доверенных людей. Но при Брежневе его «команда» разрослась до слишком больших размеров. К тому же в ней было не так уж много одаренных политиков и администраторов, но множество слабых руководителей, которые могли удерживаться на своих постах только благодаря поддержке Брежнева. И чем слабее становилось здоровье Брежнева, тем больше людей из его «команды» выдвигались на руководящие посты. На XXVI съезде партии, в 1981 году, кандидатами в члены ЦК КПСС были избраны сын Брежнева Ю. Л. Брежнев и зять Ю. М. Чурбанов, сделавший стремительную карьеру в системе органов внутренних дел.

Однако ему не удалось продвинуть многих людей из этой «команды» на руководящие посты в армии, в органах МИД, а также в Политбюро и Секретариат ЦК КПСС. Поэтому, несмотря на очевидные усилия Брежнева, руководство страной и партией перешло в руки людей с независимой от него политической биографией. Однако «команда» Брежнева, видимо, не лучший из компонентов того наследия, которое оставил партии ее покойный лидер.

Критика Брежнева звучит сегодня еще довольно глухо и не особенно конкретно. И тем не менее даже этой критики оказалось достаточно, чтобы его культ исчез с поразительной быстротой из нашей жизни. Никто не ведет дискуссий о «великой роли» Брежнева в войне, в экономическом строительстве или в развитии культуры. Даже в его родном Днепродзержинске и в Днепропетровске никто не торгует значками и календариками с портретами Брежнева. Нигде в стране не видно портретов Брежнева на ветровом стекле автомашин. Почти 15 лет вся наша пропаганда предпринимала чрезвычайные усилия для создания культа Брежнева — «великого борца за мир», «великого ленинца», «великого теоретика» и т. п. Однако вся эта дорогостоящая пропагандистская машина работала вхолостую. Культ Брежнева так и не вошел в сознание или в подсознание советских людей, относившихся к нему с равнодушием, перешедшим в последние годы его жизни в плохо скрываемое пренебрежение.

О временах Сталина наша печать говорит сегодня как о временах «великого террора» и «великого перелома», «триумфа и трагедии». Для обозначения эпохи Хрущева давно уже подобрали эвфемизмы: «времена субъективизма и волюнтаризма». Историки и публицисты ищут название и для времени Брежнева: «эпоха подхалимажа», «времена вседозволенности и бюрократизма», «эпоха торможения и застоя», «геронтократия». Пожалуй, подходит любое из этих названий.

Но разве все было так плохо у нас во времена Брежнева? Разве не называли мы 70-е годы самым спокойным десятилетием в истории СССР? Да, но это было спокойствие застоя, когда проблемы не решались, а откладывались и тучи продолжали сгущаться. Разве не были 70-е годы временем разрядки? Да, но это была слишком хрупкая «разрядка», результаты которой мало кто ощущал уже в 1980 году, то есть еще при жизни Брежнева. Разве советские люди в начале 80-х годов не жили лучше, чем в начале 60-х? Да, жизнь улучшалась, но крайне медленно, если иметь в виду широчайшие массы крестьян, рабочих и служащих. При этом рост разного рода денежных выплат намного превышал темпы роста производства товаров для населения, жилищного строительства и услуг. Разве Советский Союз не достиг при Брежневе паритета с Америкой в области стратегических вооружений? Да, эта цель была достигнута, но слишком большой ценой для нашей экономики и на слишком высоком уровне — далеко за пределами разумной достаточности. К тому же гонка вооружений продолжалась, истощая страну.

Советский Союз оправился от ужасов сталинского террора. Однако в меньших масштабах незаконные репрессии проводились и при Брежневе, сохраняя в обществе атмосферу «умеренного» страха, поддерживаемую к тому же постоянными попытками реабилитации Сталина. В стране не было не только торжества законности, но и элементарного порядка. Везде усиливалась бесхозяйственность, безответственность и атмосфера вседозволенности. Все более открытой и наглой становилась разлагавшая общество коррупция, злоупотребления властью и хищения в крупных и мелких масштабах становились нормой жизни. Во всех сферах общественной и государственной деятельности от партийного руководства в центре и на местах до редакций литературных журналов и руководства творческими союзами насаждалась атмосфера групповщины, круговой поруки, непотизма и мафиозности.

Нежелание и неумение хорошо работать, политическая пассивность и апатия, нравственная деградация десятков миллионов людей, повсеместное господство посредственности, разрыв слова и дела и поощрение всеобщей лжи — все это искалечило сознание целого поколения, которое мы называем порой не без основания «потерянным поколением». С этой точки зрения общие последствия брежневщины оказались не менее тяжелыми, чем сталинщины. Страна и общество зашли в тупик, и мириться с этим больше было нельзя.

На протяжении всей своей истории Советский Союз развивается рывками — от одного социально-политического кризиса к другому. Каждый режим продвигает страну вперед, но исчерпывает свои возможности гораздо раньше, чем его представители и лидеры сходят с политической сцены. С этой точки зрения режим Брежнева исчерпал себя к середине 70-х годов.

История повторяется дважды, один раз как трагедия, другой раз как фарс. К. Маркс любил повторять эти слова. Сталинщина была трагедией. Брежневщина была, конечно, фарсом, но с примесью трагедии. Было бы странным, если бы этот уродливый фарс не вызвал оппозиции. В то время как открытая оппозиция слабела от репрессий, становилась все более сильной оппозиция скрытая, во главе которой оказались столь разные люди, как Андропов, Устинов и Горбачев.

История этой трудной борьбы, которая не вполне завершилась и сегодня, еще не написана и, возможно, не скоро будет написана. Но не сказана еще даже малая часть правды о злоупотреблениях не только Брежнева, но даже Рашидова, Гришина, Романова, Кунаева и Черненко. Критика звучит очень резко, но она касается всей эпохи застоя, а не отдельных и наиболее видных ее представителей и создателей. Популярный в стране писатель Д. Гранин отмечает характерные черты поздней «брежневщины»: «Истовая работа спецов, подхалимов всех рангов ограждала от жизни народной, приносила плоды прежде всего им самим. Угодничество настаивало: великая страна должна иметь великого вождя. И стали изготавливать великого. Дутые заслуги соответствовали дутым сводкам, цифрам. Это усваивали по ступенькам, этаж за этажом. Благие намерения, с каких все началось в 1965–1966 годах, постепенно сменялись бесконечными речами. Механизмы печального этого процесса стоило бы подробнее разобрать историкам».

Историки работают долго, и я думаю, что политики их опередят. Режим Брежнева пугал всех своей иррациональностью: трудно доверять политической группе, которая управляет великой страной по принципу «после нас хоть потоп». Физическая смерть Брежнева проходила долго и мучительно на глазах всего мира. Теперь пришло время его политической смерти. Но это не повод для того, чтобы молчать о Брежневе. Чтобы окончательно покончить с его наследием, недостаточно только снять вывески с его именем с улиц городов, площадей и районов. Поэтому я только могу присоединиться к призыву простого рабочего Н. К. Козырева: «Нужно открыть форточку не только в страшные 30-е, но и в удушливые 70-е годы».

Рабочий класс и современный мир. 1988. № 6. С. 142–161

Петр Родионов

Как начинался застой!

Из заметок историка партии

Изворотливая, хитрая и ловкая посредственность

С Брежневым я встречался не раз. В известном смысле даже являюсь его «крестником»: когда в конце 1963 года принимали решение рекомендовать меня на пост второго секретаря ЦК КП Грузии, я был у него на приеме дважды. Первая беседа была продолжительной; и о Брежневе у меня сложилось вполне благоприятное впечатление. В дальнейшем я встречался с ним еще, но особенно мне запомнилась встреча, которая состоялась в конце моего пребывания в Грузии.

Но сперва расскажу, что предшествовало ей. Положение в Грузии сложилось совершенно нетерпимое: коррупция, разложение кадров достигли здесь наибольшего расцвета. Это уже значительно позже соседние республики отнимут у Грузии сомнительную «пальму первенства». Тогда, правда, еще не произносили слова «коррупция», термин этот был не в ходу, как, впрочем, и «мафия». Поэтому когда на теоретическом семинаре для республиканского партийного актива в сентябре 1969 года я сказал о том, что среди руководящих работников широко распространилось взяточничество, в том числе под видом дорогостоящих «подарков», и что на политическом языке это называется коррупцией, выступление вызвало буквально бурю.

На меня посыпались жалобы, и это понятно, ибо среди участников семинара было немало таких, на ком, что называется, «шапка горела». Атаковали, кстати, не только меня, но и тогдашнего министра внутренних дел Э. А. Шеварднадзе, который в отличие от своего союзного шефа Щелокова стремился вести борьбу с коррупцией не на словах, а на деле.

Положение осложнялось тем, что у жуликов и взяточников всегда находились сильные защитники, и не только внутри самой республики. Однажды в моем кабинете раздается звонок телефона правительственной связи (ВЧ). Абонент представляется: «С вами говорит Яков Ильич Брежнев». И тут же стал просить за арестованного махровейшего жулика. Я ему ответил: «Извините, но я не имею никакого права вмешиваться и давить на следственные органы». А в ответ слышу: «Вы все можете, в ваших руках большая власть». В самой категорической форме я заявил звонившему, что никаких шагов на сей счет предпринимать не стану. Содержание нашей беседы передал первому секретарю ЦК КП Грузии В. П. Мжаванадзе, который лишь сказал: «Это меня не удивляет. В другой раз адресуй его ко мне».

И до этого звонка доходили до меня слухи, что некоторые грузинские комбинаторы нашли дорожку к Я. И. Брежневу, однако не придавал значения этим разговорам. Слышал, что он большой поклонник Бахуса. Впрочем, я и сам, встречаясь с ним на различных приемах в Москве, видел, что он слишком активно прикладывается к рюмочке. Это уже потом, после Грузии, узнал я, что был он запойным пьяницей, что на своей работе в Минчермете лишь числился, отсутствуя иногда по две — три недели, и что на вопрос Л. И. Брежнева: «Где Яков?» — руководители министерства часто ничего не могли ответить.

…Видя, что моя информация о положении дел в Грузии не находит должной реакции в аппарате ЦК КПСС, я обратился напрямую к Л. И. Брежневу и попросил принять меня. Он внимательно слушал мой рассказ, поощряя даже к большей откровенности, но только потом я понял, что сообщенные мною факты интересовали его не сами по себе, а нужны были как аргументы для устранения последнего из «мавров», сделавших свое дело: в свое время Мжаванадзе помог Брежневу устранить Хрущева…

Доводилось мне встречаться с Л. И. Брежневым и в иной обстановке, когда он посещал Грузию. Был он общителен, контактен, любил шутку, острое, меткое словцо, да и сам умел пошутить, особенно во время застолий. Мог вдруг разоткровенничаться. Насчет того, например, как тяжело ему носить «шапку Мономаха», что в голове под этой шапкой и ночью прокручивается все, над чем приходится думать днем. А думать приходится ой как много и о многом! Если отбросить позерство Брежнева, то на многих людей, которые с ним общались, он производил очень хорошее впечатление.

При всем том Брежнев принадлежал к числу людей, о которых в народе метко говорят: «Мягко стелет, да жестко спать». В прессе как-то попалась на глаза фраза о том, что сентиментальность, душевность Брежнева соседствовали с беспощадностью, что бархатные перчатки лишь прикрывали стальные кулаки. С этим я в общем-то согласен: Брежнев без колебаний убирал всех инакомыслящих, при этом, как правило, подслащивая пилюлю. Не щадил он и тех, кто был близок к нему, но сделал вдруг неосторожный, опрометчивый шаг, вызвавший неудовольствие патрона. Так оказался в опале Ф. Д. Кулаков, тогдашний член Политбюро и секретарь ЦК, ведавший вопросами сельского хозяйства. Вокруг его загадочной смерти в ту пору ходило немало толков. Впал в немилость С. К. Цвигун, который благодаря близости к Брежневу стал первым заместителем Председателя КГБ, членом ЦК КПСС, депутатом Верховного Совета СССР и в числе очень немногих людей пользовался его особым доверием. Резкая и неожиданная переменчивость Брежнева настолько потрясла Цвигуна, что он покончил жизнь самоубийством. Патрон же его и «благодетель» даже не поставил под некрологом свою подпись…

Вот вам и «отсутствие ярко выраженного честолюбия и властолюбия», как говорилось в одной из публикаций о Брежневе. Вот вам, наконец, и «пустой резиновый сосуд», как образно назвал его Федор Бурлацкий. Подобные характеристики, с моей точки зрения, расходятся с истиной.

Что касается отсутствия «ярко выраженного честолюбия» и «властолюбия», то многочисленные факты опровергают такой вывод. Относительно же «пустого резинового сосуда» тоже, по-моему, требуется кое-что прояснить. Если иметь в виду интеллект, эрудицию, остроту ума, то да, подобный образ, пожалуй, удачен. Брежнев в этом смысле был действительно посредственностью. И отнюдь не случайно он окружал себя, как правило, людьми серыми, чтобы выделяться на этом фоне. Он убирал тех, кто поумнее, поспособнее, проявляя при этом необычайную изворотливость, недюжинную хитрость, ловкость. До тонкостей знал аппаратную работу. Умело используя явную слабость демократических традиций в партии и в обществе в целом, он шаг за шагом укреплял свое положение в верхнем эшелоне власти. За многие годы Брежнев накопил большой опыт политического выживания, маневрирования в борьбе за власть, что особенно ярко было проявлено им при соперничестве с Ф. Р. Козловым и Н. В. Подгорным, главными его оппонентами. Многому, очень многому научился он и у Н. С. Хрущева, который однажды открыто назвал Брежнева одним из своих преемников. К тому времени Ф. Р. Козлов уже «сошел с дистанции», и Хрущев подыскивал на его место такого человека, который был бы предан ему лично. Известный западный советолог Поль Мерфи в своей книге «Брежнев — советский политик» не без основания писал, что вряд ли в партии был человек, преданный Хрущеву больше, чем Брежнев, без чего последний, разумеется, никогда не поднялся бы наверх. Однако своим поведением Брежнев стал не удовлетворять Хрущева, он проявлял хотя и не ахти какую, но все же определенную независимость в суждениях, а изредка даже и в действиях, что, конечно же, понуждало Хрущева искать ему противовес из тогдашних членов Президиума. Прежде всего он обратился к украинским кадрам. Кандидатуру Кириленко исключил с ходу, так как тот был слишком близок к Брежневу, а выбор свой остановил на Подгорном, поскольку в политическом отношении тот был более зависимым и, надо сказать, не в пример Брежневу менее честолюбивым. Брежнев воспринял этот шаг Хрущева весьма болезненно, что впоследствии и побудило его бороться за устранение Хрущева. Имея высокие полномочия в Секретариате ЦК, опираясь на свои кадры (в первую очередь днепропетровские и молдавские), которые при недогляде Хрущева он расставил на важнейших участках работы, в том числе в руководстве Вооруженных Сил и КГБ, Брежнев постепенно набирал силу. С определенного момента его поддержали Подгорный и Суслов. В конечном итоге именно они вместе с Шелепиным оказались во главе заговора против Хрущева.

Подготовка к «дворцовому перевороту»

Волею обстоятельств я оказался в свое время посвященным во многие детали, связанные с подготовкой и проведением октябрьского Пленума 1964 года, на котором снимали с должности Н. С. Хрущева. Об этом стоит сказать подробнее хотя бы потому, что события того года проливают свет и на биографию Брежнева, который сменил Хрущева на посту главы партии.

В последнее время появились публикации, авторы которых обоснованно свидетельствуют, что подготовка к пленуму носила характер заговора. Среди таких публикаций в первую очередь хочу назвать дневники сына Хрущева — Сергея Никитича «Пенсионер союзного значения». Основанием для такого утверждения, помимо всего прочего, служит и свидетельство одного из участников заговора — Н. Г. Игнатова.

Будучи вторым секретарем ЦК Компартии Грузии, в одну из своих командировок в Москву (примерно год спустя после октябрьского Пленума ЦК) я позвонил Игнатову, чтобы, как говорится, засвидетельствовать свое почтение. В ответ услышал: «Ты, голубчик, что-то стал зазнаваться. Бываешь в Москве, а ко мне не заходишь и даже не звонишь». Я отшутился: «Не хочу отрывать драгоценное время у президента Российской Федерации». Условились о встрече. И вот я на Делегатской, где в то время размещались Президиум Верховного Совета и правительство РСФСР. Беседа шла в комнате отдыха за чашкой чая. После обмена несколькими ничего не значащими фразами Игнатов совершенно неожиданно для меня принялся буквально поносить Брежнева. «Дураки мы, — говорил он в нервной запальчивости, — привели эту хитренькую Лису Патрикеевну к власти. Ты посмотри, как он расставляет кадры! Делает ставку на серых, но удобных, а тех, кто поумнее и посильнее, держит на расстоянии. Вот и жди от него чего-либо путного».

Говоря о людях «посильнее» и «поумнее», мой гостеприимный хозяин наверняка имел в виду прежде всего самого себя. В нем буквально клокотала обида: столько сделал для подготовки «дворцового переворота», а в результате черная неблагодарность! По ходу тирады он вдруг промолвил: «Никита сам виноват. Он же получил сигнал о затеваемых против него кознях! Даже пытался через Микояна «раскрутить» эту историю, что вызвало буквально переполох среди заговорщиков. Но Анастас не довел, а скорее всего и не решился довести дело до конца. Конечно, Хрущева сильно подвела его самоуверенность. Мужик он, безусловно, дюже башковитый, а тут промашку дал. Иначе Брежнев и его гоп-компания потерпели бы крах».

Весьма заметную роль в подготовке и осуществлении заговора против Хрущева играл, как уже отмечалось, Шелепин. Для выполнения этой роли он максимально использовал имевшиеся в его распоряжении важные рычаги и пружины. Очевидно, полагая, что занимаемые им должности (он был секретарем ЦК КПСС и одновременно заместителем Председателя Совмина СССР и Председателем Комитета партийно-государственного контроля) гораздо ниже его возможностей, Шелепин стремился к власти более высокой, даже самой высокой. Люди, близко знавшие его, единодушно утверждают, что он в противоположность Брежневу всегда был представителем так называемого твердого крыла. Между ним и тогдашним Генсеком уже после октябрьского Пленума начались разногласия, которые со временем приобрели более острый и почти открытый характер. Распространявшиеся одно время слухи о нездоровье Брежнева (кстати, отнюдь не беспочвенные) были инспирированы если не самим Шелепиным, то его окружением и должны были служить средством, облегчающим новую «смену караула». Окружение переусердствовало, чем и было ускорено падение Шелепина.

Полагаю уместным и даже нужным отметить, что Шелепин, насколько я могу судить, был одним из немногих деятелей в тогдашнем руководстве страны, кого отличали и интеллект, и большие организаторские способности, и творческая жилка. Но ох уж эта распроклятущая жажда власти! Сколько людей, в том числе и одаренных, она сломала и погубила, какой ущерб нанесла партии и обществу! Думаю, погубила она и Шелепина.

Ключевую позицию среди заговорщиков занимал, по всем данным, М. А. Суслов — самый многоопытный из них. Удивительно, но на каждом крутом повороте истории этот человек — фигура довольно сложная и даже загадочная — вдруг оказывался «на коне». Недаром же его и у нас, и за рубежом называли «серым кардиналом»…

Примечательно, что идея заговора против Хрущева объединила самых разных людей, в том числе и таких, которые испытывали друг к другу неприязнь.

В последнее время появились публикации, авторы которых — участники октябрьского Пленума — утверждают, что он якобы готовился и проводился по всей форме, в согласии с Уставом и что никакого заговора не было. Но тогда позволительно спросить: зачем же потребовалось предварительно «обрабатывать» многих членов ЦК и использовать органы КГБ?

Конечно же, нельзя события тех дней сводить только к заговорщическим методам подготовки октябрьского Пленума. Речь должна идти и об объективной, назревшей тогда необходимости перемен. Хотя, повторюсь, от вопроса о том, как готовился и как был проведен Пленум, при всем желании никуда не уйдешь.

Все свидетельствует о том, что организаторы заговора до конца не верили в успех задуманного. Например, Мжаванадзе, вернувшись из Москвы в Тбилиси, на встрече с членами бюро ЦК Компартии Грузии рассказывал о своих дорожных переживаниях, когда, купив на одной из крупных станций газеты, не увидел в них сообщения о пленуме. Это ему показалось плохим предзнаменованием, он даже решил, что произошло что-то непредвиденное. Когда же, по его словам, услышал он по радио приподнятый голос диктора: «Передаем информационное сообщение о Пленуме Центрального Комитета КПСС», тогда только пришел в себя. На радостях, по его словам, даже рюмочку пропустил…

Вернемся, однако, к самому пленуму. Решение, которое он принял, отвечало духу доклада М. А. Суслова. В нем критиковались ошибки и недостатки Н. С. Хрущева и ничего не было сказано о том, как и что делать дальше: лишь позже, уже на мартовском и сентябрьском (1965 г.) Пленумах, а затем и на XXIII съезде партии, намечены были меры, направленные на развитие экономики и социальной сферы, укрепление обороноспособности страны.

Октябрьский Пленум, несомненно, занял свое место в истории. Необходимость перемен действительно назрела, она носила объективный характер, многое осложнялось проявлениями хрущевского субъективизма и волюнтаризма…

Оказывали ли Брежневу противодействие?

Помню, в середине 70-х западная пресса делала прогноз: Брежнев уйдет в отставку на XXV съезде в 1976 году, когда ему исполнится 70 лет. Увы, не произошло этого ни в 1976-м, ни позже. Брежнев об отставке не помышлял, и, как это впоследствии подчеркивалось в документах партии, растущее расхождение между высокими принципами социализма и повседневной реальностью жизни стало совершенно нетерпимым. Конечно, брежневский режим — главный виновник застоя, тут я целиком согласен с авторами публикаций о том периоде нашей истории. Однако не хотел бы и упрощать — корни застоя не только в личности Брежнева, а в первую очередь в явном несовершенстве, а во многом даже порочности наших политических институтов, включая и саму партию, что, конечно, не освобождает от персональной ответственности людей, составлявших в застойные годы партийное и государственное руководство страны. Почему многие из них мирились с создавшимся положением? Почему прямо и честно не сказали тому же Брежневу, что ему пора оставить свой пост и выйти в отставку, как это делается в некоторых западных компартиях?

Впрочем, вопрос здесь гораздо сложнее, чем это может показаться на первый взгляд. При наших политических институтах, механизмах и традициях, тоталитарных порядках, унаследованных от Сталина, не так-то просто, а может быть, и невозможно было заменить лидера партии нормальным путем, тем более что Брежнев устраивал и большинство из его ближайшего окружения, и консервативный аппарат. Устраивал даже тогда, когда уже в силу болезни, дряхлости и распада личности не мог никем и ничем управлять. К тому же нельзя сбрасывать со счетов и того, что в первые годы правления Брежнева были достигнуты некоторые успехи в социально-экономическом развитии страны. Устранены некоторые крайности в политике и действиях, присущие его предшественнику.

Вместе с тем неверно было бы считать, что в руководстве, особенно на первых порах, не было людей, противодействовавших чрезмерному возвышению Брежнева и проводимой им политике. Такие примеры есть. Тут хотел бы оговориться, что порой чуть ли не за оппозиционеров выдают людей, которые ими не были. Мэлор Стуруа, например, пишет о том, как в годы правления Брежнева устранен был «занесшийся Кириленко», об «укрощении строптивого Шелеста», о расправе со «взбунтовавшимся Егорычевым». Другой публицист, Федор Бурлацкий, приводит факт из жизни тогдашнего первого секретаря Московского горкома партии Н. Г. Егорычева, который в разговоре с одним из руководителей сказал: «Леонид Ильич, конечно, хороший человек, но разве он годится в качестве лидера такой великой страны?» «Фраза эта, — пишет далее автор, — дорого обошлась ему, как, впрочем, и его открытая критика на одном из пленумов ЦК военной политики».

В отношении «занесшегося Кириленко», например, тут вообще какое-то недоразумение. Есть, правда, данные, указывающие на то, что его отношения с Брежневым в 1978–1979 годах охладели и это повлекло за собой некоторое снижение влияния Кириленко в высшей партийной иерархии, куда он попал исключительно благодаря Брежневу. Но может ли это служить основанием для утверждений о каком-либо противоборстве его с Брежневым?

Что касается «строптивого Шелеста», то, не оспаривая такой черты его характера, как строптивость, скажу тем не менее, что никто его не «укрощал», а что его, как это было кем-то остроумно замечено, «без шума и шелеста» спровадили на пенсию (что он и сам признал публично). Сделать это было легко, поскольку особой популярностью он не пользовался, слыл за человека с сильными националистическими замашками, сторонника жесткой линии.

Особо — о Н. Г. Егорычеве. Думаю, что называть его выступление на июньском (1967 г.) Пленуме «бунтарским» также нет оснований. Как участник злополучного для Егорычева пленума могу засвидетельствовать: та часть его выступления, в которой он критиковал недостатки в организации противовоздушной обороны, не давала никаких оснований для последовавших затем оргвыводов. То было лишь некоторое «шевеление воздуха», но и тем оно запомнилось слушателям, что такие «шевеления» были тогда крайне редки. Глубоко убежден, что оратор, выступая с критикой, рассчитывал на поддержку самого Брежнева, так как руководствовался он лишь благими намерениями и речь его в этой части носила к тому же характер самокритики, поскольку сам Егорычев был членом Военного Совета Московского округа ПВО. Но что не учел Егорычев, так это то, что вторгается он в закрытую зону, куратором которой наряду с Д. Ф. Устиновым был сам Генеральный. Вот почему неожиданно для большинства участников пленума дело приняло крутой оборот. Досрочно объявили перерыв, а после перерыва очередные ораторы (включая Мжаванадзе) свои заранее заготовленные речи начали с проработки Егорычева, причем чуть ли не одними и теми же фразами. Свое пространное заключительное слово Брежнев почти целиком посвятил Егорычеву, доказывая, что ЦК много и последовательно занимается обороной страны, а уж в особенности противовоздушной. Стало ясно: судьба Егорычева предрешена. Между тем накануне из достоверных, как говорится, источников я узнал, что на этом пленуме предполагалось избрать Егорычева секретарем ЦК. Перед этим он вместе с Брежневым был в Грузии, и мы уже тогда слышали эту новость, и я, честно говоря, радовался за Егорычева, поскольку довольно неплохо его знал и всегда относился к нему (и отношусь!) с искренним уважением.

Когда же судьба сыграла с ним неожиданно злую шутку, очень за него переживал, как, впрочем, и за наши «сверхдемократические» порядки.

Что же касается фразы, брошенной Егорычевым в разговоре «с одним из руководителей», то, будь она известна Брежневу, судьба Николая Григорьевича была бы куда драматичнее и вопрос о его выдвижении не возник бы.

Тем не менее были люди, которые действительно оказывали Брежневу серьезное противодействие. Кроме А. Н. Шелепина и Н. В. Подгорного, которых Брежнев с помощью своих подручных буквально вытолкал из состава Политбюро, а заодно и с занимаемых ими высоких постов, опасаясь лишиться единоличной власти, был еще и А. Н. Косыгин. Его разногласия с Брежневым — разногласия принципиальные. Косыгин отстаивал экономические приоритеты во внутренней политике, считая, что именно на этой основе надо поднимать материальное благосостояние трудящихся. Во внешней политике он выступал за разрядку и торговлю с Западом. Именно Косыгин был инициатором экономической реформы 1965 года. Главнейшим условием ее осуществления он считал свободу действий в управлении экономикой, которое должно было осуществлять правительство. И до сегодняшнего дня в печати появляются рассуждения о том, что реформа эта сорвалась якобы из-за противодействия чиновников, особенно на местах. Все это по меньшей мере наивно. Реформа, несомненно, была зарублена «наверху», и не в последнюю очередь из-за ревнивого отношения Брежнева к Косыгину.

Алексей Николаевич Косыгин пользовался большим и заслуженным авторитетом как в нашей стране, так и за рубежом, это был опытный, компетентный государственный деятель. Отмечу, к слову, что, когда в печати промелькнула заметка о том, что помощники Косыгина были чуть ли не церберами, ограждавшими шефа от народа, мне стало как-то не по себе от явной несправедливости подобного утверждения — Косыгин был демократичным человеком, и одной из черт его характера было сильно развитое чувство справедливости.

От мелких уколов, от некомпетентного вмешательства Брежнев, ставя перед собой цель ослабить позиции Косыгина и возглавляемого им правительства, перешел к более ощутимым акциям. Мне вспоминается декабрьский (1969 г.) Пленум ЦК КПСС, посвященный вопросам экономики. Был он необычным, поскольку на нем, пожалуй, впервые за многие годы так резко критиковалось правительство. Сценарий, правда, был типичным: один за другим выступали ораторы и, направляя стрелы по преимуществу в сторону Госплана, на самом деле метили в правительство и в Косыгина, который его возглавлял. Некоторые речи, особенно тогдашнего первого секретаря Алтайского крайкома партии А. В. Георгиева, который даже не говорил, а буквально кричал, словно оказался на многолюдном митинге, отличались явной тенденциозностью, чрезмерной категоричностью, а главное — неаргументированностью и вопиющей бестактностью.

Сидя за столом президиума, Косыгин терпеливо и, как мне казалось, очень внимательно выслушивал ораторов. Однако нельзя было не заметить, что он нервничал, хотя по натуре это был человек огромной выдержки. Многие из нас ждали, что Косыгин выступит, но выступил не он, а председатель Госплана Н. К. Байбаков.

В 1976 году Косыгин серьезно заболел. Кто-то сознательно пустил в ход и раздувал слухи о том, что после выхода из больницы он уже якобы не сможет выполнять свои обязанности Председателя Совета Министров СССР. На пост первого заместителя Председателя Совмина назначают Н. А. Тихонова, приятеля и земляка Л. И. Брежнева, чтобы в скором будущем сделать его главой правительства. Конечно же, этот выдвиженец и в подметки не годился Косыгину, популярность его была на нулевой отметке. Но что до этого тем, кто стоял за его спиной и кто личную преданность ценил выше деловых качеств, кто личные интересы ставил выше интересов государства….

Отдельно скажу о предшественнике Тихонова Кирилле Трофимовиче Мазурове. Мне доводилось с ним встречаться в бытность его первым секретарем ЦК Компартии Белоруссии. Впечатление осталось самое благоприятное. Авторитет его в республике был прочным и вполне заслуженным. Став первым заместителем Председателя Совмина СССР, К. Т. Мазуров оказался хорошей опорой для главы правительства и зарекомендовал себя с наилучшей стороны. Но Брежнева он, по-видимому, не очень-то устраивал, так как считался, во-первых, выдвиженцем Косыгина, а во-вторых, никогда не пытался потрафить «вождю». Понятно, что преждевременный его уход с активной работы «по состоянию здоровья» никого не мог удивить. В «застойные» времена судьбу Мазурова окончательно решило, как он сам потом поведал, его столкновение с Генсеком по довольно деликатному вопросу, касающемуся недостойного поведения дочери Брежнева — Галины Леонидовны, которой сходили с рук все ее «художества». Замечу попутно, что тогдашние члены Политбюро и Секретариата ЦК КПСС сочли даже возможным наградить сие чадо… орденом Трудового Красного Знамени в связи с ее 50-летием, которое отмечалось очень пышно…

И наконец, еще об одном «инакомыслящем» — Геннадии Ивановиче Воронове. Лично я с ним знаком не был, сужу о нем по выступлениям на пленумах и Секретариатах ЦК, по тому, как в свое время вел он заседания Бюро ЦК КПСС по РСФСР. Воронов производил на меня впечатление сугубо делового и очень принципиального руководителя. В подготовке к заговору он практически не участвовал, хотя и поддался перед Пленумом ЦК соответствующей обработке, о чем впоследствии очень сожалел. По его собственному признанию, приход Брежнева к власти стал для него неожиданностью и встречен был им, судя по всему, без восторга. Занимая пост главы правительства РСФСР, а затем Председателя Комитета народного контроля СССР и являясь членом Политбюро ЦК КПСС, Воронов имел мужество высказывать и отстаивать свою собственную точку зрения по таким, в частности, вопросам, как строительство КамАЗа, Чебоксарской ГЭС, назначение того же Щелокова на пост министра внутренних дел. Знаю о том, что к решению о вводе наших войск в Чехословакию в августе 1968 года он отнесся отрицательно, о чем сужу по его выступлению в Новосибирске перед членами бюро обкома, где он прямо и недвусмысленно расценил этот шаг руководства как глубоко ошибочный, дав понять, что подобную точку зрения высказал и на Политбюро. Занять такую позицию в тех условиях мог лишь человек большого личного мужества, и не случайно в конечном итоге стал он неугоден Брежневу…

Повторяю: я касаюсь проблемы лишь с точки зрения политической ответственности тогдашнего руководства страны за принятие решений, подобных вводу войск в Чехословакию, а вот тут-то есть о чем поговорить. Во-первых, это решение было принято не полным составом Политбюро. Наиболее активную роль играли Брежнев, Подгорный, Андропов, Косыгин (к сожалению, и он!), Шелест и некоторые другие члены Политбюро. Во-вторых, разве принципиальные вопросы такого рода могут быть прерогативой лишь Политбюро ЦК? Не были созваны ни Пленум ЦК, ни сессия Верховного Совета СССР. Конечно же, при существовавших тогда порядках и традициях они скорее всего «проштамповали» бы решение Политбюро, как это делалось обычно, но Брежнев и его соратники даже не пытались создать и видимости демократичности. Я уже не говорю о том, что ни об истинных событиях в Чехословакии, ни о том, по какой причине ввели мы туда войска, сказано не было ни до событий, ни после. Более того, наши центральные газеты зачастую публиковали такие необъективные материалы, которые чехословацкие сатирические журналы перепечатывали без всяких комментариев и правки, потому что их содержание заведомо было не в нашу пользу.

Журналисты — очевидцы «пражской весны» 68-го года рассказали в печати (к сожалению, много лет спустя) о том, с какими трудностями была сопряжена их работа в Чехословакии. События в братской стране нарастали с каждым днем, и журналисты, конечно же, испытывали понятную и жгучую потребность рассказать о них советским людям, однако ничего не шло в печать. И вот в Прагу прилетает Брежнев. Александр Дидусенко (тогдашний собкор газеты «Труд») и Василий Журавский (собкор «Правды»), воспользовавшись подходящим моментом, обратились к нему за помощью: «Как же нам быть, что писать?» А в ответ услышали: «Пишите правду». Потом Брежнев подумал и добавил: «В одном экземпляре». Еще подумал и заключил, ткнув пальцем в своего помощника: «Вот в его адрес».

Вспоминаю, как после чехословацких событий 1968 года небольшая группа советских коммунистов по приглашению ЦК ФКП приехала во Францию. Куда ни посмотришь — пестрят антисоветские лозунги, да и сами французские коммунисты не скрывали своего негативного отношения к вводу советских войск и войск Варшавского Договора в Чехословакию. Помню, с каким гневом говорилось это нам на встречах в различных районах страны. Зато в одной из речей Брежнева была сделана попытка обосновать правомерность ввода войск в Чехословакию, что послужило поводом говорить о «брежневской доктрине ограниченного суверенитета социалистических стран». Разве это не подрывало авторитет КПСС и страны?…

Приход Брежнева к руководству партией и страной еще не давал ему той реальной единоличной власти, какую он обретет несколько позже. В руководстве, как это вскоре обнаружилось, нашлись люди, способные бросить ему вызов. Именно поэтому в официальных документах того времени усиленно подчеркивалась необходимость строго соблюдать принцип коллективности партийного руководства, а фамилия Брежнева указывалась лишь в редких случаях. Это не могло не импонировать широким массам в партии и стране. Но так продолжалось недолго. Брежнев был хитроумным тактиком, он умело использовал самые различные рычаги для достижения своих целей, включая сюда не только армию и КГБ, но и средства массовой информации. Активно поддерживал лично ему преданных работников, раздавал должности друзьям, однокашникам, которым сходили с рук все возможные прегрешения. За короткий срок в составе Политбюро и Секретариате ЦК произошли изменения, в результате чего власть Брежнева была упрочена, а к середине 70-х годов она стала, по существу, безраздельной.

Брежнев умело схватывал уроки истории, один из которых знал назубок: начиная со времен Сталина решающим средством для упрочения власти было установление господствующего положения в Политбюро, Секретариате ЦК, а также в центральном аппарате. Он первым делом упрочил свои позиции в руководящих коллегиях ЦК, его аппарате, игравшем при нем, как никогда, важную, если не решающую роль, а уже потом прибрал к рукам и высшую государственную власть. Он постепенно создал послушный ему Секретариат, с помощью которого осуществлял свою линию и решения через Политбюро, переведя последнее как бы во второй эшелон (не случайно заседания Политбюро длились нередко лишь 15–20 минут). Со временем это позволило ему сосредоточить в своих руках все важнейшие рычаги партийной и государственной власти.

Раболепство ближайшего окружения

В эпоху Брежнева были забыты горькие и неоднократные уроки истории, за что мы вновь заплатили слишком дорого. Те же, кто не закрывал глаза, действовали локально, разрозненно, а потому, не достигнув своих целей, были выброшены за борт.

Одним из инструментов, который максимально использовал Брежнев, по свидетельству К. Т. Мазурова, служило раболепие его ближайшего окружения, изрядно «поработавшего», создавая культ личности Брежнева (точнее его было бы назвать культом должности).

Уже вскоре после октябрьского Пленума вовсю был запущен механизм славословия. Немаловажным импульсом для этого стало предпринятое XXIII съездом КПСС преобразование Президиума в Политбюро ЦК и восстановление поста Генерального секретаря.

На XXIII съезде в обосновании целесообразности восстановления поста Генерального секретаря говорилось о том, что должность эта была введена после XI съезда РКП(б) якобы по инициативе Ленина. И хотя предложение восстановить пост Генсека внес на съезд тогдашний секретарь Московского горкома Н. Г. Егорычев, для всех было очевидно, что инспирировано оно верхами, а точнее, самим Брежневым. Предложение переименовать Президиум ЦК в Политбюро опять-таки мотивировалось тем, что так было заведено еще при Ленине.

Именем Ленина еще не раз будут прикрываться в те годы. В 1973 году начался обмен партдокументов, и средства массовой информации оповестили весь мир о том, что рукой Генерального секретаря ЦК КПСС Л. И. Брежнева подписан был партийный билет за № 00000001 на имя Владимира Ильича Ленина; буквально на следующий день было сообщено, что партбилет за № 00000002 вручен самому Леониду Ильичу. Вдохновителей этих «процедур» даже не смутил тот факт, что в биографии В. И. Ленина (издание 1960 г.) была помещена фотография ленинского партбилета № 114482, выданного ему в 1922 году за подписью секретаря Замоскворецкого райкома (райкома, а не ЦК!).

Популярность нового лидера партии катастрофически падала. «Трюком» с выпиской партбилета № 1 на имя В. И. Ленина и партбилета № 2 на имя Брежнева искусственно пытались доказать «преемственность» новым руководством страны ленинского курса («от Ильича до Ильича»!). Ближайшее окружение Брежнева делало все, чтобы поддерживать своего «патрона», и не кто иной, как «серый кардинал» Суслов, как его называли, предложил осуществить ряд мер по укреплению авторитета Л. И. Брежнева, увязав это с приближавшимся 70-летием последнего. Среди прочего предусматривалось подготовить к изданию книгу «Леонид Ильич Брежнев. Краткий биографический очерк». Об этом стоит рассказать особо, тем более что волею судеб мне пришлось возглавить эту работу, выполняя поручение ЦК. Рассказать хотя бы ради того, чтобы покаяться.

Однажды, когда директор Института марксизма-ленинизма был в отпуске и я как первый заместитель выполнял его обязанности, меня вдруг вызвали к тогдашнему секретарю ЦК Михаилу Васильевичу Зимянину, который ведал вопросами идеологии. В самом начале беседы мне было сказано: «Есть поручение оперативно подготовить и издать краткий биографический очерк о Леониде Ильиче Брежневе. Объем — где-то листиков 8-10. Срок исполнения — 6 месяцев». Когда зашел разговор о содержании работы, хозяин кабинета вдруг бросил фразу: «Но чтобы все было без соплей и воплей!» Честно скажу: меня эта фраза и удивила, и обрадовала. Все это не вязалось с общим тоном нашей тогдашней пропаганды, с безудержным славословием, которое процветало в то время. Очень не хотелось мне, чтобы и наш институт участвовал в кампании по созданию нового культа. Поделился своими мыслями с Михаилом Васильевичем. Тот лукаво улыбнулся и после некоторой паузы сказал, что по всем вопросам, связанным с подготовкой и изданием рукописи, я должен буду обращаться прямо к нему или к Суслову.

Не вдаваясь в подробности, скажу лишь, что при выполнении данного нам поручения мы столкнулись с большими трудностями, поскольку не было материалов чисто биографического характера, — у нас в отличие от Запада такие сведения не принято было публиковать. Чтобы не попасть впросак, попросили товарищей из ЦК КПСС выслать нам регистрационный бланк члена КПСС Л. И. Брежнева, где обозначены лишь самые краткие биографические данные. Остальное надо было скрупулезно выискивать, как это делали, например, помощники тогдашнего первого секретаря ЦК ВЛКСМ Е. М. Тяжельникова, которые в конечном итоге обнаружили номер многотиражки Днепродзержинского металлургического комбината, а в нем заметку, содержащую похвалу группарторгу Леониду Брежневу. Казалось бы, не ахти какая находка, но, когда Тяжельников упомянул о ней в своей речи на съезде партии, это имело «нужный» эффект… Позже появится печально знаменитая «автобиографическая» трилогия Брежнева, написанная бойкими перьями тех, кто тоже «выполнял поручение»…

Впрочем, на поиски и времени-то особого не было, поэтому то, что было связано с биографией Брежнева, заняло совсем мало места. Старались больше говорить о деятельности партии, ее ЦК. Мы не усердствовали по части славословия, хотя обойтись без него не смогли, ибо на это толкал и сам жанр, характер книги. Работая над ней и выпуская ее в свет, мы отнюдь не претендовали на какие-либо лавры, не афишировали ее, благо работа была безымянная. Если говорить со всей откровенностью, лавров институту это издание не прибавило. Вспоминаю, как однажды заведующий секретариатом ИМЛ принес мне эту книжицу и пояснил, что прислал ее один читатель со своими комментариями, которые помещены внутри. Освободившись от неотложных дел, я стал перелистывать присланный читателем наш многострадальный труд, и оказалось, что почти все страницы книги перечеркнуты крест-накрест цветным карандашом, а на многих страницах сделаны надписи: «Зачем выпускали?», «Брехня», «Чушь собачья», «Брежневу давно пора уходить. Куда он ведет и приведет страну?», «А за что, за какие же заслуги такой «золотой дождь»?», «Разве на «Малой земле» решился исход войны?», «Орден Победы выдается только полководцам. А какой же, к черту, Брежнев полководец?», «Все это делают лизоблюды и подхалимы из окружения Брежнева. Стыд им и позор!» И все в таком духе, а кое-где даже похлеще.

Читать это было, разумеется, неприятно, но ведь и возразить было нечего, тем более что стараниями вассалов на Брежнева в то время и действительно Ниагарским водопадом низвергался золотой дождь «звезд», всевозможных наград и почестей. С различных трибун, в том числе и самых высоких, звучали речи, все чаще и чаще напоминавшие заздравные тосты. Замечу к слову, что на октябрьском (1964 г.) Пленуме ЦК Суслов с праведным гневом клеймил Хрущева за то, что тот бесцеремонно способствовал восхвалению и возвеличиванию своей личности, что угодники все делали для того, чтобы едва ли не в каждом газетном номере публиковались его фотографии, длиннющие речи. После тирад такого рода в зале раздавались аплодисменты, и никто конечно же не догадывался, что пройдет время и новые угодники, в числе которых будет и сам Суслов, создавая культ Брежнева, будут действовать куда более активно и целенаправленно. Тот же Хрущев с трибуны съезда пытался хотя бы для порядка приструнить чересчур ретивых аллилуйщиков; у Брежнева не было этого даже в помыслах. Аллилуйщиков ничуть не смущало, что славословие лидеру принижает роль коллективных органов партии, что наподобие яда оно медленно, но верно оказывает свое разрушающее действие.

Одним из тех, кто активно способствовал прославлению «вождя», был К. У. Черненко, отмеченный самыми высокими наградами и почестями вплоть до присуждения, правда, в закрытом порядке Ленинской премии за участие в… реконструкции одного из кремлевских зданий.

Коль скоро речь зашла о Черненко, скажу, что знал я его довольно хорошо по совместной работе в секторе (он им тогда заведовал) Идеологического отдела ЦК. Знал как человека исключительно добросовестного, хорошо разбиравшегося в аппаратной работе, ее особенностях и возможностях, умевшего чутко улавливать настроение и запросы начальства. «Голубой мечтой» его был пост заместителя заведующего отделом, благо с тогдашним заведующим отделом Л. Ф. Ильичевым у него сложились очень хорошие отношения. Мечта была близка к осуществлению, не стань Л. И. Брежнев Председателем Президиума Верховного Совета СССР. Формируя свой аппарат, он первым делом пригласил К. У. Черненко, чтобы предложить пост начальника своей канцелярии.

Тот нехотя дал согласие, так как новый пост был для него, по существу, понижением.

Когда Брежнев стал лидером партии и страны, уже можно было с большой долей вероятности предположить, что Черненко он переведет в ЦК и скорее всего на должность заведующего Общим отделом, поэтому назначение последнего на этот пост у меня не вызвало, да и не могло вызвать удивления. Тогда, помню, мысль мелькнула: «Ну вот и достиг он своего потолка». Так же, вероятно, думали многие из тех, кто знал возможности Черненко. И когда того избрали секретарем ЦК, оставив одновременно заведующим Общим отделом, — даже это можно было еще как-то объяснить, понять, хотя тут уже был большой перебор. Последующий же взлет его был, что называется, фантастическим. Такое, даже с учетом наших тогдашних «порядков», никак не укладывалось в голове.

На роль главного идеолога партии, тем паче Генсека он не годился никак, не обладал для этого ни интеллектом и эрудицией, ни политическим кругозором, ни общей культурой, ни организаторскими способностями. Надо сказать, что Черненко претендовал на пост Генерального секретаря ЦК сразу после смерти Брежнева, тем более формально он считался вторым лицом в ЦК.

Выбор кандидатов на этот пост по тогдашним условиям был весьма ограничен — или Черненко, или Андропов.

Хотя амбиции Черненко были абсолютно необоснованными, он имел в Политбюро поддержку тех, кого вполне устраивала обстановка бесконтрольности, всепрощенчества и вседозволенности, сложившаяся в стране, кто не желал и боялся перемен в жизни партии и общества, — Кунаева, Тихонова, Романова…

Но победа все же оказалась на стороне Ю. В. Андропова, и Политбюро поручило Черненко выступить на Пленуме ЦК, состоявшемся 12 ноября 1982 года, и представить кандидатуру Юрия Владимировича. Речь К. У. Черненко в основном была посвящена ушедшему лидеру, о котором он говорил как о талантливом продолжателе ленинского дела, великом и неутомимом борце за идеалы мира, как о человеке, жившем интересами общества, народа, как о выдающемся руководителе, оставившем партии и народу драгоценное наследство: нормами нашей жизни при Брежневе стали требовательность и уважение к кадрам, нерушимая дисциплина и поддержка смелых, полезных инициатив, нетерпимость к любым проявлениям бюрократизма и постоянная забота о развитии связей с массами, о подлинном демократизме советского общества. Говорилось все это, разумеется, совершенно серьезно, возможно, даже с искренней верой в справедливость и реальность сказанного.

Что касается рекомендации на пост Генерального секретаря ЦК КПСС Ю. В. Андропова, то она была весьма лаконичной. Для порядка назвав Юрия Владимировича ближайшим соратником Леонида Ильича, который высоко ценил его, Черненко заявил, что все члены Политбюро считают, что Юрий Владимирович хорошо воспринял «брежневский стиль руководства», «брежневскую заботу об интересах народа», «брежневское отношение к кадрам».

Став Генсеком, Ю. В. Андропов действовал вопреки этому стилю и оставил о себе в народе добрую память. Но это самостоятельная тема. Здесь же скажу, что по своим качествам Юрий Владимирович стоял несравненно выше Брежнева, и отнюдь не случайно, что после октябрьского Пленума, как об этом уже сообщалось в печати, именно он, а никто другой предложил наиболее емкую, четкую программу действий. Программа эта была более последовательной, чем при Хрущеве, опиралась она на линию XX съезда партии. В нее были включены такие пункты, как экономическая реформа, переход к современному научному управлению, развитие демократии и самоуправления, сосредоточение партии на политическом руководстве, прекращение гонки вооружений, ставшей бессмысленной, и, наконец, выход СССР на мировой рынок с целью приобщения к новой технологии.

К сожалению, эти меры, назревшие, продиктованные общественным развитием страны, не встретили понимания ни у Брежнева, ни у Косыгина, ни у других влиятельных в то время членов Политбюро. Результатом предпринятого Андроповым шага стало перемещение его самого на пост Председателя КГБ, что устраивало и Суслова, который подозревал Андропова в том, что тот метит на его место, и одновременно Брежнева, стремившегося иметь во главе КГБ верного человека, чтобы обезопасить себя от той «шутки», которую сыграли с Хрущевым. Для большей верности он держал при Андропове в качестве первых замов и соглядатаев своих преданных людей — земляков Цинева и уже упоминавшегося Цвигуна.

Да, на этой должности Ю. В. Андропов много делал для улучшения деятельности КГБ, но вместе с тем, к великому сожалению, верно и то, что именно тогда началась в стране «охота на ведьм», усиленно создавался образ врага, применялись непомерно суровые методы борьбы против инакомыслящей интеллигенции. Именно в те годы шла во многих случаях неоправданная «утечка мозгов» за рубеж. В борьбе с инакомыслием КГБ вкупе с другими ведомствами применял порой совершенно дикие по своему характеру и формам методы. Чего стоит уничтожение выставки художников-нонконформистов в семьдесят четвертом году в Москве, когда в ход пустили бульдозеры?

Никуда не уйдешь и от прискорбного факта, что конец 60-х, все 70-е и начало 80-х годов ознаменовались у нас в стране широкой кампанией по борьбе с так называемыми диссидентами, или «узниками совести», чьи высказывания объявлялись клеветой на советский общественный строй. Судебными процессами, тюремным заключением и ссылкой дело, однако, не ограничивалось. Для усмирения инакомыслящих использовались психиатрические больницы, куда направляли совершенно здоровых людей. Так было, например, с героем Великой Отечественной войны, ныне покойным генералом Петром Григорьевичем Григоренко, с известным ученым-биологом Жоресом Медведевым, проживающим ныне в Англии и издавшим несколько книг, вызвавших большой интерес зарубежных читателей. К слову сказать, популярный ныне историк Рой Медведев, родной брат Жореса, давно уже и широко известный на Западе своими произведениями, издававшимися там, долгие годы «ходил» в тунеядцах и диссидентах. Любопытный факт: Ю. В. Андропов, в бытность свою секретарем ЦК КПСС, не только не осудил, как об этом сообщает сам Р. А. Медведев, его работу над книгой «Перед судом истории», но и советовал продолжать ее. Однако, став вскоре Председателем КГБ, Андропов передал Медведеву свое пожелание продолжать начатое исследование, но не издавать рукопись за рубежом, ибо в противном случае против того будут приняты меры, а он, Андропов, не сможет ему помочь. Медведев не внял совету, и свой первый большой труд, посвященный Сталину и сталинщине, издал в США, после чего был исключен из партии за «клевету на советский общественный строй».

Беспрецедентной мерой борьбы с инакомыслием в послесталинское время была ссылка без суда и следствия. Так был сослан в Горький «главный диссидент» академик Андрей Дмитриевич Сахаров, что одновременно сопровождалось кампанией клеветы, когда публиковались разного рода «протесты» писателей, композиторов, рабочих. В числе прочих было и составленное в тиши кабинетов «обличительное» письмо (Правда. 1973. 29 августа), подписанное сорока академиками, проявившими малодушие и не решившимися, как это сделал, скажем, академик В. И. Гольданский, выступить в защиту Сахарова. Письмом дело не кончилось. Были предприняты упорные попытки добиться исключения Сахарова из Академии наук СССР, но, к чести большинства академиков и к неудовольствию организаторов травли, эта попытка была сорвана. Остается только сожалеть, что академия не смогла защитить выдающегося ученого и честного человека от притеснений, унижений и надругательства над его именем; иначе чем надругательством нельзя, на мой взгляд, назвать и книгу «ЦРУ против СССР», автор которой Н. Яковлев обливал грязью известного всему миру ученого.

Масштабы репрессий тех лет не идут конечно же ни в какое сравнение со сталинскими. Но одно то, что происходило это после XX и XXII съездов партии, не может не поражать. Нет никакого оправдания тому, что после «оттепели» подули холодные ветры. Повинны в этом, конечно, не только работники КГБ и его руководители, хотя, несомненно, их «вклад» был весьма и весьма значительным.

Именно работники КГБ в эпоху Брежнева буквально стряпали «дела» некоторым истинным патриотам, проводили их через суды, «подчиняющиеся только закону», отправляли на муки мученические в колонии строгого режима и ссылки. Там такие же «служители Закона» всячески глумились над заключенными, по надуманным поводам создавали новые «дела», что влекло для непокорных новые сроки и новые муки. Доводя людей до полного отчаяния, заставляли их «раскаиваться» в грехах и преступлениях, которых те не совершали: эти сюжеты показывали по Центральному телевидению, статьи о «прозрении» публиковались в газетах. «Метода», как видим, очень смахивает на ту, что применяли сталинские опричники.

Вспоминая и анализируя эти и другие факты, осмысливая свой жизненный опыт, я часто задумываюсь: как же сделать, чтобы не повторялось прошлое? Важнейший урок и гарантия необратимости начатой по инициативе партии перестройки, на мой взгляд, в том, чтобы с помощью подлинно демократических механизмов и структур начисто исключить такое положение, при котором судьба народа, как это было в недалеком прошлом, определялась бы всякого рода случайностями, эгоистическими интересами консервативных сил, весьма далекими от интересов общества, покончить с накопившимися во времена сталинщины и брежневщины заводями безнравственности, лжи и лицемерия.

Впрочем, эта тема требует отдельного разговора.

Знамя. 1989. № 8. С. 182–210

Мэлор Стуруа

Две фотографии к одному портрету

25 сентября 1963 года Президиум Верховного Совета СССР ратифицировал Договор о запрещении испытаний ядерного оружия в атмосфере, в космическом пространстве и под водой. В тот же день репортаж об этом событии был опубликован в «Известиях». Написали его покойный Валентин Леднев и я. Репортажу была предпослана рубрика «Парламентские корреспонденты «Известий» передают из Кремля».

Рубрику придумал я. Алексей Аджубей, бывший тогда главным редактором нашей газеты, без колебаний освятил ее своим авторитетом. Было даже решено сделать эту рубрику постоянной. Однако, к сожалению, волею судеб этого не произошло.

Репортаж из Кремля был проиллюстрирован снимком фоторепортера «Недели» Н. Рахманова. На первый взгляд — ничем не примечательное фото. Трафаретное, официозное изображение заседания Президиума. Но это только на первый, непосвященный взгляд. Опытный «кремленолог» сразу же уловил бы необычность снимка.

Во-первых, на нем не был запечатлен сам момент ратификации Договора. Подпись под фото гласила: «Заседание Президиума Верховного Совета СССР. Выступает первый заместитель министра иностранных дел СССР В. В. Кузнецов».

Во-вторых, главное действующее лицо — председатель Президиума — оказалось на самом заднем плане и выглядело по размерам слегка больше головки канцелярской булавки. Рассмотреть его можно было лишь в мощную лупу. Члены Президиума, фигурировавшие на первом плане, казались по сравнению с ним почти что голиафами.

Председателем Президиума Верховного Совета СССР был Леонид Ильич Брежнев,

История появления фото, о котором я упомянул, как бы подкрепляет наброски его политического портрета.

После окончания церемонии ратификации договора Л. И. Брежнев осведомился, кто из присутствующих журналистов представляет «Известия». Я ответил, что известинскую бригаду поручено возглавлять мне. И тут между нами состоялся следующий диалог.

«Вы будете давать фотографию?» — спросил Л. И. Брежнев. «Разумеется, Леонид Ильич». — «Ни в коем случае. Репортаж должен пойти без снимка». — «Но это невозможно!» — «Я говорю, никаких фото!» — «Но почему же, Леонид Ильич?» — «Ты что, не помнишь или прикидываешься непомнящим?» — «Вы имеете в виду историю с фото к вашей статье?» — «А что же еще». — «Но это совсем другое дело. В данном случае вы не автор статьи, а официальное лицо, подписавшее Ратификационные грамоты». — «Кто станет вдаваться во все эти тонкости!» — «Да нет здесь никаких тонкостей». — «Ну, хватит. Никаких фото, и баста!» — «Леонид Ильич, мне придется доложить об этом главному редактору». — «Ну и докладывай». — «А если он решит по-иному?» — «Тогда другое дело. Но пусть все-таки он посоветуется». — «С вами?» — «При чем тут я? Ты же знаешь, с кем!..»

Для того чтобы вышеприведенный диалог не выглядел обменом репликами в театре абсурда, необходимо отмотать ленту повествования несколько назад от 25 сентября 1963 года

Как-то «Известия» опубликовали статью Л. И. Брежнева на целую полосу с его портретом посередине. Номер со статьей и фото попался на глаза Никите Сергеевичу Хрущеву, который в присущем ему стиле дал автору нагоняй «за нескромность». Видимо, Леонид Ильич хорошо усвоил урок и принял «здравое» решение не спотыкаться дважды «на ефтом самом месте». (Сделали вывод и «Известия». С тех пор статьи государственных деятелей мы развертывали на два подвала и конечно же без каких-либо фотографий авторов.)

Но вернемся к 25 сентября 1963 года. Приехав из Кремля в редакцию, я немедленно пошел к А. Аджубею и доложил ему о разговоре с Л. И. Брежневым. Ситуация создалась тупиковая. Выходить без фото было нельзя, а «закладывать» вторично бедного Леонида Ильича не хотелось. К счастью, в нащелканной Н. Рахмановым пленке оказался кадр, где главное действующее лицо — В. В. Кузнецов. Этот кадр и пошел в газету. (Ретушеры к нему руки не приложили. Наоборот. Было сделано все, чтобы смазать типографское качество снимка: чем хуже — тем лучше.) Таким образом мы, говоря словами восточной пословицы, и шашлык поджарили, и шампур не сожгли.

В русском переводе эта пословица имеет знакомое звучание: «И волки сыты, и овцы целы». Но применима ли она целиком к действующим лицам и ситуациям моего рассказа? Думаю, что лишь наполовину. Газетные волки были налицо. Но вот назвать Л. И. Брежнева «овцой» язык не поворачивается. Рой Медведев пишет, что «именно слабость и отсутствие ярко выраженного честолюбия и властолюбия стали основой победы Брежнева». Подобная характеристика мне представляется весьма поверхностной. История с фотографией тоже лишь внешне иллюстрирует ее.

Суть этой истории в ином. Она живописует нравы, царившие тогда в наших верхах. Конечно, Брежневым двигал естественный страх перед первым лицом в государстве. Но одновременно это был инстинкт политического выживания, свидетельствовавший не столько о трусости, сколько об осторожности. Без искусства выживания нельзя было рассчитывать на успех в борьбе за власть, тем более высшую. Брежнев владел этим искусством в совершенстве. Назвать его посредственностью в данной области было бы явной несправедливостью.

История свидетельствует, что именно те деятели, которые владели искусством выживания и инстинктом самосохранения в большей степени, чем их соперники, в конце концов и клали последних на лопатки. Когда после смерти Ленина ареопаг вождей стал примерять его мантию, то она меньше всего подходила к узким плечам Сталина. Его третировали как посредственность, а Сталин обратил это себе во благо. То же самое повторилось и с Хрущевым. После смерти Сталина его ближайшее окружение с жадностью расхватало совминовские посты, «бросив» посредственности — Хрущеву — Центральный Комитет. Что произошло дальше, общеизвестно. И Брежнев протанцевал аналогичный менуэт.

Первое лицо в государстве, где господствовал культ личности не назначали и тем более не выбирали. Первое лицо само делало себя. Оно всегда было тем, что в английском языке называют «сэлфмейдменом», в буквальном переводе — человеком, сделавшим самого себя. Ведь выбрали же первым лицом в государстве сразу после смерти Сталина Георгия Маленкова! А он не устоял. (В Китае аналогичная судьба постигла Хуа Гофэна.) Брежнев же устоял, выстоял и победил и властвовал почти два десятилетия. И не потому, что он был продуктом, посредственным продуктом, консенсуса.

Схема Роя Медведева разваливается, если вспомнить даже лежащие на поверхности события, не углубляясь во тьму коридоров власти. Как известно, Брежнев стал единоличным лидером не с ночи на утро. К власти после свержения Хрущева пришел, по сути дела, триумвират Брежнев―Косыгин―Подгорный. Лишь со временем Брежнев возобладал в нем. А устранение слишком занесшегося Кириленко? А укрощение строптивого Шелеста? А расправа со взбунтовавшимся Егорычевым? А уход Мазурова «по состоянию здоровья»? Нет, Брежнев был сработан не из глины сентиментальности, замешенной на слезах умиления и растроганности. Это был беспощадный боец со стальными кулаками, хотя и в бархатных перчатках.

Нельзя путать интеллектуальную посредственность политического деятеля с его способностью стать лидером. Эти две ипостаси не всегда совпадают, а скорее всего и чаще всего не совпадают. (Кстати, в этом в значительной степени кроется наше непонимание того, почему «посредственности» становятся президентами Соединенных Штатов.) Вполне допускаю, что Брежнев, подобно Есенину, ни при какой погоде не читал «пузатый «Капитал». Но последнему это не помешало стать великим поэтом, а первому — первым лицом в государстве. И тот, и другой обладали талантом: один — поэта, другой — лидера.

Талант лидера предполагает прежде всего волю, целеустремленность, жесткость, переходящую «при надобности» в жестокость, отсутствие предрассудков. Брежнев владел этими качествами больше и лучше, чем его соперники, а посему и возобладал. Слабое наполнение его интеллектуального пульса и гедонизм, граничивший с развратом, разложением и казнокрадством, не должны заслонять этого обстоятельства.

Рой Медведев, подкрепляя свою схему, обращается к мемуарам Брандта и Киссинджера. Цитаты, которые он приводит из них, точны, но некорректны. Они характеризуют Брежнева как человека, как частное лицо, а не как политического и государственного деятеля и тем более не как лидера.

Парадокс — и совсем не психологический — заключается в том, что посредственность не только в интеллектуальной сфере, но и в сфере политической и государственной отнюдь не является непреодолимой помехой для захвата лидерства. Здесь скорее играют роль такие «внешние» факторы, как время, система, случай, везение, долготерпение, долгожительство, а следовательно, и здоровье.

И в мемуарах Брандта, и в мемуарах Киссинджера можно найти пассажи, которые подтверждают именно такую точку зрения. А вот свидетельства человека, знавшего Брежнева лучше их, человека, политическая судьба которого в течение долгих лет непосредственно перекрещивалась с брежневской на самой обширной международной арене, в самой важнейшей ее сфере — в советско-американских отношениях. Я имею в виду бывшего президента Соединенных Штатов Ричарда Никсона. В своей книге мемуаров «Лидеры», описывая гедонизм и сентиментальность Брежнева, его человеческие слабости, бывшие в чем-то одновременно и его сильной, во всяком случае, привлекательной стороной, Никсон настойчиво подчеркивает и нечто другое.

Бывший президент США пишет о нашем бывшем Генсеке как о человеке властном, честолюбивом и беспощадном, который при «иных режимах» вполне мог претендовать на титул «Леонида Великого» по аналогии с Иваном и Петром. Даже вежливость Брежнева была как бы «осадком» его безграничной власти. Никсон вспоминает, что иногда Брежнев вел с ним переговоры в тоне «следователя КГБ, допрашивающего трудного узника». Бывало и так, что он даже давал волю рукам, переходя грань оживленной жестикуляции.

Сравнивая Хрущева с Брежневым, Никсон делает акцент на детали. Плохо сшитые костюмы первого, элегантно скроенные — второго. Хрущев любил утиную охоту и принимал в ней активное участие. Брежнев предпочитал охоту на крупную дичь, но делали за него всю «черную работу» егеря. Он лишь стрелял из ружья с оптическим прицелом.

(Это последнее сравнение особенно символично. Как видим, результат охоты был один и тот же, несмотря на различную методу ее ведения. Лидеры обязаны метко стрелять. Промах может оказаться фатальным. «Антипартийная группировка», пытавшаяся свалить Хрущева, меткостью стрельбы не отличалась.)

В мемуарах Никсона можно встретить ставшие уже клишированными места о французских галстуках и золотых запонках Брежнева, о его пристрастии к автомобилям и лихой езде. В 1973 году, когда Брежнев совершил поездку в США, Никсон от имени своей администрации презентовал ему темно-синий «линкольн Континенталь». А в загородной резиденции Кэмп-Дэвиде Брежнев заставил испытать его несколько неприятных минут, гоняя машину с умопомрачительной скоростью по петляющей дороге. Никсон не забывает упомянуть и о «массажистке Брежнева», от которой несло духами «Арпедж» — любимыми духами госпожи Никсон. Тоже французскими.

Но все эти детали нужны Никсону не сами по себе. И даже не для характеристики личности Брежнева. Он пишет, что в годы его правления в Советском Союзе сложилось нечто похожее на «новый класс». К сожалению, Никсон в значительной степени прав. Кунаевщина, рашидовщина, щелоковщина, чурбановщина и многие другие «вщины» эпохи застоя легли не только тяжелым бременем, но и черным пятном на наше общество.

Никсон приводит в своих мемуарах затасканный анекдот о том, как мать Брежнева посетила его роскошную дачу. Осмотрев ее, она восхитилась и удивилась, однако и поинтересовалась: «Леонид, все это, конечно, прекрасно, но что ты будешь делать, если коммунисты вновь захватят власть?»

Старуха, видимо, предчувствовала, что грядет перестройка…

Брежневых было два — сентиментальный и беспощадный, эпикуреец и мастер политической интриги, пышущий здоровьем жизнелюбец и человеческая развалина. Если первая пара полюсов — две стороны одной медали (можно быть скорым и на слезу, и на расправу), то последнее — дело рук природы.

Именно после того, как здоровье Брежнева резко пошатнулось, он выпустил бразды правления из своих рук, все больше делегируя власть узкому кругу непосредственных помощников. Он отнюдь не стал добрее. Он стал слабее, а под конец жизни — абсолютно немощен. Государство управлялось по инерции от его имени, но в его стиле. Застой физический пришел в равновесие с застоем политическим. Физическое увядание лидера способствовало еще большему расцвету коррупции в рядах его проконсулов.

В последний раз мне довелось наблюдать Брежнева в непосредственной близи и в «деле» в июне 1979 года на венской встрече в верхах, завершившейся подписанием Договора ОСВ-2. Это было удручающее, травмирующее зрелище. Брежнев, по сути дела, не мог ходить. Его ловко, почти незаметно для постороннего глаза, носили, именно носили, а не поддерживали, бравые молодцы из личной охраны. Когда же — волею протокола — они оставляли его одного, беспомощность Брежнева становилась абсолютно очевидной.

Так, позируя фотографам на ступенях здания советского посольства, он чуть было не упал. Его вовремя подхватил под руку президент Картер. Человек, который когда-то ночи напролет вел сложнейшие переговоры с Никсоном, теперь переговаривался с Картером лишь с помощью шпаргалок.

Вполне понятно, что здоровье Брежнева стало одной из главных тем в работе бесчисленных представителей средств массовой информации, съехавшихся в Вену со всех концов планеты. К этой теме, по существу, и свелась заключительная пресс-конференция во дворце Хофбург, которую проводили совместно с американской стороны пресс-секретарь Белого дома Джоди Пауэлл и с советской стороны — заведующий Отделом международной информации ЦК КПСС Леонид Замятин, бывший фактически пресс-споксменом Брежнева.

Замятин, который, даже пребывая в хорошем расположении духа, не отличался особой вежливостью в своих контактах с журналистами, сказать по правде, не только с западными, но и с советскими, окончательно вышел из себя под напором вопросов о состоянии здоровья своего шефа. Растеряв последние остатки чувства юмора, Леонид Митрофанович сердито отбивался, утверждая, что Леонид Ильич здоров чуть ли не как бык и ведет повседневную, если не круглосуточную работу, прилагая воистину геркулесовы усилия во всех областях государственной деятельности.

Слова эти никого не убеждали. Они падали в никуда, лишь провоцируя все новые и новые вопросы о здоровье Брежнева. Последний вопрос, на котором должна была завершиться пресс-конференция, касался этой же темы.

Атмосфера в зале дворца австрийских императоров опасно сгущалась. Американцы наседали. Мы были немы как рыбы. Когда прозвучал последний вопрос-залп, я не выдержал. Конечно, речь шла о личности Брежнева, но рикошетом били по нашей державе, и это было по-человечески неприятно. Обращаясь к сидевшему между Пауэллом и Замятиным представителю австрийского МИД, я потребовал права на дополнительный вопрос, чтобы «восстановить нарушенный паритет», ибо львиная доля вопросов пришлась на наших американских коллег. Австрийский дипломат дал свое благосклонное добро, и я, сдерживая волнение, как перед атакующим броском, выпалил:

— Мой вопрос господину Пауэллу. Как обстоит дело с политическим здоровьем президента Картера?

В зале раздался дружный смех. Смысл моего вопроса был ясен для посвященных, а в зале сидели только они. Политическое будущее президента Картера выглядело весьма мрачно. Выборы 1980 года, которые он с треском проиграл Рейгану, подтвердили это с беспощадной однозначностью.

Джоди Пауэлл, надо отдать ему должное, не растерялся.

— Политическое здоровье Картера такое же, как и здоровье Брежнева, — ответил он, слегка улыбнувшись: мол, понимай, как знаешь.

На этом пресс-конференция закончилась.

Журналисты повскакали со своих мест. Американцы хлопали меня по плечу, хвалили за находчивость. Но вот мои коллеги повели себя несколько странно. (Впрочем, ничего странного в этом не было.) Они как бы не замечали меня.

Действительно, моя инициатива могла оказаться палкой о двух концах. Не говоря уже о том, что я нарушил святую заповедь незабвенного Кости-капитана «Не высовываться!», я нарушил и указание Замятина не подвергать критике президента Картера в дни венских переговоров. Поскольку они завершились плодотворно — Договор ОСВ-2 был подписан, — криминальность моей вылазки, независимо от ее благих целей, зримо возрастала.

После окончания пресс-конференции я поехал из дворца Хофбург в отель «Империал», где разместилась основная часть советской делегации. И здесь я почувствовал какой-то незримый, холодящий загривок вакуум, создавшийся вокруг меня. Напряжение спало лишь к вечеру, когда из резиденции, где жили Брежнев и его ближайшее окружение, приехал переводчик Суходрев, мой старый друг Витя Суходрев, вечно юный и веселый, и громогласно объявил, что Устинову и Громыко мой вопрос «понравился».

И тут же все вокруг меня как по волшебству изменилось. Вакуума как не бывало. Люди спешили пожать мне руку и поздравить. Поздравления приняли буквально гомерический характер и размеры, когда еще позже в отель прибыл сам Замятин и передал мне «личную благодарность от самого Леонида Ильича»!

Я стал героем на час, ибо на меня лег отблеск высочайшей власти. Когда подали ужин, буквально каждый столик в ресторане отеля пытался заполучить меня в качестве почетного гостя. Я выбрал столик, за которым сидел Суходрев, первым снявший с моей души груз гнетущей неизведанности…

Вот так мы жили и работали в годы застоя…

Еще одним, последним испытанием была официальная церемония отъезда Л. И. Брежнева из Вены в Москву, Брежневу предстояло самостоятельно — без помощи молодцов — пройтись по красной ковровой дорожке и подняться по трапу самолета. «Упадет или не упадет» — вот о чем гадали все присутствующие, а было их сотни миллионов, ибо церемония проходила под прицелом телевизионных камер.

Я стоял в квадрате, отведенном для прессы. Вглядываясь в лица своих коллег, не только советских, я видел на них выражение жалости, именно жалости, а не любопытства и тем более злорадства. У стоявшего рядом со мной политического обозревателя «Известий» Викентия Матвеева подозрительно увлажнились глаза.

— Он долго не протянет, — шепнул мне на ухо Викентий.

Брежнев, видимо, понимал или ощущал, что происходит вокруг него. Собрав в кулак всю оставшуюся у него силу и волю, он по старинке встряхнул головой, поиграл плечами, на которых как на вешалке болтался пиджак, и ступил на красный ковер, словно на путь, ведущий к Голгофе. «Архитектор разрядки» одолел с грехом пополам ковер и трап. Последний прощальный взмах руки — и он канул в чрево Ил-62, втянутый в него поджидавшими с той стороны молодцами. Дверь самолета поспешно захлопнулась. Брежнев исчез…

Но брежневщина еще далеко не исчезла. Последние годы лидера были агонией для него и пиком застоя для страны.

Непостижимым образом немощь Брежнева отразилась и на моей журналистской карьере. В 1982 году американский еженедельник «Ньюсуик» выпустил номер, посвященный в основном здоровью Брежнева. На обложке журнала был помещен коллаж — разваливающийся, весь в трещинах бюст Брежнева, вылепленный из глины. (Сильно подозреваю, даже уверен, что самому Брежневу, которому оставалось жить несколько месяцев, журнал не показали.) «Брежневский номер» сыграл не последнюю роль в решении выдворить из Москвы собственного корреспондента «Ньюсуик» Нагорского. Репрессалия госдепартамента США не заставила себя долго ждать. В качестве жертвы был избран автор этих строк.

В тот день я находился где-то в Атлантике на борту теплохода, направляясь домой в очередной отпуск. Я преспокойно загорал в лежаке на палубе, слушая по транзисторному приемнику последние известия, передававшиеся Би-би-си (в Атлантике эту радиостанцию не глушили). Госдепартамент заявлял, что обратно в Вашингтон меня не впустит, хотя лично против меня ровным счетом ничего не имеет и готов немедленно отменить свое решение, если мы пересмотрим свой демарш в отношении Нагорского. В то время подобные чудеса в нашей стране не происходили. Я остался в Москве, Нагорского «Ньюсуик» перевел в Рим.

Вернувшись в Москву, я обнаружил, что никто — ни Союз журналистов СССР, ни даже мои родные «Известия» — никак не прореагировали на жест госдепартамента. Не было заявлено никакого протеста, даже сообщения-информации не было помещено. Вот так мы жили и работали в годы застоя…

И наконец, под занавес — о второй фотографии. Принадлежит она все тому же Н. Рахманову и сделана в тот же день, что и первая, но уже после ратификации Договора о запрещении ядерных испытаний в трех средах. На ней — слева направо — Л. И. Брежнев, Председатель Президиума Верховного Совета Узбекистана Ядгар Насриддинова (спиной к нам), секретарь Президиума Верховного Совета СССР М. П. Георгадзе и я.

Ядгар Насриддинова была крутой, волевой и норовистой женщиной, а уж если говорить начистоту, взбалмошной и заносчивой. Помню, в 1959 году мне довелось сопровождать ее и первого заместителя Председателя Совета Министров СССР Фрола Козлова в поездке по Соединенным Штатам. В программе поездки значился и частный клуб недалеко от Сан-Франциско, разместившийся в роще роскошных секвой. Он, кажется, если мне не изменяет память, так и назывался «Секвойя-клуб».

К всеобщему замешательству, оказалось, что вход в клуб особам слабого пола заказан. Насриддинова взорвалась. На повышенных тонах, словно дело происходило в ее ташкентском кабинете, она стала поучать хозяев, что прибыла к ним не в качестве женщины, а как президент Узбекистана и вице-президент Советского Союза.

Инцидент удалось замять и темперамент Насриддиновой погасить лишь после того, как ей объяснили, что даже для королевы Великобритании Елизаветы II не было сделано исключение, когда она находилась в этих краях. В «Секвойя-клуб» поехал только ее муж принц Филипп, герцог Эдинбургский. Сравнение с английской королевой польстило самолюбию Насриддиновой. (Жены членов «Секвойя-клуба» обычно «инспектировали» своих мужей с вертолетов, низко зависавших над запретной территорией. Это не было нарушением устава клуба, гласившего, что на его землю не должна ступать нога женщины. Смышленые жены пользовались этой формальной лазейкой и поступали, как наши девчата из кинофильма «Небесный тихоход», которым сверху было видно все.)

Я задержался на фигуре Ядгар Насриддиновой совсем не случайно. Ее судьба имеет прямое касательство к теме нашего повествования, к феномену Брежнева и его портрету.

Заговор с целью свержения Хрущева не был экспромтом, разыгранным в одночасье. Его готовили (вернее, он вызревал) долго и тщательно. Кстати, упоминаемый Роем Медведевым «многолетний партийный лидер» Грузии Мжаванадзе играл в нем далеко не последнюю роль, обрабатывая членов ЦК КПСС от Закавказья, а затем доставив их на самолете в Москву к «историческому» Пленуму октября 1964 года. Брежнев никогда не забывал этой услуги, оказанной ему Мжаванадзе, и уберег его от многих неприятностей, хотя и не смог оставить на посту первого секретаря ЦК КП Грузии и кандидатом в члены Политбюро ЦК КПСС.

Не забыл Брежнев и того, что Насриддинова, которой на сей раз изменил политический нюх, тщетно порывалась предупредить Хрущева о надвигавшемся перевороте, безуспешно пробиваясь к фактически изолированному на своей даче в Пицунде Никите Сергеевичу. После «исторического» октябрьского Пленума 1964 года судьба Насриддиновой была решена. Джентльмен Брежнев не пощадил ее, ибо в отличие от хозяев «Секвойя-клуба» видел в ней не женщину, а политического деятеля, поставившего на другую лошадь. В борьбе за власть, которую он вел, сантиментам места не было.

Обратите внимание: Брежнев, как правило, расправлялся с теми, кто обладал, так сказать, «лидерской косточкой», например с Шелепиным, Шелестом, Егорычевым, возглавлявшим Московскую городскую партийную организацию, и с некоторыми другими. А вот Косыгин и Суслов, несмотря на то что, казалось, обладали огромной властью, сошли с политической арены естественным путем.

Дело в том, что ни тот, ни другой не покушались на место лидера, довольствуясь вторым порядковым номером в иерархической системе. Ни тот, ни другой не обладали «лидерской косточкой», хотя последнего и величали «серым кардиналом» Брежнева.

Великий французский политический деятель нашего времени Шарль де Голль, отвечая на вопросы журналистов после подавления алжирского путча генералов о том, как он захватил власть, с высокомерной, презрительной усмешкой сказал: «Сейчас власть не захватывают. Ее подбирают».

Не знаю, знаком ли историк Рой Медведев с этим афоризмом де Голля. Но его «Набросок политического портрета» Брежнева написан именно с подобных позиций. Однако, как говорят некоторые литературные критики, в жизни так не бывает. Несмотря ни на что, власть не подбирают, а захватывают. И великие, как де Голль, и посредственности, как Брежнев…

Неделя. 1988. № 43. С. 16–11

«Ошибки с Брежневым мы себе не прощаем»

Геннадий Воронов

«Ошибки с Брежневым мы себе не прощаем»

Из беседы с Ю. Аксютиным

— Геннадий Иванович, каким в свете сегодняшнего дня вам видится ваш собственный жизненный путь? Что ставите вы себе в заслугу, а что в минус?

— …Перебирая в памяти события прошлых лет, вольно или невольно всякий раз вспоминаешь те из них, которые были особенно значительными не только для тебя самого, но и для страны, всего нашего народа. О чем-то, может быть, и вспоминать не очень хочется, да только память наша куда хитрее нас самих: безжалостно подсовывает все подряд — и хорошее и плохое, но всегда чрезвычайно важное.

Одним из таких событий, свидетелем и участником которых мне пришлось стать, был октябрьский (1964 г.) Пленум ЦК КПСС, тот самый, который, отказав в доверии Н. С. Хрущеву, избрал Первым секретарем ЦК Л. И. Брежнева.

Я был в числе безусловных сторонников Хрущева, несмотря на то что случались у нас и споры и разногласия по серьезным и даже очень серьезным, принципиальным вопросам. И вплоть до самого последнего момента мне конечно же и в голову не могла прийти мысль о возможном устранении его с поста Первого секретаря ЦК. Однако события октября 1964 года повернулись так, что такая акция казалась мне тогда не только возможной, но даже и необходимой. Как мне позже стало известно, готовилось снятие Хрущева давно. Может быть, даже не один год. Во главе сговора стояли Брежнев, Подгорный, Полянский, Андропов, Платов и другие.

— Когда и при каких обстоятельствах вас «завербовали» противники Хрущева?

— Перед самым октябрьским Пленумом ЦК КПСС пригласили меня поохотиться в Завидово. Был, кстати, там тогда и Сергей Хрущев, сын Никиты Сергеевича. Наверное, взяли его для отвода глаз… Постреляли. И когда стали собираться домой, Брежнев вдруг предлагает мне сесть в его «Чайку»: «Поговорить надо дорогой…»

Там и договорились. Между прочим, с нами ехал еще один секретарь ЦК КПСС — Ю. В. Андропов. Он то и дело вынимал из папки какие-то бумажки и показывал их Брежневу. Тот их просматривал и возвращал со словами: «Хорошо, теперь он от нас никуда не денется».

У меня сложилось впечатление, что дело шло о каком-то компромате… В руках Брежнева я видел справочник «Состав Центрального Комитета и Центральной Ревизионной Комиссии КПСС», в котором он около каждой фамилии ставил крестики, галочки и какие-то другие значки — очевидно, отмечал, кто уже «созрел» и с кем еще надо поработать, чтобы привлечь его в антихрущевскую компанию. Такой практики он, между прочим, придерживался при подготовке многих вопросов.

— У вас тогда не было никаких сомнений в необходимости сместить Хрущева?

— Никаких. Я шел на пленум, твердо зная, что с ним надо кончать. Хотя сейчас вижу, что выбирать вместо него нужно было вовсе не Брежнева. Но тогда я мало знал его. Знали украинцы, молдаване, казахи. Но они-то как раз больше всего в кулуарах за него агитировали…

— Кое-кто из активных участников тех событий считает сегодня, что информацию об интригах против него Хрущев получал не только через своего сына Сергея, но и от вас. Насколько подобные слухи отвечают действительности?

— Нет под ними никаких оснований. Хотя, действительно, Брежнев спрашивал меня в первых числах октября: «Ты зачем рассказываешь разным подонкам о наших делах?» — «Каким подонкам?» — «Писателю Войтехову, например».

Я отрицал это. Но мне, судя по всему, не поверили, ибо Подгорный уже перед самой своей смертью тоже задавал мне этот вопрос. Мне он казался провокационным. Они просто боялись, как бы я не переметнулся на сторону Хрущева и, мало того, не повлиял бы на россиян. И прощупывали меня.

— Вам часто с Брежневым до этого приходилось иметь дело?

— Мы же вместе работали в Президиуме ЦК КПСС. И мне случалось видеть его в разных ситуациях… Например, однажды, в 1960-м, вызывает он меня в Москву и буквально огорошивает: «Есть решение: ты утверждаешься первым секретарем Целинного крайкома и третьим секретарем ЦК Казахстана». — «Как же так, — недоумевал я, — со мной никто не говорил. Надо же было спросить о моем мнении». — «Решение есть. Поезжай на Внуковский аэродром, лети туда на пленум».

Я вышел от Брежнева. Что делать? Меня трясет. Иду по коридору. Навстречу мне Н. Г. Игнатов, другой секретарь ЦК КПСС. «Ты чего?» Рассказываю. Он удивлен:

«Когда возник вопрос о твоем новом назначении, все говорили — и Полянский, и Брежнев, — что ты согласен». — «Никто со мной не говорил». — «Ясно, они хотят Россию избавить от тебя. Вот что, зайдем-ка ко мне в кабинет, и ты позвони оттуда Хрущеву». — Звоню: «Никита Сергеевич, секретарь Оренбургского обкома Воронов говорит. Как же так: состоялось решение, а я не хочу туда ехать. У меня еще много дел в Оренбурге. Мне хотелось бы там еще хотя бы два-три года проработать». — «Так говорили, что ты дал согласие». — «Никто со мной не говорил». — «Пойди к Брежневу, скажи, чтобы подобрал другую кандидатуру».

Иду к Брежневу, пересказываю ему распоряжение Хрущева. Он матом меня покрыл. Я ушел. А они вынуждены были подобрать другую кандидатуру.

— А чем Брежнев в то время в ЦК занимался?

— Кадрами, подбирал кадры.

— А разве не Козлов занимался тогда этим?

— Нет, он тогда был первым зампредом Совмина СССР. А секретарем ЦК КПСС стал немного позже, в мае 1960-го, когда Брежнева решено было поставить во главе Президиума Верховного Совета СССР.

— Чем еще запомнился вам Брежнев того периода?

— Тем, что он мог ругаться не только с нижестоящими по отношению к нему, но и даже, с самим «первым», если чувствовал поддержку большинства членов Президиума, например в вопросе о судьбе крымских татар и поволжских немцев. Однажды, году, наверное, в 1963-м, перед заседанием Президиума в «предбаннике» Хрущев сказал: «Воронов предлагает создать. Немецкий национальный округ из четырех районов Саратовской области и Татарский национальный округ из нескольких районов в Крыму». Сам он был вроде бы не против, говоря: «Сталин не только их, но и украинцев всех бы переселил, если б нашлось место, ибо и на Украине предателей хватало… А что, в России разве меньше было? А вы все твердите, что среди немцев и крымских татар было много предателей…»

Тут Брежнев начал на него орать. Его поддержали Суслов и другие.

— Что, дело до крика доходило?

— Не то слово «крик». Ругань матерная висела в воздухе.

— Это было в самое последнее время перед снятием Хрущева?

— Да, хотя и раньше ругани и непотребных слов хватало. Да и вообще бывать среди членов Президиума (при Хрущеве) и Политбюро (при Брежневе) в неофициальной обстановке, особенно за обеденным столом, было для меня делом довольно обременительным. Склоки, наушничество… Одним словом, клоака какая-то…

— И все же, Геннадий Иванович, кого бы вы выделили из тогдашних членов Президиума ЦК, кому бы из них доверили в 1964 году пост Первого секретаря ЦК?

— Безусловно, Косыгину. Кстати, если бы Алексей Николаевич выступил тогда в защиту Хрущева и против Брежнева, за ним бы пошли многие. Он пользовался большим авторитетом в ЦК и среди народа. Но он этого не сделал. А я последовал его примеру…

Тогда нам казалось, что перемены необходимы. Но, как показало время, мы были недостаточно проницательны и не знали личных и деловых качеств Брежнева. Эту ошибку потомки нам никогда не простят, да мы сами себе не простим. Мне товарищи говорили, что Косыгин, который вначале поддерживал Брежнева, даже плакал, когда понял, как он ошибался.

В брежневский период у нас никто ничего не обсуждал. Мы только делали вид, что все понимаем, а сами плелись в хвосте событий. Это было, по сути, единоличное правление. Сам же Брежнев был человек безграмотный. Он, я думаю, не читал ни Маркса, ни Энгельса, ни Ленина.

— Что больше всего не нравилось вам в Брежневе как руководителе партии?

— Многое. Но прежде всего неискренность. Говорил одно, а поступал по-другому. На словах поддерживал, на деле саботировал. Так было и с переводом промышленности и строительства на новые методы планирования и руководства. Так было и с организацией звеньев и бригад, работающих по безнарядной системе. Не без его подачи печать (особенно усердствовала в этом «Сельская жизнь») выступала против этой системы организации и оплаты труда. Были случаи и откровенного саботажа. Так, например, в 1969 году «Комсомолка» подготовила к предстоящему вскоре съезду колхозников брошюру под названием «Кто он, мастер хлебного цеха?», которая была отпечатана тиражом почти в 70 тысяч экземпляров. Как автор одного из материалов, помещенных в этой брошюре, я получил сигнальный экземпляр и был в полной уверенности, что она распространяется среди делегатов съезда. А совсем недавно узнал, что весь тираж этой брошюры был уничтожен, как говорят, по личному указанию. Неприязненные отношения, бывшие таковыми практически с самого начала нашей совместной работы, в конце концов вылились в ряд столкновений, сначала мелких, а потом и по принципиальным вопросам.

В 1971 году я был перемещен с поста Председателя Совета Министров РСФСР на должность Председателя Комитета народного контроля СССР. Работа эта представлялась мне чрезвычайно важной и нужной. Все зависело от того, насколько считают ее таковой руководители партии и государства, и в частности Генеральный секретарь ЦК КПСС.

Увы, никакого понимания у Л. И. Брежнева я не встретил, и более того — выяснилось, что народный контроль как таковой ему представляется вовсе ненужным. «Никакой пользы от народного контроля я не вижу, — сказал он как-то. — Вот был Мехлис — его все боялись». Одно упоминание о Л. З. Мехлисе, бывшем в послевоенные годы министром Госконтроля СССР и прославившемся своей грубостью и жестокостью, сразу ставило точки над «и» — народный контроль как институт демократический не вписывался в рамки бюрократической системы, столь милой сердцу Л. И. Брежнева. Все мои попытки убедить его, включая ссылки на работы В. И. Ленина «Лучше меньше, да лучше» и «Как нам реорганизовать Рабкрин», оставались тщетными.

Правда, он попросил меня написать записку, чтобы вынести вопрос на Политбюро. Я написал и позвонил ему. Он был в то время в Пицунде. Я прилетел туда. Он как раз купался. Я искупался с ним. Потом сели играть в домино, я со своим помощником, он — со своим. Несколько раз оставили Брежнева «козлом».

Выпили рюмку коньяку, потом вторую. Пил он здорово. Записка моя до сих пор, наверное, находится в архиве, хода ей не было дано никакого.

Более того, встал вопрос о моем членстве в Политбюро. Брежнев считал, что Председатель Комитета народного контроля входить в состав Политбюро не должен. Поскольку я видел в этом явное принижение роли народного контроля как такового, мне не оставалось ничего другого, как подать в отставку…

— Вы говорили, что Брежнев отваживался спорить даже с самим Хрущевым. А некоторые авторы утверждают, что, будучи Генеральным секретарем, он всячески уклонялся от дискуссий и споров на заседаниях Политбюро. Нет ли тут противоречия?

— Нет. Он ругался, когда чувствовал за собой поддержку большинства. А когда этой поддержки не было, предпочитал навязывать свое мнение иными способами, закулисными. Например, Президиум ЦК еще при Хрущеве отклонил предложение возобновить строительство Чебоксарской ГЭС, прерванное в 40-е годы, согласившись с мнением, что новое водохранилище затопило бы чересчур много сельскохозяйственных угодий в пойме Волги и вынудило бы проводить трудоемкие дренажные работы в Горьком и других городах. Но вскоре после прихода к руководству Л. И. Брежнева вопрос о сооружении Чебоксарской ГЭС снова был поставлен в повестку дня, причем единственным доказательством необходимости этого было то, что стройка уже обошлась в 10 миллионов рублей. Выходило примерно так, что к этой пуговице надо было пришить кафтан стоимостью в три (а возможно, и больше) миллиарда рублей.

Президиум ЦК это предложение отклонил, но была образована комиссия под председательством секретаря ЦК А. П. Кириленко, который, кстати сказать, так же как и Л. И. Брежнев, поддерживал предложение энергостроителей. Комиссия, в которую входили член Президиума Д. С. Полянский, Ф. Д. Кулаков, я, а также руководители сельскохозяйственных органов СССР и РСФСР, Минводхоза, Минречфлота, секретари Марийского, Татарского, Чувашского и Горьковского обкомов партии, абсолютным большинством голосов высказалась против сооружения Чебоксарской гидроэлектростанции, что, естественно, не устраивало Л. И. Брежнева и других сторонников строительства.

Казалось бы, вопрос ясен и с повестки дня снят. Но началась персональная «обработка» членов комиссии. Их вызывали к секретарю ЦК Кириленко, где доверительно, «по секрету» сообщали, что строительство это будет иметь особое значение для обороны страны: случись, не дай бог, война, возникнет-де необходимость перегонять подводные лодки из Балтики в Черное море, а для этого нужно иметь на Волге соответствующую глубину. И вот на следующем заседании автор этих строк оказался в печальном одиночестве, голосуя против развертывания строительства.

Итог теперь всем известен: затоплена огромная территория, исчезло около 90 населенных пунктов, а в Горьком и на нефтепромыслах Татарии до сих пор в значительных масштабах приходится проводить дренажные работы.

Подобным же образом был решен вопрос и о том, где строить КамАЗ. Строительство нового автомобильного завода тщательно прорабатывалось в Совмине и Госплане РСФСР, в союзном Госплане, было уже рассмотрено в Совмине СССР у А. Н. Косыгина. Пришли к выводу, что наиболее целесообразно строить завод в Абакане Красноярского края. Вопрос о строительстве был вынесен на заседание Политбюро, но перед самым заседанием, когда мы все собирались в «предбаннике» (есть там такая комната), входит Брежнев, бросает, как всегда, свою папку на стол и вдруг говорит: «Думаю, что завод надо строить в Набережных Челнах». Я просто опешил, у нас даже варианта такого не было, и денег уже много в Абакане истрачено. Брежнев потом говорил, что никто на него так не кричал, как Воронов. А Косыгин, он вообще непонятный человек, сидит и молчит. И все молчат. Вопрос этот Брежнев с обсуждения снял и потом решил все по-своему. Через несколько дней было опубликовано постановление о том, что завод этот будет строиться в Набережных Челнах. Позднее, правда, на одном из пленумов ЦК Брежнев признал свою ошибку, и в Абакане разместили новый завод, контейнерный. Но он до сих пор не построен.

Не меньше волюнтаризма проявлял Л. И. Брежнев и в решении кадровых вопросов. В 1966 году, например, он предложил ликвидировать Министерство охраны общественного порядка РСФСР и образовать союзное министерство. Я, как Председатель Совмина РСФСР, категорически выступил против. Меня поддержали Косыгин, в то время еще имевший смелость отстаивать свою точку зрения, большинство других членов Политбюро.

Немного погодя дела позвали меня во Владимирскую область. И вдруг мне туда, в Муром, по ВЧ звонит Брежнев:

«Слушай, все уже «за». Один ты остался».

Противопоставлять себя всем мне не хотелось. Пришлось дать согласие. «Кого назначить министром?» — спрашивает. «Тикунова», — предлагаю я кандидатуру российского министра. «Понятно».

Смотрю, вскоре Тикунов оказался послом в Верхней Вольте, а Брежнев стал настаивать на Щелокове, своем приятеле по Днепропетровску и Молдавии. Я продолжал противиться.

Как-то раз Брежнев звонит и приглашает меня на охоту в Завидово. Я приехал, правда, опоздал. Они уже сидят после утренней зорьки, завтракают: Брежнев, Полянский, Громыко, Гречко, старший егерь и директор хозяйства. Налили мне штрафной фужер коньяку. Брежнев говорит: «Доложи, как идет уборка урожая». Я доложил. А он: «Ну ладно, это потом. Ты лучше скажи, кого хочешь министром внутренних дел?» Он уже под мухой, разговор неофициальный, я пошутил: «Чего мучиться, возьми любого партийного работника, к примеру Школьникова.[2] Надеть на него милицейскую форму, какой замечательный министр внутренних дел получится». А Брежнев сразу вскочил: «Я хочу своего».

Года четыре спустя я поставил перед ним вопрос о замене одного из первых моих заместителей по Совету Министров РСФСР. «Приходи», — отвечает он. Прихожу со своими соображениями. А у него уже готова кандидатура — его старого соратника по 18-й армии и Днепропетровску Н. Ф. Васильева.

— Итак, по принципиальным вопросам с Брежневым спорить было бесполезно и даже опасно. А по непринципиальным?

— То же самое. Большой спор, помню, был, когда мы обсуждали положение об обмене партийных билетов. До тех пор графа «социальное положение» в учетной карточке заполнялась по состоянию на момент вступления в партию. Поэтому я, например, считался рабочим. Но готовивший новое положение секретарь ЦК и заведующий отделом парторганов И. В. Капитонов предложил записывать отныне по состоянию на момент обмена. Я был против. Меня поддержал А. Н. Косыгин и, кажется, на Секретариате А. Н. Яковлев, бывший тогда первым заместителем заведующего отделом агитации и пропаганды. С нами резко спорил Суслов. С ним согласился Брежнев. И естественно, они победили.

— Вы говорите о том самом обмене, который состоялся в начале 1973 года, когда билет № 1 был выписан на имя Ленина, а № 2 вручен Брежневу?

— Да, о том самом.

— А кому «подарили» № 3, № 4, № 5?

— Суслову, Косыгину и Подгорному…

— Так что же, многие из вас ясно осознавали, что ошиблись с Брежневым, но никто не попытался изменить ход событий?

— Пытались сопротивляться, да без результата.

— Вы имеете в виду выступление первого секретаря МГК КПСС Н. Г. Егорычева на июньском (1967 г.) Пленуме ЦК?

— И его в том числе. Но вы же знаете, чем это выступление обернулось для него? И А. Н. Шелепина через несколько месяцев двинули из ЦК на «укрепление» ВЦСПС. Кстати, там, на пленуме, когда после выступления Егорычева был объявлен перерыв, я покидал зал вместе с Шелепиным, и он мне говорит: «Во, Геннадий Иванович, выступление! А?» Я отвечаю: «Стоящее». И, оглянувшись, вдруг вижу, что сзади, в двух шагах, идет Леонид Ильич и смотрит на нас… Я обомлел: надо же, подслушивает!

— А как встретили вы докладную записку Суслова, Шелепина и Мазурова (1970 г.), о которой упоминает историк Рой Медведев? Правда ли, что 6 из 11 тогдашних членов Политбюро согласны были с их требованием сменить руководство?

— Лично мне ничего об этом известно не было. Да и была ли подобная докладная записка? Сомневаюсь. И время было уже упущено. И Суслов не мог стать в таком деле инициатором. И Мазуров навряд ли способен был на такую активность.

— А его роль закулисного руководителя в Праге, во время вступления туда войск ОВД в августе 1968 года?

— Его роль там заключалась в неуклонном исполнении директив Москвы, в создании нового партийногосударственного руководства. Миссия эта, как известно, окончилась неудачей. Пришлось Брежневу смириться и вести переговоры с интернированным было Дубчеком.

— А новое руководство следовало создать из тех, кто подписал приглашение? Кто были эти люди?

— Вы не первый, кто задает мне этот вопрос. Но назвать их я не вправе…

— А как вы лично тогда относились к этой акции, к вводу войск в Чехословакию?

— Как и все. Выступал за вмешательство.

— А. П. Родионов утверждает иное, ссылаясь на ваше выступление в Новосибирске.

— Я там всего-навсего спрашивал: «Кого же надо было защищать и от кого?»…

— Итак, вы смирились с Брежневым и его курсом. И тем не менее он решил отделаться от вас.

— Почему смирился? В апреле 1973 года я попросил освободить меня от обязанностей Председателя Комитета народного контроля СССР. Тогда же меня вывели из Политбюро.

— А в 1976 году перед самым XXV съездом КПСС вместе с Мжаванадзе, Шелепиным и Шелестом вывели и из ЦК.

— Да, Брежнев не хотел, чтобы мы присутствовали на этом съезде. Нарушены были все уставные нормы. Я был так возмущен, что собирался выступить. Мжаванадзе отговорил меня: «К чему? Все равно микрофон отключат». А вот Шелест, молодец, демонстративно покинул зал.

…Принятие человеком, занимающим высший пост в партии (и соответственно в государстве), непродуманных и ничем, кроме личной убежденности, не подкрепленных решений — это наша тяжкая беда, корни которой уходят еще в сталинские времена, а ведь именно тогда сформировались как руководители и Н. С. Хрущев и Л. И. Брежнев, и забыть об этом — значит не суметь понять и в полной мере оценить ошибки и заблуждения обоих.

Николай Егорычев

«У нас были разные взгляды»

Из интервью корреспонденту «Огонька» Л. Плешакову

— Николай Григорьевич, с ноября 1962 года вы возглавляли Московский горком КПСС. И на этом посту проработали до июня 1967 года. Ваш уход был для многих неожиданным. Так что же все-таки произошло? У вас был конфликт с Брежневым?

— Конфликта как такового не было. Просто у нас были разные взгляды на методы и практику партийного руководства. Но опять-таки это не носило характера резких противоречий. Все было гораздо проще и в то же время сложнее… В двух словах и не объяснишь.

Меня не снимали с работы. Я сам, по собственной инициативе подал заявление и был готов к любой другой работе, И сейчас лишний раз убеждаюсь, что поступил тогда правильно. Хотя это был очень крутой поворот в моей жизни. Поворот трудный. Ведь к тому времени я сложился как партийный работник, а мне пришлось перестраиваться на инженерно-административную работу.

Но чтобы было понятно, как все произошло, нужно вернуться ко времени, когда Первым секретарем ЦК КПСС был еще Никита Сергеевич Хрущев, с которым мне пришлось некоторое время довольно плотно работать.

— В последнее время в нашей печати появилось несколько публикаций, где снятие Хрущева с его высоких постов расценивается как переворот, осуществленный группой Брежнева, переворот, который произошел не спонтанно, а готовился планомерно, довольно продолжительное время, причем роли каждого участника этого «заговора» (в воспоминаниях используется и такой термин) были заранее распределены, каждый знал, с кем он должен побеседовать, кого должен убедить голосовать на пленуме против Хрущева…

— Дело вовсе не в «заговоре» против Хрущева, а в том, что он сам вел дело к своему освобождению, что ЦК, избранный на XXII съезде партии, нашел в себе силы освободить своего Первого секретаря, не дав возможности разрастись его ошибкам. Но, разумеется, пленум надо было готовить, а это дело непростое, в известной мере опасное. Однако большинство членов ЦК были внутренне готовы к такому обсуждению, в чем я лично убедился, когда беседовал накануне пленума с членами ЦК Келдышем, Елютиным, Кожевниковым, Костоусовым и некоторыми другими. Могу лишь добавить, что сам Брежнев в начале октября очень напугался, узнав о том, что Хрущев обладает какой-то информацией на этот счет, и никак не хотел возвращаться из ГДР, где находился во главе делегации Верховного Совета СССР.

— Вы помните, как это происходило?

— Конечно. Четырнадцатого октября прошел пленум, где Хрущева и освободили, как было сказано в постановлении, «в связи с преклонным возрастом и ухудшением состояния здоровья». Сам он на пленуме присутствовал, но не выступал. Просто было зачитано его заявление, Суслов сделал доклад, и вопрос поставили на голосование…

— Кто-нибудь выступал еще?

— Нет, никто.

— Странно. Столько претензий накопилось к Хрущеву, и вдруг никто не захотел высказать их в открытую…

— Думаю, что такое желание было у многих. Я, например, был готов к выступлению. Но перед самым пленумом мне позвонил Брежнев, который был в то время на положении второго секретаря ЦК, и сказал: «Мы тут посоветовались и думаем, что прения открывать не следует. Хрущев заявление подал. Что же мы его будем добивать? Лучше потом, на очередных пленумах, обстоятельно обсудим все вопросы, а то, знаешь, сейчас первыми полезут на трибуну те, кого самих надо критиковать»…

— В каком смысле?

— Знаете, есть такая категория людей, которые уж очень «любят» начальство, а как только руководитель теряет пост, первыми начинают его втаптывать в грязь, выслуживаясь перед новым… Помню, я спросил Брежнева: «А как другие считают?» — «Говорят, что можно обойтись без выступлений». — «Ну хорошо, — согласился я. — Пусть будет так, однако если потребуется, то я к выступлению готов». Тезисы выступления были при мне.

— Все-таки, Николай Григорьевич, получается какая-то неожиданная ситуация: снимается с поста лидер партии, возглавлявший ее в течение одиннадцати лет. К этому лидеру имеется много претензий за его субъективизм, волюнтаризм и так далее. И вдруг те, кто имеет возможность высказать эти претензии, решают промолчать. Я понимаю: критиковать уже свергнутого вождя, когда за свою критику ты не будешь подвергнут гонениям, не очень красиво. Китайцы говорят: не нужно быть героем, чтобы подергать за хвост мертвого тигра. Но ведь, критикуя Хрущева, можно было выступать не столько против самого Никиты Сергеевича, сколько против системы отношений, которая позволила расцвести его субъективизму, волюнтаризму, вела к новому культу.

— С этим трудно спорить. Но так вы рассуждаете спустя более четверти века после октябрьского Пленума, когда уже известно, куда привели страну восемнадцать лет правления Брежнева, когда мы знаем о его провалах во внутренней и внешней политике, о коррупции и моральном падении ряда приближенных Леонида Ильича. А тогда, осенью 1964 года, мы искренне верили в порядочность Брежнева и близких к нему людей, в то, что, добиваясь освобождения Хрущева, эти люди руководствуются лишь высокими партийными интересами, желают добра партии и стране. Так думал и я. Теперь я понимаю, что был наивным, что Брежнев преследовал одну цель — занять место Хрущева. Но это стало ясно потом. И это дорого стоило партии и стране. Разумеется, каждый из нас, членов ЦК того времени, несет ответственность за такое развитие событий, которое привело к застою.

Теперь, по прошествии стольких лет, ясно и то, что Брежнев не зря был против выступлений на пленуме. Во время прений под горячую руку могло быть высказано много такого, что потом связало бы ему руки. А у Леонида Ильича в голове, очевидно, уже тогда были другие планы.

— Николай Григорьевич, меня всегда удивляло, что тогда лидером партии был избран Брежнев. Ведь не было у него никаких особых заслуг или авторитета, чтобы быть избранным на такой высокий пост.

— Леонид Ильич — лидер? Он никогда не был лидером ни до, ни после октябрьского Пленума. Так уж сложилось, что, когда освобождали Хрущева, другой кандидатуры, достойной этого высокого поста, просто не оказалось. В узком кругу друзей я тогда говорил: Брежнев не потянет…

— А кто, на ваш взгляд, мог бы «потянуть»?

— Я называл Косыгина. Мне возразили: «Косыгин ― администратор, хозяйственник, а не партийный деятель». — «Зато, — говорю, — он один из самых старых членов в составе руководства партии, и у него, таким образом, большой опыт партийно-государственной работы».

Думаю, что в то время я был прав…

— Хорошо, Николай Григорьевич, вы высказывались в пользу Косыгина в кругу друзей. А разве нельзя было с этим предложением выступить прямо на пленуме?

— Конечно, было можно. Но в то время я не очень хорошо знал Брежнева, и меня убедили, что он не слабее Косыгина. Кроме того, я исходил и из того положения, что главное не в том, будет ли Первым секретарем Косыгин или Брежнев, а в том, чтобы руководство ЦК строго придерживалось в своей работе ленинских принципов коллективного руководства. Кроме того, я убедился, что большинство членов ЦК, с кем мне пришлось общаться, выступало за Брежнева. Он ведь внешне старался быть очень обаятельным человеком. Многие до сих пор считают, что он был этаким добрячком, хотя на самом деле это было не так.

— Думаю, бывают случаи, когда для пользы дела следует идти наперекор большинству…

— Согласен, такие случаи бывают, но в тот конкретный момент я, пожалуй, один сомневался относительно кандидатуры Брежнева. Между прочим, Брежневу об этом стало известно: «Ты вот поддерживаешь Николая, а он выступал против тебя».

— Кто доложил?

— Это неважно, кто… Я знаю, и этого достаточно. Тем более знать и доказать, это ведь не так однозначно.

— И вам до сих пор случается встречаться с этим человеком?

— Приходилось и встречаться.

— Выходит, Брежнев ждал примерно три года, чтобы при случае припомнить вам ваше негативное отношение к его кандидатуре?

— Я думаю, что у него было что припомнить, кроме этого факта. А на октябрьском Пленуме 1964 года членов ЦК объединяло общее критическое отношение к ошибкам и недостаткам Хрущева, к его отступлению от идей XX и XXII съездов партии, что, как мы все видели, мешало нашему движению вперед.

И в тот момент трудно было предположить, что цели людей, стремившихся к восстановлению ленинских принципов руководства, и цели самого Брежнева и его ближайшего окружения не совпадали. Но когда Леонид Ильич пришел к власти, стал подбирать всю «команду», только тогда эти расхождения стали проявляться.

Должен сказать, лично у меня поначалу с ним сложились достаточно хорошие отношения. Я часто встречался с ним, высказывал свои предложения, замечания и даже свое несогласие с чем-то. И он выслушивал, иногда советовался. Но в какой-то момент я ему, видимо, надоел, может быть, даже стал мешать…

— Некоторые считают, что Брежнев был подставной фигурой своего окружения, которое, двигая его вперед, превознося его, и само продвигалось…

— Я не думаю, что он был чьей-то подставной фигурой. Другой вопрос — он опирался на людей под стать себе, не особенно глубоких, не особенно утруждавших себя работой. Пользуясь вседозволенностью, некоторые из них опускались все ниже и ниже. Авторитет себе он хотел завоевать скорым и легким способом. Для этого сразу внес предложение повысить зарплату целому ряду категорий работников. Зарплату-то подняли, но ее нужно было еще и чем-то отоварить. А товаров народного потребления и услуг в нужном объеме не дали, излишки денег нужно было чем-то покрывать. Стали увеличивать производство водки, дешевого вина. И это был очень опасный путь. Огромные деньги, которые накопились ныне в сберегательных кассах или имеются на руках у населения, — прямые последствия той необдуманной политики. Пьянство, алкоголизм, так бурно расцветавшие в годы застоя, — тоже ее результат.

— Но, как я вас понял, были и другие идеи, предложения после октябрьского (1964 г.) Пленума ЦК?

— Разумеется. И они были высказаны делегатами XXIII съезда партии. В частности, и мною лично. Тогда в прениях я должен был выступать первым. И Брежнев очень хотел, чтобы мое выступление полностью отвечало положениям его доклада, например чтобы не были подняты вопросы культа личности. Хотя весь мир ждал, что после XX и XXII съездов наш новый форум подтвердит неизменность курса КПСС на преодоление последствий культа. Когда Леониду Ильичу печатали последний вариант доклада, он третий или четвертый экземпляр прямо с машинки по страничкам присылал мне, в горком: «Николай, посмотри, как там, на твой взгляд».

— Вы были на «ты»?

— Он меня на «ты», я — на «вы»: все-таки между нами была разница в 14 лет… Так вот, посылал он мне странички своего доклада, я-то отлично понимал, не потому, что интересовался моим мнением, а чтобы я в своем выступлении, учитывая такое доверие докладчика, не допустил ничего, что было бы нежелательно ему.

— И вы учли это в своем выступлении?

— Нет, Я все-таки сказал (разрешите, прочту прямо по стенограмме): «Культ личности, нарушение ленинских норм и принципов партийной жизни, социалистической законности — все то, что мешало нашему движению вперед, решительно отброшено нашей партией, и возврата к этому прошлому не будет никогда! Надежной гарантией тому служит курс XX съезда и октябрьского Пленума Центрального Комитета КПСС».

Я знал, что иду против линии, которая наметилась в деятельности Брежнева…

— Хотя вроде бы и хвалили решения октябрьского Пленума, который избрал его на пост Первого секретаря…

— Да, хотя и хвалил решения пленума. И тем не менее это не прошло незамеченным. На следующий день получаю я тассовский материал и вижу, что во всем мире, рассказывая о съезде, в первую очередь обратили внимание как раз на этот абзац из моего выступления. Леонид Ильич ничего мне не сказал по этому поводу, но, как я почувствовал, сильно осерчал.

— Откровенно говоря, Николай Григорьевич, я что-то не усмотрел в вашем выступлении никакого криминала. Не могу понять, что тут могло не понравиться Леониду Ильичу.

— Конечно, никакого криминала и не было. Но, как видно, упоминание о культе личности не понравилось, могли не понравиться рассуждения о недостатках в экономической науке, в организации производства и управлении социалистическими предприятиями, в системе подготовки руководящих кадров и другие. Мое выступление как-то выпадало из наметившейся тенденции к чрезмерному восхвалению наших успехов.

— Вы почувствовали, что вашим выступлением остались недовольны?

— Да, и мне дали это понять. Отношения с Брежневым после съезда заметно изменились в худшую сторону. А уже с самого начала 1967 года он вообще старался меня не принимать. Однажды как бы невзначай он предложил мне перейти в МИД заместителем министра, от чего я отказался, сославшись на то, что я не специалист.

Передо мной был выбор: слиться с течением, которое возглавил Брежнев, вероятно, успешно участвовать в общественно-политической деятельности или остаться самим собой. Я выбрал второй путь, который оказался трудным, но зато совесть моя спокойна.

— Ну и?..

— На июньском (1967 г.) Пленуме ЦК КПСС я выступил острокритично. В повестке дня тогда было два вопроса: о политике Советского Союза в связи с агрессией Израиля на Ближнем Востоке и о тезисах к 50-летию Великой Октябрьской социалистической революции. Пленум проходил два дня. Я выступал в первый, где-то в середине…

— О той вашей речи мне довелось слышать много всяких пересудов, но прочесть ее так и не удалось…

— У нас традиционно публикуются с пленумов только информационные сообщения и основной доклад. Выступления же тех, кто принял участие в его обсуждении, — нет. Но у меня сохранилось то мое выступление. Теперь оно не представляет никакого секрета, так что могу зачитать некоторые положения:

«События на Ближнем Востоке вызвали среди наиболее отсталой части нашего населения некоторые нездоровые настроения. Я говорю прежде всего о таких отвратительных явлениях, как сионизм и антисемитизм. Чтобы они не получили развития в дальнейшем, не следует проходить мимо них сегодня, как бы не замечая их. Ведь нездоровые проявления национализма и шовинизма в любой форме очень опасны… Национальный вопрос — это живой процесс общественного развития. И едва ли правильно, что вот уже несколько десятков лет он не разрабатывается во всем его многообразии…» Да, уже в те годы межнациональные отношения в нашей стране стали усложняться, а мы продолжали делать вид, что все в порядке…

— В чем это проявлялось конкретно? Можно привести какие-то факты?

— Видите ли, тут главное было не столько в фактах, сколько в общей тональности, особенно что касалось национальной культуры, родного языка. И видимо, основания для подобных настроений были, с ними требовалось разобраться, а не загонять болезнь вглубь. В некоторых республиках возникли осложнения в кадровой политике, несколько ухудшилось отношение местных национальностей к русскому населению. Нельзя сказать, что эти трения были сильными, что дело доходило до открытых конфликтов, но в своей практической работе мы их начали ощущать, и они нас беспокоили…

Не смог я обойти молчанием и вопрос, который меня тогда по-прежнему волновал. Я сказал: «Серьезный урон нашему делу был нанесен в связи с культом личности Сталина. Партия преодолела это уродливое, чуждое ленинскому духу явление, осудила волюнтаристские методы и субъективизм Хрущева… Ведь партия — это не только и не столько Сталин или Хрущев. Это миллионы коммунистов-ленинцев, это многотысячный, преданный делу наш замечательный партийный актив, это, наконец, наш Центральный Комитет КПСС».

И это было напоминанием, это расценивалось как предупреждение от новых ошибок. Пленум притих, понимая, кому адресовано обращение.

Это не могло понравиться Брежневу. Он хотел забыть любое упоминание о культе и его осуждении. Потому что уже тогда все заметнее стала проявляться тенденция к возвеличиванию самого Леонида Ильича…

— Июньский Пленум 1967 года проходил через декаду после окончания так называемой «шестидневной войны», где нашим друзьям, Египту и Сирии, израильские войска нанесли жестокое поражение. Во всем мире оно было расценено и как наша крупная политическая неудача на Ближнем Востоке. Не случайно вопрос об этом был включен в повестку дня пленума, и многие ораторы коснулись его в своих выступлениях. Говорят, что вы высказались на эту тему наиболее резко. Наверное, думаю, люди, причастные к проведению нашей внешней политики, и Брежнев в первую очередь, могли расценить ваши слова как критику.

— Действительно, я затронул эту тему… В апреле 1967 года я побывал в Египте во главе советской делегации в течение 10 дней. Даже такого краткого визита оказалось достаточно, чтобы убедиться: наши представления о положении в этой стране далеко не соответствуют истинному состоянию дел. Естественно, я в своем выступлении не мог не поделиться этими наблюдениями и высказал пожелание, чтобы в наших отношениях с ОАР и лично с президентом Насером при оказании помощи этой стране было бы побольше требовательности: «Уж очень беспечны и безответственны часто бывают некоторые наши друзья. Что стоят, например, безответственные заявления президента Насера о том, что арабы никогда не согласятся на сосуществование с Израилем, о тотальной войне арабов против этой страны или заявление каирского радио в первый день войны о том, что наконец-то египетский народ преподнесет Израилю урок смерти. Подобная безответственность в сочетании с беспечностью может привести мир к еще более тяжелым последствиям».

— Слухи приписывали вам и такую фразу: «Помогая своим друзьям, мы готовы снять с себя последнюю рубашку, а они не знают, как ее вообще надевают…»

— Нет, этого я не говорил…

— Утверждают также, что вы критиковали и состояние противовоздушной обороны. Вы были хорошо знакомы с ее объектами?

— Я, что называется, позиции ПВО Москвы на брюхе прополз, так что знал состояние дел не по докладам подчиненных или заинтересованных лиц, а видел сам. Теперь, двадцать с лишним лет спустя, это уже не тайна, поэтому можно сказать, что тогда ПВО столицы была ненадежной… Существовавшая система все более морально устаревала. Модернизация ее должного эффекта не дала. Создание же новой системы ПВО столицы слишком затянулось.

Скорее всего, товарищам из руководства ЦК не очень понравилось и такое мое предложение: «Может быть, настало время, продолжая линию октябрьского (1964 г.) Пленума ЦК, на одном из предстоящих пленумов в закрытом порядке заслушать доклад о состоянии обороны страны и о задачах партийных организаций, гражданских и военных». Мое предложение могло быть расценено как попытка принизить роль Политбюро, поставить его деятельность под контроль Центрального Комитета, что в общем-то соответствовало бы Уставу КПСС и не позволяло бы принимать такие опрометчивые решения, как, например, ввод советских войск в Афганистан.

Короче, выступление получилось довольно острое и в этой части. Должен сказать, что пленум очень внимательно и одобрительно принял мое выступление.

— Но кого-то оно, видимо, задело, кому-то не понравилось?

— Очень задело Дмитрия Федоровича Устинова. Он был в то время секретарем ЦК, курировал оборонную промышленность. А моя критика как раз и была направлена на перекосы, которые были допущены в оборонной промышленности.

— Но я думаю, что и Брежнев имел все основания обидеться: как председатель Совета обороны он нес персональную ответственность, в частности, и за ПВО Москвы… Как же дальше развивались события?

— После меня в тот день выступило еще человека три, и никто из них ни словом не обмолвился в критическом плане ни обо мне, ни о моих соображениях. В тот день заседание пленума было прервано на полчаса раньше намеченного времени. До следующего заседания, как мне известно, была проведена определенная работа с членами ЦК, и когда на следующее утро первым на трибуну поднялся Шараф Рашидов, то он начал примерно так: «Николай Григорьевич, противовоздушная оборона начинается не в Москве, она начинается в Ташкенте». Ну и так далее. Примерно в том же духе выступили Мжаванадзе (Грузия), Катушев (Горький), Ахундов (Азербайджан), хотя они и не знали, в каком состоянии находится ПВО Москвы.

Честно скажу, выслушивать все это было не очень приятно… На другой день после пленума я пришел к Брежневу и сказал: «Я понимаю, что руководить партийной организацией Москвы можно только тогда, когда ты пользуешься поддержкой Политбюро и руководства партии. Мне в такой поддержке, по-видимому, отказано. Поэтому я прошу дать согласие на уход». Брежнев говорит: «Напрасно ты так драматизируешь. Подумай до завтра». На самом же деле не мне нужны были эти сутки, а Брежневу, так как по его заданию в Москве уже шла работа с партийным активом.

Назавтра я снова прихожу к нему. Он спрашивает: «Ну как? Спал?» — «Спал», — отвечаю. «Ну и как решил?»— «Я еще вчера сказал, как решил». — «Ну ладно. Какие у тебя просьбы?» — «Просьба одна: я должен работать…» — «Не волнуйся, работа у тебя будет…»

— Он был доволен, что вы сами развязали ему руки в этой достаточно щекотливой ситуации?

— Вероятно, доволен… Я думаю, что он побаивался, что Московская партийная организация не примет мою отставку. Но я его уверил, что все пройдет хорошо, что никаких эксцессов не будет. Московская партийная организация не должна была внести какой-либо разлад в единство партии. Да и я понимал, что Брежневу оказано доверие всей партией. Это его время. И если в наших отношениях возникли разногласия, то уйти должен я. А будущее покажет, кто был прав. И пленум МГК действительно не доставил никому хлопот, он прошел молча. Суслов выступил, сказал, что, мол, так и так, товарищ Егорычев попросил, чтобы его освободили от обязанностей первого секретаря МГК. ЦК его просьбу принял и в связи с этим и переходом на другую работу предлагает его освободить. Дальше Суслов стал говорить уже о Гришине, которого предложил избрать вместо меня. Ни о только что закончившемся Пленуме ЦК, ни о моем выступлении на нем он ничего не сказал. И мне слова не предоставил, хотя у меня была заготовлена речь, в которой я бы рассказал, почему в сложившихся условиях я не могу оставаться первым секретарем МГК. Видимо, это и беспокоило Леонида Ильича, поэтому наш городской пленум там, «наверху», и было решено провести без прений…

— Извините, Николай Григорьевич, но я видимо, чего-то недопонимаю. Какая-то странная ситуация. Брежнев и его окружение остались недовольны вашим выступлением на пленуме. Ну и что? Надо было отстаивать свою правоту. А вы вдруг добровольно, без их принуждения подаете заявление об отставке. И ваши товарищи по работе, члены МГК партии, без ваших объяснений, без обсуждения вопроса принимают эту отставку. Как все это совместить? Как понять? Как очередной образец демократического централизма и партийной дисциплины? Но ведь именно такое непротивление злу и привело нас к эпохе застоя… В конце концов, у вас, я уверен, были единомышленники, которые должны были поддержать вас на том пленуме и после него.

— К сожалению, в тот момент нельзя было сделать ничего такого, о чем вы говорите. Понимаете, сейчас наблюдается несколько облегченный, поверхностный подход к сложному процессу, который в конце концов привел нас к застою. Все было гораздо сложнее.

Методы руководства, которые характеризуют время Брежнева, сформировались не вдруг, не сразу. Они постепенно врастали в нашу жизнь, как постепенно вокруг Леонида Ильича образовывалось руководящее ядро, безоговорочно поддерживавшее его во всем. Пробиться через их плотные ряды с какими-то новыми идеями, а тем более критическими замечаниями было невозможно. Вспомните хотя бы хозяйственную реформу 1965 года. Предложенная Косыгиным, она встретила поддержку в партии и народе. Но постепенно, причем довольно скоро, ее свели на нет. На словах все еще вроде бы двигалось вперед, на деле торможение шло по всем направлениям. Когда Брежнев, создав надежное окружение, полностью почувствовал свою силу, он связал руки Совмину, Косыгину, а в конце концов добился назначения Председателем Совмина СССР Н. А. Тихонова, человека лично ему преданного, но недостаточно компетентного для столь высокой должности. Помню, еще до июньского Пленума 1967 года я сказал одному из наших писателей: «У меня такое чувство, что мы встали поперек потока нашей жизни, пытаемся его остановить. Сделать это невозможно. Поток сметет нас. Надо встать во главе этого движения и направлять его по правильному руслу». И эти мои «крамольные мысли» донесли Брежневу.

— Николай Григорьевич, почему бы тогда, на июньском Пленуме, не сказать именно об этом? Ваше выступление и так было достаточно острым…

— Я верил, что у меня еще есть в запасе время.

Но были еще и другие обстоятельства, которые сейчас почему-то совсем не учитываются, хотя они имели большое значение. Брежнев со своим окружением и я с людьми, которые придерживались примерно одних со мной взглядов, принадлежали к разным поколениям. Мои сверстники были первым поколением, родившимся в советское время. Но мы, если можно так выразиться, развивались на дрожжах революции. Нашими воспитателями были те, кто участвовал в революции, в гражданской войне, были активными творцами тех исторических событий. Через них мы впитывали идеи революции. Непосредственно мы не принимали личного участия в коллективизации, индустриализации страны, но все это происходило у нас на глазах.

Наше поколение пережило 37—38-й годы, мы были свидетелями тех трагических для страны событий, но мы остались с чистыми руками. Наше поколение первое после революции по-настоящему образованное. Но это вырубленное войной поколение. Оно могло бы принять эстафету от предшественников, чтобы потом передать тем, кто шел следом. К сожалению, сделать этого нам не удалось…

Кто-то поехал работать в дальнюю область, кого-то послали на дипломатическую работу в Африку, Австралию, Европу, на Американский континент. Мы мешали Брежневу, а он хотел иметь около себя только тех, кто беспрекословно поддерживал его, кто ему нравился. Мне, например, приближенные к Брежневу люди не раз говорили, что надо поднимать авторитет Леонида Ильича. Я отвечал всегда: «Я за то, чтобы поднимать авторитет Генерального секретаря, но по делам. Раздувать же его не следует, это нанесет урон и партии, и лично Брежневу, и поступать так я не буду». И мое мнение Брежневу было известно.

— Вы уже тогда чувствовали, что его авторитет начали раздувать не по заслугам? Вернее, это уже тогда начало проявляться, а не в последние годы его жизни, когда славословие нашему руководителю, его бесконечные награждения стали производить обратный эффект: его популярность все больше и больше падала?

— Да, лесть и славословие он любил всегда.

— Неужели ничего нельзя было поделать в то первое время, когда застой и все сопутствующие ему явления не расцвели столь пышным цветом?

— Сложность ситуации заключалась в том, что негативные процессы проявились не сразу. Страна шла вперед, развивалось народное хозяйство. И хотя замедлились темпы этого движения, хотя всем было ясно, что мы не выполняем намеченные планы, немногие догадывались, в ком и в чем причина торможения. Я уверен, что секретари обкомов и крайкомов, успешно работавшие на местах, полностью поглощенные решением своих местных проблем, просто бы удивились, предъяви я на пленуме какие-то обвинения лично Леониду Ильичу. Они бы сказали, что я не прав, что им никто не мешает работать!

Особенно если учесть, что Брежнев, если хотел, оставлял о себе положительное мнение. Он всегда мог принять областного секретаря, запросто поговорить с ним, пообещать помощь, похлопать на прощание по плечу. Все мы люди, и согласитесь, когда Генеральный секретарь ЦК дружески тебя хлопает по плечу или сам звонит тебе в область, спокойно с тобой говорит, — это приятно, это вызывает симпатию. И поверить, что такой добрый, доступный человек может ошибаться или может вести себя не по-партийному, — невозможно…

Так что более резкое мое выступление на том пленуме ничего бы не дало. Нужно было время, чтобы люди прозрели.

— Но когда многие прозрели, ситуация изменилась настолько, что поделать уже ничего было нельзя… Конечно, Николай Григорьевич, я скорее всего ошибаюсь, потому что у меня за плечами нет, как у вас, двадцати лет работы в партийном аппарате, но все-таки, мне кажется, бой надо было дать уже тогда, в июне шестьдесят седьмого. Пусть бы это не привело к победе, но хотя бы заставило задуматься, может быть, ускорило прозрение других…

— Я не уверен… К тому же надеялся, как говорил, что у меня в запасе еще один пленум, где можно будет продолжить начатый разговор.

— Думаю, вы согласитесь, что застой как явление имел все-таки и свое начало. Конечно, оно развивалось исподволь, шло незаметное количественное накопление каких-то элементов, которые в один «прекрасный» момент сработали и дали новое качество ситуации. Ведь эти «зоны вне критики», «персоны вне критики» возникли не сразу. Как вы считаете, когда?

— Я думаю, что до 1970 года процесс шел не очень заметно. А пышным цветом, по-моему, он расцвел в середине 70-х годов с легкой руки Кунаева, который первый наградил Леонида Ильича всеми положительными эпитетами. А потом эстафету восхваления подхватил Рашидов, а дальше пошло-поехало по всей стране.

— А как вам работалось, на новом месте?

— Меня назначили заместителем министра тракторного и сельскохозяйственного машиностроения. Когда я пришел к министру Ивану Флегонтовичу Синицыну, он говорит: «Николай Григорьевич, я был на пленуме, все видел, слышал. Очень рад, что ты пришел ко мне работать. Сходи в отпуск — и приступай…» Да и в коллективе министерства меня приняли тепло, всячески старались помогать в работе. Синицын создал мне очень хорошие условия для работы, хотя участок дал тяжелый: строительство новых предприятий отрасли. Когда я приезжал на места — в Омск, Целиноград, Волгоград, Челябинск, на Украину, в Белоруссию, — мои товарищи по партийной работе всегда старались помочь и поддержать. Наверное, это не особенно понравилось Брежневу. Во всяком случае, через три года меня направили послом в Данию, где я проработал четырнадцать лет.

Между прочим, мне не раз говорили: «Брежнев тебя ждет», — понимая под этим, что я должен попроситься к нему на прием. Однако я всегда отвечал: каяться мне не в чем, а если Леонид Ильич хочет встретиться, пусть вызывает. От Копенгагена до Москвы — всего два часа лету. На уговоры я не поддался и не жалею. В любое время трудно иметь и отстаивать свои убеждения и принципы, зато, если сумеешь их отстоять, обретаешь такие бесценные вещи, как уважение людей и уважение к самому себе.

Огонек. 1989. № 6. С. 6–7, 28–30

Кирилл Мазуров

«Главной заботой Брежнева был личный авторитет»

Из интервью журналистке Г. Бондаренко

— Кирилл Трофимович, рядом с Брежневым вы проработали тринадцать лет в качестве первого заместителя Председателя Совета Министров СССР, члена Политбюро. Как сложились московские страницы вашей биографии?

— На пленуме, после освобождения Хрущева, я выступил с замечанием, что нельзя сосредоточивать всю политику в руках одного человека, руководителя партии. Потому что если она неправильна, то народ связывает все недостатки и провалы с партией, а это вредно для общества. (Кстати, я сам об этом как-то не вспоминал, а много лет спустя перелистывал книжку одного итальянского историка-коммуниста и увидел ссылку на то мое выступление.) Я говорил эти слова искренне, а не подлаживаясь под ситуацию. Уверен, что многие тогда думали так же. По-настоящему хотели восстановить доброе имя нашей идеологической, партийной службы.

И в области экономики мы тогда под руководством Косыгина начали думать о реформах, в какой-то мере развивать то лучшее, что начинал Хрущев. Поставили вопрос о предоставлении большей самостоятельности местным органам власти, мечтали о хозрасчете. Правда, конкретные детали отшлифовывались с трудом, потому что было много консерватизма и в нас самих. Но, в общем, что-то хорошее мы сделали. Не случайно же восьмая пятилетка — самая высокопроизводительная за всю историю страны.

Тогда же партия восстановила райкомы, обкомы. Повысили требовательность. Дело пошло. Но потом реформа постепенно стала сходить на нет, распадаться, потому что за нее надо браться, а ее не очень-то поддерживал Леонид Ильич. Все-таки многое, хотя я и не сторонник персонифицировать политику, зависит от первого лица. А главной заботой нашего руководителя, к сожалению, стала забота о создании личного авторитета.

«Руководителю нужен авторитет, помогайте», — говорил он в узком кругу. Но под помощью подразумевалось нечто особенное. Например, Подгорный рассказывал мне, что Леонид Ильич просил его, чтобы тот в нужных местах речи Генсека на собраниях общественности столицы вставал и поднимал таким образом зал, чтобы аплодировал в нужных местах. И добавлял: «Может, это и нехорошо, но это нужно, приходится это делать». Вероятно, из тех же побуждений, нежелания делить с кем-то авторитет он на заседании Президиума ЦК перед XXIII съездом партии предложил: «Я выступаю с докладом, вы все его читали, это наш общий отчет перед партией. Поэтому не надо вам выступать. Вот товарищ Косыгин может выступить о пятилетке, остальным не надо».

Мы нехотя согласились. А когда подошел XXIV съезд, эта «просьба» уже действовала как закон.

— Принято считать, что Брежнев был бесталанным лидером. И тем не менее важнейшие рычаги партийной и государственной власти многие годы находились в его руках. Чем объяснить этот феномен? И какую позицию занимало Политбюро — орган политического руководства, чья роль и задача в партии — не только осуществлять текущую политику и контроль за ее развитием, вырабатывать коллективные решения, но и предотвращать деформации. отход от ленинских принципов действий, норм руководства…

— При том что Леонид Ильич действительно ни в коей мере не обладал качествами выдающегося деятеля, он был хорошим выучеником той самой системы, о которой мы говорили. И, пользуясь ее методами, сумел перевести Политбюро во второй эшелон, лишить его права решающего голоса. Вроде бы безобидно — не надо членам Политбюро и секретарям выступать на пленумах и съездах, потому что у нас общая линия. А по сути, мы оказались безголосыми.

Следующий этап — была ограничена возможность передвижений. Случилось это так. Первое время мы ездили по стране, например, я с 1965 по 1970 год посетил 29 областей Российской Федерации, где до того не был. Тем более что я в исполнительном органе, заместитель Председателя Совмина. И вот как-то поехал в Свердловск, потом в Кемеровскую область. А там на меня очень серьезно насели шахтеры. Я неделю у них пробыл, разобрался с делами. Приезжаю, вызывает Леонид Ильич: «Как это ты в Кемерове был и мне ничего не сказал? (Я-то предполагал, что приеду и расскажу, какое там положение.) Знаешь, так нельзя, надо все-таки спрашивать, когда ты уезжаешь». И когда собралось Политбюро, предложил: «Товарищи, нам надо порядок навести. Надо, чтобы Бюро знало, кто куда едет. Чтоб было решение Бюро. И предупреждать, что он там будет делать». Стали было возражать: «Зачем так регламентировать? Ведь мы же члены руководства страны и партии». Но уже не в первый раз прошло его предложение, хотя некоторые члены Политбюро и возражали.

Дело в том, что Брежнев опирался на Секретариат, а не на Политбюро. Традиционно Секретариат занимался организацией и проверкой выполнения решений, расстановкой руководящих кадров. А теперь все предрешалось группой секретарей. Там были Суслов, Кириленко, Кулаков, Устинов… и другие. Секретариат рассматривал проблемы до Политбюро. И нередко было так: приходим на заседание, а Брежнев говорит: «Мы здесь уже посоветовались и думаем, что надо так-то и так-то». И тут же голоса секретарей: «Да, именно так, Леонид Ильич». Членам Политбюро оставалось лишь соглашаться. Сначала Подгорный во всем поддерживал Брежнева (к середине 70-х годов он по многим вопросам стал с ним спорить). Воронов, Шелепин, Косыгин, Полянский, я — на отшибе.

— Как же все-таки получилось, что Брежнев столько лет оставался у руля?

— Как получилось? Когда освободили Хрущева от должности, не видели замены. Встал вопрос — кто? Вторым секретарем был Брежнев. Доступный, вальяжный, с людьми умел пообщаться, не взрывался никогда. И биография. Всю войну прошел, до войны был секретарем обкома партии. Казалось, подходящий человек. Но главное выявилось потом — что он был очень некомпетентным руководителем. Наверное, чувствуя это, ревновал Косыгина.

— Кирилл Трофимович, где-то в конце 70-х годов из официальных сообщений, которые приходили в редакции из ТАСС, постепенно стала исчезать ваша фамилия. Потом — сообщение об уходе на пенсию. Вам было 64 года. По тем временам для члена Политбюро ранний уход. Чем это объяснить, что тогда происходило?

— Мне стало трудно с ним работать. А окончательное решение созрело после нескольких разговоров с Леонидом Ильичом. Мы все получали для служебного пользования закрытую информацию, и в одном из сообщений я как-то прочитал, что его дочь плохо вела себя во Франции, занималась какими-то спекуляциями. А уже и без того ходило немало разговоров на эту тему. Пришел к Брежневу, пытался по-товарищески убедить, что пора навести ему порядок в семье. Напомнил, что его авторитет — это наш общий авторитет. Он резко отчитал меня — не лезь не в свое дело… И по другим поводам стычек было немало. Наконец однажды мы сказали друг другу, что не хотим вместе работать. Я написал заявление…

— Вы работали рядом с тремя совершенно разными и по складу характера, и по воспитанию, и по устремлениям лидерами партии и государства. Знаете ли вы ответ на вопрос, почему во всех столь различных вариантах, в разной социально-экономической, политической обстановке рано или поздно возникал «культовый синдром»? Где противоядие?

— Спросите что-нибудь полегче… Ну вот, скажем, не культ, а культик— так правильнее — Брежнева. Как он создавался? Постепенно. Один из инструментов, как хорошо известно, — раболепство ближайших. Содрать с человека всякие «предрассудки» вроде сомнений в себе, самокритичности и молиться на каждое слово, какое он скажет. Так было и в данном случае. И печать, ваш брат, очень много вредила в этом плане. Да, мы проговаривали иногда цитаты Брежнева. Почему? Потому что это была ссылка не на мысли Брежнева, а на установку партии, выраженную его устами. Да, мы иногда во время его юбилеев говорили какие-то приятные слова, но это обычно принято у людей. По одному этому нельзя считать, что мы создавали этот культ. Но журналисты…

— А что могут сказать журналисты, если вы, будучи рядом, занимая настолько высокие должности, показывали такой пример?

— Поэтому и хочу сказать: разобраться надо, кто начинал. Может быть, сам носитель культа? Я вот не случайно привел пример, что он просил Подгорного вставать во время его речей. Одни вставали, другие соревновались, кто хлестче напишет. А потом уж и ораторы пристраивались: раз в «Правде» написано пышно, а я скажу скромнее — что обо мне подумают?!

Я согласен, разобраться, где тут корни, надо. Ведь до сих пор сильна вера в доброго барина, который приедет и рассудит, а для властей предержащих такая вера — штука не безобидная. В какой-то степени гарантию против культа дают гласность и демократизация. Но даже это может превратиться в свою противоположность. Я помню, где-то один из современных публицистов заявил: мы-де не позволим, чтобы Горбачева сняли. Еще человек только начал себя проявлять как деятель высокого масштаба, а ему, хоть и из самых похвальных побуждений, объясняются в личной преданности и уже настораживают насчет возможных противников.

— И все-таки полностью «отрегулировать» внешние проявления личных симпатий и предпочтений вряд ли возможно. Гораздо большая ответственность ложится на ближайшее окружение.

— Увы, все это не так просто, как иногда кажется. Скажу, например, о себе. Правда заключается в том, что в мои интересы не входило вступать в какую-то конфронтацию с руководителем, даже если я с ним был не согласен. Почему? Меня сдерживали постоянные неурядицы в нашей партии и мнения иностранцев. Я много ездил, был во многих странах, в партийных организациях, на съездах. И слышал от зарубежных коммунистов немало упреков: слушайте, когда у вас кончится? Сталина вы разоблачили, Хрущева свергли, Брежневым недовольны. Вас не поймешь, никакой стабильности.

Вот и смутило, возможно, ложное чувство. Зачем, дескать, еще я буду компрометировать партию. Выступлю, положим, с критикой, и это все пойдет перемываться… Наверное, так думали и другие. Мы, может быть, неправильно представляли себе борьбу за авторитет партии. В том явлении, о котором мы говорим, это, вероятно, тоже играет свою роль. Наверное, почву для него создают разные факторы. С одной стороны, потребность в «добром барине», с другой — забота о единстве партии, боязнь ослабить ее. Немаловажной считаю и такую причину. У нас в партии, да и в стране в целом сложилась безнравственная, по моему мнению, традиция, когда руководитель, уходящий по тем или иным причинам с руководящего поста, уходит в забвение. И часто не только в моральном плане, но страдает и материально. Отсюда стремление «держаться на плаву» любыми средствами. Хоть это и безнравственно, многие «держались» за счет подхалимства. Но решающая, думаю, причина этой болезни — малокультурность наших вождей. При Ленине никогда не возникал вопрос о культе, он, наоборот, противодействовал ему… Ну а какими свойствами должен обладать руководитель такого крупного ранга, чтобы не переродиться под звуки восхваляющих кантат, это уже предмет изучения для науки. Заниматься этим обязательно надо, мы живем не последний год…

Кстати, кое у кого складывается представление, что в застойный период мы только и делали, что отдыхали. У меня личной жизни не было ни в застойный, ни в волюнтаристский, ни в сталинский периоды. Потому что в этот злополучный застойный этап мог позволить себе отдохнуть и отдыхал Генеральный секретарь ЦК. Председатель же Совмина или его заместители не имели спокойных дней. Ночью звонят, поднимают с постели: там землетрясение, там пожар, там крушение, там неприятности, надо что-то сделать, кого-то вызывать, кому-то передать распоряжение…

— Но могут ли вас удовлетворить конечные результаты?

— Не могут. Мы могли делать значительно больше. Вот в восьмой пятилетке мы работали просто замечательно, все активно трудились, коллективно обсуждали вопросы, и каждый отвечал за свое дело. А потом — так называемая стабильность…

— Приходилось где-то читать, что, мол, Мазуров, будучи первым секретарем ЦК в Белоруссии, сам водил «Чайку», а рабочий день начинал с рейдов по магазинам, вокзалу, предприятиям…

— Объезжал, действительно, хотя и не каждый день, но часто.

— А как «обставлялся» быт руководящих кадров?

— Когда я работал в Белоруссии, мы дач не строили. Позже появились и там фешенебельные пресловутые охотничьи домики.

— С каким периодом это совпало?

— С брежневским. Уже в начале 70-х годов вольготно стали жить. Скромнее всегда надо жить руководителям. Если люди это увидят, больше будет доверия и сотрудничества.

— Кирилл Трофимович, когда вы вернулись к активной общественной, политической жизни?

— В 1985-м.

— Как встретили апрельский Пленум ЦК КПСС?

— Как человек, который мечтал о таком пленуме. После своей отставки, если уж говорить напрямую, я был подвергнут определенному остракизму. Все связи оборвались, куда ни обращался, чтобы дали общественную работу, никто не принимал. Все звонки и обращения к бывшим соратникам оставались без ответа. Потом я плюнул, начал писать книжку. О войне и немножко о себе, о своем детстве. Она вышла, не без сопротивления некоторых наших идеологов, в 1984-м.

А в 1985 году пробился к Михаилу Сергеевичу, сказал, что хочу работать. И моя жизнь переменилась…[3]

Советская Россия. 1989. 19 февраля

Николай Месяцев

«Генсека на экране должно быть втрое больше…»

Из интервью журналисту Г. Кузнецову

— Вы были назначены председателем Государственного комитета по радиовещанию и телевидению в связи с переменами в руководстве страны в октябре 1964 года.

— Я узнал о назначении примерно за неделю до октябрьского Пленума ЦК КПСС. Заведующий отделом административных органов ЦК Н. Р. Миронов сказал мне: наверно, Хрущев будет освобожден от обязанностей, как ты к этому относишься? Говорю — поддерживаю. Тогда, возможно, ты пойдешь в Комитет по радиовещанию и телевидению.

Привез меня на Пятницкую секретарь ЦК Л. Ф. Ильичев, представил членам коллегии. И все время, пока шло заседание Президиума ЦК и пленума, я находился там, в комитете, — три дня дома не был.

— Кем вы работали до этих событий?

— Заместителем у Ю. В. Андропова в Отделе ЦК КПСС по связям с соцстранами. К тому времени было очевидно, что Хрущев допускает крупные ошибки в политике. На октябрьский Пленум мы возлагали большие надежды. Верилось, что в обществе получат настоящее развитие демократические начала, новое коллективное руководство будет более последовательно придерживаться курса XX и XXII съездов КПСС, поведет страну вперед. К великому сожалению, эти надежды впоследствии не оправдались.

В чем, кстати сказать, колоссальная ошибка Брежнева? Он в силу недостаточного интеллекта не учел по-настоящему те огромные изменения, которые происходили в мире. НТР, изменения в политической расстановке сил в мире, рост духовного потенциала нашего народа — всему этому не уделялось должного внимания.

— А пропаганда не может быть лучше той политики, которую она обслуживает. Хотя председатель Государственного комитета, казалось бы, должен быть одним из тех советников руководства, которые помогают делать политический выбор.

— Некоторые идеи я пытался довести до руководства. Вот такое, казалось бы, очевидное… Я добивался, чтобы нашему радио и телевидению предоставили право первыми давать информацию о важных событиях. Так, в 1965 году космонавты сели в тайге, их не могли найти сразу. «Надо сообщить, дать хотя бы первичную информацию о том, что ведутся поиски», — говорю я. Двое суток наш эфир молчал. Д. Ф. Устинов возражал особенно активно. И на этом примере я убеждал: западное радио слушают потому, что оно опережает нас в информации. Но брала верх кондовая традиция умолчания.

— Среди ветеранов эфира ходит немало рассказов о том времени. Был, к примеру, подготовлен радиоочерк «О правде», О правде в науке говорили академик И. Тамм и писатель В. Дудинцев, о правде общей и местной — районный газетчик и так далее. Передачу не выпустили в эфир. Ее автор обращается к председателю комитета. Вы собираете в своем кабинете главных редакторов, на магнитофон ставится пленка, идет прослушивание. Передача, видимо, достаточно острая, главные редакторы не решаются дать «добро». Тогда вы говорите: «Передачу в эфир, но без Дудинцева». Было такое?

— Подобных историй десятки. Конечно, поддержка смелых передач была возможна до известных пределов. Фамилия Дудинцева находилась среди тех, чье появление в эфире или в печати было в то время невозможно в принципе. Но я не имел права и не хотел ни на кого ссылаться…

Не смог я поддержать и своего товарища Бориса Фирсова, возглавлявшего Ленинградское телевидение. Знаете эту историю?

— Шла прямая передача из Ленинграда. «Круглый стол» — сейчас самый распространенный, а тогда самый опасный жанр. И вот писатель В. Солоухин высказывается, что не худо бы вернуть исконные названия поволжским городам. Это вызывает немедленный гнев на высшем уровне, вы получаете указание вмешаться в ход передачи и противопоставить Солоухину «правильную» точку зрения. Однако в Ленинграде не успели…

— В общем так. И защитить Фирсова я не смог.

— Борису Максимовичу не стало хуже, он видный социолог, доктор наук. Пострадали главным образом зрители, поскольку острота дискуссионных передач потихоньку сглаживалась.

— Общественности внушалось, что правильная точка зрения может быть только одна. Даже на Пленуме ЦК, когда Н. Г. Егорычев, тоже один из моих товарищей, высказал критические замечания по некоторым внутренним вопросам, то его сразу сняли с работы. А был он первым секретарем Московского горкома партии, членом ЦК. Единообразие в суждениях прививалось различными, в том числе суровыми, мерами. Недальновидно это. Да и неумно. Если руководитель слышит одни возгласы одобрения и окружает себя льстецами, его политика обречена. Никто не осмелится его поправить даже в случае очевидной нелепости «единодушного» решения. Так оно и получалось впоследствии.

Поступило указание о показе Л. И. Брежнева и других высших руководителей в соотношении 3:1, то есть Генсека на экране должно быть втрое больше, чем всех остальных. Ревниво следили и за крупностью планов. Однако на летучках и с трибуны партийных активов я повторял, что единственным культом в нашей стране может быть культ трудового человека — рабочего, колхозника, инженера. Режиссерам и операторам перед парадом или демонстрацией прямо говорил: не показывайте одного, показывайте народ больше. Так мои собственные воззрения входили в противоречие с тем, что я получал «сверху».

Помню, от стоявших близко к Брежневу я получил замечание: ну подумаешь, приехал Косыгин в Лондон, а ты даешь его в эфире на 20 минут. Он там в золоченых креслах сидит, зачем это народу показывать, достаточно было бы трех минут, это вызывает недовольство сам знаешь кого. «Он же Председатель Совета Министров страны», — говорю я. А про себя думаю: это же безнравственно.

— Кроме репортажей с Красной площади, в эфире заметно убавилось количество прямых передач. Именно при вас. Не парадокс ли: развитие техники способствовало застою.

— Тогда мы недооценили эту опасность. Просто радовались, что появилась такая новая сложная техника, видеомагнитофон. Есть возможность творческим работникам сделать вещание более качественным и упорядоченным. А приводило это нередко к тому, что стали вырезать «сомнительную» мысль. Ведь чуть что — в редакции звонки с самого верха, от членов семей и работников аппарата…

Я по-хорошему завидую тем, кто сегодня работает на телевидении и радио, отдавая свои силы, разум созиданию. Рискуя заслужить упрек читателя в какой-то идеализации прошлого, я все же утверждаю: на перестройку мы работали уже тогда. Начинало набирать силу многопрограммное вещание. Так, в информации успехом стал выход 1 января 1968 года первого выпуска программы «Время». Делали ее с любовью, неформально, эмоционально, под руководством главного редактора Н. Бирюкова. Или другой пример. Стали проводить всесоюзные конкурсы народных талантов. А четырехсерийный фильм режиссера Л. Пчелкина «Штрихи к портрету» по сценарию М. Шатрова! На мой взгляд, лучше М. Ульянова никто образ Ленина не создал. Всем своим содержанием эта лента, а особенно серия «Воздух Совнаркома», восставала против чванства, рутины, бездумья, самолюбования — того, что все больше тревожило в те годы думающих и болеющих за Родину людей. Мы устроили просмотр для руководства, фильм оказался неприемлем, был положен на дальнюю полку. Потом его, говорят, даже требовали смыть. Но это было уже после моего ухода. Фильм прошел в эфир недавно. В моей судьбе этот фильм сыграл, наверное, роль той самой последней капли… Ведь и до того я чувствовал, что становлюсь неуместным. Раздумывал, подать в отставку или ждать, пока снимут.

— Подавать в отставку у нас вроде бы не принято.

— В том-то и дело. В общем, дождался. В мае 1970-го меня освободили от работы и направили послом в Австралию…

— При вас возникло такое уникальное издание, как журнал «РТ». Но продержалось недолго и при вас же переродилось в знакомую всем телепрограммку. Почему это произошло?

— Журнал был большого формата, на отличной бумаге, выглядел очень красиво благодаря превосходному художнику Н. Литвинову. За оформление даже дали премию журналу, кажется, в Италии. Вскоре Суслов сделал мне замечание: не бережете бумагу, «воздуха» много. Но дело было не в «воздухе», а в содержании статей. Мы собрали в «РТ» хороших журналистов. Отделом искусства заведовал А. Золотов, отделом литературы — М. Рощин. Работали Л. Лиходеев, В. Моев, А. Васинский, И. Саркисян. Даже сейчас те старые номера журнала выглядят достойно и на фоне перестройки. Перечитайте материалы о демократии, о важной роли телевидения и радио для создания общественного мнения. Публикаций В. Хлебникова, И. Бабеля, да мало ли… Перестарались. Поступило указание ограничить творчество аннотациями к передачам. А один номер просто не выпустили в продажу. Там были размышления А. Стреляного по поводу книги под заголовком «Что такое колхоз?».

— Товарищи вспоминают, в какой оригинальной форме вы им выразили свое возмущение. Зачем, дескать, пишете, что такое колхоз? У нас даже некоторые члены Политбюро не знают, что такое колхоз…

— Однажды я сказал про секретаря ЦК А. П. Кириленко, что у него всегда пустой стол, он сам с собой от безделья в крестики-нолики играет. Ему немедленно простучали…

— Кстати, о юморе. Как вышло, что из эфира стали исчезать смешные передачи?

— Они стали исчезать в волнах искусственно создаваемого ликования. В каждом году находился повод для большого юбилея, а какой может быть смех в юбилейном году? Вместо «телевизионного окна сатиры» было предписано выпускать юбилейные телеплакаты. Радиопередача «Опять двадцать пять» вызывала неудовольствие. Она шла в эфире в полдевятого, когда начальство ехало на работу и приемники в машинах были настроены на волну «Маяка». Я перенес эту передачу на семь утра, и претензий не стало. Даже у царей были шуты, которым позволялось говорить правду, а если народ не смеется, то общество больно.

— Должен сказать вам, Николай Николаевич, что рядовые журналисты отнеслись к вашему уходу так же, как вы — к смещению Хрущева. Вскоре поняли, что жестоко ошиблись.

— Понимаю…

— Перед многими из нас встает такой выбор. Выполнишь указание — погрешишь против совести. Не выполнишь— напомнят: вольность духа кончается там, где начинается принуждение.

— Выступить против своих убеждений я бы не смог и во времена Хрущева. А если бы изменил своим убеждениям, то, наверное, приспособился бы и позже, в семидесятые, ходил бы вокруг сапога Брежнева, как некоторые. Многим в годы застоя неплохо жилось, в том числе и журналистам.

— Наверное, каждый сейчас разбирается в себе…

— Только не надо быть перевертышами. Мы страна первопроходцев, мы не имеем права бездумно хулить все и вся, то, что делали. Стремление жить по чести и совести жило и будет жить в людях всегда. Без этого и сегодняшней перестройки быть не может.

Журналист. 1989. № 1. С. 36–39

Петр Шелест

«Он умел вести аппаратные игры, а страну забросил…»

Из беседы с Ю. Аксютиным

— Я не признаю понятия «застойный период». Деградация была. Моральное разложение было. При чем же здесь «застойный период»? Это что, нужно понимать, рабочие, крестьяне, интеллигенция стояли, застаивались? — говорит бывший член Политбюро и бывший Первый секретарь ЦК КП Украины П. Е. Шелест.

— Этот период, как его ни называть, берет начало с события, которое в отечественной научной литературе называют октябрьским (1964 г.) Пленумом ЦК КПСС, а в западной — октябрьским переворотом, заговором. Вы не согласны с таким определением?

— Это и был заговор. За спиной Никиты Сергеевича. Созывается Пленум ЦК, а первый секретарь не знает об этом. Что это такое? Разговор с членами ЦК идет о Хрущеве, а он и не знает. Если бы созвали пленум, сказали: Никита Сергеевич, давай — объясняйся. Тогда понятно было бы.

Помню обстановку того пленума. Все его участники были соответствующим образом подготовлены: что говорить и что выкрикивать… Механизм «гласности» работал тут как по нотам.

— Какого же лидера получила страна после Н. С. Хрущева?

— Приведу один пример. Было это в 1966 году, в год 60-летия Л. И. Брежнева. Мы в Политбюро ЦК КПСС решили: одна звезда Героя Социалистического Труда у Генерального есть, наградим его второй. Но едва я, вслед за другими товарищами по Политбюро, подписал «опроску», позвонил Н. В. Подгорный:

— Ты знаешь, Петр Ефимович… Брежнев просит звезду Героя Советского Союза.

— С какой стати? — удивился я.

— Ну вот хочет, и все тут… Вроде его раньше представляли к ней…

— Кто представлял? Когда?

— Ну что ты меня пытаешь? Соглашайся, он уже многих уговорил… Но я не изменил своего решения.

Так пошел «звездопад» на пиджак и мундир Брежнева. Нравственные последствия этой наградной мании были для страны весьма плачевными, ибо обесценивался действительно ударный труд. Почести шли как из рога изобилия. По заслугам ли?

— Как вы оцениваете первые годы после октябрьского Пленума?

— Первые три года Брежнев прислушивался к мнению членов Президиума, иногда даже советовался с ними. Пытался вникать в хозяйственные дела. Хотя он в них мало разбирался. Но затем он «освободился» от тех, кто его критиковал, окружил себя подхалимами типа Рашидова, Щербицкого и Кунаева, стал препятствовать проведению хозяйственной реформы.

Этой реформой А. Н. Косыгин старался оздоровить экономику, но брежневцы постепенно «связывали» ему руки. Сам был свидетелем, как между Брежневым и Косыгиным часто возникали споры. Но Косыгин был хорошим хозяйственником и, как правило, одерживал верх над Брежневым. Однако для Косыгина это не проходило бесследно. И не только для него. Хозяйственная реформа забуксовала. От нее остались только лозунги типа «Экономика должна быть экономной».

— Как относился Брежнев к международным делам?

— С удивительной легкостью. Я принимал участие в Дрезденском, Варшавском и в Чиерне-над-Тиссой совещаниях политических руководителей нашей страны и Чехословакии в 1968 году. Но это было дискуссионное участие. Мы разбирались, в чем там дело. Думаю, можно было решить все вопросы совершенно спокойно. Политическими методами. Если бы не упустили момент. А упустил его Брежнев. Он все с Дубчеком встречался, занимался, как сказал Гомулка, политикой поцелуев. А потом пришлось ввести войска стран Варшавского Договора.

— Как вы считаете, введение войск в Чехословакию было крайней и единственно возможной мерой в то время?

— Я считаю, что это было негативное решение и отрицательно сказалось на престиже нашей страны как социалистического государства. Даже наши друзья за границей были в недоумении. Уже не говоря о том, что и в нашей стране были противники. Я помню, выступал перед студентами Киевского университета, и это было как раз после ввода войск. И мне было очень много записок: зачем это сделали? Пришлось объяснять.

— Студенты были удовлетворены вашими объяснениями?

— Разве ж эта братия бывает когда-нибудь удовлетворена? Я старался разъяснить ситуацию. Сейчас я считаю, что был упущен момент решения проблемы политическими методами. А потом уже этот рецидив проявился во время «афганской проблемы». Ввели в Чехословакию, там ничего не случилось, давайте введем и в Афганистан. Эта акция была предпринята под влиянием догматика Суслова. Этим самым стране был нанесен политический и экономический урон. К тому времени Брежнев стал уже считать себя вождем. Верным марксистом-ленинцем. Выдающимся деятелем международного коммунистического движения. А страну забросил. И уже пошла расправа с кадрами, которые помогли ему прийти к власти. Ордена любил безумно. Об этой его слабости были осведомлены многие государственные деятели разных стран. Помнится, Подгорный говорит ему: «Леонид Ильич, нельзя же так. В народе уже анекдот ходит, что нужно Генсеку операцию делать по расширению груди. Награды вешать некуда…»

— Значит, Брежнев знал об анекдотах, над которыми рыдала вся страна?

— Знал, конечно. И говорил: «Если рассказывают обо мне, значит, любят меня…»

— А каковы у вас были отношения с Брежневым? Ваши семьи бывали друг у друга в гостях? Или это были чисто деловые отношения?

— Я никогда с ним не дружил. И очень много стычек было с ним по работе. Я всегда считал его выскочкой. Как-то во время заседания я написал записку, что возражаю против продажи за рубеж жмыха. Знаете, что это? Белковый корм для скота. Ценная вещь. А мы его продавали. Вот мне Брежнев и всыпал, что я, дескать, вмешиваюсь во внешнеторговые дела. И таких стычек было много.

Подвергался я «критике» и осуждению, в частности, и за отчисления в фонд республики валюты, полученной при реализации произведенных ею товаров.

В то же время я неоднократно выполнял ответственные и довольно щекотливые поручения Политбюро ЦК и лично Л. И. Брежнева. Это в основном то, что было связано с чехословацкими событиями 1968 года. Несмотря на трудности во взаимоотношениях с некоторыми «идеологами», мне казалось, все проходит нормально. По основной работе мне никогда не предъявлялось никаких претензий.

Но вот во время работы Пленума ЦК КПСС 19 мая 1972 года Брежнев взял меня за плечо и говорит: «Пойдем поговорим». Вышли в комнату. «Как на Украине?» А я только вчера рассказывал ему, как дела идут. Я отвечаю: «Да я ж тебе уже рассказывал». Он: «Не сердись. Говори». Я ему рассказал снова.

«Ты работаешь первым секретарем ЦК КПУ уже около 10 лет, наверное, тебе уже надоело, и ты надоел всем». Я сказал Брежневу: «Скажите откровенно, Леонид Ильич, к чему этот разговор?» «Думаем, — ответил он, — что тебе пора перебираться в Москву работать. Надо дать дорогу молодым товарищам, подержался за власть, дай другим подержаться». Брежнев предложил мне должность заместителя Председателя Совмина СССР, заниматься, сказал он, будешь оборонной промышленностью. Я его спросил: «А что случилось, какие ко мне претензии по работе?» Он ответил: «Претензий никаких нет, так надо сделать». Я не давал согласия на переход работать в Москву и сказал ему: «Если я чем-либо вас не устраиваю, прошу отпустить меня на «отдых», оставить в Киеве, где у меня семья, дети, внуки. К тому же начинать новое дело в такие годы поздновато, ведь мне пошел уже шестьдесят пятый». Брежнев уговаривал, обещал «золотые горы» и вечную дружбу. Я не устоял: «Ну что ж, всему есть начало и конец. Мне жалко расставаться с республикой, там остается много начатых мной и незавершенных дел и планов». На мое «согласие» Брежнев подарил мне свой «поцелуй Иуды».

После Пленума ЦК состоялось вечером заседание Политбюро, на котором Брежнев сообщил о моем «согласии» работать в Москве. Было принято решение Политбюро об освобождении меня от обязанностей первого секретаря ЦК КПУ и утверждении в должности заместителя Председателя Совмина СССР. Для многих членов Политбюро это было неожиданностью. Все меня поздравляли, а у самого на душе тревожно и тоскливо.

— А что было потом?

— Я приступил к работе в Совмине, «определили» мне объем работы. Пробыл в этой должности почти год, освоился, имел неплохие отзывы. И все же эта работа меня тяготила, хотя я и старался смириться, но ничего хорошего не получалось. Я был просто большим чиновником с малым портфелем и без права решать самостоятельно какие-либо вопросы.

Потом началась вокруг меня какая-то возня, причем организована она была явно на Старой площади, ибо я еще оставался членом Политбюро ЦК КПСС. И все это делалось не только с ведома Брежнева, а под его непосредственным руководством и не без участия Суслова. В конце концов я тоже вынужден был уйти в отставку «по состоянию здоровья», хотя мои «болезни» заключались в том, что я всегда говорил правду, не умел лицемерить и подхалимничать, не преклонял колени перед новоявленным «вождем». Наконец я написал заявление в Политбюро, в котором изложил всю сложившуюся вокруг меня ситуацию.

— И как Брежнев реагировал на это заявление?

— Когда я попал на прием к Брежневу, он заявил: «Что же, ты этим заявлением хочешь оставить документ, по которому меня после смерти будут ковырять носком сапога?» Я сказал ему, что здесь написана только правда. Что мне до сих пор неизвестно, за что меня освободили от обязанностей первого секретаря ЦК КПУ, а теперь еще ко всему организовали травлю. Наконец Брежнев сказал, что якобы я в свое время «не считался с Москвой, слабо вел работу с националистическими проявлениями». Я на это ответил, что все это служит только предлогом. Истинная причина в том, что опасно держать в составе Политбюро принципиальных людей, имеющих свое мнение, много знающих о тайнах «кремлевского двора». Разговор был долгий и тяжелый. Брежнев настойчиво «рекомендовал» мне переписать заявление, адресованное в Политбюро, я отказывался, тогда он пригрозил мне, сказав: «Ведь ты, Петр Ефимович, сам понимаешь, что можно уйти в отставку так, что тебе никто руки не подаст, а можно уйти с почетом». Я вынужден был несколько срезать острые углы в моем заявлении, после этого Брежнев его принял. На прощание поблагодарил за совместную работу и расцеловал меня, и это был второй «поцелуй Иуды».

На Пленуме ЦК 27 апреля 1973 года я не присутствовал, сославшись на плохое самочувствие. Я был освобожден от обязанностей члена Политбюро в связи с болезнью и переходом на пенсию.

Два года сидел дома, чувствовал себя очень плохо. Затем немного отошел, хотел пойти работать. Везде любезно принимают, сочувствуют, но решить без ЦК не могут. А в ЦК тоже, кроме Брежнева, решать этот вопрос никто не осмелится. В апреле 1975 года я написал письмо Брежневу с просьбой дать мне возможность работать. Он позвонил мне на дачу и сказал, что дано указание Д. Ф. Устинову заняться моим устройством, как он решит, так и будет. Так была прорвана брежневская блокада, после двухлетнего бездействия я пошел работать на одно из предприятий Министерства авиационной промышленности…

Волной меня смыло с политической палубы. Но работой держусь на плаву. Работа — великая сила. Работаю — значит живу. Снова познаю жизнь, только с другой оценкой событий и положений. Все течет, все изменяется, и я очень надеюсь, что дождусь того времени, когда будет написан истинный портрет «верного ленинца», а мои скромные записи опубликуют.

— А какие отношения были у Брежнева с другими членами Политбюро? Кто был к нему наиболее близок? С кем он больше всего считался?

— Поначалу, наверное, с Н. В. Подгорным. Ни один кадровый, организационный, политический, идеологический, хозяйственный вопрос не решался Брежневым без консультации и совета с ним. Во всем они действовали заодно. Между ними и существовали самые близкие отношения, и они друг друга называли просто по имени «Леня» и «Коля». Хотя Подгорный высказывал свое несогласие с некоторыми предложениями Брежнева, критиковал его недостойные действия, в том числе самовосхваление и властолюбие. В большинстве случаев Брежнев уступал, ибо знал, чем ему грозит потеря поддержки Николая Викторовича.

Почти все члены Политбюро обращались к Подгорному за помощью. Когда надо было какой-нибудь вопрос решить или отложить, просили: «Николай Викторович, ну скажите ему (Брежневу), он вас одного может послушаться». В таких случаях Подгорный часто доводил до сведения Генсека мнение, высказанное товарищами, при этом не ссылаясь ни на кого персонально, зная, что кое-кому это может даром не пройти.

Справедливости ради надо сказать, что Подгорный много делал для создания и укрепления авторитета Брежнева. Но вместе с тем решительно выступал против непомерного раздувания его культа. Однако Брежнев, волей случая взобравшись на вершину власти, не жаловал правды и не прощал никому опрометчивых высказываний о себе.

— И в разряд этих людей попал Подгорный. Что же произошло между ними?

— Брежневу захотелось стать Председателем Совмина СССР. По этому поводу он повел разговор с Подгорным, последний отговаривал Брежнева от такого шага, говорил ему, что мы ведь на октябрьском Пленуме осудили за это Хрущева. Но Генеральный настаивал на своем. Не устояв, Подгорный «провел определенную работу» — склонил многих членов Политбюро к решению этого вопроса, но все держалось в строгом секрете от самого Председателя Совмина А. Н. Косыгина. Осуществить этот замысел помешали случай и трусость Брежнева, в это время он сильно заболел, к тому же ему Подгорный сказал, что Совмин — это исполнительная власть, надо много работать, а за недостатки в работе придется нести ответственность.

Брежнев отказался от своей затеи, но на этом не успокоился и затеял новую игру. На этот раз вокруг Подгорного, намереваясь занять пост Председателя Президиума Верховного Совета СССР. Эта политическая интрига развернулась в период подготовки к XXV съезду партии. Подгорного хотели дискредитировать среди партийного актива страны. Во время выборов делегатов от Харьковской областной партийной организации, от которой Николай Викторович избирался неоднократно, произошло нечто невероятное: против Подгорного проголосовали 250 из 650 коммунистов, но все же он большинством был избран на XXV съезд. Зная наши порядки, это само по себе не могло произойти. Здесь был написан «специальный сценарий» и «разыгран» спектакль по команде из Центра, по прямому указанию Брежнева при подлейшей роли в этом позорном фарсе Щербицкого и Соколова.

— Очевидно, именно за заслуги в этом неблагородном деле Иван Захарович Соколов тогда же, в феврале 1976 года, был повышен в чине: с поста первого секретаря Харьковского обкома его передвинули на должность второго секретаря ЦК КП Украины?

— Да, именно за это. Харьковский инцидент в какой-то мере «подкосил» Подгорного и «открыл» Брежнева. Но последний, ведя интриганскую политику, лицемерно высказал свое сочувствие Подгорному. Сам же старался исподволь подготовить себе пост Председателя Президиума Верховного Совета СССР.

И вот вскоре на одном из пленумов ЦК КПСС выступает секретарь Донецкого обкома КПУ Качура и вносит предложение: соединить пост Председателя Президиума Верховного Совета с постом Генерального секретаря ЦК КПСС. И вновь знакомый прием: внезапность, быстрота и натиск. До того момента с Подгорным никто не обмолвился об этом ни единым словом. Ну а дальше пошло по заведенному порядку: пленум одобрил такое предложение, а заодно, на этом же пленуме, совершенно неожиданно для Подгорного его освободили от обязанностей члена Политбюро ЦК КПСС. Вот так самым подлым образом, тихой сапой и внезапным приемом Брежнев рассчитался с Подгорным как с основным оппонентом и критиком его действий в составе Политбюро.

На сессии Верховного Совета СССР формально освободили Н. В. Подгорного от обязанностей Председателя, даже не сказав ему нескольких слов благодарности за 12 лет работы. Но зато когда Суслов внес предложение избрать Брежнева Председателем Президиума Верховного Совета СССР, то это «вызвало бурю восторга». После ухода в «отставку» Н. В. Подгорный неоднократно пытался связаться по телефону или встретиться, поговорить с Брежневым, но каждый раз это откладывалось под «благовидным» предлогом. В последний раз Подгорный звонил Брежневу и разговаривал с его помощником Цукановым, просил организовать встречу с Генеральным. Через несколько дней Цуканов передал Подгорному: «У Леонида Ильича нет к вам вопросов». Тогда Подгорный сказал Цуканову: «Передайте Брежневу, что с сего дня и у меня нет к нему никаких вопросов и что я никогда ему не позвоню». Вот так снова показал свое подлинное лицо Леонид Ильич Брежнев. Он выбросил бывшего соратника из политической жизни и из своей памяти.

— А разве не Косыгин был основным оппонентом и критиком Брежнева в Политбюро?

— Да, Алексей Николаевич был на несколько порядков выше многих членов Политбюро, в том числе и Брежнева. При обсуждении важных и сложных вопросов, касающихся экономики, планирования, финансов, кредитов, между Брежневым и Косыгиным нередко завязывались споры, каждый раз Косыгин логически и убедительно доказывал свою правоту и поучал Брежнева, как школьника, не знающего предмета.

Постепенно Брежнев стал относиться к Косыгину все хуже и хуже. Брежнев часто подбивал нас, секретарей ЦК республиканских компартий, на то, чтобы мы на пленумах ЦК критиковали работу Совмина, а это, естественно, касалось в первую очередь А. Н. Косыгина. Он все стоически переносил, терпел; много и добросовестно работал. Мне кажется, что Брежнев и Косыгин друг друга ненавидели, но делали вид, что все в порядке. Брежнев одно время даже ставил вопрос о замене Косыгина, выдвигая на эту должность неуча Щербицкого, но в Политбюро этому воспротивились некоторые товарищи, и ему пришлось отказаться от своего замысла.

— Но не насовсем. В октябре 1980 года дали отставку и Косыгину.

— Да, от перегрузки он серьезно заболел — получил обширный инфаркт, был 10 дней без сознания, даже распустили слух, что он скончался. Проболев почти 70 дней, Алексей Николаевич вышел на работу. В это время в стране сложилась катастрофическая обстановка с топливом, ему сразу же пришлось окунуться в это тяжелое дело. Провел большое совещание с 10 часов утра до 14.00 с большим напряжением, и его снова свалила болезнь. Опять инфаркт, но на сей раз полегче, он даже работал в больнице над материалами к своему выступлению на XXVI съезде. И вот неожиданность: Брежнев требует от него заявление об отставке.

Все это было очень жестоко и бесчеловечно. На Пленуме ЦК А. Н. Косыгина освободили от обязанностей члена Политбюро, но об этом не сообщили в печати. Сразу же за пленумом проходила сессия Верховного Совета СССР, где Алексей Николаевич был освобожден от должности Председателя Совмина СССР. На сессии не было сказано ни единого слова благодарности за его работу. Спохватились на второй день после сессии: в «Правде» была помещена заметка, в которой Брежнев от имени Политбюро «благодарил» Косыгина за работу в Совмине. Председателем Совмина был назначен Н. А. Тихонов, но он не шел с ним ни в какое сравнение. Алексей Николаевич скончался в больнице 18 декабря 1980 года. А накануне у него были визитеры, которых интересовало, когда он освободит занимаемую им дачу.

На следующий день, 19 декабря 1980 года, Брежневу исполнилось 74 года, его наградили вторым орденом Октябрьской Революции. «Торжества» передавались по телевидению, радио. 18 декабря поздно вечером «Голос Америки» сообщил о смерти А. Н. Косыгина, все наши средства массовой информации молчали об этом до 21 декабря. Очевидно, не хотели подхалимы портить «вождю» настроение в его день рождения.

— А с кем еще из членов Политбюро были у Брежнева хорошие отношения, а потом испортились?

— С самым молодым членом Политбюро Дмитрием Степановичем Полянским, активным, кстати, участником подготовки октябрьского (1964 г.) Пленума. Работая первым заместителем Предсовмина СССР, ведая сельским хозяйством, он остро ставил вопросы материально-технической помощи сельскому хозяйству, подъема материальной заинтересованности колхозников. Однако вначале он обострил отношения с А. Н. Косыгиным, который хотя и разбирался в экономике страны, но к вопросам сельского хозяйства относился с явным недопониманием и мало его знал.

Но затем у Полянского стали возникать стычки с Брежневым, который начал относиться к нему с некоторым раздражением. Очевидно, желая задобрить его, Полянский к 60-летию Брежнева написал политическую оду, в которой сравнивал октябрьский Пленум с Октябрьской революцией, а Брежнева — с Лениным. Приписал Брежневу невероятные и несвойственные ему качества политического деятеля, организатора, вождя социалистического лагеря, болеющего за интересы народа и его благосостояние, хорошего товарища, сплотившего крепкий коллектив Политбюро. Много было других лестных эпитетов. Но не помогла и ода. Брежнев по-прежнему относился к нему с настороженностью, опаской и при каждом случае старался его ущемить. Позже Полянский понял свою ошибку с одой. Часто в разговорах он сравнивал стиль работы, человеческие отношения, эрудицию Брежнева и Хрущева и высказывал сожаление, что способствовал приходу к власти Брежнева.

— Если он и говорил такое, то, очевидно, только после ухода из Политбюро. Или же именно эти разговоры послужили причиной его удаления?

— Все делалось за кулисами, а что там происходило, мне неведомо. Но вот с сельским хозяйством страны явно не ладилось: намечаемые планы не выполнялись, выделяемые средства не давали должной отдачи. Все чаще на Политбюро начали поговаривать об укреплении руководства Министерства сельского хозяйства. У Полянского обострились отношения с Ф. Д. Кулаковым, секретарем ЦК КПСС, ведавшим сельским хозяйством, но из числа приближенных Брежнева.

На одном из заседаний Политбюро, в начале 1973 года, Брежнев вынул из кармана какую-то записку и сказал: «Товарищи, нам надо решить еще один вопрос — о министре сельского хозяйства. Был у меня на приеме В. В. Мацкевич, он просит освободить его от обязанностей министра сельского хозяйства, думаю, что его просьбу надо удовлетворить». Решили Мацкевича освободить от занимаемой должности в связи с переходом на другую работу. Встал вопрос о министре, Брежнев назвал кандидатуру Полянского и обратился к нему с вопросом: «Как вы, Дмитрий Степанович, смотрите на такое предложение?» Полянский встал, бледный, дрожащий: «Со мной об этом никто не говорил». Брежнев отпарировал: «Вот сейчас и поговорим». Полянский, обращаясь к Брежневу, сказал: «Леонид Ильич, не надо этого делать, я по состоянию здоровья этот объем работы не потяну». Брежнев на это ответил: «А первым заместителем Председателя Совмина вы, товарищ Полянский, можете работать?» Полянский замолчал. Так его утвердили министром сельского хозяйства СССР, освободили от обязанностей первого зампредсовмина, но пока оставили членом Политбюро. За три года работы министром сельского хозяйства Полянский так ни разу и не попал на прием к Брежневу, несмотря на то что он якобы туда был послан на «укрепление», но никто ни разу его отчет о работе не выслушал. Зато вокруг него сгущались «черные тучи» — его начали открыто в печати критиковать за недостатки в сельском хозяйстве. По прямой указке Брежнева с подачи Кулакова на XXV съезде КПСС в марте 1976 года он также подвергся «острой критике». При выборах в члены ЦК против него было подано много голосов, и в результате он «выпал» из состава членов Политбюро. Затем его освободили от обязанностей министра сельского хозяйства, а чтобы убрать из Советского Союза — направили в Японию послом.

— Петр Ефимович, это случилось в том же году, когда началось «подсиживание» Подгорного. Нет ли тут связи? Ведь как раз перед этим Брежнев в первый раз серьезно заболел и надолго вышел из строя, а в его окружении начались разговоры о необходимости новой перестановки на самом партийном верху. Не участвовали ли в этих разговорах Подгорный и Полянский, а также Шелепин?

— Ничего не могу сказать об этом, ибо был уже к тому времени свергнут с партийного Олимпа.

— Ну а о событиях 1967 года, когда были удалены близкие к Шелепину люди— Семичастный и Егорычев, — вы можете что-нибудь рассказать? Был ли все-таки «комсомольский заговор» против Брежнева?

— Насчет «заговора» сказать ничего не могу. Не знаю. Но вот чему я был свидетелем. Мне не раз приходилось слышать, что среди широкого круга партийного актива, да и среди рядовых партийцев в Москве, Ленинграде, республиках, краях и областях задавались вопросы: как так случилось, что такая заурядная посредственность, как Брежнев, стал у руководства нашей партии?

Брежнев и сам чувствовал неуверенность, подчас растерянность и в пылу горячности неоднократно заявлял: «Я подам заявление об уходе». Некоторые члены Политбюро ему говорили: «Чем ты нас пугаешь? Подавай» — и он остывал. Подхалимы, льстецы и приспособленцы такого типа, как Суслов, Пономарев, Кунаев, Цвигун и другие, все время «подпитывали» Брежнева разного рода «информацией», всячески старались возвысить его, чтобы на этой волне самим быть сверху.

Весной 1967 года, когда я был в командировке в Тернополе, поздно ночью ко мне на прием попросился начальник областного управления КГБ. Я его принял, и он мне рассказал: «Из центрального аппарата КГБ в области была комиссия, которая проверяла всю работу областной госбезопасности. Почти все члены комиссии откровенно и очень нелестно отзывались о Леониде Ильиче Брежневе. Они говорили, что это случайный человек у власти, в руководстве партии. Что он совершенно не подготовлен для выполнения этой высокой роли, что он вообще недалекий, нечистоплотный, жадный человек. Он в партии и народе совершенно не пользуется авторитетом, большой пустослов, к власти пришел интриганским путем, и дни его могут быть сочтены». С большой горечью я все это выслушал и предложил все, что мне было рассказано, написать. К утру письмо было у меня.

Получив его, я задумался, ибо в письме было много правды, но что мне с ним делать, как поступить? Замолчать это нельзя, потому что все может стать известным по другим каналам. Довести до сведения Брежнева? Но как он, очень мнительный и трусливый человек, все это воспримет? Все же, посоветовавшись с Н. В. Подгорным, решил все рассказать Брежневу и передать ему письмо. Он воспринял все очень болезненно, но поблагодарил меня за информацию, взял письмо и положил его в сейф.

— Итак, эта информация и послужила причиной отстранения Семичастного от руководства Комитетом госбезопасности?

— Вернее будет сказать, не причиной, а одним из поводов. Причины, думаю, лежали глубже. Да и моя информация, наверное, не была единственной.

18 мая 1967 года я приехал в Москву на заседание Политбюро. В повестке дня было много разнообразных вопросов. За несколько часов до заседания меня пригласил к себе в кабинет Брежнев. Немного поговорили о текущих делах, затем он мне сказал: «Сегодня на Политбюро будем решать вопрос об освобождении Семичастного от обязанностей председателя КГБ». Для меня это было большой неожиданностью и довольно неприятной новостью. Мне хорошо была известна особая роль Семичастного в период подготовки и проведения «мероприятий на основе партийной демократии» в отношении Хрущева. Безусловно и то, что Брежнев многим был обязан ему лично.

Продолжая разговор, Брежнев сказал: «Я пригласил тебя, чтобы посоветоваться, где и как использовать Семичастного. Оставлять его в Москве нельзя и в то же время не хочется и «обижать» его сильно. Может быть, ты что предложишь ему на Украине?» Договорились, что Семичастный будет назначен первым заместителем Председателя Совмина республики, хотя такую должность надо было утвердить дополнительно. Брежнев поблагодарил меня за участие в решении такого «деликатного вопроса»…

Решение было принято «единогласно»: «Освободить т. Семичастного В. Е. от работы в КГБ в связи с переходом на другую работу». Сразу же Брежнев объявил, что «Семичастный будет назначен первым заместителем Председателя Совмина УССР. Вопрос этот с Украиной согласован».

Тут же им было внесено предложение: председателем КГБ утвердить Андропова Ю. В. Но тот возразил: «Может быть, не надо? Я в этом деле не разбираюсь, и мне будет трудно». Но и этот вопрос без каких-либо обсуждений был тоже «решен единогласно». В КГБ поехала комиссия Политбюро ЦК КПСС в составе: М. А. Суслов, А. П. Кириленко, И. В. Капитонов. Была созвана коллегия комитета, ей объявили об освобождении В. Е. Семичастного и о назначении Ю. В. Андропова председателем КГБ, никаких вопросов не было.

— А через месяц подоспела очередь еще одного бывшего комсомольского работника, И. Г. Егорычева… Что же все-таки послужило причиной такого поворота его личной судьбы — выступление на Пленуме ЦК или опять это был только повод?

— Конечно, повод. Повод для расправы над ним и для удаления других молодых, энергичных, принципиальных работников, имевших свое мнение и высказывавших его на самом высоком уровне. Надо иметь в виду также, что и Семичастный, и Егорычев, и Шелепин, активно способствуя приходу Брежнева к власти, знали ему истинную цену, он среди них очень низко котировался. А он наверняка знал об этом и подозревал, что среди них может найтись кандидатура, на которую его потенциальные противники сумеют сделать ставку в случае «омоложения руководства». Но объективности ради следует отметить, что и эта тройка вместе с теми, кто стоял за ними, переоценила свои возможности и недооценила силу Брежнева, его умение вести аппаратные игры, закулисную борьбу.

— Все это так, Петр Ефимович, не согласиться с вами нельзя, но слушая сейчас вас и других бывших «соратников» Брежнева, ныне его критикующих, невольно хочешь сказать: «Все мы теперь стали умниками. А где были раньше?» Вам такой вопрос не кажется неуместным?

— Нет. Это мы его поставили во главе партии. Это мы не сумели ограничить его определенными рамками, мирились с его некомпетентностью и позволили ему поставить превыше всего собственные амбиции и сделаться единовластным самодержцем. Но мы же от этого и пострадали, что, конечно, не должно служить успокоением нашей совести. Единственно, что хоть в какой-то степени могло бы послужить моим лично оправданием, так это то, что ко всем тем оценкам и выводам я пришел уже давно. Все, что тут мною говорилось, я изложил еще в 1977–1981 годах в своих записках, которые уже начинаю предавать гласности.

Александр Шелепин

«История — учитель суровый»

Октябрь 64-го

К осени 1964 года в партии, в ее ЦК и Президиуме ЦК сложилось чрезвычайно трудное и опасное положение, поскольку Хрущев, все более скатываясь на позиции единоличной власти, все дела ЦК и Совмина СССР решал сам. Он внес очередное предложение, и опять об очередной реорганизации управления сельским хозяйством: создать главки по зерну, картофелю, овощам, коровам, свиньям, овцам, птице.

Все это вызвало острую реакцию в президиуме ЦК. Да и народ устал от скоропалительных и бесплодных экспериментов. Во весь рост встал вопрос о невозможности дальнейшего пребывания Хрущева на занимаемых постах. Л. И. Брежнев и Н. В. Подгорный беседовали об этом с членами и кандидатами в члены Президиума ЦК, секретарями ЦК КПСС. Встречались и со мной, и я согласился с их доводами. С М. А. Сусловым они говорили в самую последнюю очередь, так как не полностью ему доверяли.

После этих бесед было созвано закрытое заседание Президиума ЦК, на котором присутствовали только члены, кандидаты в члены Президиума ЦК и секретари ЦК. Не было здесь, вопреки бытующим утверждениям, министра обороны СССР Р. Я. Малиновского, министра иностранных дел СССР А. А. Громыко, председателя КГБ СССР В. Е. Семичастного. Когда все собрались, Брежнев сказал, что обстановку, сложившуюся в Президиуме ЦК и в партии, терпеть дальше нельзя. Все с этим единодушно согласились. Никто не выразил никаких сомнений, повторяю — никто. Было решено вызвать в Москву членов ЦК КПСС. В присутствии собравшихся Брежнев (не Суслов, как некоторые пишут) позвонил на Пицунду, где в это время отдыхали Н. С. Хрущев и А. И. Микоян, и сказал, что обстоятельства складываются так, что вам, Никита Сергеевич, надо срочно приехать в Москву. Хрущев после некоторых колебаний согласился и вместе с Микояном прибыл в столицу. Прямо с аэродрома они направились в Кремль, и тотчас под председательством Н. С. Хрущева началось заседание Президиума ЦК КПСС.

Краткое вступительное слово сделал Брежнев, а затем выступили все члены, кандидаты в члены Президиума ЦК и секретари ЦК КПСС…

Подводя итоги, Брежнев выразил полное согласие со всеми выступавшими. Сказал также, что Хрущев насаждает свой культ личности, все чаще действует через голову ЦК, а то и просто игнорирует его, что его речь на Конституционной комиссии была опубликована без обсуждения ее на Президиуме ЦК. Он говорил также о грубости, которую допускал Хрущев по отношению к некоторым членам Президиума ЦК…

Президиум единогласно принял проект решения пленума. Подгорный внес предложение избрать Первым секретарем ЦК КПСС Брежнева. Это предложение было принято также единогласно. Было поручено председательствовать на пленуме Брежневу, а с докладом выступить Суслову.

После окончания заседания Президиума ЦК состоялся пленум ЦК КПСС. Когда Суслов окончил доклад, председательствующий сообщил, что Н. С. Хрущев заявил на заседании Президиума ЦК, что он на пленуме выступать не будет, и спросил, надо ли открывать прения? Из зала хором закричали: «Все ясно! Никаких прений!» Раздавались и грубые выкрики («Исключить Хрущева из партии!» и другие). Никто из участников пленума слова не просил.

После этого был оглашен проект постановления пленума об освобождении Хрущева от занимаемых должностей, которое было принято единогласно. Убежден, что никто, в том числе и авторы статей, которые публикуются сегодня, не сожалел в то время об освобождении Н. С. Хрущева.

Пленум избрал Первым секретарем ЦК КПСС Л. И. Брежнева. Если бы хоть один из нас знал, чем обернется это избрание!

Когда пленум закончился, в комнате, где обычно собирались члены Президиума ЦК, Хрущев попрощался с каждым за руку. Подойдя ко мне, он произнес: «Поверьте, что с вами они поступят еще хуже, чем со мной». Эти его пророческие слова сбылись…

Давайте не искажать факты

Итак, окончилась «эра Хрущева». Этот, несомненно, одаренный партийный и государственный деятель не только нашей страны, но и международного коммунистического и рабочего движения не выдержал испытания славой и властью.

Мое поколение долго, вплоть до XX съезда КПСС, не располагало достоверной информацией о положении дел в партии, стране и жило во лжи. Зачем же теперь, в наши дни, допускать явное искажение фактов? При этом я думаю не о себе, а о целом поколении умных, инициативных, способных работников, которые внесли свой посильный вклад в наше общенародное дело.

У меня лично сложилось убеждение, что здесь действует небольшая группа людей — бывших друзей еще с так называемых застойных лет, которые в те годы работали в отделе ЦК КПСС, возглавлявшемся Ю. В. Андроповым, получили ученые звания, участвовали наряду с другими товарищами в подготовке материалов к докладам и речам Хрущева, Брежнева и Андропова, а сегодня целеустремленно бьют по тем, кто в те годы был молод и честен.

Они, в частности, характеризуют освобождение Хрущева как «дворцовый переворот»…

Нет, то не был «дворцовый переворот». При освобождении Хрущева были соблюдены все демократические нормы. Хотя и тогда считал, и сейчас, что прения по докладу надо было все же провести. Конечно, чувствуя настроения участников Пленума ЦК, допускаю, что открытие прений могло бы закончиться трагически для Хрущева — исключением его и из состава ЦК, и из партии. Чтобы снять всякого рода домыслы в печати, как это происходит сегодня, следовало бы полностью опубликовать доклад Суслова на октябрьском Пленуме ЦК…

У меня мои друзья и товарищи нередко спрашивают, почему я не выступаю в печати по поводу различных высказываний в мой адрес Ф. Бурлацкого, Г. Арбатова и С. Хрущева. Прежде всего потому, что не хочу придавать в какой-то степени дополнительный общественный вес их произведениям, которые, на мой взгляд, того не заслуживают. Не собираюсь и сейчас вступать в развернутую полемику. Но на некоторых моментах все же, справедливости ради, пришла пора остановиться.

Ф. М. Бурлацкий в своей вышедшей в 1990 г. книге «Вожди и советники» пишет: «В своих воспоминаниях я не придумал ни одного эпизода… Я стремился быть абсолютно искренним и правдивым…» Жаль, но это все же не так. Странное, на мой взгляд, впечатление производит книга — избыток самолюбования, стремление выдать себя за главного советчика бывших первых руководителей страны: Хрущева, Брежнева, Андропова. К тому же немало фактических искажений, что уже подрывает доверие к работе.

Автор пишет: «… и вот я сам сижу на балконе Кремлевского Дворца съездов в момент октябрьского Пленума ЦК КПСС» (имеется в виду 1964 г. — А. Ш.). Или сообщает, что на этом пленуме был выведен из состава ЦК А. Аджубей. В действительности пленум был в Свердловском зале, а не во Дворце съездов, и на него никого не приглашали, и А. Аджубея на нем не выводили из состава ЦК.

Ф. М. Бурлацкий в своей книге повествует, что вскоре после октябрьского Пленума ЦК он готовил речь для П. Н. Демичева, бывшего секретарем ЦК КПСС. И тот, по словам Бурлацкого, торжествующе рассказал, как собирались бывшие комсомольцы, в том числе и он — Демичев, — на стадионе в Лужниках во время футбола и как они разрабатывали план «освобождения» Хрущева. Я зачитал П. Н. Демичеву это место из книги. Он с возмущением сказал: «Я никогда на эту тему ни с кем не говорил. На стадион в Лужниках на футбольные матчи вообще не ходил. К тому же и никогда в комсомоле не работал».

И еще о чем нельзя не сказать. В своей книге Ф. М. Бурлацкий особо не жалует комсомол, и прежде всего его Центральный Комитет, а равным образом и всех известных ему товарищей, которые пришли на государственные, советские и партийные посты через школу комсомола. Он пишет, например: «Что касается более молодых деятелей, таких, как Шелепин, Демичев, Полянский, то мы в нашей среде очень побаивались их, поскольку все они были выходцами из ЦК комсомола — по тем временам худшей школы карьеризма». Вот так-то! (Кстати, ни Полянский, ни Демичев в комсомоле и в ЦК ВЛКСМ не работали.) Автор не стесняется в выражениях, когда говорит о воспитанниках комсомола. То честит их «младотурками», то «молодежью» в кавычках, то предателями линии XX съезда КПСС, то просто «комсомольской бандой». Таков уровень критики.

Выдумано и утверждение о якобы представленных мною каких-то сталинистских предложениях к готовящемуся докладу Брежнева о 20-й годовщине Победы. На самом деле никакого участия в подготовке этого доклада я вообще не принимал. Помощники Брежнева — А. М. Александров, В. А. Голиков, Г. Э. Цуканов, с которыми я говорил, подтвердили, что никаких материалов от меня не получали. Да ведь это и легко проверить в архиве ЦК.

В период работы в отделе ЦК КПСС Бурлацкий на партийном собрании был подвергнут резкой критике за высокомерие, амбициозность. Помню, я находился в кабинете у Суслова, когда зашел Андропов, доложил об итогах этого партийного собрания и получил санкцию Суслова на освобождение Бурлацкого от работы в аппарате ЦК. Вскоре он был направлен в газету «Правда». Хотя пишет, что ушел из ЦК по своему желанию. Список подобных «вольностей», которыми изобилует книга, можно продолжать.

Г. А. Арбатов в своих мемуарах в журнале «Знамя» (№ 9-10, 1990 г.) пишет, что Брежнев колебался в вопросе ввода наших войск в Чехословакию в 1968 году. Откуда ему это известно? Ведь он не был на заседании Политбюро, когда обсуждался этот вопрос, а я был. И утверждаю, что Брежнев не только не колебался, а, наоборот, настаивал на этом и уговаривал некоторых действительно колебавшихся товарищей. Тот же автор пишет, что, будучи еще секретарем ЦК ВЛКСМ, я уже тогда имел свое «теневое правительство», включая и «теневое Политбюро». Ну кто из здравомыслящих людей может в это поверить?

Не хочу приводить некоторые другие «факты», однако удивлен тому, что академик при описании их то и дело применяет такие оговорки: «я не располагаю никакими документальными данными», «как я слышал», «мне рассказывали», «я не уверен в полноте информации», «мне кажется» и т. д. и т. п. Если «кажется», то лучше (как мне «кажется») не писать: история не терпит вольного обращения.

В некоторых писаниях меня называют «железным Шуриком». Да, я всегда последовательно стоял и стою на позициях XX съезда КПСС, но никогда не тяготел к диктаторским методам руководства. Считаю себя убежденным демократом и уверен, что товарищи, работавшие со мной, близко меня знающие на протяжении многих лет, могут подтвердить это. Вместе с тем всегда был и остаюсь сторонником глубоко продуманных решений, строжайшего соблюдения дисциплины, порядка и справедливой требовательности, противником бесхозяйственности и разгильдяйства, безответственности и расхлябанности.

Брежнев в роли генсека

Однако вернемся в 1964 год. Представляется уместным вопрос: почему тогдашний состав Президиума ЦК и Пленум ЦК КПСС остановили свой выбор на кандидатуре Брежнева? Думается, здесь надо учитывать три фактора. Во-первых, едва ли не решающую роль играло то обстоятельство, что именно он вместе с Подгорным возглавлял всю работу по подготовке октябрьского Пленума ЦК. Во-вторых, за его плечами был солидный опыт работы на высоких постах в партии и государстве. И наконец, многим импонировали черты его характера в тот период: уравновешенность, доступность и демократизм в общении с товарищами, умение легко завязать отношения с людьми, доброжелательность.

Вначале на посту Первого секретаря ЦК КПСС он всерьез пытался вникнуть в главные проблемы и задачи, стоявшие перед партией и страной, советовался с членами Президиума ЦК и местными руководителями, прислушивался к их мнению. Он внес определенный вклад в дальнейшее развитие ракетостроения, освоение космоса. При нем было подписано советско-американское Соглашение об ограничении стратегических вооружений и известные Хельсинкские договоренности. Он строго соблюдал коллегиальность в работе Президиума ЦК, где создалась товарищеская атмосфера. Но, увы, длилось это недолго… Сошлюсь на некоторые примеры.

На расширенном заседании Президиума ЦК КПСС, на котором присутствовали все первые секретари ЦК компартий союзных республик и группа первых секретарей крайкомов и обкомов партии Российской Федерации, обсуждался вопрос о крупных животноводческих комплексах. В своем выступлении на этом заседании я говорил о крайне тяжелом положении в сельском хозяйстве. Привел истинные цифры и факты, а не те, которые представляло ЦСУ СССР, поддержал и идею о создании животноводческих комплексов, но не в ущерб мелким и средним животноводческим фермам, многие из которых все же были ликвидированы, что, конечно, отрицательно сказалось на снабжении населения мясом, молочными продуктами. В заключение своего выступления внес предложение об освобождении с поста министра сельского хозяйства В. В. Мацкевича.

К моему удивлению, подводя итог заседания Президиума, Брежнев никак не отреагировал на мои замечания и предложения. На другой день вызвал меня. «Как понимать твое вчерашнее выступление?» — резко спросил он. «А так и понимать, как было сказано», — ответил я. «Твоя речь была направлена против меня!» — «Почему?» — удивился я. «А ты что, не знаешь, что сельское хозяйство курирую я? Значит, все, что ты говорил вчера, — это против меня… Затем, какое ты имел право вносить предложение о снятии с работы Мацкевича? Ведь это моя личная номенклатура!»

Дорого мне обошлось это выступление. С той поры каждый раз записывался для выступления в прениях на пленумах ЦК. Однако ни разу мне не дали возможности выступить. Брежнев добился такого порядка, чтобы на пленумах в прениях члены Политбюро и секретари ЦК КПСС (кроме товарищей, работающих на местах) не выступали, поскольку их общее мнение якобы изложено в докладе Политбюро.

Перед одним из пленумов ЦК я пошел к А. Н. Косыгину и сказал ему, что если он не внесет на рассмотрение пленума поправки к проекту плана, предусматривающие более высокие темпы повышения жизненного уровня народа, то я как член Политбюро и Председатель ВЦСПС резко выступлю на пленуме. И изложил ему еще и еще раз конкретные предложения, за счет чего это можно было бы сделать.

Примерно через час после этой беседы меня пригласил к себе Брежнев. Он задал вопрос, которого я не ожидал: «Какие у тебя отношения с Косыгиным?» Я ответил ему: «Нормальные, но ведь вы хорошо знаете, что на заседаниях Политбюро мы не раз с ним по принципиальным вопросам остро спорили». А затем Брежнев спросил: «Ты говорил ему, что собираешься выступать на пленуме?» Ответил, что говорил, и объяснил почему. Тогда он стал меня настойчиво уговаривать не выступать на пленуме. твердо обещал многое поправить при рассмотрении годовых планов, Я, к сожалению, сдался, о чем до сих пор очень сожалею.

В этой связи вспоминается почти детективная история П. Елистратова, бывшего первого секретаря Мордовского обкома КПСС. Накануне открытия одного из пленумов ЦК он зашел ко мне и сказал: «Не могу больше терпеть, буду выступать и критиковать Брежнева». И стал рассказывать о тезисах своего выступления. Я уклонился от обсуждения. Открылся пленум. Смотрю, Елистратова в зале нет. Как потом он рассказал мне и некоторым другим товарищам, вечером, после его визита ко мне, Цвигун — заместитель председателя КГБ СССР — пришел к нему в номер гостиницы «на правах старого друга» и заказал ужин. Утром Елистратов очнулся в больнице… Путь к выступлению на пленуме ему был отрезан.

Однажды Брежнев в присутствии Суслова сказал мне, что знает каждую фразу, произносимую мной в служебном кабинете, на квартире и даже на улице. И в подтверждение своих слов рассказал почти дословно о разговоре с П. Елистратовым у меня в кабинете. Думаю, что слушали не только меня, но и других товарищей, например Семичастного, работавшего уже в то время заместителем председателя Всесоюзного общества «Знание». В один из дней его вызвал секретарь ЦК КПСС И. В. Капитонов и обвинил в том, что в его кабинете некоторые люди плохо отзываются о нынешнем руководстве ЦК, а он не дает отпора, и предупредил, что если он и впредь будет так себя вести, то его строго накажут.

Остался в памяти и такой факт. Когда меня избрали членом Президиума ЦК, я отказался от охраны. В конце одного из заседаний Президиума Брежнев и Суслов обрушились на меня: ты что, хочешь быть среди нас «белой вороной»? Я сказал, что, на мой взгляд, следует экономить государственные деньги и потому охранять лишь Генерального секретаря, Председателя Президиума Верховного Совета СССР и Председателя Совета Министров СССР. Между тем, когда после заседания подошел к машине, в ней уже находилась охрана…

На одном из заседаний Политбюро сказал, что мне стыдно стоять на Мавзолее и видеть, как несут мой портрет, и внес предложение: впредь никаких портретов, кроме портретов Маркса, Энгельса, Ленина, на демонстрации не носить и на домах не вывешивать. Это опять вызвало бурю негодования у Суслова, которого активно поддержал Брежнев.

По предложению Брежнева председателем КГБ СССР был утвержден Ю. В. Андропов. Нельзя не сказать, что в течение более чем 15 лет пребывания его в этой должности сотни людей были незаслуженно репрессированы, многие помещались в психбольницы, были лишены советского гражданства, высланы за рубеж или в ссылку внутри страны.

У меня были хорошие отношения с Андроповым, сложившиеся еще со времени работы в комсомоле. Это был умный человек, хороший организатор. Он пользовался авторитетом у актива. Зная Андропова, думаю, что его просто вынудили исполнять все требования Брежнева, хотя, конечно, и от него лично зависело многое. Например, он знал, да и не мог не знать по долгу службы о темных делах, которые творились в МВД СССР, в Узбекской ССР, Краснодарском крае и некоторых других регионах страны, но мер не принимал вплоть до смерти Брежнева. Нельзя, конечно, не учитывать и то обстоятельство, что первыми заместителями у него были земляк и друг Брежнева — Цинев и сподвижник Генсека по Молдавии — Цвигун.

При Брежневе в то время, когда я еще был членом Политбюро, в повестки дня заседаний этого органа включались десятки мелких, частных вопросов, но и они рассматривались походя. Крупные, принципиальные проблемы обсуждались крайне редко, а отдельные из них решались опросом. При мне почти не обсуждались идеологические, военные вопросы или, скажем, негативные явления, происходящие в нашем обществе. Одной из первых акций Брежнева была ликвидация Комитета партийно-государственного контроля, так как он боялся этого компетентного органа, то есть поступил так, как Сталин, ликвидировавший в свое время ЦКК — РКИ.

Брежнев имел привычку сталкивать одного члена Политбюро с другим, иногда звонил, в частности, мне (а я знаю — и некоторым другим товарищам) и говорил, что вот, мол, завтра будем обсуждать такой-то вопрос, так ты выступи и раскритикуй такого-то. Некоторые его поступки просто необъяснимы. Когда умерла его мать, то все руководство пошло на ее похороны. И это правильно, по-человечески. А когда умерла жена Косыгина, то он обзванивал членов руководства и говорил: мы тут посоветовались и решили не участвовать в похоронах. Такой звонок был и мне. Тем не менее я был у нее и в больнице незадолго до ее смерти, и на похоронах.

Брежнев не отличался особым трудолюбием. Я не раз в этом убеждался, и особенно в период работы с ним по подготовке Отчетного доклада ЦК КПСС XXIII съезду партии. Вот каким был тогда режим его рабочего дня: подъем в 10 часов утра, завтрак в 11 часов, затем с 12 до 14 часов ему читали вслух подготовленные материалы. При этом он обычно не высказывал никаких идей и предложений. Затем с 14 до 15 часов обед; до 17 часов он спал, после этого выпивал стакан чаю и уезжал на охоту, с которой возвращался в 21–22 часа, ужинал и до часу, а иногда до двух ночи смотрел кинофильмы.

Любил он спорт, особенно футбол и хоккей. Художественной литературы, насколько я знаю, почти не читал. С интеллигенцией не встречался. Изредка бывал в цирке. В неоднократных беседах с ним я убедился в том, что он не знал основополагающих произведений Ленина.

В последние годы его деятельности в стране резко упала государственная, плановая, финансовая, трудовая и технологическая дисциплина, стали в широких масштабах процветать злоупотребление служебным положением, алкоголизм, наркомания, проституция, хищение государственных ценностей, обогащение многих партийных, советских и хозяйственных работников за счет государства, приписки и очковтирательство, подкуп, спекуляция, взятки.

Скрывалось от народа и партии истинное положение дел в экономике. Брежневым создавалась видимость активности и успехов. Его земляк и протеже, вполне заурядный человек Н. А. Тихонов стал Председателем Совмина СССР и дважды Героем Социалистического Труда. Он рассылал сводки о положении дел в экономике, в которых были грифы: «Для печати» и «Совершенно секретно», и только в последней сообщалось истинное положение дел. Процветали пустословие, консерватизм мышления, отсутствовали гласность критика и самокритика. Разбухали штаты, росли волокита, бюрократизм. За все это практически никто к ответственности не привлекался. Наоборот, была допущена полная инфляция государственных наград — орденов и медалей, всякого рода званий. Марксово определение «герой без подвигов» целиком и полностью может быть отнесено к самому Брежневу. Ведь второго такого «героя» не знает тысячелетняя история России.

У Брежнева была своя система подбора и расстановки кадров. Он вел активную кампанию по освобождению от работы молодых, честных, преданных народу, способных работников. В то же время в состав ЦК КПСС и на различные высокие должности подбирались зачастую его земляки, приближенные и даже прямые родственники. Больше того, создавались отдельные министерства «под родственников». Скомпрометировали себя разного рода недостойными делами выдвинутые Брежневым и Сусловым ряд первых секретарей обкомов, крайкомов партии и ЦК компартий союзных республик, а также работников центрального аппарата партии. Только один пример. Брежнев выдвинул на должность управляющего делами ЦК КПСС своего друга и земляка Г. С. Павлова, который отбил у родного сына жену и женился на ней. Этому человеку, по предложению Брежнева, было присвоено звание Героя Социалистического Труда и Государственная премия СССР…

Не хватило у нас мужества и принципиальности

В апреле 1967 года в моей политической судьбе произошел крутой поворот. В один из дней, когда я приехал на очередное заседание Политбюро, меня неожиданно позвал Брежнев. Зашел к нему в кабинет — там еще и Суслов сидит. Это не удивило: все последние годы Брежнев со мной один на один никогда не разговаривал. В этот раз, обращаясь ко мне, сказал: «Знаешь, надо нам укрепить профсоюзы. Есть предложение освободить тебя от обязанностей секретаря ЦК и направить на работу в ВЦСПС председателем. Как ты смотришь?» Я ответил, что никогда себе работы не выбирал и ни от какой не отказывался. Хотя прекрасно понимал, что не об «укреплении профсоюзов» заботился Генсек. Ему просто нужно было увести меня от активной работы в ЦК.

Брежнев и Суслов (не проронивший, кстати, ни слова) поднялись, и мы перешли в другую комнату, где уже собрались все члены Политбюро. Брежнев повторил все, что сказал мне, заявил, что он и Суслов рекомендуют направить Шелепина в ВЦСПС и что он останется членом Политбюро для повышения авторитета профсоюзов. Все согласились. А уже через пару дней Суслов представил меня пленуму ВЦСПС, где я и был избран.

Вскоре состоялся съезд профсоюзов, на котором я выступал с отчетным докладом. Перед съездом в беседе с Брежневым и Сусловым предложил в докладе ВЦСПС сказать о главном — о переориентации профсоюзов на защитную функцию как первейшую их задачу. Это предложение ими было категорически отклонено.

Работая в ВЦСПС, я высказывал Брежневу ряд предложений, причем делал так, чтобы они исходили как бы от него, а не от меня. В противном случае любые разумные предложения были обречены. Но не помогала и эта уловка. Вот лишь несколько вносившихся мною предложений: о введении социального планирования отдельным разделом в годовых и пятилетних планах; об отмене соцсоревнования и принятия встречных планов и обязательств к праздникам, что вело к падению качества; об увеличении отпуска женщинам в связи с рождением ребенка; об увеличении отпуска всем рабочим; о выплате 100 процентов заработной платы по больничному листу независимо от непрерывности стажа работы; об увеличении строительства жилья, и в частности из красного кирпича, и ряд других. Брежнев говорил, что это важно, но… ничего не предпринимал. Вина ВЦСПС, и прежде всего моя, что я не проявил должной настойчивости в реализации этих и многих других предложений.

Я видел явно неприязненное отношение ко мне и полное безразличие к профсоюзам и ВЦСПС. К тому же еще западная пресса регулярно публиковала материалы, в которых меня прочили в преемники Брежнева, что, естественно, раздражало его. Вообще настроение у меня было отвратительное. В конце концов я подал заявление с просьбой освободить меня от обязанностей члена Политбюро ЦК КПСС и Председателя ВЦСПС. Эта отставка была принята. В информационном сообщении об итогах Пленума ЦК, опубликованном в печати, так и было сказано: освобожден «в связи с его просьбой». Иного выхода я не видел, а просто «отбывать» службу не мог. Вскоре я был направлен на должность заместителя председателя Государственного комитета СССР по профессионально-техническому образованию.

Хочется хотя бы кратко сказать о М. А. Суслове — втором человеке в партии. Это яркий тип угодливого чиновника, настоящий двуликий Янус. Он был одинаково угоден Сталину и Маленкову, Хрущеву и Брежневу. Суслов никогда не брал на себя ответственность за решение того или иного вопроса, а, как правило, предлагал поручить его рассмотреть комиссии. Будучи секретарем Ростовского обкома, Ставропольского крайкома партии, а затем и председателем Бюро ЦК КПСС по Литовской ССР, он имел прямое отношение к массовым репрессиям. Да иначе и не могло быть: тогда бы Сталин не выдвинул его в руководство партией.

Суслов принимал самое активное участие в разработке фантастической Программы КПСС. Он был консерватором и догматиком, оторванным от реальной жизни страны. Никакого вклада в развитие теории марксизма-ленинизма не внес. Именно по его вине советские люди не увидели многие талантливые произведения литературы и искусства. Мне достоверно известно, что именно он запретил демонстрировать на экранах кинофильмы режиссеров Германа, Тарковского, Климова, издавать роман Дудинцева «Не хлебом единым», Гроссмана — «Жизнь и судьба» и другие. Это был образец человека, формально относившегося к своим обязанностям. По нему можно было проверять самые точные в мире часы, так как он приходил на работу в 8 часов 59 минут утра и уходил с работы в 17 часов 59 минут.

Многочисленные провалы, допущенные в подборе и расстановке кадров того времени, — это и его вина, так как все годы при Брежневе он возглавлял Секретариат ЦК КПСС. Суслов сам во многом способствовал раздуванию культа личности Брежнева. Но ради справедливости надо сказать, что положил начало этому Н. В. Подгорный, который по просьбе Брежнева, как потом с горечью рассказывал сам Подгорный, выступил на одном из пленумов ЦК и призвал членов ЦК КПСС, средства массовой информации поднимать авторитет Брежнева, ссылаться на него. Вот и начали вскоре называть его «великим борцом за мир», «великим ленинцем», «выдающимся теоретиком».

Незадолго до открытия XXV съезда КПСС состоялся пленум, на котором из состава ЦК вывели бывших членов Политбюро Г. И. Воронова, П. Е. Шелеста и меня в связи с тем, что мы, как сказал в сообщении по этому вопросу Суслов, теперь не представляем те организации, в которых работали в то время, когда нас избирали в состав ЦК. В информационном сообщении об итогах пленума, опубликованном в печати, об этом не сообщалось. От партии это скрыли. И понятно почему, ибо это было грубым нарушением внутрипартийной демократии. На X съезде РКП(б) В. И. Ленин говорил: «Чтобы ЦК, выбранный на съезде, имел право исключить из ЦК — никогда никакая демократия, никакой централизм не допустит… Это — крайняя мера, которая принимается специально в сознании опасности обстановки… Это — мера крайняя. Надеюсь, мы ее применять не будем».

Почти все бывшие члены Политбюро — Г. И. Воронов, А. П. Кириленко, К. Т. Мазуров, Н. В. Подгорный, Д. С. Полянский, П. Е. Шелест — участники октябрьского (1964 г.) Пленума — были освобождены от обязанностей членов Политбюро. Брежнев, видимо, руководствовался при этом принципом: «Мавр сделал свое дело, мавр должен удалиться».

Восьмая пятилетка была самой успешной в результате принятых в 1965 году реформ. Однако вскоре положение дел в социально-экономической области стало из года в год ухудшаться, так как реформы не были доведены до конца, их стали игнорировать. К тому же нельзя не учитывать и то обстоятельство, что во второй половине 70-х и первой половине 80-х годов в руководстве партии и государства было много людей преклонного возраста, которым были, мягко говоря, чужды новые идеи, отвечающие требованиям научно-технического прогресса.

Брежнев не очень переживал за успех реформ, так как их инициатором и разработчиком был не он, а А. Н. Косыгин, который обладал огромным опытом и знаниями. Алексей Николаевич был скромным, честным и добросовестным работником, самым подготовленным и знающим руководителем, и прежде всего в области экономики и финансов. Брежнев поступил по отношению к нему, прямо скажу, по-хамски. Если мне не изменяет память, то немедленно после принятия отставки А. Н. Косыгина с поста Председателя Совмина СССР его лишили машины, отключили телефоны. Но самое главное — на сессии Верховного Совета СССР его даже не поблагодарили за многолетнюю работу на благо Родины. Это вызвало недоумение, в частности у москвичей, которые его уважали, всегда демонстративно встречали более тепло, чем Брежнева.

За годы пребывания Брежнева у власти было создано огромное количество различного оружия, началось размещение ракет средней дальности, была построена в нарушение Договора ОСВ-1 Красноярская радиолокационная станция… Усиленная гонка вооружений привела к обострению холодной войны, что очень дорого обошлось нашему народу, жизненный уровень которого по-прежнему оставался крайне низким.

Одной из трагических ошибок был ввод наших войск в Афганистан. СССР оказался втянутым в изнурительную и затяжную войну, которая стоила жизни более чем 14 тысячам наших солдат и офицеров и здоровья 35 тысячам искалеченных. Это стало всенародной болью. Главная вина за это лежит на Брежневе, Андропове, Громыко, Устинове — членах Политбюро.

Хочу сказать об одном эпизоде. Однажды, когда я отдыхал в Литве, мне позвонил заведующий международным отделом ВЦСПС Б. А. Аверьянов и сообщил, что в Москву прилетел председатель профцентра Австралии Боб Хоук (ныне он премьер-министр этой страны) и настаивает на встрече со мной, готов в любое время прилететь в Литву. Я согласился. На другой день он вместе с Аверьяновым прилетел. В ходе переговоров Хоук сообщил следующее: он только что вернулся из Израиля, где встречался с главой правительства Голдой Меир, с которой у него давно сложились дружеские отношения. Она сказала ему, что если СССР выступит гарантом на Ближнем Востоке, то в этом случае можно ближневосточную проблему урегулировать. Я немедленно послал об этом телеграмму Брежневу и просил его срочно меня информировать о возможной реакции Центра на это заявление премьер-министра Израиля. Однако никакого ответа на это мое обращение не последовало. Сам я, естественно, хотя и был членом Политбюро ЦК, самостоятельно дать ответ по такой важной проблеме не мог. А бог его знает, может, и могло что-то в то время получиться, если верить ее заявлению…

У Брежнева не было полета мысли и воображения, без чего трудно творить большие государственные дела. Для Генсека, на мой взгляд, безусловно, требуются и ум, и широкое образование, и воспитание, и сильная воля, и характер, и благородство чувств и помыслов. Брежнев же, как выяснилось (к сожалению, позже), не обладал этими и другими качествами. Он по натуре был трусливым человеком. Даже тяжело заболев, не нашел в себе мужества уйти в отставку.

Серьезные последствия застойного периода преодолеваются ныне болезненно, усилиями всех трудящихся, и работа по перестройке еще предстоит нелегкая.

Было бы, конечно, неправильным валить все наши беды на одного Брежнева или вычеркивать его из истории КПСС. К сожалению, все, в том числе и я, виноваты в том, что избрали его на пост Первого секретаря ЦК КПСС. У всех нас не хватило мужества и принципиальности сказать вовремя Брежневу: нет, дальше так работать нельзя, надо уходить в отставку! История, как всегда, жестко и поучительно распорядилась событиями. Она поступила с нами как учитель суровый и нелицеприятный…

Труд. 1991. 14, 15, 19 марта

Шлюзы или кингстоны:

экономика, политика, идеология

Николай Байбаков

Без глубокого анализа и взвешенного подхода

Как известно, октябрьский Пленум ЦК (1964 г.) сместил Н. С. Хрущева со всех партийных и государственных постов. Все участники пленума вздохнули свободно, когда во главе партии стал Л. И. Брежнев. Приветливость и доброжелательное отношение Леонида Ильича были всем хорошо известны. Красивое, с густыми бровями лицо казалось значительным и спокойным. За столом президиума оно выражало какую-то важную думу и обещало всем участникам пленума спокойную и обеспеченную жизнь.

Придя к политическому руководству, Брежнев приступил к организации экономики на старый лад. Вскоре были упразднены совнархозы и вновь были образованы прежние отраслевые министерства. Они теперь снова несли главную ответственность за ту или иную отрасль. Но принять важное решение без согласования с соответствующим отраслевым отделом ЦК не могли. А из-за этого возникали трудности, заминки, столкновения в проведении экономической реформы.

Косыгин неоднократно выступал за ликвидацию отраслевых отделов ЦК, но Брежнев и его окружение ликвидировать не захотели. Сусловская «команда», которая в прошлом восхваляла Хрущева, теперь стала превозносить до небес Леонида Ильича.

Мне нередко задают вопросы: каковы у меня были взаимоотношения с Брежневым в период моей работы во главе Госплана СССР и какова была его роль в развитии экономики страны, когда он был Первым, а затем Генеральным секретарем ЦК КПСС, то есть в период 1964–1982 годов? Мне представляется, что деятельность его можно разделить на два периода, условно говоря, активный и пассивный.

Сначала он взялся за дело и при недостатке собственного опыта и глубоких знаний в области экономики считался со специалистами, прислушивался к ученым.

Тогда мне приходилось встречаться с ним, а также быть на заседаниях Политбюро и на разного рода совещаниях, проводимых им. Должен сказать, что он пытался познать экономику страны и принимал активное участие в рассмотрении проектов годовых и пятилетних планов развития народного хозяйства, уделял большое внимание сельскому хозяйству и неоднократно обсуждал этот вопрос на пленумах ЦК КПСС. Вот один из эпизодов нашей совместной работы. Это было летом 1972 года. Страшная засуха поразила многие районы, горели леса, в Москве стоял запах гари. Брежнев пригласил Косыгина и меня к себе на дачу в охотничье хозяйство в Завидово для рассмотрения проекта народнохозяйственного плана на следующий год. Обсуждение этого вопроса заняло у нас два дня с ночевкой на даче. Правда, и в то время у Леонида Ильича не хватало терпения при рассмотрении тех или иных вопросов и поэтому им порой принимались непродуманные решения. Не любил он и слушать, когда в докладе содержалось большое количество цифр. И в тот раз он остановил меня во время моего доклада и сказал:

— Николай, ну тебя к черту. Ты забил нам голову своими цифрами, и я уже ничего не соображаю. Давай сделаем перерыв и поедем охотиться.

Мы с Брежневым сели в лодки с егерями и поплыли охотиться на уток. Косыгин углубился в лес, сказал, что пойдет на лося, но вернулся ни с чем. Во время обеда рассказали друг другу о том, сколько каждый из нас подбил уток. Наибольшие трофеи были у Брежнева, как у старого опытного охотника.

После обеда мы продолжали работу над планом и закончили ее на следующий день.

Через несколько дней на заседании Политбюро Брежнев заявил, что «два дня слушал Байбакова, а теперь спать не может», но представленный нами проект народнохозяйственного плана поддержал.

Вспоминая прошлое, скажу, что между Брежневым и Косыгиным отношения были сложные. Косыгин вел замкнутый образ жизни, много читал, работал. О нем можно было сказать, что «человек в деле».

А. Н. Косыгин реальнее других представлял истинное положение дел и был поглощен поиском доходов, способных пополнить бюджет. Зная, что, помимо расходов на военные нужды, нам приходится помогать левым и коммунистическим партиям и разным странам в ходе противоборства с Западом, он предлагал быстрее развивать добычу алмазов в Якутии и ускорить ввод в действие нефтегазового комплекса Тюменской области. И был противником проекта переброски северных рек на юг Европейской части страны. Очень осторожно подходил к строительству атомных станций. В вопросах планирования и решения государственных задач мы с ним придерживались одинаковых позиций, и чувствовалось, что Алексей Николаевич относился ко мне доверительно, хотя в душе считал меня «брежневцем». Однако я очень редко бывал у Брежнева без Косыгина. Может быть, поэтому, когда мы входили в кремлевский кабинет, Леонид Ильич критически глядел мне в лицо, считая меня «косыгинцем».

Мне же нравились трезвомыслие и осмотрительность, с какими Косыгин подходил к решению народнохозяйственных задач, острота и твердость мыслей, высказанных на заседании Политбюро. Может быть, поэтому Брежнев относился к нему настороженно. Самодовольный и амбициозный, он не мог не чувствовать своей некомпетентности в области экономики, не мог не замечать дельных предложений главы правительства и к авторитету его не мог не испытывать зависти. Чувство внутренней неуверенности он гасил доброжелательностью, говорил просто и душевно о делах не столь докучливых, какими являются экономические проблемы.

Отношения со сторонниками и приверженцами у него были фамильярными, доходящими до панибратства. Это нравилось «брежневцам», и они угодливо улыбались ему, поглядывая в рот. Занимая высокое положение в партии и государстве, они всячески превозносили «дорогого Леонида Ильича», пели дифирамбы семидесятилетнему Генеральному секретарю, льстя, говорили, что его возраст — возраст расцвета политиков. Создавался новый культ Брежнева, у которого с возрастом угасал динамизм движения, порождая социальную апатию у людей, окружавших его.

Видя, как Брежнев болезненно реагирует на критические замечания Косыгина, они не затрудняли себя обсуждением проблем. Едва Брежнев с трудом дочитывал текст своего выступления, который подготовил ему аппарат, следовал вопрос:

— Товарищи, какие будут замечания? Предложения?

На что со всех сторон следовали ответы:

— Нет, Леонид Ильич, давайте принимать, согласны с этим.

Так нередко без глубокого анализа и взвешенного подхода к принятию решений обсуждались крупномасштабные мероприятия.

Вспоминаю, как после подобных обсуждений Косыгина всего трясло от возмущения. Но один, без поддержки Политбюро, он ничего не мог сделать. Не раз Алексей Николаевич приходил с заседания Политбюро вне себя, что так непродуманно, поспешно решился тот или иной вопрос.

По мере того как участие Брежнева в рассмотрении планов снижалось, обострялись и взаимоотношения между ним и Косыгиным. Внешне это никак не проявлялось, по по существу раздор был. Потом как-то постепенно Брежнев отошел от активной деятельности, полностью доверился помощникам, аппарату ЦК.

К сожалению, у нас, членов ЦК, в тот период недоставало мужества прямо сказать о необходимости избрания нового руководителя партии. Когда-то полновластная роль Политбюро в экономической политике страны при Брежневе стала из года в год ослабевать. Многочисленные решения и постановления ЦК и Совмина СССР в большинстве своем не выполнялись. Такое положение было обусловлено тем, что в самых высших эшелонах руководства при принятии решений были сужены демократические принципы обсуждения, без которых важнейшие партийные и правительственные акты теряли свою эффективность. Следовательно, и практическая реализация неотложных мер по устранению недостатков в развитии народного хозяйства значительно отставала. Возникало много нерешенных вопросов вследствие халатности, нераспорядительности. По всем отраслям было видно, как шло ослабление дисциплины сверху донизу, ослабление контроля за выполнением принимаемых решений.

В середине 70-х годов, учитывая проблемы, возникшие в развитии народного хозяйства, Госплан подготовил и направил за моей подписью в аппарат ЦК доклад, в котором очень подробно и откровенно доложил об экономическом положении страны и задачах десятой пятилетки. Интересна и весьма показательна судьба этого документа. В ЦК КПСС мой доклад не был дан руководству, а был прочитан только несколькими работниками аппарата. В Совмине доклад сначала был размножен и представлен заместителям Председателя Совета Министров СССР, а затем, буквально на следующий день, экземпляры были у них изъяты и уничтожены. Где-то в архиве этот доклад еще лежит, он не потерял своего значения и сейчас. Можно смело сказать, что критический анализ Госпланом СССР развития народного хозяйства в целом был верный.

Конечно, не хватило у Брежнева ни сил, ни политических и экономических знаний, чтобы твердо проводить правильную линию. Этим пользовались, и на практике допускался неконтролируемый и незаконный рост материальных доходов отдельных групп и лиц, участились нарушения социалистического принципа распределения по труду. Интересы развития страны приносились в жертву частным сиюминутным интересам. В угоду ведомственным амбициям через Политбюро «протаскивались» крупные государственные мероприятия, которые требовали тщательного анализа и взвешенного подхода.

Анализируя прошлое, могу сказать одно: жизнь была сложна. Были и у нас, плановиков, ошибки. Да, уступали и мы давлению сверху. Были и сомнения, и муки совести, и бессонные ночи. Но главным для меня было — заставить работать наше народное хозяйство более эффективно, чтобы не снижались темпы роста экономики страны. Выходили мы на Политбюро с предложениями, и нередко наше мнение не совпадало с мнением большинства членов Политбюро.

Близкое окружение Генерального секретаря обвиняло меня в том, что я все время рисую такую мрачную картину в нашей экономике, отчего Леонид Ильич не может спокойно спать. Это они внушали Брежневу, что я «косыгинец», что мы опять на Политбюро с Косыгиным вышли с единой точкой зрения. А Косыгину давали понять, что «Байбаков — брежневец».

Да, все это было. Когда я слышу, что время Брежнева, особенно с середины 70-х годов, характеризуется такими явлениями, как консерватизм, тенденциями плыть по течению, не решать до конца назревшие проблемы, сопровождавшиеся самолюбованием и самообольщением, — я не могу с этим не согласиться. Но слова о застое и застойных явлениях вызывают в моей душе протест. Застой? Я этого слова не воспринимаю. Замедление темпов развития — да. Торможение — может быть, но не застой…

Владимир Кузнечевский

«Священная корова» военно-промышленного комплекса

В 1989 году два шведских исследователя Кристиан Тернер и Стефан Хедлунд в опубликованной ими в Великобритании книжке «Идеология и рациональность в советской модели: наследство для Горбачева» обозначили «эру Брежнева» как процесс возрастания «допотопности и ритуальности». «Как известно, — пишут они, — брежневская эра могла бы быть охарактеризована экономической стагнацией и усилением летаргии как в экономическом, так и в политическом руководстве».

Если принять эту типичную для западных советологов оценку как итог деятельности Брежнева на посту высшего партийного руководителя советского общества и главы государства, то так оно и есть. Но если рассматривать весь период его деятельности на этих постах в динамике, то дело обстоит не так просто.

К тому моменту, когда Л. И. Брежнев стал Первым секретарем ЦК КПСС, экономический организм первой в мире страны социализма был уже в значительной степени подорван некомпетентностью руководства, управленческими ошибками стратегического характера, непомерным бременем колоссальных военных расходов. Народное хозяйство страны втягивалось в глубокий кризис, выхода из которого на прежних путях развития общества уже не просматривалось. Устойчивое падение темпов роста экономики предвещало цепь отраслевых кризисов и распад системы управления. К 1965 году обнаружилась тенденция замедления темпов роста производства и производительности труда, снижение эффективности использования производственных фондов и капитальных вложений. Но самое тревожное заключалось в том, что после короткого подъема после смерти Сталина к 1965 году обозначилось резкое снижение в темпах роста жизненного уровня населения. Это было заметно в особенности в сфере производства продовольствия. По всем важнейшим показателям в 1961–1965 годах по сравнению с 1956–1960 годами темпы снизились в 2 и более раза (по мясу, например), по молоку в 3,5 раза, производству зерна — в 4,5 раза, а по картофелю, этому второму хлебу славянских республик, даже в абсолютном исчислении доля снижения производства составила 1,6 процента (с 88,3 млн т в 1956 г. до 81,5 млн т в 1965 г.).

Судя по его первым шагам, Брежнев хорошо понимал, что экономика должна удовлетворять требованиям не только обороны страны, но и обеспечивать население питанием, одеждой, возможностями по-человечески проводить отдых и т. д. Поэтому уже на своем первом партийном съезде (XXIII) он наметил ряд глубоко продуманных мер по совершенствованию методов управления народным хозяйством. Нам нужны не частные поправки, сказал Брежнев в Отчетном докладе съезду, а «выработка системы мер, которые обеспечили бы… полное раскрытие преимуществ нашего строя». Суть этого «нового подхода к руководству экономикой» заключается в том, чтобы «усилить роль экономических методов и стимулов в управлении народным хозяйством». Здесь же ставилась задача сближения темпов роста производства средств производства (группа «А») и производства предметов потребления (группа «Б»). Сближение на пятилетку 1965–1970 годов предполагалось относительно небольшое, всего на 3–6 пунктов, но по сравнению с предыдущей пятилеткой (там разрыв в пользу группы «А» составлял 22 процента) это был настоящий прорыв, совершенный впервые после Бухарина и Рыкова.

Осуществить этот прорыв предполагалось за счет «ускорения научно-технического прогресса».

Одновременно намечалось повысить за пятилетку 1966–1970 годов производство сельхозпродукции на 25 процентов и реальные доходы на душу населения на 30 процентов.

Складывается, однако, впечатление, что до того, как стать первым руководителем страны, Брежнев имел несколько искаженную общую экономическую картину советского общества. Попросту говоря, не представлял себе, до какой степени бедны возможности экономики в деле удовлетворения нормальных человеческих потребностей населения. До этого, будучи секретарем ЦК КПСС по обороне и космическим исследованиям, а потом находясь на посту Председателя Президиума Верховного Совета СССР, он, видимо, исходил из того, что, в общем, уровень военно-промышленного комплекса близко отражает состояние всего народного хозяйства. Поэтому и выдвинул на XXIII съезде КПСС идею о том, что ускоренное развитие НТП, всего машиностроительного комплекса при активизации экономических стимулов в управлении позволит остановить падение темпов роста экономики и даже двинуться вперед. Поэтому он одобрительно отнесся к экономической реформе 1965 года, которая предлагала отойти от «вала» как главного показателя развития экономики и перейти к прибыли как основному показателю эффективности. Рассказывают, что публикация статьи Е. Либермана в «Правде» в сентябре 1962 года, лейтмотивом которой была мысль: прибыльное для общества должно быть прибыльно для каждого предприятия, была одобрена лично Брежневым. На XXIII и XXIV съездах партии им был выдвинут целый ряд новых многообещающих идей по выводу экономики страны из начинающего все настойчивее проявляться кризиса.

Но эти же годы показали и всю противоречивость его натуры, в которой органически сочеталось понимание сути стоящих перед страной проблем, умение найти правильные акценты в решении этих задач и, одновременно с этим, неспособность преодолеть в самом себе черты верного воспитанника сталинского партаппарата. Этому последнему в значительной степени способствовала и сложившаяся к тому времени структура народного хозяйства.

Ретроспективно оценивая итог тех лет, современный аналитик Ю. В. Яременко, директор Института прогнозирования экономики и научно-технического прогресса АН СССР, пишет: «Что было главным для всей системы? Непомерное внеэкономическое давление на нее оборонного комплекса. Причем так: в нем — технологическое ядро всей системы. И в нем же — в ущерб остальной экономике — внеочередное, «красной строкой», материально-техническое снабжение. Вся же остальная экономика — вся! — жила, считайте, на остаточном принципе. Так, обычное машиностроение — это уже иной, более низкий технологический уровень, чем в «оборонке». Еще ниже уровень технологий и хуже обеспечение в отраслях, призванных работать непосредственно на человека: в легкой, пищевой».

В годы перестройки стало модным бросать все камни, лежащие на ее пути, в огород Брежнева. Это делают даже те, кто был достаточно близок к Брежневу. Г. А. Арбатов в опубликованных в конце 1990 года мемуарах пишет, что «становление и укрепление весьма влиятельного военно-промышленного комплекса, контроль над которым, по существу, был утрачен», произошло в 70-е годы.

Думаю, что в лучшем случае это заблуждение. ВПК в СССР начал свое формирование задолго до 70-х годов, практически сразу же после того, как сталинское руководство покончило с нэпом.

О каком становлении и развитии ВПК во второй половине 70-х годов может идти в таком случае речь? Он всегда занимал ведущее место в нашей экономике. Вопрос в другом: как к этому явлению относился Брежнев?

И вот здесь есть основания говорить, что сначала Брежнев явно стремился к тому, чтобы ВПК служил не только обороне от внешнего врага, по и людям. Будучи, однако, сам плоть от плоти этого комплекса, дальше высказанных устремлений он не пошел. Более того, он даже продолжил линию прежних руководителей КПСС по камуфлированию истинного положения ВПК в экономике страны. Провозглашенные желания здесь радикально разошлись с действительностью. Точно так же действовали и его соратники. А. Н. Косыгин, анализируя на XXIV съезде КПСС первую «брежневско-косыгинскую» пятилетку (1966–1970 гг.), объявил, что если весь национальный доход страны за пять лет составил 1 триллион 166 млрд рублей, то на оборону было израсходовано 80 млрд — ровно столько, сколько было употреблено на пенсии и стипендии студентам — тоже 80 млрд рублей.

При всех прогрессивных идеях, сформулированных им в самом начале своего руководства, уже на XXIII съезде партии Брежнев был вынужден все же откровенно предупредить партию и народ, что экономика страны оказалась в сложной ситуации и потому «в наших планах на будущее не должно быть нереальных положений». Он, правда, был менее откровенен в анализе причин этого. «На темпах экономического роста, — заметил он буквально мимоходом, — отразились недостатки в управлении и планировании, недооценка хозрасчетных методов хозяйствования, неполное использование материальных и моральных стимулов».

Более откровенен был Косыгин, который в своем докладе на съезде прямо сказал, что «замедление роста реальных доходов населения» вызвано тем, что руководство страны «вынуждено было пойти на увеличение расходов на оборону», объяснив этот шаг возросшей агрессивностью США.

Таким образом, военно-промышленный комплекс не только не был затронут, но было достаточно ясно дано понять, что новый Первый секретарь ЦК не собирается ломать тенденцию наращивания военной мощи страны и потому темпы роста промышленности будут по-прежнему вдвое опережать таковые сельхозпродукции.

И тем не менее экономика выказывала кризисные симптомы в своем развитии (Брежнев назвал это на съезде буржуазными вымыслами, но все же назвал). Нужны были какие-то меры по преодолению.

Вопреки всем своим прогрессивным мыслям о возрастании роли экономических методов управления, Брежнев на деле пошел на то, чтобы стянуть эту рассыхающуюся бочку новыми обручами централизованного управления. Уже с 1965 года началось дополнительное стягивание нитей управления экономикой страны в Москву. Брежневское руководство разделило народное хозяйство на более узкие отрасли и создало целый ряд новых министерств и ведомств. На XXIII съезде Брежнев объявил об этом как о большом достижении и назвал «новой системой управления промышленностью». Фактически же централизованная бюрократическая система управления из Центра с первых же шагов брежневской эры получила своего рода кислородное дутье и стала резко наращивать свою мощь. Как мы теперь уже знаем, эта искусственная попытка нарастить мускулы на изношенный скелет привела к непосильным нагрузкам на этот скелет и в конечном итоге — к окончательному подрыву его несущих способностей.

К сожалению, практическая линия, принятая на XXIII съезде, нашла свое продолжение и на XXIV. И через пять лет главным рычагом преодоления возникающих в экономике трудностей Брежнев считал «повышение роли… Госплана и других общегосударственных органов… повышение роли и расширение самостоятельности министерств и ведомств». Положение же «об усилении экономических стимулов» в управлении уже выглядело не более чем фразами.

Несмотря на то что большая часть экономики продолжала работать не на потребителя, Брежнев по-прежнему подчеркивал важность первостепенного развития тяжелой индустрии, так как без нее «нельзя поддерживать на должном уровне обороноспособность».

И все же обстоятельства, видимо, оказывали влияние на Брежнева. Давление военно-промышленного комплекса на все народное хозяйство, на всю экономику в смысле забирания в свою сферу средств и ресурсов из общего котла всегда было очень большим, а в условиях нарастающего, начиная с 70-х годов, кризиса общественноэкономической системы оно все более становилось неподъемным, в психологическом же плане — просто невыносимым. Экономика изнемогала под этим прессом и требовала структурного перераспределения.

Брежнев ощущал это давление складывающейся обстановки и вынужден был реагировать. Но реагировал он стойко с позиций сохранения status quo. На XXIV съезде КПСС в Отчетном докладе он сказал: «…о ресурсах, которые мы должны мобилизовать для решения стоящих задач. Откуда могут быть взяты эти ресурсы, и в частности средства для ускоренного развития отраслей, на которые делается упор? Кое-что можно получить за счет перераспределения из одних отраслей в другие, но такой источник, естественно, является ограниченным… Имеют свои пределы и темпы роста капитальных вложений. Следовательно, главное, на что мы должны рассчитывать, — это повышение эффективности производства». Брошенное Брежневым почти вскользь замечание, что темпы роста капиталовложений имеют свои пределы, находит расшифровку в докладе А. Н. Косыгина на XXIII съезде, который в 1971 году, как в 1966-м, обронил как бы невзначай фразу о том, что «экономическое развитие страны в период восьмой пятилетки протекало в условиях обострившейся международной обстановки. Это вызвало необходимость проведения дополнительных мер оборонного характера, которые потребовали некоторого отвлечения средств и сил».

Сейчас, в 90-е годы, ретроспективно оглядывая состояние народного хозяйства страны в 60—70-е годы, понимаешь, что все основные параметры глубочайшего кризиса нашей экономики проявили себя уже к началу «эпохи» Брежнева. И руководство КПСС уже тогда не только видело всю глубину кризиса, но и правильно подмечало всю его, так сказать, технологию развития. Уже на XXIV партийном съезде в Отчетном докладе ЦК Брежнев отмечал тенденции, которые получили полное развитие лишь в годы перестройки, когда руководство КПСС ослабило политико-административный контроль над экономикой и тенденции, до того находившиеся под прессом, втуне, получили возможность беспрепятственно развиваться. Критикуя хозяйственных руководителей, Брежнев указал на то, что некоторые хозяйственные руководители «сокращают или вообще прекращают выпуск нужных вещей, под видом замены устаревших товаров новыми снимают с производства недорогую, но повседневно необходимую для населения продукцию».

Это были глубокие наблюдения, но дальше констатации дело не пошло. Да и вообще все это было только вначале. После XXIV съезда Брежнев уже не хотел даже и отмечать черты надвигающейся катастрофы. В 1976 году на XXV съезде КПСС он предпочел говорить иное: «…девятая пятилетка не имеет себе равных. (Аплодисменты.)», «к экономическому потенциалу, на создание которого ушло почти полвека, мы смогли добавить равный ему всего за десять лет. (Аплодисменты.)» и т. д.

Зато мог быть более чем доволен военно-промышленный комплекс. Отбросив теперь уже всякие оговорки, Генеральный секретарь прямо заявил, что «стержень экономической стратегии партии, пронизывающий и десятую пятилетку и долгосрочную перспективу, — дальнейшее наращивание экономической мощи страны… обеспечение устойчивого сбалансированного роста тяжелой промышленности — фундамента экономики».

На практике это означало, что высшее руководство партии закрывало глаза на нарастающий кризис экономики, выражающийся, в частности, и в нарастающих структурных диспропорциях народного хозяйства. Руководство партии теперь уже откровенно подчиняло все развитие народного хозяйства лишь увеличению доли накопления, то есть, по существу, делало обыденностью присущие военному времени методы в структуре распределения использованного национального дохода.

На XXV съезде КПСС уже и Косыгин не набрался храбрости объяснять трудности экономического развития страны субъективной волей правящего звена. А все недостатки прошедшей пятилетки объяснил тем, что не дают должной «отдачи некоторые научные учреждения».

Экономика страны неуклонно двигалась к коллапсу, который разразился уже после смерти Брежнева.

XXVI съезд КПСС, состоявшийся в феврале 1981 года, проходил в условиях, когда любой, более или менее приближенный к действительности анализ рисовал столь страшную картину, что надо было либо открыть народу и себе всю правду и тогда приступать к радикальному изменению экономической системы в стране, либо же зажмуриться и сказать, что все обстоит не так уж и плохо. Брежнев и его окружение предпочли второе. Поэтому на съезде Генеральный секретарь призвал лишь «повысить требовательность, научиться эффективнее работать, эффективнее хозяйствовать», понять «простую истину», что «экономика должна быть экономной». Фактически это была расписка в бессилии овладеть ситуацией.

Эпоха Брежнева пришлась на время, когда промышленно развитые страны Запада втягивались в информационную революцию. Брежнев же и его окружение, идя навстречу стремлениям ВПК, тиражируя выпуск «движущихся мишеней», танков и прочей подобной техники, «просмотрели» информационную революцию и тем застопорили развитие экономики СССР, фактически отбросив страну назад, так как стояние на месте, когда другие уходят вперед, — это и есть отставание от всех.

И все же как политический деятель Брежнев очень мало похож на того беззлобного, очень любящего награды, сентиментального, страдающего провалами памяти дедушку, какого мы видели на экранах своих телевизоров в 1979–1982 годах. Так же мало похож он и на однолинейного, одномерного героя так называемого «застойного времени», каким его в первые годы перестройки чаще всего изображала центральная пресса. Беспристрастный и внимательный анализ того, как понимал он свалившуюся на него в октябре 1964 года действительность советского общественного развития, показывает, что в лучшие свои годы это был сложный, способный на тонкий и глубокий анализ политический лидер, который многое, очень многое понимал адекватно обстоятельствам.

В первые годы перестройки М. С. Горбачев, отделенный от эпохи Брежнева временем Ю. В. Андропова и К. У. Черненко, свои идеи и разработки взял из арсенала 60-х годов. Перечисляю в хронологической последовательности: попытка опереться на научно-технический прогресс как на палочку-выручалочку, с помощью которой можно вытащить из ямы всю экономику; попытка бросить все свободные средства в машиностроительные отрасли, обновив которые, в короткий срок можно было бы модернизировать все остальные отрасли народного хозяйства; выдвижение на передний план проблемы «ускорения» (не буду расшифровывать) и, наконец, понимание того, что от волевых методов управления экономикой следует все более решительно переходить к экономическим, — все эти вопросы ставились Брежневым начиная с 1965 года. Поднял он и проблему экологии, до решения которой руки не доходят и сейчас. Еще в 1976 году он предупредил, что «по мере развития народного хозяйства, роста городов и промышленных центров все больше средств будет требовать сохранение окружающей среды…».

Я не хочу сказать, что тезис «ускорения», выдвигаемый Брежневым, был правильным. Вероятнее всего, осуществление этого тезиса и в брежневскую эпоху привело бы к усугублению узких мест в экономике и стимулировало бы непроизводительные капиталовложения, что, несомненно, поставило бы экономику страны на грань катастрофы (может быть, Брежнев интуитивно чувствовал это и потому не шел дальше выдвигания тезиса?). Я хочу лишь сказать, что Брежнев искал выходы из надвигающегося кризиса экономики. И несмотря на все сложности времени, в котором он жил, он чувствовал, что «что-то не так происходит в королевстве Датском», и всякий раз с поразительной точностью указывал на самую суть этого «не так».

Однако Брежнев был фигурой весьма противоречивой. Понимая, что западные эксперты уже к середине 60-х годов совершенно обоснованно определили состояние советской экономики как кризисное, правильно ведя поиск решения проблем и инструментов осуществления этих решений, Брежнев не только не мог провести в жизнь выдвинутые им положения, он не мог даже довести их до логической завершенности. Не потому, что ему мешало это сделать окружение (хотя конечно же мешало). А потому, что сам он был плотью от плоти воспитавшей его системы, сам был не просто сторонником, но активным строителем военно-промышленного комплекса.

Эта противоречивость сказывалась буквально во всей его деятельности. Вот, например, на XXV съезде КПСС Брежнев говорит, что всякая «управленческая и прежде всего плановая деятельность должна быть нацелена на конечные народнохозяйственные результаты» и промежуточные звенья должны обеспечивать конечный результат. И приводит пример: «Например, ради удовлетворения спроса на красивую и добротную одежду государство идет на большие затраты, наращивая производство хлопка, шерсти, синтетического волокна». Казалось бы, все сказано верно и возразить нечего. И все же здесь есть нюанс, и весьма важный. Во-первых, Брежнев в 1976 году уже знал о, в лучшем случае, неоднозначной реакции в Узбекистане на расширение посевов хлопка и хотел утвердить курс на это расширение, заручившись поддержкой партийного съезда. А во-вторых, сказав, что расширение посевов хлопка нужно для удовлетворения спроса населения на красивую и добротную одежду, он умолчал, что львиная доля хлопка идет не в группу «Б», а в группу «А», в тяжпром, в ВПК, так как используется он в основном для производства высоких сортов пороха.

Судя по всему, сосуществование в Брежневе одновременно этих двух противоречивых сущностей не проходило для него бесследно. И как знать, сравнительно рано (в 68 лет) начавшаяся болезнь не стала ли результатом той «сшибки», которую столь ярко и выразительно описал А. Бек в своем «Новом назначении» и которая столь часто поражала «сталинских наркомов»?

Сказанным ни в малейшей степени не преследую цели оправдать экономическую политику Брежнева и его «команды». Хочу понять это время сам и, если мне это удалось хоть в какой-то мере, помочь понять это другим.

Александр Гаврилюк

«Теперь мужик скажет…»

Из жизни номенклатуры

Из личного письма Генеральному секретарю ЦК КПСС Л. И. Брежневу: «Дорогой Леонид Ильич! О том, что здесь пишу, мне хотелось бы доложить лично. Однако время шло: Ваша занятость не позволяла выделить время для встречи, дальнейшая же затяжка решения могла все сильнее и сильнее отразиться на деле.

Я решил обратиться к Вам с этим сугубо личным письмом, обратиться как к старшему брату, которого глубоко уважаю, которому безгранично верю. Пять лет по возвращении с целины я работаю министром сельского хозяйства. В последние годы, однако, начал чувствовать, что мне все труднее и труднее удается справляться с тем тяжелым грузом, с той огромной ответственностью, которую налагает пост министра сельского хозяйства нашей необъятной страны.

Анализируя пройденный путь, подводя итоги сделанному, прихожу к выводу, что многих очень важных задач мне решить не удается, а это осложняет дальнейшее развитие сельского хозяйства…»

…Их связывало крепкое знакомство с 1946 года — министра животноводства Украины В. В. Мацкевича и избранного тогда по рекомендации Л. М. Кагановича первым секретарем Запорожского обкома Л. И. Брежнева.

В 1947 году отношения окрепли… Вот каким образом: первый секретарь теперь уже Днепропетровского обкома партии Брежнев доложил Хрущеву об окончании уборки кукурузы в области (вернее, соврал), министр животноводства республики Мацкевич, присутствовавший при докладе, промолчал, проще говоря, скрыл обман от крутого и скорого на расправу Хрущева…

Политическая карьера Брежнева складывалась удачно. Жизнелюб, хороший рассказчик анекдотов, всегда отлично одетый, Брежнев умел нравиться окружающим. Хрущев ему симпатизировал: легкость, покорность, покладистость — что может быть лучше у подчиненного. Однажды, разговаривая со Сталиным, Никита Сергеевич упомянул о тихом, спокойном, доброжелательном Леониде Ильиче, старательном, услужливом секретаре обкома. В 1950 году Брежнев избирается первым секретарем ЦК КП Молдавии.

Через четыре года Брежнев и Мацкевич вновь сошлись по работе в Казахстане, во время освоения целины — министр сельского хозяйства Союза Мацкевич и второй, а затем первый секретарь ЦК КП республики Брежнев. 19 декабря 1955 года после совещания в Алма-Ате Леонид Ильич пригласил Мацкевича поужинать, но Владимир Владимирович отказался: билет на самолет в кармане. «Жаль, мне ведь сегодня исполняется 49 лет», — вздохнул Брежнев. Мацкевич остался. Поужинали и поехали на Медео, долго гуляли, Брежнев сокрушался: молодость-то прошла. Работалось Леониду Ильичу в Казахстане тяжело: он постоянно находился под прессом внимания к целине Хрущева. Не раз он просил Мацкевича, имевшего еще тогда некоторое влияние на Никиту Сергеевича, замолвить словечко, намекнуть, что пора бы его переместить отсюда. Брежнев был избран секретарем ЦК КПСС.

Работая в ЦК, Леонид Ильич остался доброжелательным, умеющим выслушать, посочувствовать человеку. Сочувствовал он и Мацкевичу, например, когда узнал в 60-м году, что на вопрос, читал ли Никита Сергеевич его записку о тяжелом положении сельского хозяйства, о грозящей перспективе покупки зерна за границей, тот ответил: «Не читал, я ею задницу вытер».

Став главным лицом в партии, Брежнев одним из первых вернул из хрущевской опалы председателя Целиноградского облисполкома Мацкевича. Сразу после пленума, на котором был освобожден ото всех постов Хрущев, в коридоре Косыгин спросил Мацкевича: «Не хотите ли вернуться работать в Москву? С Леонидом Ильичом не разговаривали?» А через некоторое время позвонил сам Брежнев и попросил срочно прибыть в Москву, где сообщил о решении ЦК назначить Мацкевича министром сельского хозяйства. «Собирай умных людей, готовь пленум по сельскому хозяйству. Будем работать, как на целине», — напутствовал Леонид Ильич.

Пленум начали готовить в постпредстве Казахстана с шутки: «Ну, рассмотрим структуру?» Так всегда начинал Хрущев. Приезжая в колхоз, он первым делом шел в правление и, обращаясь к председателю, говорил: «Прежде всего рассмотрим структуру управления. Структуру надо менять». В следующем колхозе Никита Сергеевич рассматривал структуру посевных площадей и тоже безжалостно менял ее…

Но за шуткой этой стояло нечто гораздо большее, а именно: собравшиеся и готовящие пленум люди — Новиков, Мацкевич, Лобанов, Синягин и другие — были, если так можно выразиться, людьми Хрущева, носителями тех идей, которые зародились у Никиты Сергеевича или при Никите Сергеевиче, но в силу различных обстоятельств, и прежде всего из-за его непоследовательности, остались нереализованными. У Брежнева своей программы не оказалось… Случай в истории редкий. Возможно, именно поэтому испытывал он неприязнь к думающим соратникам, прежде всего к Косыгину. Его идеи экономической и хозяйственной реформы Леонид Ильич воспринимал слишком вяло, если не сказать враждебно.

В октябре 1980 года, катаясь на лодке по Москве-реке неподалеку от Архангельского, Алексей Николаевич перевернулся, подоспела охрана — он не утонул, но сильно простудился — заболел воспалением легких. На заседании Политбюро выступил Кириленко, заявив, что Косыгин мало работает. Его поддержал Андропов. На пленуме Алексей Николаевич, находившийся в больнице, был освобожден от своего поста. Интересная деталь: это случилось в октябре, а уже 5 ноября последняя машина со скарбом семьи бывшего Председателя Совета Министров выехала за ворота дачи.

После октября шестьдесят четвертого Брежнев начал с сельского хозяйства. Министерства, по существу, не было, он сразу провел несколько больших, серьезных совещаний с секретарями обкомов и райкомов, уяснил истинное положение. Появилось постановление ЦК и СМ «О повышении роли Министерства сельского хозяйства СССР в руководстве колхозным и совхозным производством». Опять, как в начале 50-х годов, стала заново создаваться структура управления сельским хозяйством, определяться его тактика и стратегия. После скачка в 50-е годы наступил спад буквально по всем позициям. Закупочные цены, как правило, не покрывали затрат на их производство. Колхозы, совхозы были в долгах как в шелках.

Из личного письма Генеральному секретарю ЦК КПСС Л. И. Брежневу: «…не удалось добиться, чтобы Министерство сельского хозяйства стало настоящим министерством. Мартовский (1965 г.) Пленум возложил огромную ответственность на министерство по руководству развитием сельского хозяйства, увеличением производства продукции. Мы создали большой и довольно квалифицированный аппарат, кое-что сделали для улучшения деятельности сельскохозяйственных органов, технологии производства, активизации сельскохозяйственной науки, но так и не смогли добиться обладания плановыми, экономическими и организационными рычагами воздействия на деятельность мест, на деятельность колхозов и совхозов. Постоянно теряя позицию за позицией, не имея возможности подкрепить свои мысли и разработки экономическими и техническими средствами, во многом обрекали аппарат работать вхолостую».

Согласившись принять разоренное аграрное ведомство, Мацкевич не сомневался, что повторит успех 50-х годов, когда хлеба было столько, что он стоял бесплатный на столах в каждой столовой. А будет хлеб, будет и мясо. Свои надежды он связывал прежде всего с Брежневым, отлично понимая, сколь много зависит от первого лица в нашей стране. Надо, думал он, лишь направлять Леонида Ильича. В отличие от Хрущева Брежнев не считал себя знатоком сельского хозяйства, впрочем, как и других отраслей, прислушивался к советам, позволял спорить с собой. Хотя вскоре мягко одернул Мацкевича: «Ты, Володя, при людях мне не возражай, я Генеральный секретарь, в этом кабинете Сталин сидел. Зайди позже, когда один буду, и скажи, что считаешь нужным».

Кстати сказать, умение показаться мягким, воспринимать советы ввело в заблуждение многих искушенных, хитрых и опытных людей. Д. С. Полянский говорил мне, что эти качества Брежнева были решающими при определении кандидата на пост Первого секретаря ЦК. После диктатуры Хрущева стремление к так называемому коллективному руководству было очень велико среди членов Президиума ЦК. Они хотели иметь Первым секретарем равного среди равных, и Леонид Ильич, им казалось, как нельзя лучше подходил для этой роли. Но разочарование наступило скоро. Тот же Полянский рассказывал, как однажды в 1969 году, при подготовке к III съезду колхозников, где он, как предполагалось, выступит в качестве первого заместителя Председателя Совмина СССР с докладом, в кабинет зашел Брежнев. Узнав, что доклад уже готов, он попросил его почитать, а вскоре позвонил и сообщил: «Это хороший доклад, Митя. Я с ним и выступлю. А ты подготовь другой». Так и вышло. Справедливости ради надо заметить, что право выступать с докладом на III съезде колхозников Полянский «выхватил», воспользовавшись статусом члена Политбюро, отвечающего за сельское хозяйство, у секретаря ЦК Ф. Д. Кулакова, который и готовил съезд.

После пятимесячной подготовки 24 марта 1965 года начал свою работу Пленум ЦК КПСС с повесткой «О неотложных мерах по дальнейшему развитию сельского хозяйства». С докладом выступил Брежнев. Собрав, на его взгляд, лучших аграрников, с их рекомендациями, он определил, и наверное правильно, болевые точки отрасли: «Мы оказались перед фактом, что в последние годы сельское хозяйство замедлилось в своем развитии, наши планы по подъему сельскохозяйственного производства остались невыполненными… Если до 1959 года происходил заметный подъем сельского хозяйства, то в последующий период оно, по существу, стало топтаться на месте».

На пленуме был наконец-то разрублен узел в ценообразовании и капитальных вложениях в сельское хозяйство, завязанный еще Игнатовым и Гарбузовым в 60-м году. Их убеждения в том, что «перекормили мы деньгами сельское хозяйство», подействовали на Хрущева: резко сократились вложения в аграрное производство, был принят проект увеличивать закупочные цены лишь в неурожайные, а в урожайные годы, наоборот, уменьшать — эти меры и привели, по мнению Мацкевича, к плачевному положению. Было определено по линии государства и колхозов вложить в сельское хозяйство 71 миллиард рублей. На 600 миллионов тонн был снижен план закупок зерна, решено перейти к твердым планам заготовок, одновременно повысив закупочные цены на пшеницу, рожь, другие зерновые культуры. Тем хозяйствам, которые захотят продавать пшеницу и рожь сверх плана, платить 50-процентную надбавку к основной закупочной цене. С колхозов списали задолженность, а колхозникам вернули приусадебные участки и начали платить пенсию. И хотя последующие годы были неблагоприятными, результаты не замедлили сказаться. Положение в сельском хозяйстве резко поправилось.

В 50-е годы Хрущев делом своей жизни считал накормить страну, догнать Америку, поднять сельское хозяйство на небывалую высоту. Тогда и была создана схема, которую не имела ни одна страна в мире. Институт — и у него завод. 15–20 опытных станций — и у них 20–30 крепких колхозов и совхозов, где была освоена технология размножения. Схему эту с помощью американца Гарета отработали на кукурузе, а по зерну создать не успели: Никита Сергеевич начал громить аграрное ведомство. Кукурузное хозяйство отошло к Госкомитету заготовок и, по существу, перестало существовать. Мацкевич попытался реанимировать эту схему, тем более что, по его мнению, она применима и в животноводстве. Памятуя о своей поездке в США в 1956 году, он использовал опыт фирмы Челевича в Колорадо, где заводы по переработке создавались вблизи производителей. И у нас при главных управлениях стали создавать отделы по переработке сельхозпродукции. Начали создавать крупные птицеводческие предприятия. Все это требовало денег, больших денег, и у Мацкевича была полная уверенность, что они есть. Порукой тому — решение пленума о выделении 71 миллиарда рублей на сельское хозяйство и поддержка Первого, а потом Генерального секретаря ЦК Брежнева.

Вообще, это было время разнообразных решений, легко принимаемых и легко не выполняемых. На мартовском (1965 г.) Пленуме решено было сделать ставку на мелиорацию, химизацию и механизацию — вот «киты», на которых решил построить сельскохозяйственную полигику Брежнев. С мелиорацией было все более или менее ясно: именно тогда началось безумное рытье бесчисленных каналов, а как вершина, апофеоз этой политики — возникновение «проекта века»: переброски стока северных рек. С другим «китом» — механизацией — оказалось сложнее. «Разве можно считать нормальным, когда зяблевая вспашка вместо 18–20 дней нередко продолжается до двух месяцев… Из-за недостатка комбайнов и другой техники уборка зерновых культур продолжается нередко 30–40 дней, что вызывает огромные потери урожая… Предусматривается значительное увеличение производства тракторов, с тем чтобы довести его к концу пятилетия до 625 тысяч штук в год… Сельскому хозяйству за пять лет предполагается поставить 1 миллион 790 тысяч тракторов… сельскохозяйственных машин на 10,7 миллиарда рублей. Производство зерновых комбайнов возрастет с 84 тысяч до 125 тысяч штук в год… Чтобы выполнить эту обширную программу увеличения производства тракторов, автомобилей, комбайнов и других сельскохозяйственных машин, нам необходимо построить около 80 новых заводов…» Но повисли в воздухе эти слова, сказанные Брежневым утром 24 марта 1965 года, решения остались на бумаге. Ф. М. Бурлацкий в одной из своих статей, посвященных Брежневу, приводит данные Института конкретных социальных исследований: из 10 решений, принимаемых Совмином в то время, исполнялось не более одного.

К 1970 году пахотных площадей на один трактор у нас все еще было 117 гектаров, в то время как в США — 37, а в ФРГ — всего лишь 6 гектаров. Предусматривалось с 1966 по 1970 год создать и освоить 1436 наименований технических средств, а в колхозы и совхозы поступило лишь 700, то есть ровно половина. Производство машин и оборудования для сельского хозяйства было разбросано на 160 предприятиях 24 министерств и ведомств. Денежные затраты на изготовление тракторов составляли 23–24 процента, а остальные 77 процентов расходовались на ремонт.

Вспоминая тот период, Мацкевич главным считает разработку перспективного плана развития сельского хозяйства на пять лет, первую после Хрущева пятилетку: «Я поднял все сельхозорганы» — более трех тысяч специалистов занимались этой работой, и поначалу все складывалось неплохо. Зерна в 1965–1966 годах собрали на 2 миллиарда пудов больше, чем в предыдущие годы, увеличилось поголовье крупного рогатого скота, повысились закупочные цены, и доходы колхозов увеличились на 4 миллиарда рублей, снизились цены на автомобили, трактора, сельхозмашины, тарифы на электроэнергию для производственных нужд… Но вдруг что-то случилось, что-то сломалось в добротном, по мнению Мацкевича, плане. Он почувствовал это уже на XXIII съезде весной шестьдесят шестого. По расчетам Минсельхоза, ВАСХНИЛ и Академии наук, для нормального развития сельского хозяйства капитальных вложений на 1966–1970 годы требовалось 58,9 миллиарда рублей, а в директивах XXIII съезда стояла цифра 41,0, выделено же было по годовым планам 35,4 миллиарда рублей, фактически освоено лишь 33,7. Нехватка денег ощутилась прежде всего в строительстве дорог, жилья на селе… План кое-как тянули. Началась долгая, изнурительная борьба Минсельхоза с Госпланом, В. В. Мацкевича с Н. К. Байбаковым.

Из личного письма Генеральному секретарю ЦК КПСС Л. И. Брежневу: «Для развития отрасли было предусмотрено 41 миллиард рублей вложений и соответствующая техника, а также химические средства. Было поручение дополнительно изыскать средства на укрепление материально-технической базы сельского хозяйства. Однако я, как министр, не только не добился этого, но даже не смог противостоять линии, направленной, по существу, на ревизию решений пленума и съезда, линии, которая привела к принципиальным снижениям инвестиций в сельское хозяйство. Но это, казалось бы, можно объяснить объективными условиями, что всем, мол, снижали вложения. Но ведь по народному хозяйству в целом снизили на 5–6 процентов, а по сельскому хозяйству — 23–25 процентов! К тому же, когда в промышленности снижали вложения, то соответственно корректировали план, а по сельскому хозяйству деньги и технику снизили, план же оставили. Безрассудность этого решения, казалось бы, очевидна, но мне не удалось отстоять важнейших позиций сельского хозяйства».

Председатель Госплана Байбаков разработал незатейливую теорию, согласно которой в сельское хозяйство невыгодно вкладывать капитальные вложения из-за снижения фондоотдачи. А во что же выгодно? Что будет есть страна, где взять хлеб? Выгодно вкладывать в нефть, считал нефтяник Байбаков. Продав ее, можно купить многое, и хлеб в том числе, много хлеба. «Что ты, Владимир Владимирович, все ходишь и денег просишь. Тебе хлеб нужен, скажи сколько, и я куплю тебе 10, 100 пароходов с хлебом» — эти слова Байбакова отчетливо запечатлелись в памяти Мацкевича. Апеллировать к Леониду Ильичу оказалось бессмысленной тратой времени. Он всегда радушно принимал, вставал из-за стола и через весь кабинет шел навстречу, после чего сажал на диван и ударялся в воспоминания. В конце беседы звонил Байбакову: «Ты что, Байбаков, обижаешь Мацкевича, он у меня сидит. Посмотри, чем можно ему помочь». Но знал Байбаков, ЧТО и — главное — КАК говорит Брежнев, и все оставалось по-прежнему. Ущербные идеи председателя Госплана упали на благодатную почву, такое положение как нельзя лучше устраивало Леонида Ильича: не прилагая абсолютно никаких усилий, страна вполне сводила концы с концами, получала валюту за счет продажи энергетического сырья, страна буквально купалась в нефти, полезных ископаемых, драгоценных металлах. Началось великое проедание природных ресурсов.

А что же Мацкевич? Не мне делать из него героя, по должен заметить — он пытался переломить ситуацию, как специалист и профессионал (если такое понятие применимо к министру), отлично понимая: падение сейчас будет проходить гораздо быстрее, чем при Хрущеве. Он втайне гордился тем, что как министр не покупал зерна за границей, а такая перспектива уже замаячила, не вызывая, впрочем, отрицательных эмоций у руководства страной, воспринимаясь благодаря госплановской теории как нормальное течение событий. Он опять пошел к Леониду Ильичу, попросил дать слово на предстоящем пленуме, но Брежнев не любил острых вопросов, и выступление не состоялось… Тем временем борьба с Госпланом продолжалась, министр сельского хозяйства превратился в банального выбивалу денег.

Из личного письма Генеральному секретарю ЦК КПСС Л. И. Брежневу: «Госплан на расширенной коллегии с участием республик рассмотрел наши разработки на перспективу 5-10 лет, в основном их одобрил, однако в представленном проекте пятилетнего плана оставил только задания по заготовкам и производству сельскохозяйственной продукции, а необходимые по расчетам материально-технические средства снизил в целом почти на одну треть».

Тем не менее личные отношения министра с Леонидом Ильичом однажды принесли свои плоды: состоялось решение Политбюро об увеличении капитальных вложений в сельское хозяйство. Но не прост был и Госплан. Он ответил на это повышением цен на горючее, промышленную продукцию для сельского хозяйства, сводя на нет все добавки.

Не сложились отношения Мацкевича с членом Политбюро, курирующим сельское хозяйство, первым заместителем Председателя Совета Министров Дмитрием Степановичем Полянским; при существующей структуре управления страной личные отношения отражались прежде всего на всей отрасли. Дело зашло так далеко, что Мацкевич обратился с письменной жалобой в Президиум ЦК на оскорбительный тон члена Президиума Полянского при решении вопроса о зимовке скота в январе 1965 года. Наверное, нелегко было скоту пережить ту зиму и весну…

Отношения Полянского с Брежневым, судя по рассказам Дмитрия Степановича, строились по принципу «Митя — Леня». Он принял активное участие в отстранении Хрущева и избрании Брежнева Первым секретарем ЦК в октябре 1964 года, и сначала ничто не омрачало их отношений. В декабре шестьдесят шестого торжественно отмечалось 60-летие Леонида Ильича, ознаменованное вручением ему первой Звезды Героя Советского Союза (Героя Социалистического Труда он к тому времени уже имел). Дмитрий Степанович так расчувствовался, по его собственному признанию, что написал стихи, точнее, целую поэму по этому поводу.

Однако после того, как на одном из заседаний Политбюро Полянский выступил против решения Леонида Ильича организовать набор 93 тысяч сельских жителей для работы в строительных организациях, он вдруг заметил, что все вопросы, связанные с сельским хозяйством, стали решаться без него. Именно в это время он оказывался в командировках. Брежнев объяснял: «Извини, Митя, но решаю не я, а Политбюро». Так же легко Леонид Ильич «отбился» и от письма Полянского, ему адресованного и переданного через Черненко, где Дмитрий Степанович утверждал, что награждения различными орденами и знаками отличия становятся смешными и неприличными. Брежнев пригласил его к себе и опять произнес: «Митя, не я сам себя награждаю. Это решает Политбюро». Полянский не присутствовал ни на одном заседании Политбюро, где бы обсуждался такой вопрос. Нехитрую же технику создания таких решений раскрыл Шелест. «Как-то получаю почту, — рассказывал мне Петр Ефимович, — а там фишка (так называли бумагу с предложениями об утверждении на различные руководящие посты того или иного человека и награждении отличившихся). Члены Политбюро такие предложения должны утверждать, подписывая фишку. Было там и предложение присвоить Брежневу звание Героя Социалистического Труда. Я подписал, но вскоре позвонил Подгорный и сообщил: «Леонид Ильич просит обменять звание Героя Социалистического Труда на звание Героя Советского Союза». Я воспротивился и устоял. Правда, это ничего не изменило».

Отношения Полянского и Брежнева усложнились еще больше после письма, полученного от 92 коммунистов из Свердловска, где они утверждали, что Леонид Ильич окружил себя своими людьми, перестал прислушиваться к советам, возрождая новый культ, теперь уже своей личности. Опять через Черненко Дмитрий Степанович передал письмо Брежневу. Реакция его была своеобразной. Леонид Ильич позвонил и спросил: «Митя, а у тебя что, в Свердловске своя мафия?» Политическая карьера Полянского закончилась. Знал Брежнев, как лишить влияния и авторитета того или иного деятеля: в данном случае не было способа надежней, чем назначение Дмитрия Степановича министром неотвратимо разваливавшегося сельского хозяйства. В 1973 году Полянский приступил к новым для себя обязанностям. Но вот что удивляет: конфликты Брежнева с соратниками возникали из-за его безумной страсти к наградам. В остальном все происходящее в стране их устраивало. И в этом смысле судьба члена Политбюро, секретаря ЦК Кулакова, ведавшего вопросами сельского хозяйства, рисовалась, по слухам, куда как сложней и драматичней.

В одной из газет его уход из жизни представлялся следующим образом. Когда Кулаков вернулся из Югославии, изучив их опыт, у него возникли разногласия с большинством членов Политбюро по вопросам кооперативного переустройства сельского хозяйства. Дело дошло до обвинений в ревизионизме, оскорблений, и, не выдержав их, Федор Давыдович застрелился у себя в кабинете, в здании ЦК. Эта легенда и привела меня в дачный поселок Совета Министров, где живет сейчас вдова Кулакова. «Никакого самоубийства не было, — говорила Евдокия Федоровна, — он скончался в ночь с 16 на 17 июля 1978 года от паралича сердца».

Но вот что не дает покоя, мешает составить положительный, светлый портрет человека, определявшего много лет аграрную политику государства в тот период.

Недавно стало известно о письме Кулакову заместителя министра сельского хозяйства Казахстана Абдрахмана Елеманова, одного из немногих, кто всегда поддерживал безнарядно-звеньевую систему Худенко — человека, безвинно осужденного и скончавшегося в колонии строгого режима. «…Нас убеждает опыт безнарядно-звеньевой системы организации и оплаты труда: там, где сейчас совхозы терпят убытки, можно иметь прибыль… В опытном хозяйстве производительность труда опережает высокую зарплату, а в совхозах, работающих по старой системе, зарплата в полтора раза превышает размер вновь созданного продукта. Это крах завуалированной противоречивыми показателями действующей системы учета, отчетности, финансирования, организации и оплаты труда. Это они задушили светлый ум и разум советского земледельца», — писал Абдрахман Елеманович. Знал, стало быть, Федор Давыдович об эксперименте, как не мог не знать и о его яром противнике и душителе, министре сельского хозяйства республики М. Г. Рогинце. Да простят меня за еще одну цитату, теперь уже из брежневской «Целины», думаю, она много объяснит в позиции, занятой секретарем ЦК Кулаковым. «Я знал Михаила Георгиевича Рогинца еще по Украине… С той поры не видел его и искренне обрадовался неожиданной встрече. Впоследствии, будучи первым секретарем Кокчетавского обкома партии, а затем министром совхозов и министром сельского хозяйства Казахской ССР, он вложил немало труда и сил в освоение целины». Можно предположить, что потому и не портил отношения с Леонидом Ильичем секретарь ЦК Кулаков…

В 1972 году подал в отставку Мацкевич, убедившись: сельское хозяйство перестало интересовать руководителей страны окончательно. Недополучено 40 процентов выделенных средств, погибли озимые, стране грозит опасность остаться без хлеба. Брежнев отставки не принял, как всегда, был радушен, пообещал приказать Байбакову исправить положение, а за границей купить 10 миллионов тонн хлеба. «Но у меня к тебе, Володя, есть другое поручение. Вы знакомы с Никсоном?» Дело в том, что во время приезда Никсона в Москву, еще при Хрущеве, во время посещения американской выставки в Сокольниках, у них произошел так называемый «кухонный спор». Встреча была испорчена. Чтобы как-то исправить положение, Никита Сергеевич попросил не так давно вернувшегося из США Мацкевича отвести Никсона на ВСХВ, попытаться сгладить конфликт, что с блеском и исполнил Мацкевич: обед в узбекском павильоне и набор шкурок бухарского каракуля на шубу жене вице-президента окончательно восстановили отношения.

Теперь к помощи Мацкевича прибег Брежнев. В Восточном Пакистане был арестован и приговорен к смертной казни избранный народом Муджибур Рахман. Индия двинула свои войска к границам, седьмой американский флот курсировал у берегов Индии. Срывались советско-американские переговоры. «Если тебе удастся убедить Никсона воздействовать на Якуб Хана и освободить Муджибура Рахмана, ты сделаешь дело, достойное крупного государственного деятеля. Заодно переговоришь о закупках хлеба», — напутствовал Мацкевича Брежнев. С этим напутствием да еще с прекрасным песцом с черной полосой через всю спину для супруги Президента и отправился Мацкевич в Америку. С помощью давнего знакомого, министра сельского хозяйства США Батса Владимиру Владимировичу и тогдашнему советнику посольства Воронову удалось выполнить поручение, успешно закончились и переговоры о покупке зерна у американцев…

Из личного письма Генеральному секретарю ЦК КПСС Л. И. Брежневу: «Говоря по-человечески — это просто угнетает меня. Мне кажется: вижу, понимаю пути решения, но не могу убедить, доказать правильность этого пути, этого решения. Теряю уверенность, теряю перспективу. На таком посту это просто недопустимо. Ко всему прочему ухудшилось и физическое состояние. Перенес операцию, на очереди две других, что также не воодушевляет.

Взвесив, с моей точки зрения, все, я принял нелегкое решение — просить Вас освободить меня от занимаемого поста. На этот, один из важнейших постов в государстве, а он по крайней мере должен быть таким, надо подобрать человека, обладающего, помимо всего прочего, большей пробивной силой…»

Трудный 1972 год. Кто помнит: даже под Москвой, в Шатуре, горели болота и над городом долгие летние дни висела дымовая завеса. Угроза засухи становилась реальностью, царило состояние, близкое к панике. И то, что в следующем году страна была с хлебом, животноводство вышло практически без потерь, случилось во многом благодаря закупкам 8 миллионов тонн зерна в США, хотя Мацкевич утверждает, что сельхозорганы трудились на пределе возможностей и он, как министр, настаивал на покупке лишь 3 миллионов тонн, Брежнев — 10, а в итоге остановились на цифре в 8 миллионов тонн зерна. Следующий год обещал быть урожайным, о чем Мацкевич и доложил на заседании Совета Министров в феврале 1973 года. «Да что нам бояться неурожаев, — заметил Косыгин, — когда у нас есть министр, который знает, где и как купить зерно». В зале хохот… Его поддержал Полянский: «Надо лучше поворачиваться министерству, и тогда не придется хлеб покупать».

Мацкевич обиделся. Обиделся как человек, по его мнению, не жалевший себя и пытавшийся все долгие годы изменить само отношение к сельскому хозяйству, убедить руководителей страны отказаться от порочной практики затыкать дыры в экономике страны за счет сельского хозяйства. Обиделся как министр, убежденный, что не по своей вине ему пришлось еще и «шапку ломать» за океаном, выпрашивая хлеб.

Утром другого дня он был у Брежнева. «Леня, я уже старый, и не надо из меня в третий раз делать дурака. У тебя есть молодые Кулаков и Полянский. Пусть они попробуют сделать то, что не получилось у меня» — так пересказал свой разговор с Брежневым Владимир Владимирович. Леонид Ильич сначала уговаривал остаться, а потом сказал: «Твою дальнейшую судьбу решит Политбюро». Вскоре состоялось и это решение: дать Мацкевичу трехмесячный отпуск с сохранением министерской зарплаты, дачи, машины, но уже через три дня он был направлен послом в Чехословакию, а министром сельского хозяйства был назначен член Политбюро Полянский. Впрочем, недолго и без особого успеха руководил Дмитрий Степанович Министерством сельского хозяйства.

Через три года и он разделил судьбу своих предшественников Бенедиктова и Мацкевича — отправился послом в Японию. Рождалась труднообъяснимая традиция: третий подряд руководитель аграрного ведомства заканчивал свою карьеру на дипломатическом поприще. Новым министром сельского хозяйства был назначен Валентин Карпович Месяц.

Друживший с Полянским А. И. Микоян, прощаясь, спросил: «А что о сельском хозяйстве говорит армянское радио?» — «Говорит, что для его подъема одного месяца мало», — ответил Дмитрий Степанович…

Сельская молодежь. 1990. № 5. С. 8–9, 11–14

Лев Овруцкий

До и после оваций

Съезды партии — вехи ее истории и моментальные рентгеновские просвечивания. Читая стенографические отчеты, переходишь из эпохи в эпоху: ленинская, сталинская, хрущевская, брежневская.

Я нарочно беру VIII и XXVI съезды — две крайние точки развития партии.

Театр начинается с вешалки, партийный съезд — с регламента. С него и начну сравнение. Регламент VIII съезда РКП(б) включал в себя 12 пунктов, некоторые из них звучат, как «преданья старины глубокой». Например:

«1. Президиум съезда избирается в количестве 7 человек и 3 секретарей.

…4. Каждая группа делегатов с решающим голосом, насчитывающая 40 человек, может выставить своего докладчика.

…6. Внеочередные запросы и заявления за подписью не менее 20 делегатов оглашаются немедленно, никакие прения по запросам и заявлениям не допускаются.

…10. По мотивам голосования дается 3 минуты после голосования.

11. …По требованию 15 товарищей с решающими голосами должно быть произведено поименное голосование.

12. Президиуму предоставляется право образовать секции по отдельным пунктам порядка дня или по отдельным детальным вопросам партийной работы…»

Регламент XXVI съезда ограничен всего тремя пунктами: о времени заседаний, о 15 минутах для участвующих в прениях (в прениях?!!) и о том, что замечания и предложения должно вносить в Секретариат в письменном виде (надо ли говорить, что стенографический отчет не содержит ни малейших следов каких-либо замечаний и предложений). Работа в секциях, выставление содокладчика, выступления по мотивам голосования, внеочередные запросы, именные голосования — каждый ли нынешний член партии с многолетним стажем знает, что это, собственно, такое? Зачем, в самом деле, содокладчик, если докладчик непререкаем? Какие такие могут быть мотивы у завсегда единогласного голосования? К чему внеочередные запросы, когда все решается в «рабочем порядке»?

XXVI — это съезд оваций. Они начались, едва куранты на Спасской башне пробили десять. Избрание президиума (124 человека) было встречено бурными аплодисментами, приглашение избранным в него занять свои места отозвалось в душах делегатов менее бурно, зато более устойчиво: стенографист зафиксировал «продолжительные аплодисменты». И «аплодисменты» — когда сформировался Секретариат съезда (29 человек). 80-страничный доклад Л. И. Брежнева прерывался аплодисментами 78 раз, продолжительными аплодисментами — 40, бурными, продолжительными аплодисментами — 8.

Структура выступлений была примерно такова: 30–40 процентов — ритуальные поклоны, половина — самоотчет (республики, области, края, района, колхоза или больницы — в зависимости от должности оратора). Иногда в одном абзаце содержалось деликатное предложение, адресованное Госплану, Госснабу и тому подобному ведомству «обратить внимание», «глубже вникнуть», «оказать помощь». В заключение следовал блок, заклинающий Центральный Комитет и «лично…», что трудящиеся (республики, области, края, района, колхоза или больницы) «не пожалеют сил» либо «приложат все силы».

Ритуальные поклоны отвешивались по крайней мере в трех направлениях. Во-первых, фимиам курился перед монументальной фигурой лично Леонида Ильича, что доставляло некоторое неудобство престарелому лидеру. Телевизионные камеры с умилением фиксировали, как время от времени он смахивал с уголков глаз набегавшую раз за разом скупую мужскую слезу.

Выписывая эпитеты, которых многажды удостаивался Генеральный секретарь и которых ни разу не слыхивал первый Председатель Совнаркома, я полагал, что несколько десятков выступающих непременно начнут повторяться. Ничуть не бывало. Русский язык вполне оправдал свою репутацию великого и могучего, он точно выразил мельчайшие оттенки чувств, обуревающих ораторов. Всего 6 раз Брежнев был назван «верным продолжателем бессмертного дела Ленина», трижды — «выдающимся политическим и государственным деятелем» и «пламенным борцом за мир и коммунизм», дважды — «верным марксистом-ленинцем». Остальные характеристики были неповторимы, тут надо отдать должное безымянным редакторам, правящим тексты выступлений. Отмечались «страстность и проницательность», «глубокая отзывчивость и внимание к людям труда», «постоянная забота о благе народа», «могучий ум, беспокойное сердце», а также «горячее сердце и выдающийся ум». К этим личностным характеристикам присовокуплялись на первый взгляд не вмещающиеся в одного человека деловые качества, именно: «государственная мудрость и прозорливость», «неиссякаемая творческая энергия», «богатейшие теоретические знания», «мудрый теоретик», «неиссякаемый талант дальновидного и гибкого политика», «наш мудрый руководитель», «громадный политический и организаторский талант» и просто «талантливый организатор». Последнее, по-видимому, граничило с известной недооценкой.

«Достойный сын рабочего класса» и «всенародно признанный лидер» тянулся к Ленину, как мальчик к елочным игрушкам. И точно так, не умея до них возвыситься, принижал их до себя: «руководитель подлинно ленинского типа», «ленинская принципиальность и человечность», «великий революционер-ленинец», «ленинская мудрость», «выдающиеся качества революционера ленинского типа», «ленинский стиль работы», «по-ленински глубоко, с гениальной ясностью», «в фундаментальных трудах раскрыты диалектические закономерности развитого социализма» и т. д. и т. п.

Второй иконой, перед которой надлежало лбы разбивать, был Отчетный доклад Центрального Комитета. Во времена Ленина, когда слова выражали лишь то, что они выражали, Отчетный доклад ЦК означал доклад, в котором ЦК отчитывался перед партией о своей деятельности. И в прениях по докладу ЦК обсуждалась и критиковалась деятельность ЦК, а тот, кто находил ее удовлетворительной, попросту не выступал. Большевикам показалась бы вздорной мысль, будто делегат может взойти на трибуну единственно, чтобы похвалить доклад. И уж вовсе невероятным и абсурдным — чтобы член ЦК распевал дифирамбы докладу… ЦК. Между тем на XXVI съезде из 40 выступавших в прениях по докладу ЦК 36 человек были членами ЦК.

И как они выступали!

В докладе были отмечены достижения «в развитии творческой активности производственных коллективов и коммунистическом воспитании трудящихся» Московской парторганизации. В. В. Гришин ответствовал: «Доклад… произвел сильное, незабываемое впечатление, вызвал чувство гордости за нашу партию и страну, ее великие достижения… Это выдающийся документ творческого марксизма-ленинизма. Он вооружает партию новыми теоретическими выводами и обобщениями, вдохновляет советских людей на дальнейшие трудовые свершения».

А в это время великий город задыхался в тисках сотен проблем, цвело то, что называлось потом «рыбным делом», «елисеевским делом», «щелоковским», «чурбановским»…

В докладе было сказано о «крупных достижениях хлеборобов Казахстана». Последовала адекватная реакция Д. А. Кунаева: «Этот беспримерно емкий документ, вобравший в себя коллективную волю и мудрость Центрального Комитета, подводит итоги гигантской целеустремленной работы партии и народа, вносит большой вклад в теорию и практику коммунистического строительства, служит боевым руководством буквально по всем позициям… Можно без преувеличения сказать, что значение Отчетного доклада ЦК всемирно».

А в это время на Атбасарском кладбище возводился монументальный памятник белогвардейцу Ялымову — тестю Кунаева, катастрофически пустели полки магазинов, под промышленной мышцей республики вздувались капилляры родо-племенного родства.

Докладчик по касательной прошелся насчет «почина партийных организаций Кубани». С. Ф. Медунов не заставил себя ждать: «В чеканных и мудрых положениях Отчетного доклада Генеральный секретарь ЦК КПСС товарищ Леонид Ильич Брежнев по-ленински глубоко, с гениальной ясностью раскрыл богатый практический опыт нашей партии, дал научный анализ ее внутренней и внешней политики в стремительно меняющихся острых ситуациях современности, наметил захватывающие перспективы дальнейшего восхождения к вершинам коммунистического общества».

А в это время сочинско-краснодарская мафия была в расцвете самонадеянной силы, и заместитель Генерального прокурора СССР предостерегал Аркадия Ваксберга от поездки на тихий Дон…

Доклад увязывал успехи «тружеников хлопковых полей Узбекистана» с «усилением работы парторганизации». Шараф Рашидович был на месте: «Всеохватывающий доклад Генерального секретаря ЦК КПСС товарища Леонида Ильича Брежнева содержит марксистско-ленинский анализ положения в мире, яркую картину итогов деятельности партии, общества развитого социализма по выполнению решений XXV съезда КПСС. Проникнутый заботой о благе народа, о прочном мире, неиссякаемой верой в правоту и победу нашего великого дела, Отчетный доклад вооружает партию, всех советских людей научно обоснованной программой действий на восьмидесятые годы. В нем сконцентрирован огромный, поистине бесценный опыт коммунистического созидания. Разработанные в докладе важнейшие теоретические обобщения и выводы имеют огромное значение для исторических судеб всего человечества».

Наконец, в-третьих, предметом восхищения служила предприимчивость Леонида Ильича, его бесконечная инициативность. Большой, надо сказать, был затейник. Мало того, что по его задумке разрабатывались Продовольственная программа, комплексные программы развития транспорта и Нечерноземья, так он еще выдвинул «задачу рационального использования трудовых ресурсов», «историческую инициативу о создании отечественного рисосеяния», ему Дальневосточный регион обязан «ускоренным комплексным развитием», с его именем связано «создание и успешное развитие» электронной промышленности, при его «активной и самой непосредственной поддержке» развивался Южно-Таджикский территориально-производственный комплекс.

Если Сталин был скромным корифеем наук, то Брежнев приобрел статус и супервыдающегося литератора. Так, первый секретарь правления Союза писателей СССР Г. М. Марков отметил огромное воздействие на все виды и жанры искусства книг «Малая земля», «Возрождение», «Целина»: «Эти подлинно народные книги обогатили духовную жизнь советского общества, показали высокий образец партийного мышления, побудили художников всех поколений на более объемные и глубокие исследования современности, на более весомые художественные обобщения».

Как водится, была образована комиссия для подготовки проектов резолюций, в нее вошли 123 человека. Магия цифр завораживает: почему 123? А не 120 или 125? С холодком в груди чувствую здесь проявление высшего, отнюдь не гегелевского разума. Резолюция, предложенная ста двадцатью тремя, состояла из четырех абзацев, а собственно резолютивная часть — из двух (41 слово, включая союзы и предлоги):

«1. Целиком и полностью одобрить ленинский курс и практическую деятельность Центрального Комитета партии.

2. Одобрить Отчетный доклад Центрального Комитета КПСС и предложить всем партийным организациям руководствоваться в своей работе положениями и задачами в области внутренней и внешней политики, выдвинутыми в докладе товарищем Л. И. Брежневым».

Как палеонтолог по единой косточке (скорее всего собачьей) воссоздает динозавра, так я, читая текст резолюции, пытаюсь вообразить ее первоначальный, не тронутый 123 редакторскими карандашами вид. И охотно признаюсь в дремучем текстологическом невежестве.

Над кем, однако, смеемся? Холуйская это повадка — валить на покойное «начальство» все неудачи. Оборотная сторона культа. Только слабые, заметил Фадеев, ищут виновных вокруг себя. И подтвердил это собственной смертью.

А где были мы, коммунисты? Не мы ли создавали у верхов иллюзию всеведения и всемогущества, являя собой все одобряющий мелкий партийный народец? Не ко времени и жалок лепет оправдания: «А что я мог поделать?» Его в жесткий упор следовало задавать себе, когда писали под копирку: «Прошу принять… Хочу быть в первых рядах… С Программой и Уставом…»

Между тем в Уставе обозначен длинный перечень обязанностей членов партии. «Выступать активным поборником всего нового, прогрессивного…» Выступали? Поборником? Нового? Прогрессивного? Отчего же страна находилась в перманентном технологическом отступлении, а новаторы, движители прогресса, — в загоне?

«Служить образцом исполнения гражданского долга…» В чем же состоял наш гражданский долг? В частном и синхронном сокращении локтевого сустава, равнодушном взирании на язвы Отечества, упоительном повышении собственноличного «жизненного уровня народа»?

«Строго соблюдать нормы коммунистической морали…» Не знаю, поймет ли, о чем речь, читатель мой — директор гастронома. А ведь все они, кажется, у нас при партбилетах…

«Овладевать марксистско-ленинской теорией…» Если и овладевали, то насилием, как девкой, превращая вечнозеленое дерево теории в обрубок. Из марксизма-ленинизма извлекался безжизненный экстракт, цитатник. И на нем восседали мы таким обширным седалищем, что коричневое и синее многотомье даже краешков своих не казало.

«Развивать критику и самокритику, смело вскрывать недостатки и добиваться их устранения, бороться против парадности, зазнайства, самоуспокоенности, очковтирательства, давать решительный отпор всяким попыткам зажима критики, выступать против бюрократизма, местничества, ведомственности…»

Развивали? Вскрывали? Боролись? Давали отпор? Отчего же торжествовали показуха и рапортомания? И «Монетный двор» не успевал штамповать ордена и медали? И критика не зажималась, а просто искоренялась? И бюрократизм, подобно Воланду, правил бал? И партийность повсюду побиваема была ведомственностью?

Мы не исполнили уставных требований. Мы оказались плохими членами партии. Нас становилось все больше, а социализма все меньше. Это так — поднимем глаза к правде. Еще и еще раз заглянем за грань кризиса, к которой мы, коммунисты, и никто другой, подвели страну.

В январе 1921 года Ленин пишет работу «Кризис партии». В ней слова: «Надо иметь мужество смотреть прямо в лицо горькой истине. Партия больна. Партию треплет лихорадка». Сегодня категорическим императивом выступает наша обязанность спросить себя: партия выздоравливает? Но, чтобы говорить о выздоровлении, следует взвесить тяжесть недавней и еще не прошедшей болезни. И отказаться от прекраснодушного представления, будто общество было в застое и предкризисе, а партия неизменно динамична и на подъеме.

Еще и сегодня при любой инициативе снизу некоторые партийцы вздрагивают и хватаются за «вертушку». Нас не поймут! — сокрушаются. Кто не поймет? Народ! Но очи возводят — горе. Точнее, холмушке, где покоятся директивные офисы. Низ-з-зя-я, говорят они (воспользуюсь словцом Маяковского) «голосом ожившего лампадного масла».

Они мыслят классическими образами: почин бывает великим, когда в депо Москва-Сортировочная ремонтируют паровоз. А всякий иной подозрителен и должен быть одобрен — сами знаете кем. Папа Карло брал деревяшку, удалял лишнее, получался живой человечек. Они же берут человечка, удаляют живое, получается деревяшка. И ее кладут в поленницу, взор ласкающую строгостью и соразмерностью.

Им давали шанс перестроиться — и не один. Но, подобно французским роялистам, они ничему не научились и в отличие от них все забыли.

По мнению некоторых политологов и публицистов, борьба двух тенденций в КПСС — ленинской, демократической, и сталинской, тоталитарной (или ее смягченным вариантом — брежневской, авторитарной), характерна не только для прошлого и настоящего, но непременно продолжится и в будущем. И это, полагают они, призван учитывать внутрипартийный плюрализм. И внутрипартийная борьба этих традиций будет-де содействовать революционным преобразованиям в обществе.

С этим невозможно согласиться. Партия — политический авангард общества, а не его точная модель. Да, борьба этих двух тенденций в партии действительно налицо. Но все ли разумно, что действительно? Мы говорим «партия», подразумеваем — и Ленин, и Сталин, и Брежнев? Ситуация, когда коммунистическая партия, превращаясь в демократическую организацию, числит в своих рядах исповедующих не только демократизм, но и авторитаризм, представляется мне алогичной. Если часть авангарда плетется в арьергарде, путаются стратегические карты перестройки и существует опасность, что они будут биты.

Партия — это сплошная Гора, ее структура равно отторгает Жиронду и Болото. Оздоровление партии — пионерный процесс. Сначала — партия, затем — все общество. По-иному перестройка не делается.

Огонек. 1988. № 36. С. 28–29

Сергей Михалков

«Красиво жить нв запретишь»

Из разговора со специальным корреспондентом «Огонька» Ф. Медведевым

Я однажды спросил у Брежнева:

— Леонид Ильич, ваше мнение о «Фитиле»?

Он говорит:

— Неприятно смотреть.

Как-то спросил Мазурова:

— Кирилл Трофимович, «Фитиль» смотрите?

— Смотрю.

— Ну и как?

— Три ночи потом не сплю.

— Ну так что, может, его прикрыть? — пошутил я,

— Нет-нет, он нам нужен!

А выступая чуть позднее в Баку, Брежнев поддержал «Фитиль», когда я ему сообщил, что острый сюжет, затрагивающий честь мундира азербайджанских руководителей, не допущен в прокат.

Какие парадоксы! С одной стороны — застой, с другой — поддержка «Фитиля»!

Мне не раз приходилось встречаться с Л. И. Брежневым. Он производил на меня впечатление доброжелательного и контактного человека. Необъяснимо быстро Брежнев утратил связи с реальностью. Наверное, потому, что по характеру был сибаритом. Как говорится, «красиво жить не запретишь». Но когда такой личности придается бесконтрольная власть, создаются все условия для удовлетворения ее любых потребностей. А угодничество и вседозволенность окружающих как бы стимулируют безнаказанность в тех слоях общества, для которых личное благополучие превыше всего. Нарушения социалистической законности — приписки, казнокрадство и коррупция, парадная показуха, тотальный бюрократизм в годы застоя при попустительстве высшей иерархии в государственном аппарате разъедали общество, тормозили его развитие. Здоровые же силы практически не имели возможности противостоять этой беспринципности чиновников и руководителей. Колесо истории катилось не в ту сторону. Рождалось недоверие и к тому, что провозглашалось с трибун, и к средствам массовой информации. Генеральным секретарем партии становится Ю. В. Андропов, честнейший и скромнейший коммунист, все видевший со своего поста председателя Комитета государственной безопасности, но в условиях полного забвения демократизма и гласности не имевший возможности содействовать коренному изменению обстановки в стране. Для всего нужны соответствующие условия…

Время ставит все на свои места. При Брежневе многие, очень многие на себе почувствовали, куда уводит разрыв между словом и делом, угнетала общая нестабильность. Только после его смерти, когда Генеральным секретарем был Юрий Владимирович Андропов, атмосфера общественной жизни начала оздоровляться. Но судьба отпустила ему так мало времени…

Я, тоже, честно говоря, порою шел на поводу вместе со всеми. Не один, а вместе со всеми. Однако, когда оклеветали, арестовали, обвинили, посадили, состряпав на него уголовное дело, художника-оформителя К., я долго боролся за реабилитацию его честного имени. В конце концов его не только реабилитировали, но еще и извинились перед ним.

Дело в данном случае, конечно, не во мне одном, я не тяну на себя одеяло. Я просто знаю, что и во времена культа, и во времена застоя всегда находились честные, мужественные люди — коммунисты и беспартийные, которые не могли не сделать того, что надо было пытаться делать во имя справедливости. Когда невозможно было доказать что-то Рашидову, Щелокову, Чурбанову или Медунову, когда с трудом удавалось пробиваться к правде, тогда приходилось ждать подходящего момента для какого-то ходатайства, заступничества.

Герой моей басни «В нашем доме» сантехник Степан говорит: «…не сменить ли всю эту систему?» Не систему строя, а систему управления, систему хозяйствования, систему наплевательского отношения к людским заботам.

Разве не готовили перестройку те писатели, которые писали произведения острые, злободневные, смелые и печатали их чаще всего с великим трудом? Я имею в виду Абрамова, Думбадзе, Гончара, Быкова, Трифонова, Бондарева, В. Гроссмана, Бека, Троепольского. Сложными были судьбы Овечкина, Дороша, Радова. Впереди времени шли Дворецкий, Володин, Рощин.

…Владимир Высоцкий в искусстве — уникальная творческая личность, хотя я не считаю его великим поэтом. Это такой же народный талант, как Шукшин, которого я очень люблю. Когда Высоцкий умер, меня удивило, что нет некролога. Я даже пытался помочь напечатать его. Звонил, просил. Мне говорили: «Да, да, разберемся, посмотрим». Но ничего не сделали. И пришлось утешаться тем, что его похороны, по существу, превзошли все мыслимые некрологи. И когда сын мой Никита выступил на панихиде в Театре на Таганке, я сказал ему: «Ты — молодец!» И когда Михаил Ульянов тоже выступил на той же панихиде, я и ему сказал: «Хороший пример честного, объективного отношения к ушедшему из жизни товарищу по искусству».

…Николая Гумилева надо было давно вернуть отечественной культуре. В конце 70-х годов я попытался помочь этому. Дважды ходил в ЦК КПСС к Суслову с обстоятельным, как мне кажется, весьма аргументированным письмом, в котором говорилось о значении Гумилева для русской поэзии. Инициатором этого моего похода была поэтесса Лариса Васильева. Суслов пообещал: «Мы подумаем». Однако положительного решения не последовало.

…Большой разговор о времени культа личности тогда уже начинался, но только сейчас открыты шлюзы. Повторяю, шлюзы открыты, а не кингстоны. Эти шлюзы оздоровляют общество, духовную атмосферу. Кингстоны же мы не собираемся открывать. Хотя некоторые противники перестройки, злопыхатели, быть может, хотели бы их открыть.

Огонек. 1988. № 12. С. 8, 29

Георгий Яковлев

Как создавались мемуары Брежнева

Когда один из наиболее раболепствующих литературных подпевал, явно желая перекричать сладкоголосый хор коллег, сравнил прошумевшие и затем позабытые воспоминания Л. И. Брежнева по «глубине художественного осмысления» со «Словом о полку Игореве», то фельетонист-правдист Александр Суконцев в кругу товарищей иронично сказал: «Это точно — и там, и там автор неизвестен». Однако «группа товарищей» как бы пропустила эту едкую реплику мимо ушей, хотя среди них находился и один из создателей сей трилогии, позже разросшейся до пенталогии.

Угодники всегда окружали и царский трон, и кресло диктатора, и трибуну партийного лидера. Известно, как соратники Сталина пытались внушить А. М. Горькому мысль, что народ жаждет прочитать книгу об «отце народов» в его исполнении. Не внял. Не будем строить догадки, в какой степени честная твердость писателя повлияла на его судьбу…

Ровно тридцать лет назад представлялся я в Донецке как собкор «Комсомолки» тогдашнему секретарю обкома партии по пропаганде Д. З. Белоколосу. Тогда, при первом знакомстве, Дмитрий Захарович предложил:

— А что, если мы подключим тебя к одному партийному делу? Очень важному?

— Если вы о книге…

— Откуда знаешь? — взволновался секретарь.

— В Москве слышал, — ответил я неопределенно.

— А-а, понятно, мы в ЦК согласовывали, — успокоенно протянул он.

В общем, отказался.

И вот выходит «Рассказ о почетном шахтере», в котором речь шла о пребывании Н. С. Хрущева в Донбассе. Держу в руках эту книгу в суперобложке, смотрю на добродушное, с лукавинкой лицо «великого реформатора». На титульном листе названы все шесть авторов, в самом низу подпись редактора — Д. Белоколос, секретарь обкома.

Что же побудило донецких партаппаратчиков внести и свой «вклад» в историю Донбасса? Те же честолюбивые устремления, коими резвые авторы создали толстенный труд «Лицом к лицу с Америкой», вышедший годом раньше.

Но здесь авторы «успели». На первой странице нестандартно начертано: «Эту книгу написали: А. Аджубей, Н. Грибачев…» Замыкает колонку из двенадцати авторов Г. Шуйский, помощник Первого секретаря, который, судя по должности, был «техническим руководителем» этого хвалебного сборника репортажей, стенограмм, авторских отступлений.

Тогда все двенадцать авторов стали лауреатами Ленинской премии. Ни больше ни меньше. Не зря, знать, имя лидера, «изумляющего мир своей энергией», было густо рассеяно по всем страницам.

А теперь вернемся к воспоминаниям Л. И. Брежнева. Соратники его, похоже, только тем и занимались, как бы еще отметить «выдающиеся заслуги» посредственного человека, который, по воспоминаниям компетентного Ф. Бурлацкого, «очень не любил читать и уж совершенно терпеть не мог писать». Звезды, золотое оружие, звания…

В недавней статье об одном из самых громких и беззастенчивых подпевал бывшего Генерального секретаря ЦК «Правда» вынесла в заголовок слово «алиевщина». Но что это такое, я узнал годом раньше, находясь в трехмесячной командировке от ЦК КПСС в Баку.

Трижды Брежнев побывал в этом старом и прекрасном городе. И каждый раз его приезд обставлялся Гейдаром Алиевичем как праздник республики, где роскошь власть имущих и бедность тружеников принимала все более контрастные очертания. Однако сказанная «хозяином» фраза в сентябре 1978 года — «Широко шагает Азербайджан» — замелькала в названиях статей, книг, в речах.

Вот картина известного художника: полковник Брежнев вручает уходящим в бой солдатам партбилеты. Музей-землянка сделана в натуральную величину. В ней якобы обитал будущий маршал на «Малой земле». Лучшие ювелиры украшали рукоять памятного меча, врученного гостю из Кремля. А как он обрадовался перстню из белого золота, на гранях которого бугрилось его собственное изображение! В памяти бакинцев любимый Зеленый театр, что по указанию Алиева уничтожили в одночасье для сооружения особняка-резиденции специально для Брежнева.

А в 1982 году сняли с проходки в море громоздкую бурильную установку «Шельф-2» и буксировали несколько десятков миль, чтобы подогнать к стенке Приморского парка, предварительно проведя дорогостоящие дноуглубительные работы (не предъявить ли счет на оплату самому Алиеву?!). Кстати, проведенный по мосту дюжими молодцами на установку, где выстроились сорванные с работ люди, дряхлеющий лидер произнес приветствие, которое стало среди бакинцев расхожей шуткой: «Здравствуйте, дорогие афганские нефтяники!»

— Мы в Баку, в Баку! — кричал ему прямо в ухо один из помощников.

Эти и многие другие факты жизни Брежнева и его окружения были хорошо известны среди больших и малых функционеров, журналистов, особенно центральной прессы. А в народе никогда еще не рождалось столько злых анекдотов о первом лице в государстве. Тем более знали мельчайшие подробности жизни лидера те, кто приложил руку к созданию воспоминаний Л. И. Брежнева. Поднятая вокруг них шумиха в печати напоминает разве что восторженные отклики по поводу «теоретической» работы Сталина «Марксизм и вопросы языкознания», о которой поется в лагерной песне: «Товарищ Сталин, вы большой ученый, в языкознаньи знаете вы толк…»

Вспомним, что автор «Малой земли», «Возрождения», «Целины» и других воспоминаний не любил читать, а тем более писать. Неделями на спецдачах большие группы крупных специалистов по вопросам внутренней и внешней политики составляли для него доклады и речи. Дирижером будущих мемуаров стал ответственный работник ЦК КПСС, а ныне посол в заморской державе. Для приличия книги создавались поочередно. А исполнители… Их не пришлось уговаривать. Магическая фраза: «Вы будете щедро вознаграждены», отодвинула в сторону такие девальвированные к тому времени в обществе понятия, как честь, совесть, достоинство. Их командировали в отдаленные от Москвы районы прежней работы лидера, где будущие «соавторы» неделями подбирали фактуру, находясь под доброжелательной опекой первых лиц области или республики. Кунаева, например, в Казахстане. Затем много недель «отписывались» по домам. С сохранением зарплаты, разумеется. Верстку одной из будущих книг «трилогии» мне довелось даже полистать. «Ты второй читатель», — сказал мне автор-литзаписчик. «А кто первый?» — «Я, конечно», — откликнулся он горделиво. А затем верстку повезли в Крым, где отдыхал Л. И. Брежнев. «Всего два слова поправил», — комментировал мой прежний коллега.

Миллионы телезрителей в 1980 году стали свидетелями грандиозного шоу: вручение Л. И. Брежневу в Кремле за выпущенные миллионными тиражами книги и «неустанную борьбу за мир» Ленинской премии. А я наблюдал за литзаписчиками хозяина торжества, которые сидели в 7-м или 8-м ряду, напряженно вслушиваясь. Еще бы, им пообещали, что сам упомянет об их помощи. А со сцены потоком лилась на головы присутствующих паточная река. Сверкая Золотой Звездой, глава писательского корпуса Г. Марков взволнованно утверждал, что «по популярности, по влиянию на читательские массы, на их сознание книги не имеют себе равных…». Неловко, стыдно даже читать хвалебные речи (все они напечатаны в центральных газетах). А потом выступил «автор», поблагодарил литераторов «за добрые отклики»: «…если выкрою время, если сумею, то записки продолжу. Считайте, что награду, врученную мне сегодня, я рассматриваю и как напутствие на будущее». Тут уж тяжеленные люстры звякнули от бурных аплодисментов. Уместно вспомнить, что ровно за год до присуждения Брежневу Ленинской премии другого лауреата, М. Ростроповича, вместе с Г. Вишневской — их имена вошли в историю мировой культуры — лишили гражданства СССР, званий народных артистов страны, всех правительственных наград. Газеты называли их «духовными перерожденцами». Их письма Брежневу о допущенной жестокой несправедливости остались без ответа.

Литзаписчики, так их правильнее будет называть, с кислыми лицами расходились с торжества. Как же, остались безымянными. Их фамилии вы не увидите ни на одной книге, ни в одной рецензии, ни в гонорарных ведомостях. Хотя только Политиздат выплатил Л. И. Брежневу почти полмиллиона рублей.[4] И нет, наверное, такого издательства в стране, которое, отодвинув в дальний ящик своих авторов, не поспешило бы напечатать великими тиражами воспоминания.

Ныне литзаписчики рады, что остались в тени. Но… с ними щедро рассчитались — кому орден, кому квартиру, кому собрание своих сочинений. Как говорят в народе, замазали рты. Изображу эпизод, который лишний раз свидетельствует об уровне нравственности этих исполнителей «социального заказа».

На улице случайно встретились двое из них, писатель и журналист, знакомые уже много лет. «Послушай, ты не собираешься написать правду, как создавалась..?» — спросил журналист, называя одну из книг трилогии. «Да ты что? — искренне удивился писатель. — Я к этому грязному делу никакого отношения не имею».

А разговаривали, заметьте, вдвоем на улице, без свидетелей. Уточним: сразу же после выхода трилогии была создана комиссия, которая затребовала у исполнителей все черновые записи для уничтожения. Докажите-де теперь, кто автор, а кто самозванец.

Но все тайное, как известно, со временем становится явным. На недавней встрече редколлегии еженедельника «Совершенно секретно» с читателями в столичном Дворце культуры «Меридиан» публично названы фамилии литзаписчиков брежневских мемуаров — А. Сахнин, А. Мурзин, А. Аграновский.

Известный педагог В. А. Сухомлинский называл лицемерие, угодничество, приспособленчество «многоликим злом», призывал быть непримиримым к нему. Но более тревожат мысли о «звездной болезни» лидеров партии, высших государственных сановников. Сколько толстенных сборников их речей, всякого рода трудов — от теоретических до мемуаров — ушло в макулатуру! Что же это, хроническая болезнь? Выходит, что так.

Пример тому — желание очередного лидера партии К. У. Черненко отметиться вступлением в высокую должность печатным трудом. А поводом послужило посещение московского завода «Серп и молот». Знаю об этом, что называется, из первых рук. Лично мне предложили срочно написать книгу объемом в 10 печатных листов об облагодетельствованном кратким визитом заводском коллективе. Пояснив: «Есть пожелание сверху доверить такую работу правдисту». На тех же, замечу, условиях — с отрывом от работы, но с сохранением зарплаты. Не раздумывая, отказался. Не такая уж и заслуга, но, честно говоря, с большим удовлетворением об этом вспоминаю.

Правда, К. У. Черненко брал «планку» поскромнее — всего лишь эпизод своей жизни. Но кто знает, куда бы завели его честолюбивые устремления…

Так хочется верить, что новые лидеры партии удержатся от соблазна преподнести народу кладезь премудрости в виде собственного жития. Да еще с эксплуатацией чужих мозгов.

Московская правда. 1990. 13 мая

Разрядка и новый виток «холодной войны»

Андрей Громыко

Кое-что о периоде застоя

В связи с освобождением Хрущева с занимаемых им постов в печати иногда появляются разного рода домыслы, касающиеся событий того времени. Говорят, что Брежнев чуть ли не сам себя навязывал Центральному Комитету партии кандидатом на пост Первого секретаря ее ЦК. Это неправда. Настроение у ЦК по поводу того, чтобы на этот пост избрать Брежнева, было общим. Именно общим. Безусловно, таким было и мнение Политбюро.

Брежнев не выказывал желания делать сообщение о Хрущеве и вносить предложение о его освобождении на Пленум ЦК партии. Даже возражал против этого. Было общее мнение, что с таким сообщением и соответствующим предложением выступит Суслов. Это он и сделал… У меня никогда не было сомнений, как и у других членов ЦК, членов Политбюро того периода, что Брежнев — деятель, приверженный политической линии, выработанной после XX съезда КПСС. Допускаю, что я знал не все стороны его деятельности, но ее основные направления ни ЦК КПСС в целом, ни Политбюро под вопрос не ставили.

И все же прежде всего заслуживает внимания то, что в течение нескольких последних лет он работал, будучи уже больным. Правда, он этого не афишировал. И даже скрывал. Однажды Ю. В. Андропов и я договорились намекнуть Брежневу:

— Не следует ли вам как-то поберечь свое здоровье? Если ему не уделить должного внимания, то это может быть связано с большой опасностью.

Конечно, намек выглядел прозрачным, хотя и поставлен был, как нам казалось, с должным тактом.

Брежнев в ответ просто промолчал, а затем перешел к разговору на другие темы.

Мы оба, Андропов и я, расценили такую реакцию, как то, что он и не помышлял об изменении своего положения.

Тут, пожалуй, уместно вспомнить еще один разговор. Как-то при удобном случае я сказал ему:

— Надо бы что-то сделать, чтобы в стране меньше потреблялось алкогольных напитков. Уж очень много у нас пьют, а отсюда и рост преступлений, дорожных происшествий, травм на производстве и в быту, развала семей.

— Знаете, — оживился он в ответ, — русский человек как пил, так и будет пить! Без водки он не может жить.

Я настаивал на своем:

— Миллионы алкоголиков тянут страну назад. И партии, и народу от того пьянства, которое существует сейчас, будет только худо. Разве не об этом говорит статистика, да и медицина?

Разговор этот не привел к положительным результатам. Но через два-три месяца вопрос об этом все же возник на Политбюро. Генеральный секретарь уже не возражал против принятия какого-нибудь антиалкогольного решения. Но оно оказалось слабым, неконкретным и ощутимого эффекта не дало.

Пожалуй, нелишне высказать свое мнение об уровне общей подготовки Брежнева. Я бы сказал так. В общепринятом смысле слова он был человеком образованным. Неверны утверждения об обратном. Однако его знания не отличались глубиной. Не случайно он не любил разговоров на теоретические темы, относящиеся к идеологии и политике. Последние годы жизни он почти ничего не читал. Иногда я по своей инициативе рекомендовал ему прочесть те или иные книги, хотя бы в короткие часы отдыха.

Помню однажды, находясь на отдыхе в санатории под Москвой, я рекомендовал ему книгу о жизни Леонардо да Винчи, даже принес ее. Он обещал прочесть. Но недели через две вернул, сказав:

— Книгу я не прочел. Да и вообще — отвык читать.

Комментарии к этим словам, как говорят, излишни.

Сильной стороной Брежнева был особый интерес к кадрам. Иногда его беседы с членами ЦК и другими ответственными работниками сводились к теме о том, кто чем занимается, какие у кого с кем отношения, — все это с целью выяснения у собеседников, не строит ли кто-нибудь против него лично каких-либо козней. Члены Политбюро, да и многие члены ЦК знали эту особенность Генерального секретаря и учитывали ее. При этом имел место, безусловно, и подхалимаж.

Все это, конечно, в какой-то степени отражалось на его авторитете, отнюдь не повышая его. Но собеседники, как правило, его щадили и старались ему помогать, как могли. Видимо, болезненное состояние усугубляло его подозрительность. Даже важные проблемы пропускались через призму личных настроений того или иного работника по отношению к нему как к Генеральному секретарю.

Экономическое положение страны было очень сложным, а в некоторых отношениях тяжелым. По справедливости тогдашний период назван «застойным». Он был застоем в экономике, науке и технике, социальной сфере. Имели место разного рода комбинации с цифрами, не отражающими истинного положения в промышленности и сельском хозяйстве. Узкие места и недостатки часто затушевывались.

Всегда перед съездами партии и пленумами ее ЦК руководство проходило через мучительную стадию раздумий о том, в каком виде представить итоги развития страны. С этой же трудностью ЦК КПСС и правительство встречались каждый год при подведении итогов за минувший период. Хозяйство находилось в состоянии стагнации. Это была суровая действительность. А приходилось говорить о мнимых успехах. Полностью вся правда обнажилась позднее.

Страна тогда закупала за рубежом много промышленного оборудования. С его освоением наша промышленность не справлялась. Положение усугублялось и тем, что импортируемое иностранное оборудование не устанавливалось в нормативные сроки. Пролежав годы, устаревало с точки зрения технологии и становилось фактически непригодным к работе еще и по этой причине. Помню, как-то при мне Брежнев задал Косыгину вопрос:

— Как много закупленного за границей промышленного оборудования у нас до сих пор не установлено на предприятиях и все еще складировано?

Косыгин ответил:

— На шестнадцать-семнадцать миллиардов инвалютных рублей.

По тому времени (да и по нашему тоже!) это составляло огромную сумму.

Почти систематически страна закупала и зерно. Сельское хозяйство Советского Союза переживало исключительно трудные времена, что еще больше отягощало экономическое положение. Все это не могло не отразиться в отрицательном плане на жизненном уровне населения.

Конечно, сейчас может возникнуть вопрос: если было ясно, что принимаются решения, не отвечающие интересам страны, то почему же Политбюро, да и ЦК не принимали иных решений, которые в действительности отвечали бы интересам государства и народа?

Нужно учитывать, что существовал определенный механизм принятия решений.

Могу привести факты в подтверждение такого тезиса. Не только я, но и некоторые другие члены Политбюро справедливо указывали на то, что тяжелая промышленность и гигантские стройки поглощают колоссальные средства, а отрасли, производящие предметы потребления — продовольствие, одежду, обувь и т. д., а также услуги, — находятся в загоне.

— Не пора ли внести коррективы в наши планы? — спрашивали мы.

Брежнев был против. Планы оставались без изменений. Диспропорция этих планов сказывалась на обстановке вплоть до конца 80-х годов, когда пишутся эти строки.

Или взять, к примеру, личное хозяйство колхозника. Фактически его уничтожили. Крестьяне не могли себя прокормить…

Мне не приходилось наблюдать, чтобы Брежнев глубоко осознавал недостатки и серьезные провалы в экономике страны. Правда, он соглашался, что обстановка требует, чтобы был сделан серьезный поворот в сторону научно-технического прогресса. Было ясно, что наша наука и техника во многих отношениях отстают от развития науки и техники в передовых капиталистических странах. Он даже дал согласие выступить с докладом на Пленуме ЦК КПСС по этому вопросу. Интересы страны требовали принятия соответствующих решений. Но пленум несколько раз откладывался. С докладом он так и не выступил, никакие серьезные решения по этому вопросу в тот период так и не были приняты.

Сама оценка положения в стране в области экономики, науки и техники, социальной сферы, да и в культурной жизни была какой-то вялой, давалась от случая к случаю. Многие факты просто скрывались. С таким положением и встретилась политика перестройки.

Тогда все считали, что главное лицо, с которого следует спрашивать за недостатки и прорывы в области экономики, — это А. Н. Косыгин. Во-первых, он был Председателем Совета Министров СССР, во-вторых, он действительно считался знатоком экономических проблем, поскольку являлся крупным экономистом, я и сам так оценивал его роль. Но как бы основательно Косыгин ни понимал экономические проблемы, он все же на практике шел по тому же пути застоя. Каких-либо глубоких положительных мыслей, направленных на преодоление пагубных явлений в экономике страны, он не высказывал. Ни он, ни руководство того периода не сумели вывести страну из сложного положения.

Естественно, возникает вопрос: отдавал ли Брежнев себе отчет в том, что обстановка в стране чрезвычайно тяжелая и что необходимо искать пути к ее коренному изменению?

Он не отдавал себе в этом полного отчета. Принимал на веру заявления работников, непосредственно отвечавших за то или иное направление в социальном и экономическом развитии страны, за выполнение намеченных планов. Был снижен уровень требовательности к этим работникам, делалось немало успокоительных докладов и речей, но обстановка в лучшую сторону не менялась.

Дело осложнялось еще и тем, что само Политбюро главных внутренних проблем, стоящих перед страной, фактически серьезно не обсуждало. Как правило, принимались формальные решения, причем без обсуждений. Тексты решений готовились соответствующими ведомствами.

В первые годы пребывания Брежнева на посту Первого секретаря, а затем Генерального секретаря ЦК партии он старался в какой-то мере охватывать главные вопросы положения в стране и выказывать самостоятельность суждений. Но глубоко проблем, стоящих перед партией и народом, он не знал. Обычно полагался на суждения Совета Министров, отдельных членов Политбюро и других товарищей. А выводы делал по подсказке экспертов и помощников, готовивших заранее предложения по рассматриваемым вопросам. В конце дискуссии он зачитывал то, что было подготовлено. Страшно не любил, если кто-то вносил предложение, отличное от того, которое им было зачитано. Обычно все при этом чувствовали неловкость.

Все это не способствовало продуктивному рассмотрению актуальных проблем. Эти серьезные недостатки все больше давали себя знать прежде всего в центре. Известно это становилось и большому слою партийных работников. Положение было абсолютно ненормальным. Все в руководстве понимали, что долго так продолжаться не может. Но это «не может» длилось до самой кончины Генерального секретаря.

Еще при жизни Брежнева иностранные деятели часто меня спрашивали:

— Что собою представляет Брежнев?

Такой вопрос ставился и перед другими членами нашего руководства во время их поездок за рубеж. Вот и приходилось давать ответы на этот, казалось бы, простой, но совсем нелегкий вопрос. Авторитет Генерального секретаря все мы щадили. Но ведь многие зарубежные деятели знали положение, так как следили за тем, как он вел переговоры с руководителями других государств. Например, бывший президент Франции Жискар д’Эстен подробно изложил в печати свое впечатление о Брежневе, с моей точки зрения, даже перехлестывая через край.

Если не считать затруднений, связанных с состоянием его здоровья, то переговоры с иностранными деятелями Брежнев вел в общем достойно. Отстаивал интересы Советского Союза и предложения, с которыми он выступал во время контактов с руководителями других государств.

Связи с ведущими деятелями стран Варшавского Договора у Брежнева были в общем нормальные, зачастую доверительные. Но здесь следует сказать, что при нем все же не был использован должным образом политический потенциал отношений по той же причине, о которой говорилось выше.

В ходе бесед с иностранными деятелями временами возникали ситуации, когда требовалась реакция на соответствующее заявление иностранного партнера именно со стороны Брежнева. Такая реакция явно ожидалась, но ее часто не было. А если что-то и было сказано, то неясно. Надо, однако, отметить, что переводчик Виктор Суходрев часто выручал Брежнева, особенно когда беседы происходили один на один.

Тут я должен кое в чем защитить Брежнева. Когда возникал вопрос, что предпочтительнее: изложить позицию страны устно, может быть, даже с претензией на оригинальность в формулировках, или зачитать подготовленный текст с точной фиксацией нашей позиции, он не колеблясь избирал второй путь. Он дорожил точностью и, думаю, поступал правильно.

Но этот метод на разного рода внутренних совещаниях, заседаниях, собраниях фактически лишал его возможности вносить свой вклад в обсуждение соответствующего вопроса. Если он не имел подготовленного текста, то иногда просто не принимал участия в обсуждении.

К этому следует добавить, что Брежнев не обладал творческим складом ума. Хотя у него имелись незаурядные способности в организаторском плане. Все это было широко известно. Эти способности и его умение ориентироваться в кадровых вопросах оттеняли его сильную сторону. На такие темы он мог вести многочасовые беседы. Он и Хрущев в кадровых вопросах были в известном смысле антиподами. Хрущев считал необходимым постоянно переставлять людей с одного места на другое, часто создавая тем самым хаотическое положение на отдельных участках работы. Брежнев, наоборот, даже тех работников, которых в интересах дела, в интересах страны нужно было бы освободить и заменить новыми, оставлял на своих постах.

Он был чересчур восприимчив к похвалам и комплиментам. Совершенно не улавливал грани, отделяющей искренность от лести. Такая черта характера наносила ему большой вред.

Характерен эпизод с присвоением ему звания Маршала Советского Союза. Даже среди руководящих деятелей трудно было найти того, кто бы отнесся положительно к идее присвоения ему такого звания. Однако сам он неоднократно давал понять, что, по его мнению, такое решение отвечало бы справедливости. Даже во время проведения Политбюро подходил к некоторым участникам заседания и подбрасывал эту мысль как бы между прочим. Обрамляя ее в такую форму:

— Военные меня уговаривают дать согласие на присвоение звания маршала.

Подошел как-то и ко мне. Тоже как бы в шутку, сославшись на военных, высказал эту мысль. Ответа не стал ждать и отошел. Сидевший рядом со мной министр обороны СССР Д. Ф. Устинов посмотрел на меня и улыбнулся. Я ответил тем же. На заседании было нетрудно уйти от ответа. Но прошло совсем немного времени, и в Политбюро было получено предложение коллегии Министерства обороны СССР о целесообразности присвоения Л. И. Брежневу звания Маршала Советского Союза.

Сродни этому получилось и награждение его орденом «Победа». Особенно печальным было то, что он не отдавал себе отчета, насколько отрицательно это воспринималось и в партии, и в народе.

Надо сказать, что последние два-три года до кончины он фактически пребывал в нерабочем состоянии. Появлялся на несколько часов в кремлевском кабинете, но рассматривать назревшие вопросы не мог. Лишь по телефону обзванивал некоторых товарищей. Для большинства руководящих работников, особенно в центре, становилось ясным, что силы его на исходе. Не смог он укрепиться в мысли о том, что пора честно сказать о невозможности для него занимать прежнее положение, что ему лучше уйти на отдых. Вполне возможно, что, избрав именно такой путь, он мог бы еще свою жизнь и продлить.

Состояние его было таким, что даже формальное заседание Политбюро с серьезным рассмотрением поставленных в повестке дня проблем было для него уже затруднительным, а то и вовсе не под силу.

Вот в такой период рано утром 10 ноября 1982 года мне позвонил Андропов и сообщил:

— Леонид Ильич Брежнев только что скончался.

Громыко А. А. Памятное. В 2 кн.

Кн. 2. М., 1990. С. 622–530

Лев Делюсин

СССР — КНР: на грани полного разрыва

Из интервью корреспонденту Д. Макарову

— В октябре 1964 года Хрущев был снят и его место занял Брежнев. Как отразилось это на наших отношениях с КНР?

— Приход к власти в любой стране нового руководителя— это всегда возможность для исправления ошибок прошлого, отказа от определенной части «наследства». В данном случае этого не произошло, хотя определенные шаги для нормализации и улучшения советско-китайских отношений предпринимались.

— Почему?

— Причин несколько. Антисоветская кампания в КНР и антимаоистская в СССР к тому времени уже набрали темп, и остановить их было не так-то просто. В пылу взаимных упреков трудно быть объективным. И все-таки объективность была необходима. Тем более таким странам, как наши. Однако, к сожалению, и мы, и китайцы употребляли в полемике аргументы не слишком добросовестные. Китайцы обвиняли нас среди прочего в ревизии марксизма, в соглашательстве с международным империализмом. Мы же старались доказать, что Китай сползает на путь капитализма. Это была глубоко ошибочная идея, которая поддерживалась некоторыми нашими крупными чиновниками. Им казалось, что если они сумеют убедить весь мир в том, что КПК перерождается и становится мелкобуржуазной партией, то это принесет нам какие-то идеологические дивиденды. На самом деле КПК, несмотря на все свои серьезные теоретические ошибки и шатания (а у кого их не было?), стремилась построить в стране социализм. Хотя понимание путей строительства социализма было далеким от научного.

С нашей стороны допускалось и, прямо скажем, «некорректное» обращение с фактами и документами, что совсем не способствовало примирению позиций. Это касалось и биографии Мао Цзэдуна, которая была издана в разгар полемики, где ему приписывались такие грехи, которых он не имел.

— Не был ли эпизод с биографией Мао, о которой вы упомянули, исключением?

— К сожалению, нет. Допускались и другие фальсификации, которые не способствовали росту нашего авторитета. И не только в Китае. «Классическим» примером может служить книга П. П. Владимирова «Особый район Китая», изданная в СССР тиражом в 150 тысяч экземпляров в 1973 году и пользовавшаяся популярностью среди наших читателей в 70-е годы.

Публикация этой книги нанесла большой урон престижу СССР за рубежом, в том числе среди наших друзей, и заставила усомниться в справедливости советской позиции относительно Китая.[5]

— А почему именно эта книга получила столь большой резонанс в мире?

— Дело в том, что по распоряжению М. А. Суслова «Особый район» был переведен агентством печати «Новости» на многие иностранные языки и широко распространялся за рубежом, хотя против этого выступили ученые-китаеведы, которых поддержал Ю. В. Андропов. К сожалению, их голоса не оказались в этом вопросе решающими.

Полемика против ошибочных маоистских методов, левацкой линии КПК часто принимала издевательскую форму над национальными чувствами китайцев. Это, конечно, не способствовало тому, чтобы так называемые здоровые силы в КНР, на которые мы уповали, прониклись к нам любовью.

— Все же полемика, которая велась с Китаем с середины 60-х годов, была межпартийной.

— Но, учитывая, что КПСС и КПК — правящие партии в своих странах, она не могла не отразиться и на межгосударственных отношениях.

Идеологические разногласия между КПСС и КПК в конечном итоге поставили наши страны на грань полного разрыва всех отношений, включая дипломатические, и даже войны.

— Вы имеете в виду события на острове Даманском в марте 1969 года?

— Пограничные столкновения начались гораздо раньше — где-то в начале 60-х годов, а события на Даманском стали как бы кульминацией всего конфликта между СССР и КНР.

В нагнетании антисоветской истерии сказался авантюризм руководителей КНР, и прежде всего министра обороны Линь Бяо, который испытывал определенные трудности в ходе «культурной революции» и стремился разрешить их, используя угар национализма, — прием, часто применяемый политиками, терпящими крах…

— Как повлияли события на Даманском на дальнейшее развитие событий?

— Когда перебранка превратилась в перестрелку, да еще с применением реактивной артиллерии, обе стороны неожиданно опомнились: погранично-идеологический конфликт рисковал перерасти в нечто худшее. И тогда были предприняты дипломатические усилия по нормализации обстановки. В 1969 году была проведена встреча А. Н. Косыгина и премьера Госсовета КНР Чжоу Эньлая, после чего отношения между нашими странами в какой-то мере стали более спокойными.

— И все-таки боязнь большой войны с Китаем у нас долго не исчезала.

— Это было следствием нашей пропаганды, изображавшей Китай как врага чуть ли не более опасного, чем США. Да и в Китае официальная пропаганда изо дня в день трещала об «угрозе с Севера», в Пекине и других городах строили бомбоубежища, что способствовало нагнетанию страха. Конечно, стопроцентной гарантии в том, что войны с Китаем не будет, никто тогда дать не мог, но тот, кто внимательно следил за развитием событий в КНР в то время (а это был самый разгар «культурной революции», сопоставимой по многим аспектам с репрессиями 1937–1938 годов в СССР), кто знал о состоянии китайской армии с ее полуграмотными солдатами, вооруженными винтовками, кто имел хоть малейшее представление об уровне разрухи промышленности и сельского хозяйства, тот просто не мог и помыслить о том, что китайцы решатся пойти на военный конфликт более серьезный, чем пограничная стычка. Те мелкие провокации, которые китайцы совершали тогда на границе, преследовали не внешние, а внутриполитические цели. И это было тоже более чем очевидно.

Однако наши руководители тогда не захотели прислушаться к специалистам, они сначала раздули «образ врага», а затем стали в массовом масштабе перебрасывать на Дальний Восток войска и боевую технику. По моему глубочайшему убеждению, это был акт беспримерного расточительства, аналогичного повороту рек.

— Но не стоит забывать, что у Китая уже была атомная бомба и геополитическая доктрина Мао предусматривала возможность для Китая «погреть руки» у атомного костра.

— Сама по себе бомба не может выиграть войну. Не бомбы, сброшенные на Хиросиму и Нагасаки, выиграли войну у Японии, а соединенные усилия советской и американской армий, сокрушивших японские войска. К «бомбе» нужна хорошо оснащенная обычным оружием армия, а такой армии у Китая тогда не было.

— Зачем же тогда в Китае положили столько сил и средств на ее создание?

— Она нужна была Мао только для престижа. Мы, говорил он, готовы остаться без штанов, но с атомной бомбой…

Чтобы избежать ошибок в будущем, в Китае тщательно разрабатывается концепция начальной стадии развития социализма. Социализм, как считают в Китае, только начинается.

Аргументы и факты. 1990. № 5. С. 4–5

Игорь Беляев

Так мы вошли в Афганистан

Сегодня есть возможность приоткрыть завесу над тайной принятия решения о вводе советских солдат в Афганистан. Вокруг этой тайны до сих пор кипят страсти, и, как мне кажется, настала пора кое о чем поговорить. Разумеется, в пределах информированности…

Реальности

Кабул. 27 апреля 1978 года. В столице Афганистана произошел военный переворот. Расстрелян президент страны, бывший принц М. Дауд, его ближайшие помощники. Власть перешла в руки Народно-демократической партии Афганистана. Изумление в Москве. Советское руководство не ожидало ничего похожего. Испуг в Вашингтоне. На фоне приближавшейся грозы в Иране ЦРУ не уделяло достаточного внимания Афганистану и просмотрело готовившийся переворот…

Кабул. 30 апреля 1978 года. Провозглашена Демократическая Республика Афганистан. Впервые назван глава нового государства — Нур Мухаммед Тараки, глава НДПА. Выступая по кабульскому радио, он заявил, что в стране произошла «подлинная революция», и подтвердил верность нового режима всем договорам и обязательствам с иностранными государствами. Сформировано правительство ДРА. Его состав предан гласности 1 мая 1978 года. Тараки стал премьер-министром, министром иностранных дел — Хафизулла Амин. Целью революции в Афганистане провозглашен социализм… В Москве приветствовали создание Демократической Республики Афганистан, признали новое правительство. И не хотели замечать афганской специфики…

Тегеран. 10–12 февраля 1979 года. Здесь совершен антишахский переворот. Рухнула монархия в Иране, началась исламская революция. В Москве не только с большим интересом, но и с некоторым опасением наблюдали за событиями в соседней стране. В Вашингтоне царила паника. Американцев изгоняли из Ирана, причем с самыми разрушительными последствиями. Все их беды еще были впереди…

Вена, 15 июня 1979 года. Сюда для подписания советско-американского договора об ограничении стратегических вооружений (ОСВ-2) прибыл президент США Дж. Картер. Появление договора могло способствовать всеобщей разрядке международной напряженности. В этом главы государств США и Советского Союза не расходились. Однако Дж. Картер намеревался в приватном порядке довести до сведения Л. И. Брежнева кое-что важное…

Вена, 17 июня 1979 года. Во время деловой встречи в советском посольстве президент США счел нужным заявить Брежневу:

— Я бы хотел, чтобы разрядка в Европе распространилась на другие регионы, где между США и Советским Союзом существуют разные подходы… В некоторых из этих регионов мира мы имеем жизненно важные интересы. И Советский Союз должен признать эти интересы. Один из таких регионов — район Персидского залива и Аравийский полуостров. Сдержанность необходима вашей стране, чтобы не нарушать интересы нашей национальной безопасности… Есть много проблем в Иране и Афганистане, но США не вмешиваются во внутренние дела этих стран. Мы ожидаем, что Советский Союз будет делать то же самое…

Брежнев ответил:

— Мы услышали о революции в Афганистане тоже по радио. И не мы стимулировали изменение в правительстве этой страны. Советский Союз надеется, что США присоединятся к нему для прекращения атак на нынешний режим в Кабуле…

Оставаясь каждый при своем мнении, президент США и Председатель Президиума Верховного Совета СССР после подписания Договора ОСВ-2 в Вене разъехались по домам. Дж. Картер был явно перегружен эмоциями, а потому позволил себе выражаться прямолинейно. Брежнев не усмотрел в словах президента США ничего необычного…

Начало сентября 1979 года. Президент Афганистана Нур М. Тараки участвовал в конференции неприсоединившихся стран в Гаване. На обратном пути он посетил Москву. Его приняли как главу дружественного государства. В очередной раз Тараки напомнил о просьбе кабульского правительства к Советскому Союзу направить в Афганистан своих солдат для защиты афганской революции…

К сентябрю 1979 года важную роль в Афганистане играл Хафизулла Амин. Он стал главой правительства и министром обороны, практически контролировал всю внутреннюю и внешнюю политику страны. Его стремительное возвышение очень беспокоило Тараки. Во время пребывания в Москве глава афганского государства заметил, что Амин проводит не ту политику, о которой они уславливались в самом начале революции, что может привести к опасным последствиям. Ему дали понять, что возможны перемены… Каково же было удивление Тараки, когда, выйдя из самолета в Кабуле, он увидел в группе афганцев стоящего… Амина. Как рассказывают очевидцы, его аж пошатнуло от нахлынувших переживаний. Но реальности были таковы, что врагам пришлось обняться, а затем в одной машине отправиться на заседание пленума ЦК НДПА. Там Тараки рассказал и о результатах визита в Москву. И члены пленума разъехались по домам, чтобы продолжать работу. И вдруг…

Приведем выдержки из воспоминаний генерала армии Ивана Григорьевича Павловского, находившегося в то время в Кабуле, где он возглавлял группу наших военных советников и поневоле стал свидетелем трагических событий.

«14 сентября 1979 года, пятница, Кабул. Ну и ночь выдалась! Прямо Варфоломеевская ночь! Когда я приехал к послу А. Пузанову, то стало известно, что после утренней встречи Тараки и Амина, на которой у них получилась размолвка, Амин потребовал, чтобы Тараки отстранил от власти четырех министров, и заявил, что он уйдет в отставку, если появится новый министр обороны. И этот свой замысел Тараки хотел осуществить. Доложив о случившемся в Москву, мы… получили указание посетить Тараки и Амина, чтобы они были вместе, и попытаться примирить их, добиться недопущения раскола в партии. Особенно подчеркивалась необходимость защитить Тараки от нападок Амина?!»

Далее И. Г. Павловский вспоминает, что Тараки и Амин помирились. Но только на словах…

Еще одна ремарка генерала армии:

«9 октября 1979 года, вторник, Кабул. Сегодня Хафизулла Амин показал свои когти, свой крутой характер, свою агрессивность, деспотизм. По поручению центра сов-посол, я, другие посетили Х. Амина и передали ему заявление нашего руководства в связи с неточной информацией, сделанной представителем МИД Афганистана послам некоторых социалистических стран, о нашем пребывании в резиденции Нура М. Тараки 14 сентября 1979 года… в момент покушения, организованного Тараки на Х. Амина… О том, что Тараки уже нет в живых, нам Х. Амин сегодня ничего не сказал. А когда мы вернулись в посольство, то по кабульскому радио было передано сообщение о том, что Тараки «умер» и похоронен в своем фамильном склепе. «Умерла» и его, Тараки, жена… Вот это расправа!»

Еще один переворот?

Брежнев принял случившееся на свой личный счет. Ближайшему окружению он говорил, что ему нанесена пощечина, на которую он должен ответить. И вот его ответом стало…

Решение

Что говорил А. А. Громыко о причинах ввода советских войск в Афганистан? Этот вопрос я задал его сыну, члену-корреспонденту Академии наук СССР Анатолию Андреевичу Громыко. Вот его ответ:

«Это для меня нелегкий вопрос. Раньше, до ухода отца из жизни, я на него, конечно, не стал бы отвечать. По многим причинам. Во время многочисленных прогулок в Заречье, где была его дача, мы, как правило, обсуждали многое другое, но редко Афганистан… У меня в памяти навсегда остались слова об Афганистане, сказанные отцом в дни, когда на первом Съезде народных депутатов в мае 1989 года эта тема вылилась в острейшую дискуссию. В ход тогда пошли такие слова, как «преступление века» и «оккупация». И тут отец во время пашей прогулки в лесу впервые сам заговорил об обстоятельствах ввода советских войск в Афганистан. Слушал его внимательно, запомнил. В какой-то мере сработал инстинкт историка. Вот что говорил отец:

«Решение о военной помощи Советского Союза Афганистану принималось 10 лет тому назад под влиянием как объективных, и они были основными, так и субъективных обстоятельств. Объективные были следующие. Стремление правительства США дестабилизировать обстановку на южном фланге советской границы и создать угрозу нашей безопасности. После потери шахского Ирана и вывода оттуда оружия, нацеленного на СССР, стали реальными намерения замены Ирана Пакистаном и, если бы это стало возможным, Афганистаном. Что касается Пакистана, то так и произошло. Он стал военнополитическим союзником США и стремился свергнуть законное правительство Афганистана. Вторым важным обстоятельством, повлиявшим на наше решение, стало убийство в Кабуле заговорщиками во главе с Амином лидера Апрельской революции Тараки. Оно также было расценено в Политбюро как попытка контрреволюционного переворота в этой стране, который мог быть использован США и Пакистаном в своих целях против СССР.

Нам были известны их стратегические, внешнеполитические установки того времени, вынашивавшиеся в правительстве США планы дестабилизации дружественных нам прогрессивных режимов. Эти планы в арсенале западной политики дипломатии остаются на вооружении до сих пор. Не видеть их было бы наивно. Более того, сейчас действия по их осуществлению даже усилились.

В 1979 году ни в Политбюро, ни в ЦК КПСС, ни в руководстве союзных республик не было ни одного человека, который возразил бы против удовлетворения просьбы афганской стороны по оказанию военной помощи дружественному Афганистану. Во всяком случае, мне такие мнения были тогда неизвестны. Сейчас иногда говорят, что такие решения принимались за закрытыми дверями несколькими высокими руководителями страны. Да, так оно на самом деле и было. Это были члены Политбюро. Но затем эти решения Политбюро были единогласно одобрены Пленумом ЦК КПСС. Можно сегодня, спустя 10 лет, с этим решением не согласиться, но политическую основу нашей помощи Афганистану ставить под сомнение оснований нет. Мое предложение вынести это решение для одобрения Верховным Советом СССР принято Брежневым не было…»

(Прерву рассказ Анатолия Андреевича о высказываниях А. А. Громыко, чтобы подчеркнуть: его предложение о созыве сессии Верховного Совета значило много. Ведь если бы такая сессия была созвана и она на своем открытом или закрытом заседании обсудила бы решение послать советских солдат в Афганистан на основе советско-афганского Договора 1921 года о дружбе и сотрудничестве для создания более безопасной обстановки на наших южных границах, то в этом случае свое «да» или «нет» сказал бы высший законодательный орган страны.)

«Отец в нашем памятном разговоре коснулся и современной обстановки в стране. «Конечно, — говорил он, — сегодня, с позиции гласности и перестройки, которые я целиком поддерживаю, прежний механизм принятия решения по Афганистану легко критиковать. Но тогда, в 1979 году, на деле не было другого более влиятельного механизма для принятия решений, чем тогдашнее Политбюро ЦК КПСС. Государственного же механизма по принятию таких решений, между прочим, нет до сих пор, и его еще предстоит создать.

Что касается вопроса о том, кого на первые совещания по Афганистану приглашали, кого нет, то это зависело от желаний Генерального секретаря ЦК КПСС.

Сегодня в живых уже нет Брежнева, Андропова, Косыгина, Устинова, Суслова. Остались немногие, в том числе и я, из числа тех, кто обсуждал эту проблему за действительно закрытыми в кабинет Генсека дверями. И не буду отрицать, что после этого обсуждения мы пришли к единодушному мнению, что временный ввод ограниченного советского воинского контингента в Афганистан необходим. Излагать сейчас нюансы этого обсуждения бессмысленно, так как живых свидетелей этих бесед, кроме меня, нет. Быть же единственным их истолкователем считаю неправильным.

Хотел бы только отметить, что Брежнев был просто потрясен убийством Тараки, который незадолго до этого был его гостем, и считал, что группировка Амина может пойти на сговор с США… Нашим военным в то время было дано строгое указание стоять гарнизонами в Кабуле и некоторых других городах. И только в случае крайней необходимости применять оружие. По существу, в Афганистане мы оказывали интернациональную помощь. Оказывали ее и после апреля 1985 года. Считаю всех советских воинов, сражавшихся в Афганистане, и особенно отдавших жизнь в этой суровой борьбе за интересы нашей безопасности, героями. Всех раненых тоже считаю героями-интернационалистами. Им надо оказывать всемерную помощь и поддержку, так же как и ветеранам Великой Отечественной войны».

Итак, роковое решение по Афганистану было принято. Когда? Если следовать словам А. А. Громыко, то, по-видимому, в ноябре — начале декабря 1979 года. Были ли заслушаны на заседании Политбюро какие-то объективные мнения экспертов «за» или «против» принятия решения о вводе войск? Были ли выслушаны кем-то из членов Политбюро ЦК КПСС мнения экспертов о целесообразности ввода советских войск в Афганистан? А. А. Громыко отметил, что ему было неизвестно ни о каких мнениях экспертов.

Вопрос генералу армии И. Г. Павловскому:

— Иван Григорьевич, высказывали ли вы кому-нибудь из членов Политбюро ЦК КПСС свое мнение о вводе советских солдат в Афганистан?

— Я докладывал члену Политбюро ЦК КПСС, министру обороны СССР Маршалу Советского Союза Д. Ф. Устинову, что во вводе наших войск в Афганистан нет необходимости. И привел в поддержку своего мнения ряд соображений.

— У вас не возникали другие предложения по создавшемуся положению, в частности в Кабуле?

Несмотря на свои 80 лет, подтянутый, еще бодрый генерал армии испытующе взглянул на меня не по возрасту зоркими глазами и ответил:

— Возникали. Я, в частности, предлагал принять в Москве внушавшего многим тревогу Амина кому-нибудь из членов Политбюро ЦК КПСС. Но…

Ни первое, ни второе предложение члена ЦК КПСС, заместителя министра обороны СССР, Главкома Сухопутных войск Вооруженных Сил Советского Союза услышаны не были. По возвращении из Афганистана генерал армии И. Г. Павловский был вынужден оставить свои высокие посты и пойти служить в группу инспекторов при министре обороны СССР.

Афганистан требовал в 1978–1979 годах повышенного внимания, а его Москвой оказано не было. Перед апрельским переворотом посольство СССР в Кабуле возглавлял А. Пузанов — непрофессиональный дипломат, никогда прежде не бывавший на зарубежном Востоке. Сменил его буквально незадолго до ввода советских солдат в Афганистан партийный работник Ф. Табеев. Ничего порой, кроме недоумения, такая практика назначения послов не вызывала. Когда же мы будем руководствоваться соображениями, что их работа требует определенных профессиональных навыков? Может быть, тогда у нас реже повторялись бы эпизоды, когда о важнейших событиях в той или иной стране наши руководители узнают… из передач радио…

Был ли учтен исторический опыт других стран в Афганистане? Нет, не был. Известно, что Великобритания в годы существования своей империи проиграла три войны в Афганистане и ни военных, ни политических лавров британские политики и генералы там не стяжали. Правда, мы с Афганистаном воевать и не намеревались…

Возникает еще один непростой вопрос — почему ввод советских войск в Афганистан начался именно 27 декабря 1979 года? Выбор именно того дня не случаен. На 28 декабря 1979 года, то есть на следующий день, в Кабуле были намечены афгано-пакистанские переговоры. Туда должен был прибыть министр иностранных дел Пакистана — страны, ставшей опорой США в Западной Азии. Об этом мне говорили в Бейруте, где я тогда работал.

— Считаете ли вы, что при принятии решения по Афганистану учитывались реальности? — спрашиваю снова Анатолия Громыко.

— И да, и нет, то есть они были учтены лишь частично. Были, например, приняты во внимание геополитический фактор, интересы безопасности наших южных границ. И хотя порой сегодня его задним числом пытаются отрицать, он от этого не перестает существовать и действовать…

Кэмп-Дэвид, загородная резиденция президентов США, 27 декабря 1979 года. Находившийся там Дж. Картер, услышав сообщение о вводе советских войск в Афганистан, посчитал, что произошло «нечто очень серьезное». Его первая реакция — похоронен Договор ОСВ-2, летят в тартарары американо-советские отношения. К исходу дня он записал в своем дневнике: «Концентрация советских частей на афганской границе началась едва ли не с мая 1979 г., за последние 24 часа 215 военных транспортных самолетов приземлились на поле кабульского аэропорта и высадили 8-10 тыс. солдат и советников».

Дж. Картер возвратился в Вашингтон. В Белом доме едва ли не шок. Между Москвой и Вашингтоном заработала «горячая линия»… Начался обмен посланиями с Брежневым. Бывший госсекретарь С. Вэнс отметил в своих мемуарах «Трудный выбор» и то, что Москва решила послать войска в Афганистан для защиты советских политических интересов в этой стране, которые были подвергнуты опасности.

4 февраля 1982 года в Москве мне довелось встретиться с послом Канады в СССР г-ном Пирсоном по его просьбе. У него сложилось впечатление, сказал он в беседе, что американцы очень боятся советской сухопутной мощи, способности Советского Союза ее быстро развертывать в Афганистане! В Пентагоне генералы, как и Дж. Картер, пришли к выводу, что Москва якобы стремится к захвату региона Персидского залива и даже побережья Индийского океана. Заметил послу, что Советский Союз не собирается этого делать. Г-н Пирсон с улыбкой заметил, что он-то знает, что мы не собираемся этого делать, но вот американские генералы думают иначе…

18 июня 1980 года. Американский генерал Д. Джоунс, председатель объединенной группы начальников штабов, заявил, что США способны предотвратить советскую интервенцию в Иран с целью захвата… иранской нефти.

Как видим, реакция США на ввод наших солдат в Афганистан была панической. Значит, о решении, которое может взбудоражить мировое общественное мнение, необходимы разъяснения в печати, по дипломатическим каналам, которые помогли бы избежать ненужных обострений, в том числе и советско-американских отношений.

— Считал ли А. А. Громыко, что Советскому Союзу придется и в будущем посылать свои войска за границу для защиты своих интересов?

— Он не исключал, что придется, — вспоминает Анатолий Громыко. — Когда и как принимать такие решения, если интересы безопасности Родины заставят это делать? Он полагал, что ответ на этот непростой вопрос должны дать Съезд народных депутатов и Верховный Совет СССР. Тогда не будет келейных решений ни по вопросам внешней, ни по вопросам внутренней политики.

Хочу в заключение возвратиться к встрече Тараки и Брежнева в Москве в сентябре 1979 года. Одна важная деталь их разговора проливает свет на случившееся позднее. Я только что узнал о ней и думаю, что она поможет понять, что же в конце концов было истинной причиной афганской трагедии…

Брежнев беседовал с президентом Афганистана в Кремле. Хозяин демонстрировал свое радушие и понимание происходящего в соседней стране. В ответ на напоминание Тараки о просьбе направить в Афганистан советские войска Брежнев после небольшой паузы сказал:

— Войска в Афганистан Советский Союз вводить не будет. Появление наших солдат в вашей стране, товарищ президент, наверняка восстановит большую часть афганского народа против революции…

На какое-то мгновение Тараки напряженно задумался над услышанным, решил, что настаивать на высказанном предложении не следует…

Что же случилось с Брежневым всего пять-шесть недель спустя после последней встречи с Тараки? Почему он изменил своему трезвому убеждению, что вводить советских солдат в Афганистан пагубно? Не был ли крутой поворот в настроении Брежнева результатом его болезни? Хотя именно ему, без сомнения, принадлежала решающая роль в принятии «афганского решения».

Тяжелобольной глава государства принял государственное решение на волне сильного эмоционального стресса. Да, после убийства Тараки. Конечно, его ближайшее окружение должно было удержать Генсека от пагубного решения. Но вождизм, помноженный на все пороки управления нашим государством, существовавшие в годы застоя, сделал свое дело.

Литературная газета. 1989. № 33. С. 14

Виктор Суходрев

Без поправки на сегодняшний день

Из интервью корреспонденту Д. Бирюкову

Беседа один на один глав государств и правительств всегда окружена ореолом таинственности, который только усиливают сжатые до предела тассовские сообщения. Но главная загадка подобных бесед заключается все же в другом — в них принимают участие не два, а четыре человека. Кто же эти люди, которые, помимо руководителей, оказываются в центре самой большой, как говорят дипломаты, политики, становятся свидетелями сложных, полных драматизма ситуаций? Это переводчики. Один из ведущих советско-американские отношения дипломатов, заместитель начальника Управления США и Канады МИД, блистательный переводчик Виктор Михайлович Суходрев, присутствовал при стольких встречах один на один, что, наверное, установил своеобразный мировой рекорд.

— Виктор Михайлович, воспоминания политиков высшего ранга во все времена притягивали людей, из первоисточников надеявшихся узнать, почему события разворачивались так, а не иначе, о чем шла речь в беседах один на один, ну и, наконец, как руководители государств воспринимали друг друга. Причем не секрет, что простые читатели относились к подобного рода литературе с огромным доверием. Скажите, а как ее воспринимали вы — профессионал, свидетель многих исторических встреч и переговоров?

— С большим интересом читаю воспоминания людей, с которыми мне довелось общаться. Любопытно читать описание событий, в которых и сам принимал участие. Однако я пришел к выводу, что объективных мемуаров не бывает. На мой взгляд, любые воспоминания — это попытка описать прошлые события или конкретных людей с обязательной поправкой на сегодняшний день.

— Для нас сегодня особый интерес представляют воспоминания о руководителях нашей страны. Это не праздное любопытство, а, наверное, нормальное желание знать, как люди, облеченные огромной властью, вели себя в тех или иных ситуациях, — информация, которой мы были всегда лишены. Насколько мы можем доверять подобным воспоминаниям, если оценки авторов различны? Вот, например, бывший президент США Ричард Никсон, характеризуя Брежнева как живого и энергичного человека, в подтверждение своих слов привел один драматический, по его мнению, эпизод, который произошел в Кэмп-Дэвиде. Там Никсон подарил Брежневу автомашину. Осматривая подарок, оба руководителя сели в «олдсмобиль» — Брежнев за руль, Никсон рядом. И вдруг, вспоминает Никсон, Брежнев завел машину и сильно газанул. Охрана была застигнута врасплох. Но больше испугался Никсон, который знал, что через несколько сотен метров дорога делает крутой поворот. Он написал, что это были самые напряженные минуты, когда лидеры двух сверхдержав, не имея возможности разговаривать друг с другом, мчались навстречу смертельной опасности.

— Я бы не хотел Никсона ни в чем уличать, по, вероятно, он забыл, что на заднем сиденье был я. К тому же Брежнев прекрасно водил машину. Я очень хорошо помню, как выкатили автомобиль и Никсон вручил Брежневу ключи. Едва освоившись с приборами и рычагами, Леонид Ильич завел автомобиль. Крутой вираж действительно был, но я уже сказал, что Брежнев отлично водил, и мы успешно миновали этот поворот. Так что ничего драматического в том эпизоде я что-то не припомню. Вот, кстати, и иллюстрация к достоверности мемуаров. С этой машиной, правда, был другой случай, который как нельзя лучше характеризует Брежнева и нашу экономическую систему. Однажды я получил приказ срочно прибыть в Кремль к Леониду Ильичу. Честно говоря, я был удивлен, потому что точно знал, что на это время не предполагалось ни одной зарубежной делегаций. Оказалось, меня вызвали для того, чтобы посмотреть каталог к автомобилю и выписать запасные части. «А вдруг что-нибудь сломается», — сказал Брежнев, хотя доподлинно было известно — «олдсмобиль» не потребовал бы ремонта еще много лет. Так я и сидел в его кабинете, листая документацию и выясняя, что нужно заказать в США.

Неточностей в воспоминаниях хватает. Вот еще один пример, на этот раз из воспоминаний бывшего государственного секретаря США Генри Киссинджера. Дело было в подмосковном местечке Завидово, где проходили переговоры между Брежневым и Киссинджером. Шла интенсивная беседа, как вдруг Брежнев сказал: «Генри, давай поохотимся». Киссинджер развел руками: «Я не охотник, даже стрелять не умею». «Ничего, — ответил Брежнев, — стрелять буду я». Киссинджер в своих воспоминаниях об этом пишет очень подробно, потому что именно там, на охоте, состоялась очень важная беседа, которую я потом письменно воспроизводил по памяти. После того как Брежнев подстрелил очередного кабана, вернее, ранил, неизвестно откуда выбежали егеря и помчались отлавливать раненое животное. Мы же остались на пятиметровой вышке, расположившись за столом, и начали вынимать из охотничьей сумки хлеб, колбасу и, как написал Киссинджер, «откуда-то появились бутылки с пивом». Я же могу вам сказать, что, кроме пива, там было еще кое-что.

— А зачем же Киссинджер опустил столь несущественную деталь? Тогда ведь ни в Америке, ни у нас со спиртным не боролись?

— Это так. Но беседа была настолько серьезной, что, напиши он не только о пиве, в его стране могли бы засомневаться в нем как в политике.

— «Огонек» недавно опубликовал отрывок из воспоминаний Валери Жискар д'Эстена, в котором бывший президент Франции написал, что Брежнев довольно откровенно говорил с ним о своем здоровье. Вам не приходилось быть свидетелем подобных бесед?

— Нет. Я никогда не слышал, чтобы Брежнев обсуждал с кем-нибудь свое здоровье. Случалось, правда, он интересовался, хорошо ли, понятно ли он говорит — это его волновало.

— Скажите, а мог Брежнев во время переговоров вспылить, не согласиться с мнением своего собеседника?

— Вы знаете, он вообще ни с кем не хотел портить отношений.

— Интересно, а какое впечатление осталось у вас от этого человека?

— Лично мое мнение. Необразованный, незнающий. Ленящийся читать даже то, что ему давали. Он не хотел глубоко вникать ни в один вопрос и при этом отделывался фразами типа «тут надо посоветоваться, тут надо подумать».

— И тем не менее с ним вам пришлось работать больше всего?

— Я даже живу в доме, где он жил, — с этого дома недавно сняли мемориальную доску.

— Вы прекрасно знали, что за человек стоял во главе нашего государства. Вам никогда не было страшно за страну да и за себя?

— Страшно — нет. Стыдно — да. Мне стало особенно стыдно во время беседы один на один Брежнева и Картера.

Тогда Брежнев уже без бумажки ничего не произносил. Беседа один на один заключалась в том, что Брежнев зачитывал подряд заранее приготовленные тексты, плохо воспринимая то, что говорил в ответ Картер. Для того чтобы отреагировать на возможные вопросы, несколько заготовок дали и мне. В случае необходимости я должен был передать их Брежневу. Среди бумаг одна была особой. Все зависело от того, как Картер поставит вопрос; или следовало читать всю заготовку ответа, или только половину. Когда Картер задал вопрос, я зачеркнул в тексте ненужную часть и передал листок Брежневу. Он начал читать и, добравшись до зачеркнутого, обернулся ко мне: «А дальше читать не надо?» «Не надо», — ответил я и с ужасом посмотрел на Картера и его переводчика, которые внимательно наблюдали за этой сценой, прекрасно понимая, что происходит. Мне стало по-настоящему стыдно.

— А если бы Брежнев что-нибудь добавил от себя?

— К счастью, к этому времени Брежнев от себя ничего не добавлял. Потом не забудьте — за бумагами, которые он читал, стояли конкретные, в том числе и очень умные, люди. Другое дело, раньше мы хорошо умели завязывать узлы в международных делах, но не умели их развязывать, не умели при переговорах учитывать позицию другой стороны.

Огонек. 1989. № 10. С. 22–24

Не все аплодировали

Андрей Сахаров

Это было бы самоубийством человечества

К 1966–1967 годам относятся мои первые обращения в защиту репрессированных. К 1968 году возникла потребность в достаточно развернутом, открытом и откровенном выступлении. Так появилась статья «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе».

Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе. 1968 год

Разобщенность человечества угрожает ему гибелью… Перед лицом опасности любое действие, увеличивающее разобщенность человечества, любая проповедь несовместимости мировых идеологий и наций — безумие, преступление. Лишь всемирное сотрудничество в условиях интеллектуальной свободы, высших нравственных идеалов социализма и труда с устранением факторов догматизма и давления скрытых интересов господствующих классов отвечает интересам сохранения цивилизации…

Три технических аспекта термоядерного оружия сделали термоядерную войну угрозой самому существованию цивилизации. Это огромная разрушительная сила термоядерного взрыва, относительная дешевизна ракетно-ядерного оружия и практическая невозможность защиты от массированного ракетно-ядерного нападения…

Капиталистический мир не мог не породить социалистического, но социалистический мир не должен разрушать методом вооруженного насилия породившую его почву — это было бы самоубийством человечества в сложившихся конкретных условиях. Социализм должен облагородить эту почву своим примером…

В советской прессе «Размышления» долго замалчивались, потом о них стали упоминать весьма неодобрительно. Многие, даже сочувствующие, критики воспринимали мои мысли в этой работе как очень наивные, прожектерские. Сейчас мне все же кажется, что многие важные повороты мировой и даже советской политики лежат в русле этих мыслей.

После опубликования за рубежом моей статьи «Размышления» я был отстранен от секретных работ и «отлучен» от привилегий советской «номенклатуры». С 1972 года все более усиливалось давление на меня и моих близких, кругом нарастали репрессии, я больше о них узнавал, и почти каждый день надо было выступать в защиту кого-то. Часто в эти годы выступал я и по проблемам мира и разоружения, свободы контактов, передвижения, информации и убеждений, против смертной казни, о сохранении среды обитания и о ядерной энергетике.

Памятная записка генеральному секретарю ЦК КПСС Л. И. Брежневу

…Я высказываю мнение, что было бы правильным следующим образом охарактеризовать общество, к осуществлению которого должны быть направлены неотложные государственные реформы и усилия граждан по развитию общественного сознания:

а) Основной своей целью государство ставит охрану и обеспечение основных прав своих граждан. Защита прав человека выше других целей.

б) Все действия государственных учреждений целиком основаны на законах (стабильных и известных гражданам). Соблюдение законов обязательно для всех граждан, учреждений и организаций.

в) Счастье людей, в частности, обеспечено их свободой в труде, в потреблении, в личной жизни, в образовании, в культурных и общественных проявлениях, свободой убеждений и совести, свободой информационного обмена и передвижения.

г) Гласность содействует контролю общественности за законностью, справедливостью, целесообразностью всех принимаемых решений, способствует эффективности всей системы, обусловливает научно-демократический характер системы управления, способствует прогрессу, благосостоянию и безопасности страны.

д) Соревновательность, гласность, отсутствие привилегий обеспечивают целесообразное и справедливое поощрение труда, способностей и инициативы всех граждан…

В 1975 году я удостоен звания лауреата Нобелевской премии мира. Это огромная честь для меня, признание заслуг всего правозащитного движения в СССР.

Мир, прогресс, права человека. Нобелевская лекция. 1975 год

Мир, прогресс, права человека — эти три цели неразрывно связаны, нельзя достигнуть какой-либо одной из них, пренебрегая другими…

…Я убежден, что международное доверие, взаимопонимание, разоружение и международная безопасность немыслимы без открытости общества, свободы информации, свободы убеждений, гласности, свободы поездок и выбора страны проживания. Я убежден также, что свобода убеждений, наряду с другими гражданскими свободами, является основой научно-технического прогресса и гарантией от использования его достижений во вред человечеству, тем самым основой экономического и социального прогресса, а также является политической гарантией возможности эффективной защиты социальных прав…

В действительности все главные стороны прогресса тесно связаны между собой, ни одну из них нельзя отменить, не рискуя разрушить все здание цивилизации: прогресс неделим. Но особую роль в механизме прогресса играют интеллектуальные, духовные факторы…

В январе 1980 года я лишен всех правительственных наград СССР (ордена Ленина, звания трижды Героя Социалистического Труда, лауреата Ленинской и Государственной премий) и выслан в город Горький, где находился в условиях почти полной изоляции и под круглосуточным милицейским надзором. Этот акт властей совершенно беззаконен, это одно из звеньев усиления политических репрессий в нашей стране в те годы.

Открытое письмо Президиуму Верховного Совета СССР, Председателю Президиума Верховного Совета СССР Л. И. Брежневу. 1980 год

Копии этого письма я адресую Генеральному секретарю ООН и главам государств — постоянных членов Совета Безопасности.

Я обращаюсь к вам по вопросу чрезвычайной важности — об Афганистане. Как гражданин СССР и в силу своего положения в мире, я чувствую ответственность за происходящие трагические события…

Военные действия в Афганистане продолжаются уже семь месяцев. Погибли и искалечены тысячи советских людей и десятки тысяч афганцев — не только партизан, но главным образом мирных жителей — стариков, женщин, детей, крестьян и горожан. Более миллиона афганцев стали беженцами…

Внутри СССР усиливается разорительная сверхмилитаризация страны (особенно губительная в условиях экономических трудностей), не осуществляются жизненно важные реформы в хозяйственно-экономических и социальных областях, усиливается опасная роль репрессивных органов, которые могут выйти из-под контроля.

Я не буду в этом письме анализировать причины ввода советских войск в Афганистан — вызван ли он законными оборонительными интересами, или это часть каких-то других планов, было ли это проявлением бескорыстной помощи земельной реформе и другим социальным преобразованиям, или это вмешательство во внутренние дела суверенной страны. Быть может, доля истины есть в каждом из этих предположений… По моему убеждению, необходимо политическое урегулирование…

Я также считаю необходимым обратиться к вам по другому наболевшему для страны вопросу. В СССР за без малого 63 года никогда не было политической амнистии. Освободите узников совести, осужденных и арестованных за убеждения и ненасильственные действия… Такой гуманный акт властей СССР способствовал бы авторитету страны, оздоровил бы внутреннюю обстановку, способствовал бы международному доверию и вернул бы счастье во многие обездоленные семьи…

Огонек. 1989. № 8. С. 7, 30–31

Юрий Орлов

Перейти к полной свободе в сфере идей

Глубокоуважаемый Леонид Ильич!

Появление этих вопросов было вызвано кампанией против академика А. Д. Сахарова.

1. Наши ученые получают приблизительно 1/30 Нобелевских премий по фундаментальным наукам. У нас есть и замечательные исследователи, и замечательные результаты. Но Вы должны реалистически оценивать ситуацию в целом. В целом же разрыв в числе и качестве открытий не сокращается. Не считаете ли Вы, что это говорит об опасном интеллектуальном отставании страны по сравнению с другими развитыми странами?

2. Исторические факты таковы, что новая научная и промышленная революция началась и интенсивно продолжается на Западе и что наша государственная философия долго боролась против всех основных направлений современной мысли: теории относительности, квантовой теории, генетики, кибернетики. Теперь эти провалы предпочитают не вспоминать. Однако научная революция далеко еще не закончилась. Причем точные науки продолжают вторжение в такие области знаний, которые наша идеология все еще рассматривает как не подлежащее пересмотру «научное марксистское мировоззрение». Попытки объективного анализа в этих областях рассматриваются как посягательство на государство. Идеологическая нетерпимость такого сорта в целом ограничивает наши способности к сложному мышлению и непредвзятой оценке опыта. Не считаете ли Вы, что по этой причине наше интеллектуальное отставание будет продолжаться и в будущем?

Это не значит, что не следует иметь никакой государственной идеологии. Я глубоко убежден, что и народ, и государство должны исповедовать определенные нравственные принципы. Они давно выработаны человеческим опытом. Это любовь к Родине, и это человеческая совесть, изобретенная и проповедуемая лучшими представителями поколений. Есть еще один принцип, важность которого мы вынуждены понять, если хотим задержаться на черте последнего катаклизма истории. Он состоит в том, что фанатическое следование принципам изменяет сами принципы, что в человеческих отношениях любой принцип должен иметь известную неопределенность толкований и допускать значительную свободу выбора.

Но наша идеология носит совсем другой характер. Она называет себя «научной», что опасно для любой идеологии, так как научные истины способны претерпевать коренные изменения. Это вредно и для науки, которую идеология стремится законсервировать. Что же касается государства, то, поддерживая такую идеологию всеми имеющимися у него средствами, оно попадает в весьма глупое положение.

Не следует ли отсюда, что репрессивный аппарат государства должен быть отделен от этой идеологии; что от детского сада и до Академии наук нас следует освободить от обязательного обучения и послушания принципам, столь ненадежным как с точки зрения научного, так и с точки зрения исторического опыта?

3. Нам незачем отказываться от своего собственного пути развития, в основе которого лежит осуждение частной собственности. Но мы должны признать, что существуют и другие, параллельные, пути, обладающие своими достоинствами. Так, например, западный опыт показал, что проблема «абсолютного обнищания масс» эффективно решается и в рамках современного капитализма — методами науки и технологии и с участием дополнительных факторов: частичный контроль со стороны государства; давление профсоюзной борьбы, осуществляемой в рамках буржуазных свобод; давление общественной совести; страх перед взрывами насилия. Далее мы видим, что капиталистическая экономика научилась использовать «регулирующие стержни» для предотвращения взрывоопасных ситуаций и работает в таком колебательном режиме, который можно считать нормальным. Наконец, нужно признать, что сложнейшие человеческие проблемы, связанные с концентрацией власти в немногих руках, выгодным образом смягчаются и затушевываются у них буржуазными свободами, и это отнюдь не недостаток, тогда как те же проблемы у нас встают во весь рост в весьма откровенном виде.

В то же время видно, что, если бы мы жили абсолютно изолированно от внешнего мира, мы не знали бы, что существуют другие устойчивые исторические пути. Более того, нам были бы очень долго неизвестны важнейшие научные истины, так как они лежали бы за пределами идеологического барьера, защищаемого всей мощью государства. И между прочим, наша идеология казалась бы тем самым «доказанной». По существу, так оно и было до 1953 года.

Учитывая эти исторические факты, не должны ли мы крайне осторожно относиться ко всем вообще теориям и «законам» общественного развития? Не следует ли нам перейти в области государственного управления к осторожному, но активному экспериментальному поиску оптимальных путей, с учетом своих собственных исторически сложившихся идей и особенностей? Это сдерживается сейчас отсутствием гласности и отсутствием свободы дискуссий по любым вопросам экономической и политической структуры нашего общества.

4. Кажется правильным утверждение, что вариант строго регламентированного социализма становится выгодным лишь в условиях принципиальной ограниченности энергетических и других ресурсов — как альтернатива расточительному свободному капитализму. Однако сейчас можно считать доказанным, что человечеству удастся обеспечивать себя энергией в течение ближайших сотен лет. Не считаете ли Вы, что уже по этой причине строгий регламент не обязателен и мы можем перейти к почти полной свободе в сфере идей, исключив из этой сферы лишь идеологии насилия и мятежа? Не считаете ли Вы далее, что по той же причине мы могли бы безбоязненно перейти и к гораздо большей свободе проявления личной инициативы также и в сфере производства?

5. Самая крупная ошибка марксистской теории общественного развития в том, что в теорию не вошли врожденные духовные потребности и качества человека. По существу, марксизм отрицает их наличие в природе человека. Однако это предположение не доказано научно, то есть методами экспериментальной биологии, биохимии и биофизики. Наука только-только подбирается к этим вопросам. Но, наблюдая «крупномасштабные» несоответствия между практикой и марксистской теорией, уже сейчас можно отметить наиболее существенные промахи.

Прежде всего человеческая мораль и совесть существуют и являются одной из возможных и вечных движущих сил истории. Это свойство возникает у человека вместе, с воображением и благодаря способности испытывать боль не только от реальных, но и от воображаемых страданий. Поэтому человек способен страдать, зная о страданиях других. Сам Маркс — человек именно такого типа, хотя и создал упрощенную схему, не учитывающую этого качества.

Что касается насилия, которому придается такое значение в марксизме, то и оно — движущая сила истории. Однако здесь существует одна важная тонкость. Человеческое насилие отнюдь не всегда становится строго закономерным следствием внешних условий, как у животных, но может возникнуть, по-видимому, спонтанно и пойти далее «в разгон». Проблема насилия требует поэтому вечной бдительности его принципиальных противников, какими бы ни были общественный строй и уровень цивилизации.

Далее, потребность свободного, иногда спонтанного выбора решений — внутреннее качество человека. Именно свободный выбор, а не «свобода как познанная необходимость» есть истинная свобода. С этой потребностью бессмысленно бороться. Современное государство должно уметь ее удовлетворять, одновременно ограничивая разумными рамками закона.

Потребность иметь и высказывать другим свое собственное индивидуальное мнение — также одна из важнейших внутренних потребностей человека, в особенности когда он сыт.

Не кажется ли Вам, что практикующийся у нас подход к человеку и его месту в обществе примитивен и не соответствует объективно существующим человеческим качествам и потребностям?

6. Согласны ли Вы, что истинная культура неделима и непрерывна? Что наше интеллектуальное отставание в значительной мере объясняется теми опустошительными разрывами, которые мы сами делали в своем тонком культурном слое на протяжении истории? Что интеллект ученого воспитывается научной традицией и не только научным, но и всем культурным окружением, что ограниченность воображения в искусстве влияет и на воображение в науке?

7. Согласны ли Вы с тем, что мы не изучаем сколько-нибудь серьезно проблему стимулирования крупной хозяйственной деятельности? Что, оставаясь неизменно в рамках общегосударственной собственности, мы могли бы с пользой для дела резко усилить стимулы, переняв западный опыт? Может быть, например, нужно время от времени вводить в отдельных отраслях хозяйства режим свободной инициативы, поставив одновременно оплату труда руководителя в зависимость от прибыли и определяя круг отраслей, вводимых в такой режим, в зависимости от текущей конъюнктуры. Однако ясно, что самое главное — это иметь возможность свободно обсуждать любые идеи в этой области. Согласны ли Вы с этим?

8. Возможно, некоторых догматиков будут шокировать различные предложения «частичного капитализма без частной собственности» или чего-нибудь в том же роде. Но, во-первых, наш главный принцип — отсутствие частной собственности — будет сохраняться. А во-вторых, я вынужден заметить, что в нашей стране социализм принимал на практике черты даже не «феодализма без частной собственности», а — при Сталине — рабовладельчества без частной собственности. В самом деле, чем были миллионы лагерников или шарашные ученые, если не государственными рабами? Чем отличается беспаспортный колхозник от общинника — в смысле своих прав? Что такое наша теперешняя система прописок, если не феодальное ограничение свободного передвижения по территории страны? Создается впечатление, что наш народ до сих пор еще не научился мыслить нефеодальными категориями в области правовых отношений. Разве не пора нам перейти на другой, более современный уровень более свободных отношений?

9. Одна из наиболее быстрых возможностей выравнивания интеллектуальных потенциалов между странами заключается в отмене запрета на свободные поездки за границу. Речь идет о поездках, совершаемых в тот момент и на столько времени, когда и насколько это необходимо ученому, инженеру, студенту, писателю, художнику и любому гражданину. Каков смысл этого невыгодного государству и унизительного для граждан запрета?

10. Один из пережитков истории в нашем сознании состоит в том, что мы никому и ни в какой мере не разрешаем критиковать ЦК. В этих условиях приходится признать, что передача критических работ за границу, с тем чтобы они сложным путем дошли обратно до ушей правительства, — это единственный легальный канал «обратной связи» для внутренней политики. Разве никто в ЦК не понимает всей нелепости этой ситуации?

11. Наш способ политического управления — это типичный режим без обратной связи. В сущности, мы соревнуемся с капитализмом, поставив сами себя в наиболее невыгодные условия: не используем всех возможных стимулов и всех каналов обратной связи, не доверяем собственным согражданам. Мы избежали бы многих ошибок и бедствий, если бы предоставили народу на первых порах хотя бы совещательный голос, не формально, а на практике, и обратились бы, например, к испытанному методу обратной связи — свободной печати, то есть печати без политической и идеологической цензуры, с указанной выше оговоркой. Не кажется ли Вам, что в стране возникли сейчас некоторые напряжения, которые могли бы быть легко и безболезненно сняты отменой цензуры, если, однако, провести ее вовремя?

12. Любая критика ЦК рассматривается как преступление. Поэтому люди либо «колеблются вместе с партией», либо отбрасываются к барьеру жесткой борьбы. Вы знаете, конечно, что сейчас обнаруживается хотя и малое, но растущее число людей, которые отброшены к этому барьеру. Эта «логика борьбы» навязывается самой властью. Я спрашиваю: какой в этом смысл? Не разумнее ли нам к концу XX века и через 60 лет после революции создать, наконец, нормальные промежуточные ступени взаимоотношений между гражданином и государством? Я подразумеваю снова и прежде всего как первый шаг отмену цензуры печати, свободный обмен информацией, гласность.

13. Вы, очевидно, понимаете, что сажать оппозиционеров в психдома и калечить их там уколами — это мерзость вроде стерилизации политических противников в нацистском рейхе. Здесь мне, в сущности, не о чем спрашивать.

16/IX—73 г.

Огонек. 1989. № 36. С. 20–24

Мстислав Ростропович

Открытое письмо

Главным редакторам газет «Правда», «Известия», «Литературная газета», «Советская культура»

Уважаемый товарищ редактор!

Уже перестало быть секретом, что А. И. Солженицын большую часть времени живет в моем доме под Москвой. На моих глазах произошло и его исключение из Союза писателей — в то самое время, когда он усиленно работал над романом о 1914 годе. И вот теперь награждение его Нобелевской премией и газетная кампания по этому поводу. Эта последняя и заставляет меня взяться за письмо к Вам.

На моей памяти уже третий раз советский писатель получает Нобелевскую премию, причем в двух случаях из трех мы рассматривали присуждение премии как грязную политическую игру, а в одном (Шолохов) — как справедливое признание ведущего мирового значения нашей литературы.

Если бы в свое время Шолохов отказался принять премию из рук присудивших ее Пастернаку «по соображениям холодной войны», я бы понял, что и дальше мы не доверяем объективности и честности шведских академиков. А теперь получается так, что мы избирательно то с благодарностью принимаем Нобелевскую премию по литературе, то бранимся.

А что, если в следующий раз премию присудят т. Кочетову? — ведь нужно будет взять?!

Почему через день после присуждения премии Солженицыну в наших газетах появляется странное сообщение о беседе корреспондента Икс с представителем секретариата Союза писателей Икс о том, что вся общественность страны (то есть, очевидно, и все ученые и все музыканты и т. д.) активно поддержала его исключение из Союза писателей? Почему «Литературная газета» тенденциозно подбирает из множества западных газет лишь высказывания американских и шведских коммунистических газет, обходя такие несравненно более популярные и значительные коммунистические газеты, как «Юманите», «Леттр франсез» и «Унита», не говоря уже о множестве некоммунистических?

Если мы верим некоему критику Боноскому, то как быть с мнением таких крупных писателей, как Белль, Арагон, Франсуа Мориак?

Я помню и хотел бы напомнить Вам наши газеты 1948 года, сколько вздора писалось там по поводу признанных теперь гигантов нашей музыки С. С. Прокофьева и Д. Д. Шостаковича, например: «тт. Д. Шостакович, С. Прокофьев, В. Шебалин, Н. Мясковский и др.! Ваша атональная дисгармоническая музыка ОРГАНИЧЕСКИ ЧУЖДА НАРОДУ… Формалистическое трюкачество возникает тогда, когда налицо имеется немного таланта, но очень много претензий на новаторство… Мы совсем не воспринимаем музыки Шостаковича, Мясковского, Прокофьева. Нет в ней лада, порядка, нет широкой напевности, мелодии». Сейчас, когда посмотришь на газеты тех лет, становится за многое нестерпимо стыдно. За то, что три десятка лет не звучала опера «Катерина Измайлова», что С. С. Прокофьев при жизни так и не услышал последнего варианта своей оперы «Война и мир» и симфонии-концерта для виолончели с оркестром, что существовали официальные списки запретных произведений Шостаковича, Прокофьева, Мясковского, Хачатуряна.

Неужели прожитое время не научило нас осторожнее относиться к сокрушению талантливых людей? Не говорить от имени всего народа? Не заставлять людей высказываться о том, чего они попросту не читали или не слышали? Я с гордостью вспоминаю, что не пришел на собрание деятелей культуры в Центральный дом работников искусства, где поносили Б. Пастернака и намечалось мое выступление, где мне «поручили» критиковать «Доктора Живаго», в то время мной еще не читанного.

В 1948 году были списки запрещенных произведений. Сейчас предпочитают устные ЗАПРЕТЫ, ссылаясь, что «есть мнение», что это не рекомендуется. Где и у кого есть МНЕНИЕ — установить нельзя. Почему, например, Г. Вишневской запретили исполнять в ее концерте в Москве блестящий вокальный цикл Бориса Чайковского на слова И. Бродского? Почему несколько раз препятствовали исполнению цикла Шостаковича на слова Саши Черного (хотя тексты у нас были изданы)? Почему странные трудности сопровождали исполнение 13-й и 14-й симфоний Шостаковича? Опять, видимо, «было мнение»… У кого возникло «мнение», что Солженицына нужно выгнать из Союза писателей, мне выяснить не удалось, хотя я этим очень интересовался. Вряд ли пять рязанских писателей-мушкетеров отважились сделать это сами без таинственного «мнения». Видимо, МНЕНИЕ помешало моим соотечественникам и узнать проданный нами за границу фильм Тарковского — «Андрей Рублев», который мне посчастливилось видеть среди восторженных парижан. Очевидно, МНЕНИЕ же помешало выпустить в свет «Раковый корпус» Солженицына, который уже был набран в «Новом мире». Вот когда бы его напечатали у нас — тогда б его открыто и широко обсудили на пользу автору и читателям.

Я не касаюсь ни политических, ни экономических вопросов нашей страны. Есть люди, которые в этом разбираются лучше меня, но объясните мне, пожалуйста, почему именно в нашей литературе и искусстве так часто решающее слово принадлежит лицам, абсолютно не компетентным в этом? Почему дается им право дискредитировать наше искусство в глазах нашего народа?

Я ворошу старое не для того, чтобы брюзжать, а чтобы не пришлось в будущем, скажем, еще через 20 лет, стыдливо припрятывать сегодняшние газеты.

Каждый человек должен иметь право безбоязненно самостоятельно мыслить и высказываться о том, что ему известно, лично продумано, пережито, а не только слабо варьировать заложенное в него МНЕНИЕ. К свободному обсуждению без подсказок и одергиваний мы обязательно придем.

Я знаю, что после моего письма непременно появится МНЕНИЕ и обо мне, но не боюсь его и откровенно высказываю то, что думаю. Таланты, которые составляют нашу гордость, не должны подвергаться предварительному избиению. Я знаю многие произведения Солженицына, люблю их и считаю, что он выстрадал право писать правду, как ее видит, и не вижу причины скрывать свое отношение к нему, когда против него развернута кампания.

31 октября 1970 года

Илья Мильштейн

Выйти на площадь

Трагические события августа 1968 года прервали процесс демократических преобразований не только в Чехословакии. В равной мере пострадали народы тех стран, чьи войска были посланы в Прагу. Гусеницы танков проехались по ним самим. Так лишний раз подтвердилась старая истина: не может быть свободен народ, угнетающий другие народы…

Сегодня событие, о котором мы хотим рассказать, может показаться незначительным. Но это не так, потому что всегда велика цена поступка, нравственного выбора, который человек совершает наедине с собой. Да они, к счастью, и не были одиноки — те, кто решился тогда выйти на площадь. За ними стояли тысячи других, согласных с ними, но — молчавших. И десятки тех, кто не молчал…

В ночь с 20 на 21 августа 1968 года войска пяти стран Варшавского Договора — СССР, НРБ, ВНР, ГДР и ПНР — перешли чехословацкую границу.

В те годы народ у нас был благонамеренный, не то что теперь. На заводах и фабриках, в колхозах и конторах по всей стране состоялись митинги, были приняты резолюции, одобрявшие «братскую помощь» чехословацкому народу, вызванную «угрозой существующему в Чехословакии социалистическому строю со стороны контрреволюционных сил», как говорилось в Заявлении ТАСС.

Существовало и другое мнение.

Прежде всего его придерживались почти все чехи и словаки, включая тогдашнее руководство страны. Иной оказалась и позиция некоторых компартий. Цивилизованный мир был возмущен и испуган.

Иную же точку зрения открыто высказала и горстка ваших граждан. Причем некоторые из них протестовали против ввода войск еще до того, как он совершился.

Утром 29 июля 1968 года арестовали Анатолия Марченко. За «нарушение паспортного режима». Нелепость обвинения — тридцатилетнего грузчика задержали в Москве, где он не был прописан, однако работал — объяснять не приходилось. В недавнем прошлом политзаключенный, автор получившей широкое хождение в самиздате книги «Мои показания», Марченко незадолго до ареста опустил в почтовый ящик «Открытое письмо чехословацким газетам», в котором писал:

«Я внимательно (насколько это возможно в нашей стране) слежу за событиями в Чехословакии и не могу спокойно и равнодушно относиться к той реакции, которую вызывают эти события в нашей печати. На протяжении полугода… газеты стремятся дезинформировать общественное мнение нашей страны и в то же время дезинформировать мировое общественное мнение об отношении нашего народа к этим событиям. Позицию партийного руководства газеты представляют как позицию всего населения — даже единодушную. Стоило только Брежневу навесить на современное развитие Чехословакии ярлыки «происки империализма», «угроза социализму», «наступление антисоциалистических элементов» и т. п. — и тут же вся пресса, все резолюции дружным хором подхватили эти же выражения, хотя наш народ сегодня, как и полгода назад, ничего по существу не знает о настоящем положении дел в Чехословакии».

С осени 1967-го лишь малый круг интеллигенции, как губка, впитывал все сведения, поступавшие из Праги. События, происходившие в этой стране, вызывали горячее сочувствие, внушали надежду и тревогу. Еще продавались в киосках «Союзпечати» пражские газеты; их молниеносно раскупали, быстро переводили и шумно обсуждали. Ясно было одно: правительство Дубчека решилось на дерзкий эксперимент — действуя в рамках социалистической системы, оно почти упразднило цензуру, на деле, а не на словах предоставило своим гражданам свободу высказывать и отстаивать убеждения.

А на московских кухнях кипели споры. К весне 1968-го, когда разногласия между «братскими компартиями» стали очевидны, ощущение тревоги сменилось предчувствием беды и все дискуссии свелись к одному простому вопросу: «Задавят или не задавят?» Одни (их было большинство) полагали, что вооруженное вторжение невозможно, приводя достаточно веские доводы. Если танки войдут в Прагу, говорили они, то будет дискредитировано мировое коммунистическое движение, от нас отшатнутся даже друзья, чего не могут не понимать наши руководители… Так что ситуация будет урегулирована мирным путем, более того, пример Чехословакии чему-нибудь и нас научит! Другие были не столь категоричны, они предполагали худшее, хотя и не теряли надежд на благоразумие Советского правительства. Третьи (их было немного) считали, что вторжение почти неминуемо, и всеми силами стремились если не предотвратить, то хотя бы отдалить трагедию.

Из самиздатской «Хроники текущих событий» (выпуск третий, 1968 год): «29 июля в посольство Чехословакии было передано письмо пяти советских коммунистов с одобрением нового курса КПЧ и осуждением советского давления на ЧССР. Письмо подписали П. Григоренко, А. Костерин, В. Павлинчук, С. Писарев и И. Яхимович».

Еще у многих на памяти были венгерские события 1956 года. Советские интеллигенты, убежденные в том, что чехи разделят судьбу венгров, оказались в мучительнейшем положении людей, которые знают о готовящемся преступлении, ничем не могут помочь жертве, но и молчать тоже не могут. Обязаны предупредить, хоть это и бесполезно…

Суд над А. Марченко был назначен на 21 августа.

Обычно приговор по столь ничтожному делу, как нарушение паспортных правил, оглашается быстро и сводится к штрафу, а тут заседание продлилось до позднего вечера, и судья был строг, и приговор не мягок: год лагерей. И все уже понимали, что на свободу Марченко выйдет нескоро, что в лагере добавят… Расчет властей был прост: припугнуть, предупредить «диссидентов» (чужой народ в грош не ставим, с вами тем более не будем чикаться), принудить к молчанию. Крови не алкали — жаждали послушания. Но просчитались.

А на короткой волне уже звучал исполненный боли и отчаяния женский голос с чуть заметным чешским акцентом: «Русские братья, уходите, мы вас не звали!» Еще — звучал.

Из «Хроники текущих событий» (выпуск четвертый, 1968 год): «В ночь с 21 на 22 августа… 20-летний ленинградец Богуславский написал на трех клодтовских конях: «Вон Брежнева из Чехословакии». Тут же, на Аничковом мосту, он был арестован и через две недели осужден по ст. 70 на пять лет строгого режима. Верховный суд РСФСР… переквалифицировал его действия на ст. 190^1 и соответственно изменил меру наказания: 3 года общего режима (максимум по данной статье).

Эстонский студент, написавший в Тарту на стене кинотеатра в ночь с 21 на 22 августа: «Чехи, мы — ваши братья», при задержании был зверски избит: у него отбиты почки, и он до сих пор находится в больнице».

23 августа 1968 года Москва встречала Людвика Свободу. Рассказывает Лариса Богораз: «Везли Свободу. Он ехал, стоя в открытой машине, слепо смотрел перед собой. Лицо его было безжизненной, трагической маской. Рядом с ним, добро улыбаясь, стояли Брежнев с Подгорным, а стоящий сзади Косыгин был, как всегда, мрачен. Машина шла медленно. Люди на тротуаре замахали флажками, закричали, заприветствовали. Свобода глядел вперед, не поворачивая головы ни вправо, ни влево. Видеть это было страшно и невыносимо, словно посреди карнавала шла по улицам похоронная процессия. Мне захотелось выкрикнуть что-то наперекор этой равнодушно-веселой толпе, ведь произошла жуткая трагедия, наши танки вошли в Прагу, и все мы, и я в том числе, в этом виновны… Я сдержалась».

«Утром 25 августа, — вспоминает Юлий Ким, — ко мне пришел Вадик Делоне. Все уже было решено, отговаривать поздно, но Вадик мог и не знать… Знал. Он коротко спросил: «Идут или не идут?» Соврать я не мог и все же вяло напомнил Вадиму, что на нем висит еще прежний, условный срок. Он в корне пресек эти поползновения, протянул руку и сказал, картавя на все буквы в силу своего французского происхождения: «Пгощай, стагик, чегез тги года встгетимся». Меня потрясла будничность этого — нет, не предсказания, не пророчества, не предвидения — достоверного распределения своей жизни… «Все, я пошел в лагерь, старик», — так это прозвучало. Так и исполнилось».

Два года спустя во Франкфурте-на-Майне выйдет книга Натальи Горбаневской «Полдень», где будут собраны документы, рассказы друзей, свидетельства очевидцев, чудом добытая стенограмма суда… Часть этих материалов использована в статье.

Наталья Горбаневская:

«Флажок я сделала еще 21 августа: когда мы ходили гулять, я прицепляла его к коляске, когда были дома, вывешивала в окне. Плакаты я делала рано утром 25-го: писала, зашивала по краям, надевала на палки. Один из них был написан по-чешски: «At žije svobodné a nezávislé Čescoslovensko!», то есть «Да здравствует свободная и независимая Чехословакия!». На втором был мой любимый призыв: «За вашу и нашу свободу»…

Я подошла к Лобному месту со стороны ГУМа, с площади подошли Павел, Лариса, еще несколько человек. Начали бить часы… Демонстрация началась. В несколько секунд были развернуты все четыре плаката (я вынула свои и отдала ребятам, а сама взяла флажок), и совсем в одно и то же мгновение мы сели на тротуар».

Это такая традиция российская — идти на площадь. В счастливые годовщины, в праздники на площадях собираются ликующие толпы. В дни испытаний и бед сюда шли тоже — свергать царей, но шли уже по-другому, стиснув зубы или выкликая проклятия. Красная площадь немало их повидала, бушевавших под кремлевскими стенами. Те, кто пришел сюда 25 августа 1968 года, сразу направились к Лобному месту, потому что никого свергать не намеревались, а только «за правду порадеть и крест принять опальный». Ведь случилась беда, и они явились, чтобы рассказать об этом. Молча, сидя лицом к Историческому музею, с развернутыми плакатами и маленьким флажком чужой страны. Константин Бабицкий, лингвист, и Лариса Богораз, филолог. Владимир Дремлюга, рабочий, и Вадим Делоне, поэт. Павел Литвинов, физик, и Наталья Горбаневская, поэт. Татьяна Баева, студентка, и Виктор Файнберг, искусствовед.

Что видит и слышит человек, сидящий средь бела дня у Лобного места на Красной площади? Он видит ноги гуляющих, вдруг обступившие его со всех сторон, слышит недоуменные голоса. Это длится недолго. Дальше все происходит еще быстрее. Расталкивая кучку любопытных, на демонстрантов разом набрасываются какие-то одинаковые люди, вырывают из рук и рвут плакаты, пытаются отнять флажок. «Вы хотите отнять у меня чехословацкий государственный флаг?» — спрашивает Горбаневская. Рука разжимается, но тут же на помощь ей приходит другая, и флажок гибнет. Толпа увеличивается. Слышны возгласы: «Это что, чехи?», а им в ответ: «Бей антисоветчиков!», матерщина. Начинается избиение. Какая-то женщина бьет Литвинова тяжелой сумкой по голове. Сидящего трудно ударить рукой, ногой — легче. Лариса Богораз вдруг чувствует, что у нее на спине намокла блузка — это выбили зубы сидящему сзади Виктору Файнбергу, и кровь идет у того изо рта. Таня Баева, присев на корточки, вытирает ему платком лицо. Избивают Делоне. Толпа стоит смотрит: демонстранты молча сносят побои, слышны лишь крики избивающих, их сопение, треск рвущейся материи.

Начинают подъезжать машины. В них, выворачивая руки и продолжая наносить удары, вталкивают участников демонстрации. За юную Татьяну Баеву вступается совершенно незнакомый ей юноша из толпы (М. Леман), его тоже втаскивают в машину, потом разберутся, отпустят.

В 50-м отделении милиции, располагавшемся тогда на Пушкинской улице и известном в народе как «полтинник», встретились вновь. Чувство, переполнявшее их, называлось счастьем. Все-таки посмели, сбросили с плеч эту окаянную ношу, вышли на площадь. Пусть знают чехи, что мы им все-таки братья… Пусть знают люди… Пусть знает мир… Дело сделано. А теперь будь что будет…

Суд приговорил Владимира Дремлюгу к трем годам, Вадима Делоне — к двум годам и девяти месяцам лишения свободы; Павла Литвинова — к пяти годам, Ларису Богораз — к четырем и Константина Бабицкого — к трем годам ссылки. Виктору Файнбергу и Наталье Горбаневской было «назначено» принудительное психиатрическое лечение.

Демонстрация на Красной площади была актом отчаяния. Отчаяния такой глубины и силы, что оно перевесило, превозмогло страх перед оскорблениями, побоями, тюрьмой. Они были и остались очень разными людьми, но в те августовские дни одно и то же чувство объединило их. Они вышли на площадь не потому, что рассчитывали что-либо изменить, а именно потому, что никакой надежды на это уже не было.

«Не ругайте нас, как все нас сейчас ругают. Каждый из нас сам по себе так решил, потому что невозможно стало жить и дышать». Эти слова Л. Богораз написала 25 августа 1968 года. «И не пишите о нас как о героях, мы были обычными людьми», — добавляет она 21 год спустя. Но это не мешает мне восхищаться их жертвенностью, мужеством, благородством.

Огонек. 1990. № 1. С. 26–29

Николай Черкашин

Последний парад валерия Саблина

В тот год им вручали эти звезды почти одновременно: без пяти минут маршалу Брежневу и капитану 3-го ранга Саблину. Первому — сверкающую бриллиантами «Маршальскую звезду». Второму — томпаковую офицерскую звезду «За службу Родине в Вооруженных Силах СССР» 3-й степени. Родине Саблин служил на большом противолодочном корабле (ВПК) «Сторожевой».

Этим двум звездам суждено было: одной — бриллиантовой — бесславный закат, другой — медно-цинковой — долгое затмение…

А пока Брежневу прилежно рукоплескали. В гуле хорошо организованных оваций потонул гневный грохот железа. То стучали костылями по батареям водяного отопления безногие фронтовики в госпитале инвалидов войны, что на Преображенской заставе. Сначала стала бить одна палата, к ней присоединилась другая, третья, и вот уже все этажи зашлись от грохота. Били в гулкий металл от обиды и возмущения те, чьи боевые ордена вобрали в себя цвет крови своих кавалеров… Набатный бой этого протеста не донесся до слуха четырежды звездоносного, но зато был услышан в компетентных инстанциях. Госпиталь на Преображенке был расформирован в считанные дни…

Нет, в безгласные годы молчали не все. И Валерий Саблин был явно из породы тех гневных фронтовиков, даром, что в сорок первом ему было всего три года…

…На второй день Ноябрьских праздников из парадного строя военных кораблей в Риге самовольно вышел БПК «Сторожевой» и двинулся в открытое море. Замполит арестовал командира, занял его место на мостике и повел корабль в нейтральные воды. Там он обратился по радио к руководителям страны с революционным воззванием. Поднятые в воздух самолеты остановили «Сторожевой» предупредительными залпами. А когда командиру удалось освободиться, он, поднявшись на мостик, тяжело ранил из пистолета своего заместителя по политической части Саблина и повернул корабль.

Трудно было поверить, что эта история разыгралась в наше время, на нашем флоте.

Потом толковали разное. Мол, содеял это душевнобольной, которого вовремя не распознали. «Никак нет, — утверждали другие, — его завербовала шведская разведка, и потому он пытался угнать корабль в Стокгольм». Третьи уверяли, что сделал он это назло командованию, так как служба у него не пошла, задержали звание, не давали квартиру…

Впрочем, мы нашли тогда для себя довольно удобное объяснение — «авантюра». Ломать голову над смыслом происшедшего было некогда: мы собирались на боевую службу — в океан, далеко и надолго.

И все же зарубка в памяти осталась — Саблин. Не забылось это имя и на флоте. Время от времени оно всплывало в досужих разговорах в доверительном кругу, обрастало подробностями вероятными и невероятными и всякий раз произносилось с весьма сочувственными нотками. При этом все знали, что экипаж расформирован, корабль сослан в моря, от Балтики весьма отдаленные, и толковать на эту тему весьма не рекомендуется.

Теперь обо всем этом можно говорить в полный голос. Но, право, как странно и больно: слова, которые мы читаем ныне о деформации социализма, о необходимости вернуться к ленинским принципам, к подлинной демократии, стоили Саблину жизни, едва он поспешил адресовать их Брежневу.

Поспешил? Неужели же он должен был дожидаться апреля 85-го?

Флот — тонкая и сложная материя, на которой сразу же отзывается любое нездоровье общественного организма, будь то взяточничество, наркомания или засилье бумаг. Корабль — модель государства в миниатюре. Лихорадит страну — трясет и корабль. В те недоброй памяти годы флот лихорадило, как никогда. Именно тогда начался расцвет «дедовщины», повалил черный дым аварийности. Корабли горели, сталкивались, тонули. В 1974 году загорелся, взорвался и затонул большой противолодочный корабль «Отважный». Спустя год забушевало пламя на огромном вертолетоносце «Москва», гибли подводные лодки…

В грозных приказах причиной всех несчастий чаще всего называлась «халатность должностных лиц». Но у этой «халатности» были длинные и разветвленные корни…

Владимир Высоцкий, ровесник Саблина и любимый его поэт, выкрикивал под гитарный бой горькие слова:

И нас хотя расстрелы не косили,

Но жили мы, поднять не смея глаз,

Мы тоже дети страшных лет России —

Безвременье вливало водку в нас…

Капитан 3-го ранга Саблин посмел вскинуть голову, поднять глаза, возвысить свой протестующий голос… Он поднялся на мостик корабля, взошел на эту трибуну, прекрасно сознавая, что поднимается вместе с тем и на эшафот…

«Я долго был либералом, — писал Саблин в своем прощальном письме жене, — уверенным, что надо что-то чуть-чуть подправить в нашем обществе, написать одну-две обличительные статьи, что-то сменить… Так было примерно до 1971 года. Учеба в академии окончательно убедила меня в том, что стальная государственно-партийная машина настолько стальная, что любые удары в лоб будут превращаться в пустые звуки…

С 1971 года я стал мечтать о свободной пропагандистской территории корабля. К сожалению, обстановка складывалась так, что только в ноябре 75-го возникла реальная возможность выступить… Что меня толкнуло на это? Любовь к жизни… Причем я имею в виду не жизнь сытого мещанина, а жизнь светлую, честную, которая вызывает искреннюю радость у всех честных людей. Я убежден, что в нашем народе, как и 58 лет назад, вспыхнет революционное сознание и он добьется коммунистических отношений в стране…»

Он увидел свой выход… Привести корабль в Ленинград — и в эфир: «Всем! Всем! Всем!!! Говорит свободный корабль «Сторожевой»…» И дальше — правду о положении в стране. «Граждане, Отечество в опасности! Его подтачивают казнокрадство и демагогия, показуха и ложь… Вернуться к ленинским принципам, к демократии и социальной справедливости… Уважать честь, жизнь и достоинство личности…» О, сколько же всего надо было успеть прокричать…

Его заветная тетрадь обрывается последней записью: «И ты порой почти полжизни ждешь, когда оно придет, твое мгновение!»

Его мгновение пришло 8 ноября 1975 года. В тот день страна праздновала не только 58-ю годовщину Октября, но и 70-летие первой русской революции…

А 7 ноября 1975 года Саблин писал в своей каюте под мокрый свист балтийской осени прощальное письмо родителям.

Незадолго до этого он поздравил их с 30-летием Победы. Теперешнее письмо было совсем о другом. Поймут ли? Простят?..

Отец не сразу понял, во имя чего Валерий ставит свою жизнь на карту. Лишь потом, когда на свидании в Лефортовской тюрьме у них состоится разговор, отставной капитан 1-го ранга Саблин, кажется, дойдет до сути мыслей своего среднего. Во всяком случае, осуждать его не станет, как ни настаивали советчики-доброхоты.

Мама же поняла одно: сын решился на верную гибель. Тут же отбила из Горького в Балтийск срочную телеграмму: «Получили письмо Валерия. Удивлены, возмущены, умоляем образумиться. Мама. Папа.»

Он не остановился. Его воспитывали на других принципах.

У Саблина с командиром были довольно ровные отношения, и он не хотел подвергать его унизительной, но все же неизбежной процедуре ареста. Поэтому он попробовал уговорить Васильева провести праздничный день на берегу. Но командир — кремень, с корабля ни шагу; в праздники служба правится еще круче, чем в будни.

— В двадцать ноль-ноль 8 ноября 1975 года, — рассказал А. В. Васильев, — ко мне в каюту вошел без стука замполит. Был он очень взволнован, слегка бледен… «Товарищ командир — ЧП!» Я вскочил: «Что случилось? Где?!» — «Там, в носу, в гидроакустической выгородке…»

Бросились вместе по трапам: люк за люком, палуба за палубой — вниз, вниз, вниз… Едва влетел в носовую выгородку, как над моей головой захлопнулась стальная крышка, лязгнули задрайки. Не сразу и понял, что произошло. Огляделся, увидел конверт с надписью «Командиру» и несколько книг из корабельной библиотеки. Письмо, в котором Саблин объяснял мотивы своих действий, ошеломило меня. Я выхватил из зажимов телефонную трубку — она молчала…

И все же это не был захват корабля в духе пиратских романов. Да, Саблин хитростью заманил Васильева в ловушку. Замполит выбрал наименьшее зло, которое мог причинить в этой ситуации командиру. Единственное, чем он мог оправдаться перед самим собой за вынужденно бесчестный поступок, — это мыслью, высказанной Чернышевским (она записана в саблинском конспекте): «Революционеру ради достижения его целей часто приходится становиться в такие положения, до каких никогда не может допустить себя честный человек, преследующий чисто личные задачи».

Собрав офицеров и мичманов в кают-компании, Саблин объявил о своем решении «превратить корабль в центр политической активности» и предложил каждому сделать свой выбор. Голосование проходило так: замполит раздал всем красные и зеленые кружки. Зеленый — «за», красный — «против». Зеленых набралось что-то около дюжины. Остальных закрыли в кубрике, хотя они и не собирались вмешиваться в ход событий. Сделано это было для того, чтобы потом их не обвинили в соучастии.

План Саблина был дерзок и на первый взгляд невыполним: перейти за ночь из Риги в Ленинград, войти в Неву. Стоять там до тех пор, пока ему не дадут возможность выступить по телевидению.

Замысел Саблина вполне мог удаться, если бы не одно обстоятельство. При съемке корабля с якоря выпрыгнул за борт некий мичман и добрался до подводной лодки, стоявшей в парадном строю перед «Сторожевым». Командир подводной лодки не поверил в сбивчивый рассказ мичмана, но все же доложил на берег, и спустя какое-то время — пока информация не докатилась до Москвы — на перехват «Сторожевого» вылетели боевые самолеты…

Где-то в Ирбенском проливе скоростные бомбардировщики настигли цель и дали предупредительный залп. Очередь крупнокалиберного пулемета прошила дымовую трубу. Тогда боцман освободил командира и тот, вооружившись пистолетом, взбежал на мостик, где у машинного телеграфа стоял замполит…

С приходом корабля в базу Саблин был арестован и отправлен в Москву.

Следствие по его делу было несложным. Саблин ничего не отрицал, всю вину брал на себя и в последнем слове просил, чтобы матросов «Сторожевого» не отдавали под трибунал…

Пока лежал в тюремном лазарете (пуля пробила ногу), писал родителям бодрые письма.

Он изо всех сил старался поддерживать в стариках веру, что жизнь у него не отнимут.

После нескольких месяцев зловещего молчания пришел тонкий конверт. Из него выпало вот это:

«Свидетельство о смерти.

Гражданин Саблин В. М. умер третьего августа 1976 г. Причина смерти — (прочерк).

Место смерти — (прочерк)».

Расстрелян…

Знаю, что история Саблина вызовет разные толки. Найдутся и такие, что усмотрят в его поступке чуть ли не попытку военного переворота. Да и что это, мол, за дела, если все будут выступать подобным образом?!

Да полноте!

Был в старом русском флоте обычай: команда, горячо не согласная с чем-либо, становилась во фронт и не расходилась до тех пор, пока не придет командир и не выслушает ее обиды. Это называлось «заявить претензии». Нечто подобное и намеревался сделать Саблин: «стать во фронт» на виду города Ленина и «заявить претензию» на чудовищную неправду нашей тогдашней жизни, на искажение ленинских идей, на самоуправство брежневской элиты…

В прощальном письме к сыну Валерий Саблин напишет: «Дорогой сынок! Я временно расстаюсь с вами, чтобы свой долг перед Родиной выполнить. Не скучай и помогай маме. Береги ее и не давай в обиду.

В чем мой долг перед Родиной?

Я боюсь, что сейчас ты не поймешь глубоко, но подрастешь, и все станет ясно. А сейчас я тебе советую прочитать рассказ Горького о Данко. Вот и я так решил «рвануть на себе грудь и достать сердце…».

Что бы о нем ни говорили, кем бы ни выставляли, одного не отринуть: Саблин, безусловно, явление глубоко русское, он из недр национального характера, о котором проникновенно сказал Достоевский:

«…Они (русские мальчики. — Н. Ч.) не станут тратить время на расчеты — поступят, как велит им совесть, часто даже будучи уверенными в самых ужасных для себя последствиях…»

Нетерпеливы русские мальчики, им хочется сразу всего, одним разом либо пристукнуть весь мир зла и несправедливости, либо обнять и жизнью своей защитить его красоту от прихлопывания других. Все или ничего…

«Ну, и чего добился Саблин своим выступлением?» — спрашивают скептики.

Да, внешне ничего особенного не произошло; вышел корабль из парадного строя вечером, а под утро снова занял свое место. Никто из рижан этого даже и не заметил.

Лично мне нужно узнать всю правду о Саблине, чтобы жить стало легче. Я думаю, и многим другим тоже. Как бы ни было это горько и трудно, и все так сложно…

Брежневщина паразитировала на страхе общества перед сталинской костоломной государственной машиной. Саблин попытался развеять этот убийственный страх.

«Сторожевой» не был ни крейсером «Авророй», ни броненосцем «Потемкиным». С него не собирались давать сигнал к вооруженному восстанию, как не собирались выбрасывать офицеров за борт. Он был самим собой — «Сторожевым», прорывателем блокады сановной лжи.

Я не могу не задать вопрос: как поступил бы Саблин сегодня? И отвечаю себе так: вряд ли «Сторожевой» поднял свои якоря сегодня, ибо ныне нет нужды ломиться в открытые двери. Тогда, в 75-м, прорыв в гласность был невозможен иным, неэкстремистским, способом. Сегодня, грустно подумать в каком году — уже девяностом! — он имел бы легальную возможность выступить перед миллионами телезрителей, имел бы возможность найти «свободную территорию для пропаганды» на любом из собраний без захвата корабля. Но чтобы это наконец стало возможным, и вывел Саблин в открытое море «Сторожевой» в немом ноябре 75-го.

Комсомольская правда. 1990. 1 марта

Владимир Войнович

Путем взаимной переписки,

или Интервью с человеком, который был лишен советского гражданства за то, что был не лишен чувства юмора

— После отстранения от власти Хрущева «оттепель» замерзала буквально на глазах. В 1965 году были арестованы и осуждены писатели Синявский и Даниэль. Вместе с другими коллегами я подписал письмо в их защиту. Когда посадили Александра Гинзбурга и Юрия Галанскова, которые написали книгу об этом процессе, я опять подписывал протесты против подобного произвола. Так и пошло…

— С тех пор эпистолярный жанр занял прочное место в вашей литературной деятельности. Какими были ответы на ваши послания?

— В 1968 году состоялся идеологический Пленум ЦК, после которого всех нас, «подписантов», начали усиленно прорабатывать. На секретариате СП мне объявили выговор с предупреждением. В издательствах перестали брать мои рукописи, а те, которые были приняты раньше, исчезали из тематических планов. В библиотеках начали пропадать книги и журналы с прошлыми публикациями. Песни, которые до этого чуть ли не ежедневно исполнялись по радио, стали звучать без упоминания имени автора, а потом и вовсе были запрещены к исполнению. Снимались с репертуара и спектакли. Это нужно было как-то объяснять публике, артистам, режиссерам (к тому времени две мои пьесы с успехом шли почти в 50 театрах страны). Объяснения были самые неожиданные. Например, в Театре Советской Армии труппе сказали, что я арестован за контрабанду: перевозил через границу бриллианты. Хотя всем было хорошо известно, что границу я никогда не пересекал, а бриллианты видел только в кино. А в газете «Вечерний Новосибирск» появилась огромная статья с доходчивым заголовком: «На что тратите талант?» Когда я приходил в московские кабинеты, где мне устраивали очередную выволочку, буквально на всех столах ответственных товарищей лежала эта далекая областная газета с особо ценными цитатами. Примерно такими: «Театр ставит спектакль по идейно вредной, порнографической пьесе». Хозяева кабинетов мне говорили: «Вот что думает народ о ваших произведениях».

Под заметкой, кстати, стояла подпись — Анатолии Иванов. Не знаю, насколько это связано с моей историей, но вскоре ее автор получил должность главного редактора журнала «Молодая гвардия».

— А как отрывки из «Чонкина» оказались на Западе?

— Для меня это до сих пор загадка. Не исключаю «помощь» кого-то из моих московских «доброжелателей». Естественно, что после этого меня начисто «забыли». Вспомнили — и то ненадолго — лишь в 1972 году. Вероятно, сочли, что я уже достаточно наказан. Но скорее всего где-то услышали (а я говорил это неоднократно и повсюду), что поступать с собой так не позволю и буду бороться. Так или иначе, напечатали сборник повестей и книгу о Вере Фигнер.

— Чем запомнилось исключение из Союза писателей?

— Сначала пришлось выдержать долгую серию формальных проработок. Этим занимались не только секретари СП, все вместе и по отдельности, но и работники ЦК, горкома партии (хотя я и беспартийный), Министерства культуры, киностудии «Мосфильм»… В глазах властей я уже был отпетым антисоветчиком, поэтому, когда в 1975 году по Би-би-си была передана радиокомпозиция по «Чонкину», меня вызвали на Лубянку. Один допрос, другой… Угрозы. И до самого 1980 года попытки выгнать из страны всякими способами, часто далекими от цивилизованных.

После высылки в Горький академика Сахарова я снова сел за открытое письмо, теперь уже в «Известия». Оно было исполнено в жанре благодарственных посланий, которые присылают награжденные от имени народа юбиляры. Вот этот текст:

«Позвольте мне через вашу газету выразить мое глубокое отвращение ко всем учреждениям и трудовым коллективам, а также отдельным товарищам, включая передовиков производства, художников слова, мастеров сцены, Героев Социалистического Труда, академиков, лауреатов и депутатов, которые уже приняли или примут участие в травле лучшего человека нашей страны Андрея Дмитриевича Сахарова».

Спустя какое-то время — в день «выборов» в Верховный Совет РСФСР, на которые я, как всегда, не пошел, — раздался звонок в дверь. На пороге стояли два молодых человека. «Мы агитаторы. Почему вы не идете голосовать?» «Не имею желания», — ответил я и собрался закрыть дверь. Тогда один из них говорит: «Вообще-то мы не совсем агитаторы. Я работник райкома КПСС Богданов, у меня к вам поручение». В квартире он торжественно заявил: «Я уполномочен сообщить вам, что терпение Советской власти и народа кончилось. Если вы не примете каких-то кардинальных решений, ваша жизнь станет невыносимой». Жизнь моя и без того уже была невыносимой. Поэтому я ответил, что, если речь идет о моем отъезде, — я готов. Но я не собираюсь обивать пороги разных учреждений, быть просителем. Раз уж вы уполномочены сообщить, то намекните мне, когда и как я могу ехать без лишних хлопот и унижений. На том и расстались. И действительно, уезжал я сравнительно благополучно.

— Помню очень горький афоризм польского сатирика Станислава Ежи Леца: «Любовь к родине не знает границ». Думали ли вы о том, что следующим шагом будет лишение вас советского гражданства?

— Я предполагал, что так будет. Но когда это все-таки произошло, мне стало очень обидно. Я написал очередное открытое письмо — на имя Генерального секретаря.

«Господин Брежнев!

Вы мою деятельность оценили незаслуженно высоко. Я не подрывал престиж Советского государства. У Советского государства, благодаря усилиям его руководителей и Вашему личному вкладу, никакого престижа нет. Поэтому по справедливости Вам следовало бы лишить гражданства себя самого. Я Вашего Указа не признаю и считаю его не более чем филькиной грамотой. Юридически он противозаконен, а фактически я как был русским писателем, гражданином, так и останусь им до самой смерти, даже после нее. Будучи умеренным оптимистом, я не сомневаюсь, что после недолгого времени все Ваши Указы, лишающие нашу бедную родину ее культурного достояния, будут отменены. Моего оптимизма, однако, недостаточно для веры в столь же скорую ликвидацию бумажного дефицита, и моим читателям придется сдавать в макулатуру по 20 килограммов Ваших сочинений, чтобы получить талон на одну книжку о солдате Чонкине.

17 июля 1981 г. Мюнхен».

Родина. 1989. № 10. С. 31–32

Терентий Мальцев

На земле — хозяйствовать

Письмо в ЦК КПСС

Мне кажется, что сегодняшнее состояние сельских земледельцев-колхозников в какой-то мере имеет сходство с состоянием среднего крестьянства перед X съездом партии, когда крестьянство начинало терять интерес к его природному делу, к природному источнику своей жизни — земле…

Правда, время сейчас другое, прежнего мужика с его традициями и прежней любовью к земле теперь уже и в помине нет. Потомки его не имеют того, что он имел, остались от этого лишь воспоминания. Но есть еще и теперь труженики, которые любят и землю, и труд на ней, любят и поля, и деревню, но таких, к сожалению, год от года становится все меньше и меньше. Но ведь обстановка если ее в какой-то мере изменить, то она постепенно может изменить и людей, их психологию и их отношение к земле, к хозяйству. На что сейчас стало особенно тяжело смотреть? Почему-то у людей ко всему какое-то безразличие, равнодушие, почему-то ничто общественное многим людям стало недорого, стало казаться каким-то чужим. Заработал себе месячную плату, получил денежки, это его, а больше он ни о чем не думает. Это еще в лучшем случае. В худшем — пьет.

Безусловно, такое появилось не сразу. Все это шло постепенно. Колхозники не всегда к своему хозяйству были так безразличны, не всегда они пили так, как пьют сейчас. А что значит земледельцу быть безразличным к своему родному труду и к его результату?!

Люди, работающие на земле, перестали чувствовать себя ее хозяевами, хотя земля и передана им государством по акту на вечное пользование. Акты эти, к сожалению, давно уже забыты, и их надо снова вытащить и сказать людям: земля, на которой вы трудитесь, ваша и ваша по-настоящему, будьте на ней полными хозяевами. Государство будет брать с вас лишь за землю налог, налог посильный, и все излишки результата вашего труда останутся в полном вашем распоряжении, вы их можете сбывать по вашему усмотрению. Можете продавать государству, на рынке. Государство же за проданные ему излишки может встречно отоваривать какими-то дефицитными, нужными для хозяйства товарами или брать их по повышенным ценам. А на земле хозяйствуйте так, как вам будет лучше, но не забывая и интересы государства, страны.

А то ведь что получается. Колхоз по форме считается хозяином земли. Сам по существу на ней не хозяйничает, а лишь выполняет планы, задания разного рода. Да, глядишь, еще навяжут «самообязательства». О чем это говорит? О потере доверия к хозяйствам.

Помню, еще в январе 1965 года я был с таким предложением у тов. Брежнева Л. И. Тогда я предлагал ему это в порядке опыта, в разрезе нескольких районов. А вместо разного рода планирования и задания ввести в одном случае налог натуральный, в другом — денежный, что будет лучше. Он мне тогда сказал: «Тов. Мальцев, мне это нравится, а почему не в разрезе области? Мы можем это сделать в разрезе области». Ну, я ему ответил, что не имел на это смелости вовлекать в такой опыт такой большой регион. Он опять мне сказал, что такой опыт можно сделать в разрезе области. Помнится, что такое предложение было сделано нашей Курганской области, но согласия на это не последовало. Не последовало согласия и со стороны Шадринского РК КПСС, так как ему было сделано такое предложение. На этом все тогда и кончилось.

Не знаю, обсуждалось ли это в ЦК КПСС или нет. Почему я тогда обращался к тов. Брежневу Л. И. с таким предложением и откуда оно у меня зародилось? Бывает, наедет в колхоз какой-нибудь уполномоченный или представитель, увидит в колхозе те или иные неполадки и говорит колхозникам: «Вы же хозяева, почему это допускаете?» Они обычно отвечают: «Какие мы хозяева, откуда вы это взяли? Что бы нам хотелось сделать, нам не позволят, а делаем то, что прикажут или укажут, с нашими мнениями не считаются». Правление или председатель колхоза на подобное отвечает обычно тем же, чем и колхозники, что с нашими планами не считаются, а заставляют выполнять то, что намечено по плану, сверху. И вот такое положение, мне показалось, отдаляет людей от интересов хозяйства, делает его для них чуждым.

А как сделать, чтобы колхозники и правление колхоза по-настоящему чувствовали себя хозяевами, в душе себя чувствовали, а не как-нибудь? Вот я задумал поискать такой опыт и попытался это доказать тов. Брежневу Л. И., который тогда мое предложение одобрил, но другие, видимо, не поняли и не нашли в себе мужества это испытать. И вот сегодня я снова готов внести в ЦК такое предложение, заложить такие опыты, и мне кажется, что это не будет шагом назад. А если и будет, то он в будущем позволит быстрее шагнуть вперед.

Что бы я сейчас предложил?

Вместо всяких планов и заданий ввести в колхоз продовольственный налог — «продналог», как его называли в 20-х годах. Тогда налог был на единоличные хозяйства, а теперь на коллективные. За объекты обложения взять наличие в хозяйстве разного рода земельных угодий, исходя из их количества и качества, а также и других естественных объектов, если где они имеются.

Излишки от выполнения налоговых обложений остаются в полном распоряжении хозяйства, которое вольно их реализовать по своему усмотрению: продать ли государству по повышенным ценам или в обмен на дефицитные товары, или часть их свезти на рынок (это тоже нужно, рынок нужно оживить). А если можно, то и допустить межколхозный оборот.

Допустить выполнение натурального налога другими продуктами, если тех, которые намечены, почему-либо не хватит (по определенной шкале).

Труд оплачивать в конце хозяйственного года, по месяцам выдавать лишь аванс, как денежный, так и натуральный, если когда и где потребуется. Окончательный расчет в конце года — это крепче привяжет труженика к своему коллективному хозяйству, и он больше будет его беречь, чтобы получить больше за свой труд.

Необходимо установить такой административно-хозяйственный аппарат, который мог бы, и хорошо, обслуживать хозяйство и в то же время был бы не громоздким и не отрывал бы лишних людей от производственной деятельности и не был бюрократическим. Представить право правлению колхоза совместно с агрономами устанавливать такие севообороты, которые при соответствующей агротехнике могли бы обеспечивать высокую культуру земледелия и при любых погодных условиях позволяли бы получать высокие урожаи высеваемых культур.

Допустить в каждом хозяйстве иметь чистого пара столько, сколько нужно и по севообороту и по другим соображениям. А под пар землю отводить прежде размещения намеченных к посеву культур.

Считать весьма и весьма важным установить прочную внутрихозяйственную дисциплину и найти соответствующие меры к ее нарушителям.

Чтобы закрепить в колхозе оседлость, необходимо для колхозников, особенно для молодоженов, строить особые домики и сдавать их с долгосрочной уплатой.

Большое значение для привлечения людей к сельской жизни имело бы устройство разного рода водоемов, обсаженных деревьями и кустарниками, устройство парков и озеленение улиц. Устройство водоемов увлекало бы людей заниматься разведением водоплавающей домашней птицы — гусей, уток и др.

Необходимо создать благоприятные условия для разведения скота в семьях колхозников: коров, овец, свиней. Сентябрь 1981 г.

Правда. 1990. 26 января

Семейный портрет в интерьере

Юрий Чурбанов

Все, как было

Из книги «Зэк № 1»

В один из январских вечеров 1972 года я с товарищем приехал поужинать в Дом архитектора по улице Щусева. Пришли в ресторан, сели за столик, заказали, как помню, холодный ростбиф, салаты и бутылку вина. Не знаю, как сейчас, но тогда в ресторане Дома архитектора был большой камин, и вот когда его разожгли, я заметил, что в глубине зала за двумя столиками, сдвинутыми вместе, сидит знакомая компания. Разумеется, мы с товарищем тут же подошли, поздоровались, присели, и нас познакомили с теми, кого мы не знали, и в том числе — с молодой, внешне интересной женщиной, которая представилась скромно и просто: Галина. Я и понятия не имел, что это Галина Брежнева.

Так состоялось знакомство. Наверное, если бы я был писателем, я бы говорил сейчас о том, что весь вечер старался смотреть только на Галину Леонидовну, ибо вдруг стало как-то очень уютно и хорошо, но я не писатель и скажу, как было: этот человек мне сразу понравился. Мы о чем-то поговорили, но не очень долго, вечер близился к концу, пришла пора расставаться, и все разъехались по своим домам. Не помню, просил ли я Галину Леонидовну оставить свой телефон, как это обычно бывает между людьми, установившими добрые отношения, — кажется, нет. В конце концов компания была знакомая, и я решил, что где-нибудь мы конечно же встретимся.

Прошло какое-то время, и получилось так, что Галина Леонидовна сама позвонила мне на работу. В удобной и оригинальной шутливой форме спросила, куда же я исчез, почему не звоню. Не скрою, я обрадовался такому звонку. Мы тут же решили встретиться. После работы Галина Леонидовна заехала за мной, и мы провели вместе целый вечер. Мне было очень интересно. Эта женщина нравилась мне все больше и больше. Потом я уехал в отпуск, отдыхал в Подмосковье, Галина Леонидовна несколько раз приезжала ко мне, и я тоже ездил в Москву. Наши отношения стали сердечными. И только тут она призналась, чья она дочь.

Может быть, и не стоит об этом подробно говорить, но читатель сам помнит, какой ажиотаж был поднят в газетах и журналах вокруг нашей семьи. Лучше я сам скажу, как же все было на самом деле.

Когда мы с Галей решили пожениться, она пригласила меня на дачу к отцу. Только решение оформить наш союз законным образом было принято, конечно, не с бухты-барахты, а после долгих совместных размышлений. У меня были и просто человеческие колебания: а по Сеньке ли шапка? — спрашивал я себя. Все-таки такое дело, Галина Леонидовна — дочь Генерального секретаря ЦК КПСС, я войду в его семью, готов ли я к этому, как еще все получится? И вот Галя говорит, что Леонид Ильич хочет со мной встретиться и познакомиться. Конечно, состояние у меня было очень сложное: знакомство не с простым человеком — с руководителем нашей партии и государства. Мандраж, одним словом, был достаточно велик. Но раз надо знакомиться — значит, надо.

Все знают, что Леонид Ильич и Виктория Петровна, его супруга, имели квартиру на Кутузовском проспекте. Это пять или шесть комнат с обычной планировкой. Шум, гам — за окном обычная московская жизнь. Что и говорить, здесь не было необходимых условий для полноценного отдыха, поэтому свою московскую квартиру Леонид Ильич не любил и бывал здесь крайне редко, всего пять-шесть дней в году. В Подмосковье, в Одинцовском районе, у него была государственная дача. Он жил на ней круглый год. Пройдет время, и в самом конце 70-х годов Леониду Ильичу предложат новую благоустроенную квартиру на улице Щусева. Конечно, тут было лучше, чем на Кутузовском проспекте, да и центр рядом, всего несколько минут езды, но то ли Леонид Ильич был однолюб, то ли еще что, — он посмотрел новую квартиру и сказал, что она для него чересчур большая. Скорее всего, она просто не понравилась ему своей казенностью, что ли, я не знаю. А квартира на Кутузовском была скромнее: это обычный московский дом старой застройки, потолки что-то около трех метров, комнаты в среднем 25–30 метров — столовая, небольшой рабочий кабинет, спальня, гостиная… Обслуживающий персонал всего три человека: повар, готовивший пищу под руководством Виктории Петровны (она всегда подсказывала, что Леонид Ильич любит больше всего и как это получше приготовить), официантка и уборщица. Охраны здесь не было, она помещалась внизу, на первом этаже. В подъезде (дом имел один подъезд), кроме семьи Брежневых и Юрия Владимировича Андропова, который жил двумя этажами ниже, были квартиры министров, партийных и советских работников, причем разного ранга, то есть это не был дом Брежнева, это был обычный дом № 26, расположенный на Кутузовском проспекте. Здесь, в этой квартире, у Леонида Ильича была хорошая библиотека и такая же, если не больше, находилась на его даче.

Сколько же было публикаций об этой даче Генерального секретаря! Вся беда в том, что я, например, не видел ни одной фотографии к этим публикациям. А кто-нибудь их видел? Интересно, почему бы не показать? Ведь Леонид Ильич жил не на какой-нибудь супердаче: это был обычный трехэтажный дом кирпичного исполнения с плоской крышей. Наверху располагалась спальня Леонида Ильича и Виктории Петровны, они все время предпочитали быть вместе, и, когда Леонид Ильич 10 ноября 1982 года принял смерть, Виктория Петровна спала рядом; небольшой холл, где он брился (сам, но чаще приглашая парикмахера). На втором этаже две или три спальни для детей, очень маленькие, кстати говоря, от силы 9-12 метров с совмещенным туалетом и ванной. Мы спали на обычных кроватях из дерева. Внизу жилых комнат не было, там находились столовая, рядом кухня и небольшой холл. На третьем этаже Леонид Ильич имел уютный, но совсем крошечный кабинет. Там же была библиотека. Обычно он отдыхал здесь после обеда, и никто не имел права ему мешать. Всех посетителей Леонид Ильич принимал в основном на работе. На дачу приезжали только близкие товарищи, это было довольно редко, обычно гости собирались к ужину и разъезжались, как правило, часов в десять — в половине одиннадцатого, но не позже. Леонид Ильич старался жить по строгому распорядку, мы знали этот распорядок, и его никто не нарушал. В одиннадцать он уже спал. Леонид Ильич ложился с таким расчетом, чтобы проснуться не позже девяти.

На всю дачу приходился один видеомагнитофон и один телевизор — советского производства, по-моему, «Рубин»… На первом этаже был кинозал, в нем стоял бильярд, на котором Леонид Ильич почти не играл, — но это не кинотеатр, именно кинозал, где Леонид Ильич обычно смотрел документальные фильмы. Он их очень любил, особенно фильмы о природе.

В доме был бассейн, где-то метров пятнадцать в длину, а в ширину и того меньше — метров шесть. Утром Леонид Ильич под наблюдением врачей делал здесь гимнастику. Рядом с домом был запущенный теннисный корт, на нем никто не играл, и он быстро пришел в негодность, зарос травой.

Правда, весь дачный участок занимал довольно большую территорию, но не больше, чем у других членов Политбюро: после работы и в выходные дни Леонид Ильич очень любил пройтись по свежему воздуху. За пользование государственной дачей с него, так же как и со всех, высчитывали деньги, не знаю сколько, но знаю, что он платил, так как Виктория Петровна, распределяя бюджет семьи, иногда «докладывала»: все в порядке, за дачу я заплатила на полгода вперед, на что Леонид Ильич посмеивался: а как же, ведь мы здесь живем, платить-то надо. Разумеется, деньги платились и за квартиру на Кутузовском проспекте.

Вот сюда, на загородную дачу, Галина Леонидовна и пригласила меня для встречи с Леонидом Ильичем. Это был обычный день, мой отпуск шел к концу. Приехали где-то к обеду, Галя сразу познакомила меня с Викторией Петровной, и я увидел очень простую, удивительно обаятельную женщину. Сели за стол, и она как-то так повернула разговор, что моя скованность (давайте употребим это слово) быстро прошла. И если посмотреть со стороны, за столом сидели два хорошо знакомых человека и мирно беседовали на самые разные житейские темы. Вечером мы с Галей были в кинозале, смотрели фильм — и я даже не сразу заметил, как Леонид Ильич вошел. Только вдруг на фоне света увидел: стоит коренастый человек в серой каракулевой шапке-пирожке. Я поднялся, а он спрашивает: «Ты — Юрий?» — «Я». Тут он говорит: «А чего ты такой высокий?» Я хотел отделаться шуткой, но она у меня как-то не получилась, а он сказал: «Хорошо, я сейчас пойду разденусь, потом поужинаем и поговорим». Вот так состоялось знакомство. Потом был ужин: Леонид Ильич, Виктория Петровна и мы с Галей. Он задал вопрос: «Ваше решение серьезно?» И меня, и Галю спросил. «Да, мы подумали». Леонид Ильич поинтересовался, где я работаю. А я занимал должность заместителя начальника политотдела мест заключения МВД СССР, курировал как раз те зоны, где теперь вот сам сижу. Он никак не отреагировал, видно, знал уже, кто и на какой должности. Что и говорить, пока мы не сели ужинать, я чувствовал себя очень скованно, но Леонид Ильич так легко держал себя, так уважительно относился к своему молодому собеседнику, так хорошо вспоминал о своем рабочем прошлом, сказал мне, что в органах внутренних дел надо серьезно трудиться, что скованность сразу прошла, и уже за столом были два человека, которым есть о чем поговорить. Кстати, Леонид Ильич — человек очень неплохого юмора, интересный, живой собеседник, и, когда мы расстались, я был уже совершенно раскованным и питал самые добрые чувства к родителям своей будущей жены.

Видимо, я все-таки понравился ему. И не потому, что, как пишут, высокого роста, 181 см, широкий в плечах, кареглазый… — наверное, не только поэтому. В то время у Галины Леонидовны недостатка в женихах не было. И уровня они были повыше, чем подполковник Чурбанов. Молодой офицер, еще неизвестно, как у него сложится служебная карьера, не споткнется ли он… Но — понравился.

Мы расписались в загсе Гагаринского района. Леонид Ильич категорически запретил нам обращаться во дворцы бракосочетания; он хотел, чтобы все прошло как можно скромнее. Мы специально выбрали день, когда загс был выходной, приехали, нам его открыли, мы расписались, поздравили друг друга, — что и говорить, пышное получилось торжество при пустом-то зале. Свадебный ужин проходил на даче и длился часа три. Можно представить себе робость моих родителей, когда их доставили на большой правительственной машине на дачу Генерального секретаря ЦК КПСС. Из двух костюмов отец выбрал самый лучший, что-то подыскала мама, все считали, что они нарядно одеты, а мне их было до слез жалко. Конечно, они очень стеснялись, мама вдобавок ко всему еще и плохо слышит, но отец держался с достоинством, не подкачал. Гостями с моей стороны были брат, сестра, несколько товарищей по работе в политотделе мест заключения Министерства внутренних дел, Галя тоже пригласила двух-трех подруг, — в общем, очень узкий круг. Было весело и непринужденно. Леонид Ильич сам встречал гостей, выходил, здоровался. Представляю себе состояние того человека, кого он как хозяин выходил встречать, но потом выпили по рюмке, и скованность ушла. Вот не помню, были ли танцы, кажется, нет, кто-то смотрел в кинозале фильмы, кто-то просто прогуливался по территории. За столом царила приятная и добрая обстановка, Леонид Ильич сам назначил себя тамадой, очень много шутил, рассказывал какие-то веселые истории и был с гостями до конца, пока все не разъехались. Вот так мы с Галиной Леонидовной Брежневой стали мужем и женой.

…Кто-то, видимо, сказал Леониду Ильичу, что негоже получается: зять Генерального секретаря ЦК КПСС — и тюремщик. Тогда меня перевели заместителем начальника Политуправления внутренних войск МВД СССР, присвоив звание полковника. И хотя сейчас пишут, что сразу после женитьбы передо мной открылась головокружительная карьера, никто не обращает внимания на тот факт, что и в политотделе мест лишения свободы я занимал полковничью должность…

«Генерала» я получил не сразу, как пишут сейчас, только через три года, хотя эта должность — генеральская, а между полковником и генералом нет никаких уставных сроков, это воинское звание присваивается по результатам работы.

Были, конечно, люди, которые из холуйских или конъюнктурных соображений прямо, даже без совета со мной, обращались не только к Щелокову, но и к Брежневу с просьбами побыстрее присвоить мне звание генерал-майора. Об этом мне рассказывал сам Леонид Ильич. Однажды, когда Леонид Ильич был не в лучшем расположении духа, он вдруг остановил меня, взглянул из-под своих бровей и спрашивает: «Тебе что, генерала приспичило, что ли?» Я очень удивился и спрашиваю, о чем, собственно, речь? «Да вот, тут ходоки». То есть Леонид Ильич сразу дал понять, что генеральские погоны надо еще заслужить — заработать. Под горячую руку у меня и с Щелоковым был разговор. Николай Анисимович искренне негодовал: кто же это за его спиной мог обращаться к Брежневу?

Наступил 1975 год. В работе Главного политического управления все чаще и чаще появлялись сбои…

Кого назначить начальником управления? Выбор пал на меня, и не только, думаю, потому, что я был зятем Генерального секретаря ЦК КПСС, — просто на весы были положены и возраст в первую очередь, и деловые качества. Кроме того, — самое главное — учитывался «вид на будущее».

Короче, я стал начальником Политического управления внутренних войск МВД СССР.

В том же 1975 году я был награжден орденом Красной Звезды. В Указе говорилось: «За боевую и политическую подготовку личного состава внутренних войск и в связи с 30-летием Победы над фашистской Германией».

Через год, в 1976-м, меня назначили заместителем министра внутренних дел СССР. Было это так: приближались Ноябрьские праздники, до парада на Красной площади оставалось еще несколько дней, мы с Галиной Леонидовной ехали на дачу, вдруг в машине раздался телефонный звонок из приемной Леонида Ильича, и дежурный секретарь сказала: «Юрий Михайлович, сейчас с вами будет говорить Леонид Ильич». Первая мысль была: что-то случилось, какое-то ЧП во внутренних войсках. Мы остановились. Стало тихо. В машине раздался телефонный звонок. Леонид Ильич поздоровался, спросил, на каком участке пути мы находимся, и, получив ответ, сказал: «Поздравляю тебя с новой должностью». Я опешил. Спрашиваю: какая должность? «Ты назначен заместителем Щелокова». — «Как же так, — говорю, — Леонид Ильич, со мной же никто не посоветовался». — «Ну вот еще, — полушутя говорит он, — надо мне с тобой советоваться! Это решение Политбюро, я его только что подписал. Кстати, тебя рекомендовал Щелоков. И еще: тебе только что присвоено звание генерал-лейтенанта…»

Не могу сказать, что от счастья у меня сердце в пятки ушло, наоборот, я говорю: «Леонид Ильич, к такому объему работы я, наверное, просто не готов». — «Ничего, — усмехнулся Леонид Ильич, — ты возьмешь на себя кадры и о всех кадровых проблемах будешь докладывать лично мне». Тут я понял, что докладывать надо так… в общем, минуя Щелокова. Почему, чем это было продиктовано, не знаю… Не думаю, чтобы Леонид Ильич не доверял Щелокову. Скорее всего, он просто нуждался в объективной информации, в том числе и по вопросам кадровой политики МВД СССР. Все-таки это был 1976-й: еще относительно молодой и энергичный Генеральный секретарь ЦК КПСС, уверенный в себе и работоспособный министр внутренних дел — и в то же время назначает зятя на должность заместителя министра, ничего ему предварительно не сказав, а также прокомментировав назначение таким вот образом…

Мне был 41 год. Если честно, то я думаю, что Щелоков, конечно, не просил за меня Брежнева и никуда меня не выдвигал. Он мог сделать меня начальником Главного управления внутренних войск или назначить на какую-нибудь другую высокую должность, но никогда не отдал бы ключи от своего кабинета. Тут, видно, была задумка Леонида Ильича…

Леонид Ильич был широким человеком. Вот, я думаю, почему его в какой-то степени раздражал Михаил Андреевич Суслов с его вечным педантизмом и претензиями на всезнание. Над Сусловым часто подсмеивались, причем не только у нас дома, но и в кругу членов Политбюро. Суслов, скажем, несколько десятков лет подряд носил одно и то же пальто, — и я помню, как в аэропорту, когда мы то ли встречали, то ли провожали Леонида Ильича, он не выдержал и пошутил: «Михаил Андреевич, давай мы в Политбюро сбросимся по червонцу и купим тебе модное пальто». Суслов понял, купил пальто, но в калошах, по-моему, так и ходил до самой смерти. Однажды, я помню, кто-то из нас спросил: «Леонид Ильич, Суслов хотя бы раз в жизни ездил на охоту?» Находясь в хорошем расположении духа, Леонид Ильич часто был настоящим артистом. Тут он вытянул губы и, пародируя речь Михаила Андреевича, протянул; «Ну что вы, это же о-чень… о-пасн-о…» Вот такая легкая была пикировка.

Когда мы прилетали в Крым, он всегда сам садился за руль, но не своего большого «ЗИЛа», конечно, а «иномарки», специально туда доставленной. И рядом с ним был не начальник охраны, как полагалось по инструкции, рядом с ним садилась Виктория Петровна, постоянно говорившая своему супругу только одно: не надо ездить быстро. К ее советам и просьбам Леонид Ильич обычно прислушивался. Вот так мы и шли по трассе: впереди машина ГАИ, потом охрана, затем «иномарка» с Леонидом Ильичом и Викторией Петровной, а за ними — мы с Галей. Что и говорить, любил Леонид Ильич садиться за руль, очень любил! Случалось, что на охоте он сам ездил и на «газике», и на «уазике». Да он и не думал никогда, что на него кто-то станет покушаться. И никаких покушений на жизнь членов Политбюро в 70-е, так же как и в первой половине 80-х годов, не было. Светлана Владимировна, жена Щелокова, никогда не стреляла в Юрия Владимировича Андропова, руководитель Белоруссии Петр Миронович Машеров действительно погиб в автомобильной катастрофе, Ф. Д. Кулаков, А. А. Гречко, Д. Ф. Устинов, А. Я. Пельше и другие члены высшего руководства страны умерли своей смертью. Тем не менее одно покушение на жизнь Леонида Ильича действительно, судя по всему, было… Во второй половине 60-х годов, во время встречи героев-космонавтов, точнее, в тот момент, когда праздничный кортеж машин въезжал на территорию Кремля, по одной из них — той самой, где были космонавты Терешкова, Николаев и, кажется, Береговой, было совершено несколько выстрелов. Кажется, этот террорист, Ильин, проник в Кремль, чтобы действительно убить Генерального секретаря ЦК КПСС. Но дело в том, что Брежнев и сопровождающая его машина охраны въезжали на территорию Кремля через другие ворота.

Вопросами охраны Генерального секретаря ЦК КПСС занималось Девятое управление КГБ СССР. Леонид Ильич имел небольшую охрану. Когда он ездил в зарубежные командировки, она усиливалась, но и принимающая сторона, в свою очередь, гарантировала личную безопасность высокого советского гостя. Все поездки Леонида Ильича за границу обычно проходили достаточно спокойно, в строгом, деловом режиме, никаких нежелательных эксцессов не было. Мне думается, что Леонид Ильич пользовался определенной симпатией не только среди руководителей западных стран, но и среди их деловых кругов. Я так уверенно об этом говорю, ибо Леонид Ильич почти всегда возвращался из своих поездок переполненный самыми различными впечатлениями и сам о многом подробно рассказывал. При нем была очень хорошая традиция: когда Леонид Ильич возвращался, все члены и кандидаты в члены Политбюро, секретари ЦК собирались в здании правительственного аэропорта Внуково-2, и Генеральный секретарь ЦК КПСС по свежим следам делился своими впечатлениями. Тогда же принималось решение: принять к сведению информацию товарища Брежнева, одобрить итоги его визита и провести конкретные меры по таким-то и таким-то вопросам. Соответствующие ведомства тут же получали соответствующие указания. В зависимости от общего настроения и усталости Леонида Ильича эти встречи длились когда час, когда больше часа. Виктория Петровна ездила вместе с Леонидом Ильичом за рубеж всего один или два раза, да и то лишь в тех случаях, когда этого требовал протокол.

На мой взгляд, Леонид Ильич был очень мужественным человеком. Уже где-то в возрасте 70 лет врачи удалили ему… то ли это был — в области паха — осколок, то ли свернувшаяся земля с войны. Врачи говорили, что ему нужно полежать несколько дней, подготовить себя к операции, но Леонид Ильич настаивал (и настоял!), чтобы эта операция была сделана сразу, уже на следующий день. В клинике Леонид Ильич пробыл недолго, и даже там он умудрился работать, с кем-то встречался, что-то диктовал.

Очень серьезную травму Леонид Ильич получил в Узбекистане. Я думаю, что теперь это уже не может быть каким-то государственным секретом. Приехав в Узбекистан для вручения республике ордена Ленина, он вдруг (во второй половине дня) решил посетить один довольно большой авиационный завод. И вот, когда Леонид Ильич вошел в сборочный цех, его встретила большая толпа людей. Кто-то из рабочих, человек восемь, наверное, залезли на большой и тяжелый стапель, чтобы оттуда все как следует разглядеть. И вдруг именно в тот момент, когда Леонид Ильич как раз находился под этим стапелем, он рухнул на него с высоты порядка 5–6 метров. Охрана успела поднять руки, но вся эта махина в конечном счете со всего размаха обрушилась на головы людей, придавив и Леонида Ильича. У него была переломана ключица. Один из членов охраны получил тяжелые увечья. Все смешалось — шум, гам, крики Рашидова и начальника охраны, тут же бросившихся на помощь. Но Леонид Ильич сам, превозмогая боль, конечно, встал и прежде всего отдал распоряжение отправить пострадавшего охранника, молодого симпатичного парня, в госпиталь. А на следующий день Леонид Ильич выступал на торжественном заседании ЦК КП, Президиума Верховного Совета и Совета Министров Узбекистана, посвященном вручению республике высшей правительственной награды: рука с переломанной ключицей была искусно перевязана, блокирована новокаином, и хотя лечащий врач Леонида Ильича, умный и еще очень молодой человек, настаивал на немедленном вылете в Москву, Леонид Ильич решил не портить людям праздник и отложил этот вылет на утро следующего дня. Потом он довольно долго находился в больнице, дело медленно шло на поправку: Леонид Ильич, видимо, перенес и тяжелую психологическую травму, но он был сильным человеком и даже здесь, в палате, продолжал работать, звонил по разным телефонам, очень беспокоясь за судьбы урожая 1979 года.

Кстати говоря, вручая Узбекистану орден Ленина и лично очень хорошо относясь к Шарафу Рашидовичу Рашидову, Генеральный секретарь ЦК КПСС даже в этом, казалось бы, сугубо праздничном докладе подверг Рашидова определенной критике. Но что это была за критика? Я бы назвал ее так: «брежневская». Леонид Ильич, как никто другой, умел так журить людей, что они на него никогда не обижались. Как-то раз у нас с ним был разговор о первых секретарях обкомов и крайкомов партии, и Леонид Ильич сказал так: каждого секретаря партийного комитета можно в любой момент снять с работы и всегда — при желании — можно найти за что. Но прежде чем придираться к партийным секретарям, нужно помнить о той колоссальной ответственности, которая возложена на их плечи. А еще Леонид Ильич говорил, что больше десяти лет на посту руководителя областной или краевой партийной организации могут работать только те люди, которые действительно снискали авторитет и уважение среди своих коллег, а самое главное — среди народа. И такие примеры у нас были, можно назвать многих руководителей: в Астрахани — Бородин, в Смоленске — Клименко, в Ростове — Бондаренко и т. д. А также первые секретари крупных республик: Украины, Казахстана, Азербайджана, Грузии, Армении, Узбекистана. Леонид Ильич хорошо знал этих людей и доверял им полностью. Двери его кабинета для них не были закрыты. И каких-то «любимчиков» среди них у Генерального секретаря ЦК КПСС не было.

Несколько сложнее складывались его отношения с прибалтами. Насколько я помню, Леонид Ильич ни разу не был в Прибалтике ни с официальными визитами, ни на отдыхе. Трудно сказать — почему. Но Леонид Ильич все-таки отдавал некоторое предпочтение Закавказским республикам и Средней Азии. Мне не раз приходилось быть свидетелем того, как хорошо Леонид Ильич отзывался об Алиеве, Шеварднадзе и Рашидове. Они во многом дополняли друг друга. Сейчас все накинулись на Алиева за то, что он в Азербайджане преподнес Леониду Ильичу очень красивый и дорогой перстень. Уже здесь, в колонии, я встречал не одну публикацию на эту тему. Сам Алиев в интервью, которое я тоже читал, говорит, что никакого перстня он Леониду Ильичу не дарил. Но Алиеву никто не верит. Я же свидетельствую, что он говорит правду: этот перстень в день 70-летия Леониду Ильичу подарил его сын Юрий. И этот перстень быстро стал любимой игрушкой — ведь сын подарил! — уже немолодого Генсека.

Вот другая интересная деталь. Накануне пленума или сессии Верховного Совета СССР первые секретари областных и краевых комитетов партии группами по 15–20 человек обязательно заходили к Леониду Ильичу. Шел совершенно откровенный и доверительный разговор — острый, критический. Причем без всякого подхалимажа. После таких встреч Леонид Ильич всегда возвращался очень поздно и в хорошем расположении духа. Довольно часто, особенно во время крымских встреч, я иногда видел, как недоволен Леонид Ильич кем-то из своих собеседников (а многие из этих людей еще живы, так что я, может быть, пока повременю их называть). Тогда Леонид Ильич в достаточно деликатной, но определенной форме ставил этих людей на место. Он не любил Чаушеску, весь этот румынский социализм у него, кроме резких комментариев, никаких других эмоций не вызывал, но Чаушеску был вынужден терпеть критику Брежнева. Гусак, Хонеккер, Живков пользовались у него авторитетом, хотя крымские встречи по ряду позиций международного коммунистического движения зачастую носили не только откровенный, но и очень резкий характер.

Именно в Крыму, кстати говоря, я непосредственно наблюдал, как Леонид Ильич работает. Его рабочий день начинался здесь в 8 утра. С помощником или двумя помощниками он уходил в свой кабинет, созванивался с теми руководителями крайкомов и обкомов, где имелись хорошие виды на урожай. Леонид Ильич всегда был противником повышения цен на хлеб, хотя некоторые члены Политбюро на этом настаивали. Он говорил: пока я жив, хлеб в стране дорожать не будет, и всегда очень переживал из-за положения с урожаем. То есть в Крыму Леонид Ильич работал так же плотно, как и в Кремле. А я просто удивлялся: зачем такой отдых нужен? Да и отдых ли это? Леонид Ильич купался примерно до восьми утра, плавал он великолепно, по полтора-два часа держался на воде, правда, в последнее время уже начинал уставать и поэтому старался не злоупотреблять водой. Он обычно делал легкую гимнастику, иногда принимал оздоровительный массаж. Потом, как я уже говорил, уходил в свой рабочий кабинет, и так было до самого обеда. Вечером — встречи с иностранными лидерами. К ним тоже надо было готовиться. Я видел, как он уезжал на эти встречи, какие папки с бумагами были у него в руках. После таких бесед он обычно возвращался очень уставший. Они проходили неподалеку: кажется, это была бывшая дача Сталина…

Сама дача, на которой мы жили с Леонидом Ильичем, когда-то принадлежала Хрущеву. Об этом рассказывали члены охраны. Обычный двухэтажный дом, по-моему, каменного строения, весь заштукатуренный и облицованный заново. Его несколько раз переделывали, менялась, очевидно, планировка комнат, появлялась новая сантехника, но в общем все оставалось, как было. Если посмотреть по первому этажу, там находились две или три комнаты и спальня. Справа — кухня, неподалеку — маленький кинозал с бильярдом. Столовых было две: открытая, под тентом, и закрытая, если шел дождь. Спальня Леонида Ильича и Виктории Петровны находилась на втором этаже. Там же был его рабочий кабинет. Территория дачи на редкость ухоженная, но совсем небольшая; она не располагала к длительным прогулкам. Рядом — дом отдыха «Пограничник».

В Подмосковье, у себя дома, Леонид Ильич тоже работал по вечерам. В вечернее время ему иногда звонили и члены Политбюро. Часто звонил Подгорный, хотя я не могу сказать, какие государственные вопросы мог по вечерам решать Николай Викторович. Звонил Громыко, сообщавший последние политические новости. Устинов и Андропов, пользовавшиеся, как я уже говорил, его наибольшей симпатией, старались звонить нечасто, только если в этих разговорах действительно была срочная необходимость. А уж если звонили, то обязательно делились какой-то важной новостью или просто свежим анекдотом. Они знали, что Леонид Ильич никогда не откажет в разговоре, что он всегда сам снимает трубку, но, учитывая его усталость и — особенно в последние годы — не очень хорошее состояние здоровья, звонили, чтобы просто перекинуться двумя-тремя словами, не забыв при этом интересы дела, и пожелать Леониду Ильичу спокойной ночи или еще что. У них были искренние, товарищеские отношения.

Возвращаясь с охоты в хорошем расположении духа, Леонид Ильич всегда говорил начальнику охраны: этот кусочек кабанятины отправить Косте — Черненко, вот этот — Юрию Владимировичу, этот — Устинову и т. д. Потом, когда фельдсвязь уже должна была бы до них донестись, брал трубку и звонил: «Ну как, ты получил?»— «Получил». Тут Леонид Ильич с гордостью рассказывает, как он этого кабана выслеживал, как убивал, какой был кабан и сколько он весил. Настроение поднималось еще больше; те в свою очередь благодарили его за внимание, а Леонид Ильич в ответ рекомендовал приготовить кабана так, как это всегда делает Виктория Петровна.

Он очень любил охоту, и никто Леониду Ильичу медведей к дереву веревками не привязывал! Жюль Верн, я думаю, не поверил бы, узнав о том, что у нас пишут сейчас разные болтуны и фантасты! В Подмосковье есть много хороших мест для охоты, но это не заповедные «зоны» для членов Политбюро, о чем сегодня опять-таки столько разговоров, это обычные охотхозяйства, причем с «незакрытой», никак не огороженной территорией, ибо территорией для охоты был весь лес, куда хочешь, туда и иди, добывая зверя. А перед тем как приехать, нужно было обязательно обратиться в Росохоту и купить лицензию на отстрел. Леонид Ильич обычно ездил в «Завидово», это около 150 км от Москвы по Ленинградскому шоссе. Но и пребывание в охотхозяйстве Леонида Ильича тоже сочеталось с государственной работой. Скажем, Киссинджер в своих воспоминаниях прямо писал, что «Завидово» было рабочей резиденцией Генерального секретаря ЦК КПСС.

Что же касается меня, я только один раз в жизни был на охоте вместе с Леонидом Ильичом. Только раз он меня и приглашал. Многие члены Политбюро там бывали, конечно, чаще, хотя охотой увлекались не все. В тот раз, когда я был в «Завидово», там уже находились Гречко и Подгорный. Кстати говоря, вечером в день нашего приезда (это могла быть пятница или суббота) у Леонида Ильича и Андрея Андреевича состоялся какой-то неприятный разговор с Подгорным, который (это был 1974 или 1975 год) становился уже совершенно нетерпим, амбициозен и все хуже и хуже работал. Когда этот разговор начался, я сразу вышел из комнаты, оставив их одних…

Все, как обычно: «Завидово» рядом с Москвой, всего полтора часа езды, охотники приезжают, размещаются, им готовят оружие и т. д. Каждый приезжал на своей машине, отдельно друг от друга. Добыть зверя можно только в те часы, когда он выходит на тропы. Тут нужно обладать сноровкой, навыками, знать зверя, его повадки и время выхода. В «Завидово», как и везде, есть специальные «кабаньи тропы». Есть места, куда кабан выходит на корм. Возле этих мест здесь либо подготовлены специальные «охотничьи площадки», либо стояли вышки. И вот, находясь на этой площадке, охотник терпеливо ждет кабана.

…Рабочий день Леонида Ильича обычно заканчивался в половине девятого, может быть, чуть раньше. От Кремля до дачи было 25 минут езды, он приезжал к программе «Время», которую обязательно смотрел, потом читал газеты, если не успевал проглядеть их утром, ужинал и шел отдыхать. По утрам за завтраком он читал «Правду», «Московскую правду», листал «Комсомолку», реже — «Советскую Россию». По вечерам читал «За рубежом», «Крокодил» — какие-то публикации в «Крокодиле» весело комментировались и обсуждались.

Между дачей и Кремлем регулярно работала фельдсвязь. Обычно какие-то важные деловые бумаги поступали к Леониду Ильичу на подпись именно вечером или рано утром. Если требовалось срочное решение, то они доставлялись прямо на дачу. Леонид Ильич не заставлял себя ждать и принимал решение немедленно. Иногда он с кем-то советовался, скажем, с Громыко или Андроповым, но обычно он всю ответственность брал на себя. В жизни страны и особенно за рубежом случалось всякое. В таких ситуациях информация немедленно поступала к Леониду Ильичу, приходилось его будить, иногда — хотя и редко — даже среди ночи. Да и так не было, пожалуй, вечера, чтобы Леонид Ильич, уже после ужина, не поговорил бы с кем-нибудь по «вертушке».

Все члены Политбюро, министры, работники центрального аппарата знали, что Леонид Ильич обладал достаточной работоспособностью. Она понизилась только в последние годы. Но на даче, конечно, он прежде всего отдыхал — много гулял, иногда один, иногда с кем-то из членов семьи, читал… Очень он любил возиться с голубями. На даче у Леонида Ильича была своя голубятня. Голубь — это такая птица, которая прежде всего ценится за красивый полет. Из числа охраны на даче был прапорщик — любитель, следивший за голубями, — но Леонид Ильич сам очень любил наблюдать голубей, их полет, кормил своих «любимчиков», знал их летные качества. Он был опытным голубятником. Эта страсть осталась в нем еще от жизни в Днепродзержинске; он как-то рассказывал мне, что его отец тоже был голубятником… да чуть ли и не дед гонял голубей. Весь этот металлургический поселок держал высоколетных «сизарей». Часто Леонид Ильич сам проверял, все ли в порядке в голубятне, подобран ли корм, не мерзнут ли — если это зима — птицы. Побыв немного с голубями, Леонид Ильич обычно заходил в вольер, где жили собаки. Это была еще одна его страсть. Собак он тоже любил, особенно немецких овчарок, относился к ним с неизменной симпатией и некоторых знал, как говорится, «в лицо», по кличкам.

В общем, середина 70-х годов — это было хорошее, интересное время, Леонид Ильич чувствовал себя хорошо, почти не болел, был очень добрым, мягким, разговорчивым человеком (если, конечно, на работе все было как надо и не возникали какие-то острые проблемы). Он поддерживал хорошие контакты с товарищами военных лет, они приезжали к нему на дачу или на работу, а иногда и он откликался на их приглашения, и тогда эти встречи «переносились» в Центральный дом Советской Армии. Но они были не только там. После таких встреч он приезжал очень поздно, в хорошем расположении духа, делился рассказами, — я знаю об этих встречах с его слов, я на них не был, да и делать мне там было нечего, у каждого, как говорится, свое место.

Не могу сказать, что Леонид Ильич увлекался просмотром художественных фильмов. Он, конечно, знал о них, но смотрел редко. А зарубежные ленты вообще, за редким исключением, не смотрел. Ему очень нравились «Семнадцать мгновений весны», фильмы военных лет и просто фильмы о войне. В целом же их тематика была весьма разнообразной — Леониду Ильичу всегда давали каталог фильмов, имевшихся в наличии, и он сам выбирал картины.

Я не помню, чтобы по вечерам к нему на дачу приезжали в гости деятели литературы и искусства. Все-таки он очень уставал на работе. Тем не менее из разговоров с Леонидом Ильичом я делал вывод, что многих представителей литературы и искусства он знает и относится к ним с большим уважением. Ему нравились песни Пахмутовой и Добронравова, он с удовольствием слушал Кобзона, в какой-то мере — Лещенко, особенно его «День Победы». Леониду Ильичу вообще очень нравились песни военно-патриотической тематики. С большой симпатией он всегда говорил о Зыкиной, особенно о ее лирическом репертуаре. Ему было очень приятно, когда на одном из правительственных концертов, транслировавшемся по Центральному телевидению, Людмила Георгиевна исполнила — конечно, прежде всего для него — «Малую землю». Ему нравилась София Ротару — и исполнением, и своей внешностью; Леонид Ильич был уже немолод, но и здесь он, как и все мужчины, наверно, ценил женскую красоту. В основном он слушал песни по телевидению и радио, я что-то не припоминаю, чтобы он особенно увлекался грампластинками.

А вот рок-музыкантов Леонид Ильич не понимал и не любил. Говорил: бренчат там что-то, слушать нечего. Все-таки он был воспитан другой культурой. И упрекать в этом его не стоит. Роком больше «баловалась» молодежь, приезжавшая на дачу. Леонид Ильич относился к этому снисходительно — пусть, мол, слушают — и никому не мешал. Даже когда молодежь смотрела в кинозале зарубежные фильмы в «роковом» исполнении, он относился к этому совершенно спокойно. Но если ему очень хотелось посмотреть какой-то нравившийся ему фильм, молодежь быстро покидала помещение, и он оставался там один или с кем-то из охраны. Из молодых «звезд» эстрады Леонид Ильич выделял Пугачеву, а вот когда внуки «крутили» кассеты с песнями Высоцкого и голос гремел по всей даче, Леонид Ильич морщился, хотя его записи на даче были в большом количестве, они лежали даже в спальне.

Субботними вечерами, в основном на отдыхе, он очень любил играть в домино с охраной. Вот эти игры просто сводили с ума Викторию Петровну, так как они обычно заканчивались около трех часов ночи, и она, бедная, не спала, сидела рядом с Леонидом Ильичом и клевала носом. Начальник охраны вел запись этих партий. Они садились за стол где-то после программы «Время» — и пошло! Игра шла «на интерес». Веселое настроение, шутки-прибаутки, но проигрывать Леонид Ильич не любил, и когда «карта» к нему не шла, то охрана, если говорить честно, старалась подыгрывать, а Леонид Ильич делал вид, что не замечает.

…В моем понимании Леонид Ильич был. человеком общительным. Он никому не запрещал бывать у него, и все это хорошо знали. Не могу сказать, что среди членов Политбюро у него были близкие друзья, все-таки он старался поддерживать ровные отношения, но, как я уже говорил, ближе всех к нему были Андропов, Устинов, Громыко и Черненко. Но разбирался ли Леонид Ильич в людях? Могу ответить утвердительно: да. Как посмотрит на тебя из-под густых бровей, так ему многое становилось ясно, и какие-то вопросы отпадали сами собой. Если человек обращался к Леониду Ильичу с какой-то разумной просьбой и эта просьба казалась ему объективной, он помогал во что бы то ни стало. Но если же кто-то начинал приставать, то он всегда мог — достаточно твердо — поставить этого человека на место. Я уже говорил, что по отношению к семье это был очень добрый и мягкий человек, — так вот, эти качества распространялись и на тех людей, которые окружали Леонида Ильича. Он никогда не подчеркивал свое служебное превосходство, которым — в среднем звене — так тупо кичатся некоторые наши чиновники. Не помню, чтобы за какой-то просчет или поступок он мог одним, как говорится, махом лишить «проштрафившегося» человека всего, что тот имел, если, конечно, это были не уголовно наказуемые действия. Вот почему я утверждаю, что главная черта характера Леонида Ильича — доброта и человеческое отношение к людям.

Независимая газета. 1991. 19, 26 января, 2 февраля

Андрей Брежнев

Когда не стало деда

Внук Леонида Брежнева — о нем, о себе и о нас

Когда умер мой дед — Генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев, мне был двадцать один год. Я перешел на пятый курс Московского государственного института международных отношений. Я любил деда, мои детство и юность прошли в тесном общении с ним. Выходные дни мы, внуки, проводили на его даче, каждое лето вместе отдыхали в Крыму. Я запомнил его веселым, отзывчивым, добрым человеком. В последние годы он, правда, сдал, тяжело болел, переживал, что его дети отбились от рук, позорили его имя. Ограничил контакты с внешним миром, на даче большую часть времени проводил наверху в кабинете или же в беседке, подолгу разговаривал с начальником личной охраны А. Я. Рябенко, своим однополчанином, одним из немногих людей, которому доверял безгранично. Он медленно угасал, и нам было жаль его.

Когда он умер, меньше всего я думал о том, что с его смертью в моей жизни начнется новая полоса, возможно, менее устроенная, менее благополучная. Нет, горе было слишком велико. Судя по газетам, вместе с нами скорбела вся страна.

Но вскоре выяснилось, что с именем деда связан период застоя в экономической, общественной жизни страны, что именно в те годы, когда он находился у власти, в стране расцвела коррупция, была ограничена демократия, пришли в упадок многие отрасли промышленности и сельского хозяйства. Страна вошла в предкризисное состояние, из которого не может выбраться до сих пор.

Не скажу, что эти сообщения были для меня открытием. У меня были глаза, уши, я поездил по стране, работал в стройотрядах, много повидал. В компании школьных, а потом институтских друзей мне довелось слышать всякое, в том числе, между прочим, и имевшие в ту пору широкое хождение анекдоты, героем которых был мой дед. Так что кое-что я знал.

Отдавал ли себе полностью отчет в том, что делается в стране, сам Леонид Ильич? Думаю, что не всегда. Он был окружен тесным кольцом многочисленных помощников и сотрудников, порой принимал откровенную лесть за чистую монету, а ведь всякий докладывавший ему человек был кровно заинтересован в том, чтобы представить дело в как можно более радужном свете, поскольку он, этот человек, и был ответствен за сложившееся в данной конкретной области положение. Подобная опасность подстерегает каждого руководителя: пока есть возможность все недостатки списывать на предшественников, откровенная критика может существовать; когда приходится подводить первые итоги собственной деятельности, начинается дезинформация.

Но я решил написать эту статью не для того, чтобы «выгораживать» сейчас Леонида Ильича, преуменьшать меру его личной ответственности. Не берусь судить, обладал ли он всеми теми качествами, которые необходимы государственному руководителю. Но переносить на одного человека вину всех, кто работал рядом с ним и отвечал за конкретные участки работы, думаю, несправедливо. То, что Л. И. Брежнев сейчас главный герой карикатур и политических плакатов, это объяснимо: его имя стало символом его времени, а расчет с прошлым ведется сейчас по большому счету. Но когда на премьере фильма «Асса» в течение месяца рок-музыканты играли и танцевали на огромном портрете Брежнева, расстеленном на сцене, ничего, кроме протеста, это не могло у меня вызвать.

Но, повторяю, я не затем сел за эту статью, чтобы поделиться воспоминаниями и соображениями о своем деде, хотя мне, конечно, есть что рассказать. Меня беспокоит другое. Почему культивируется ненависть к детям и внукам ушедших с исторической сцены деятелей? Иначе чем «наследничками» нас не называют, любой нашей неудаче радуются, распространяют слухи о неких доставшихся нам обширных состояниях, о головокружительных развлечениях, которым мы предаемся. Все это выплескивается на страницы печати, хотя при проверке большинство обвинений не подтверждается, страсти накаляются. Я знаю случаи, когда людям приходилось увольняться с работы, когда от них уходили близкие, когда отворачивались знакомые. Во всех этих случаях пострадавшие от молвы «наследнички» были честными, работящими, вполне нравственными людьми. И уж во всяком случае не несущими ответственности за ошибки своих дедов и отцов. Если сейчас, читая о преступлениях 30-х годов, мы вспоминаем слова: «Сын за отца не ответчик», почему мы забываем их, когда ведем речь о дне сегодняшнем?

Возможно, я слишком категоричен в своих суждениях. Но говорю о том, что накипело. Мне 27 лет, и моя самостоятельная жизнь только начинается, но уже сейчас я чувствую, что моя фамилия все чаще становится камнем преткновения в самых разных ситуациях. А ведь я хочу быть таким же, как все, я такой же, как все, но многие не желают видеть во мне ничего, кроме моей фамилии. У меня двое детей, они тоже Брежневы, неужели и им придется ощутить на себе то, что ощущаю сейчас я! У моего брата Леонида, сотрудника Института органической химии АН СССР, тоже двое детей — и им предстоит это?

Когда в печати стало возникать мое имя, я задумался: а правильно ли я до сих пор жил? А может быть, есть основания упрекать меня, может, и на мне есть вина? Положа руку на сердце скажу: я никогда не стремился извлечь выгоду из того, что я внук Генерального секретаря, не злоупотреблял этим. Я вступил в партию по убеждению, и хочется верить, что не запятнал имени коммуниста, гражданина своей страны.

Хочу рассказать о себе. Наибольшее влияние на меня оказала мать, Людмила Владимировна. Я с ранних лет слышал от нее: «Ты должен быть таким, как все дети». И моего брата, и меня отдали в самую обычную, никакую не специальную московскую школу. Среди моих друзей не было детей высокопоставленных партийных работников. Мой очень хороший друг Андрей, с которым мы дружим со школы, работает сейчас в Министерстве морского флота, его отец был шофером. Учился я вроде бы неплохо, но я бы не сказал, что учителя создавали мне особые условия: двойки ставили не стесняясь.

Вообще коллектив — это великое дело. Как бы банально ни звучала эта фраза, но, поскольку я не ходил в детский сад и воспитывался дома, именно школьный коллектив сделал меня человеком. Я любил ходить в школу.

Дома у нас никогда не было домработницы. Мама стирала, готовила, ходила в магазины сама, следила за тем, чтобы мы с братом вовремя сделали уроки, не позволяла ни дня лишнего провести дома, когда мы болели. По образованию она преподаватель английского языка, и ей пришлось уйти с работы, чтобы основательно заниматься семьей. Материально нам помогали Леонид Ильич и Виктория Петровна Брежневы, вторая бабушка, Антонина Григорьевна, помогала матери с детьми (сейчас она нянчит уже наших с братом детей). Ни в школу, ни в институт на черной машине меня никто не возил, я ездил на автобусе или ходил пешком — все мои одноклассники и однокурсники могут это подтвердить.

Когда я поступил в институт, я стал командиром оперативного отряда, дважды ездил летом в стройотряд, после четвертого курса, как и все студенты, был в военных лагерях. Согласитесь, работа в строительном отряде в Казахстане, куда я поехал после первого курса, и приписываемые мне похождения в Монте-Карло — это всё-таки разные вещи.

Кстати, насчет заграницы. Надо внести ясность и в этот вопрос. В конце 60 — начале 70-х годов мой отец, Юрий Леонидович Брежнев, работал в советском торгпредстве в Швеции, и четыре года я жил с родителями там, учился в советской школе (с первого по четвертый класс). Следующая моя поездка за границу состоялась уже после третьего курса института — я работал в международном студенческом строительном отряде в Болгарии. После четвертого курса я, как и предусмотрено учебным планом МГИМО, отправился на практику в Англию, но через два месяца мне пришлось вернуться: умер Леонид Ильич. С тех пор никаких поездок за границу — ни увеселительных, ни деловых — у меня не было. Даже все последние годы, будучи сотрудником МИД, я ни разу не был в заграничной командировке.

Еще одно распространенное заблуждение, которое мне хочется опровергнуть: будто Леонид Ильич находился в плену прихотей своих домашних, безропотно выполнял их просьбы и капризы и они с его помощью «обделывали свои дела». Должен сказать, что дед очень не любил, когда к нему обращались с просьбами через членов его семьи (исключение составляла разве что Виктория Петровна), всем предлагал обратиться официально, прийти на прием. Зная это, мы не обременяли его просьбами. Я вообще ни разу ни о чем его не просил. Однажды (кажется, в последний год его жизни) мою машину остановил инспектор ГАИ и попросил похлопотать по поводу получения им квартиры. Он не поверил, что таких возможностей у нас просто не было.

Никогда не покрывал Л. И. Брежнев грехов своей дочери и моей тетки, Галины Леонидовны. Она рано вырвалась из-под его отеческого контроля, никогда с ним не считалась, доставляла ему боль. Наблюдая ее на протяжении многих лет, могу сказать, что это неуправляемый человек. Законов ни для нее, ни для ее мужа, Ю. М. Чурбанова, не существовало. Чурбанов был человек недалекий и, видимо, находился под ее влиянием. Он прекрасно понимал, что именно благодаря ей он получил генеральские погоны, всеобщее уважение и материальный достаток (теперь уже многим известно, на чем именно зиждился этот «материальный достаток»).

У Галины Леонидовны есть дочь Виктория, моя двоюродная сестра и очень близкий друг. Еще в школе она разошлась с матерью, не принимая ее образа жизни, ушла от нее, отказывалась встречаться, жила у бабушки, которая, собственно, ее и воспитала. Возможно, именно «слава» Галины Леонидовны сыграла существенную роль в формировании общественного мнения обо всей нашей семье. К сожалению, частная жизнь наших руководителей, их семейные неурядицы и проблемы остаются вне непосредственного внимания общественности, вне гласности. В этих условиях и рождаются легенды, одна нелепее другой.

Учась в школе и в институте, я часто вынужден был отвечать на вопросы ребят: а правда ли, что у Леонида Ильича огромная коллекция картин? А правда ли, что у него десятки иностранных автомобилей? А правда ли, что он пишет стихи? Я думаю, в условиях демократического государства на все эти вопросы должны давать ответ средства массовой информации. Но те люди, которые делали из моего деда полубожка, извлекая из этого максимум выгоды для себя, не были заинтересованы в том, чтобы люди знали правду. В результате симптомы изнуряющей болезни принимались за признаки маразма, скудоумия; мягкотелость и инстинктивное желание сглаживать конфликты — за преступное попустительство халатности, едва ли не осознанное желание развалить экономику. Жертвой отсутствия гласности пал прежде всего сам Брежнев.

А что касается меня, то я готов подписаться под каждым своим поступком. Фамилию свою менять не собираюсь. Судьбу свою связываю с судьбой страны, верю в те благотворные процессы, которые проводит сейчас партия, а вместе с ней народ, и в меру своих сил стремлюсь принять в них участие. Это для меня не общие слова, а выстраданное убеждение.

Московские новости. 1988. № 38. С. 10

Александр Васинский

Семейный портрет в интерьере

На какие размышления наводит читателей письмо в «МН» внука Л. Брежнева «Когда не стало деда»

Строки из писем

«Если Андрюша не кокетничает, а действительно хочет «быть, как все», то кто ему мешает? Пусть то, что им не заработано, а получено в дар от деда, он отдаст московской школе-интернату № 11 или передаст Детскому фонду».

«А если завтра внук Рашидова напишет, какой добрый, прекрасный был у него дед, вы тоже напечатаете?»

«Автор письма совершенно прав, призывая прессу рассказывать о частной жизни политических деятелей и тем самым противодействовать слухам и сплетням».

«То, что Андрей Брежнев написал свое письмо, достойно одобрения. Он действительно не виноват, что судьба уготовила ему быть внуком партийного работника, стиль и методы работы которого сегодня справедливо подвергаются критике».

«Письмо А. Брежнева помимо его воли ставит вопрос: кому на Руси жить хорошо? Хотим мы того или нет, но элитарность, принадлежность к значимой фамилии сегодня приносят самую высокую ренту, и причем гораздо большую, нежели личные способности, которые не столько важно обнаружить и выказать, сколько суметь употребить и реализовать. Кому из нас не памятны показанные по телевидению на всю страну сюжеты из семейной хроники о вручении Л. И. Брежневым ордена по случаю сорокалетия сыну Юрию, сумевшему к тому времени не без родительского участия оказаться в ранге замминистра?»

У нас в газетах нет жанра светской хроники. Считается, что незачем интересоваться личной жизнью наших именитых людей, их досугом, домашними пристрастиями и т. п., это, мол, отвлекает общественность от действительно насущных задач… Интерес к нетрибунной стороне жизни лидеров у нас окрестили словечками «потянуло на жареное», «на клюкву». А собственно, почему от нашей общественности держать в тайне то, что в других цивилизованных странах знают про своих президентов рядовые избиратели, телезрители, фининспекторы, депутаты, члены комиссий и т. д.? Где нет информации, там рождаются легенды вроде той, сколько машин и каких марок насчитывал личный гараж автолюбителя Леонида Брежнева.

Так что я не считаю, что в интересе к письму Андрея Брежнева проявилась пресловутая тяга к «жареному». Вполне законно утоляется длительный информационный голод (подпитка слухами не в счет). Большинство откликнувшихся на публикацию одобряют ее появление ради того важного разговора, которому письмо должно дать повод. Гораздо меньше единодушия в оценке самого письма Андрея Брежнева.

Вряд ли справедливо валить на внука все, что было сооружено его дедушкой — прорабом здания застоя. Честно говоря, мне и себя приходилось, читая его письмо, осекать, призывая к объективности. Кто знает, как бы вели себя в его положении те, кто сейчас гневно пишет о его заносчивости и «мерседесе»? Иные моралисты-обличители добродетельны только потому, что их праведность попросту не искушалась…

Но самому Андрею будет полезно прочесть выдержки их тех писем, где звучали горечь и искреннее желание открыть ему глаза на его представление, что такое «стать, как все». Или он не понимал, что его письмо будет читаться не как простая информация, а, можно сказать, под перекрестным огнем самых разных эмоций? Что его жизнь, им самим описанная, будет сравниваться не с жизнью внуков каких-нибудь артистических знаменитостей и даже не с жизнью внуков маршалов, а — таков психологический закон — с жизнью рядовых читателей, с жизнью дедов, не дождавшихся своих внуков из Афганистана, с жизнью десятков миллионов людей, живших в годы правления его дедушки на 100–150 рублей в месяц. Каково было им читать жалобные строки Андрея хотя бы про то, что мама сама стирала и ходила по магазинам?

Про «точку отсчета» написали многие. Вот читатель из Оренбурга Андрей Альтов: «То, что А. Брежнев живописует как обрушившиеся на его семью испытания, есть для многих предел мечтаний. Свой уровень («жить, как все») он принимает за общедоступный стандарт. Но, наверное, ему будет интересно узнать, что, например, почти все матери ходят в магазины, причем совсем не в те, куда позволяют иногда сходить женам первых замминистров. И еще пусть узнает, что в обычных семьях эту обязанность с малолетства исполняют дети, так как у их матерей за многочисленностью забот для этого просто не хватает времени. Если бы он знал жизнь, то заметил бы, что для поступления в МГИМО бывает недостаточно учиться в «обычной» школе даже на отлично, не говоря уже о «неплохо», да еще с двойками в дневнике. Он бы узнал, что не все студенты ездят на практику в Англию и в международный стройотряд в Болгарию и что далеко не все распределяются сразу в МИД. Он бы знал, что не каждого советского студента может остановить инспектор ГАИ, так как они, не имея «мерседесов» и не накопив к 20 годам денег даже на велосипед, больше имеют дело с контролерами общественного транспорта».

Неприятно резануло многих, что на всех родственников хватило у него добрых слов, но вот находчиво отмежевался от «неуправляемой» тети Гали, дочери Л. И. Брежнева. Никто же к этому не вынуждал Андрея. И что значат полные праведного гнева слова: «Законов для них не существовало»? Для многих инакомыслящих в свое время нашлись суровые законы. А для рашидовых, медуновых и прочих законов не существовало, и об этом нельзя было говорить. О, если б хоть долей «неуправляемости» тети Гали обладали средства массовой информации в эпоху так называемого застоя!

Все-таки выходит, не может не выйти разговор за рамки письма Андрея Брежнева: как обойти саму эпоху, связанную с именем его деда? Конечно, защита деда делает ему внучатую честь, но долг гражданина должен был бы понуждать его взглянуть на эпоху не только с позиции благодарности. А это была эпоха фарисейства, когда можно было провозгласить фазу развитого социализма не после, а до выполнения Продовольственной программы. Увы, это была эпоха реформ, которые ничего не реформировали. Эпоха, когда можно было слыть «верным ленинцем» и при этом бесконечно увешивать мундир очередными звездами, отчего он напоминал фюзеляж истребителя Покрышкина. А высшие литературные премии за не им написанные книги — что это? Это как называть?

Я понимаю, слабости могут быть у всех. Но на то и демократия, чтобы личные слабости лидеров не становились слабостями государственной структуры. Понадобилась перестройка, чтобы все поставить с головы на ноги. В каком-то смысле Брежнев и его предшественники «спровоцировали» перестройку — по принципу антитезы. Ему мы в определенном смысле обязаны выдвинутым на XIX партконференции тезисом об ограничении срока пребывания на высших постах.

Наши нынешние планы в отношении правового государства тоже, без сомнения, «отталкиваются» от практики периода застоя, от телефонного, семейственного, свояческого (и прочего) права.

Многое, очень многое эпоха застоя, доведя до крайности, вынудила нас пересмотреть. Дедушек не выбирают, это понятно. Но если чей-то дедушка — высший государственный деятель, на соответствующий пост его надо выбирать, выработав строгую демократическую процедуру. Реформа политической системы тоже «подсказана» практикой застоя «от противного».

Что же касается рассказа, как рок-музыканты играли и танцевали на огромном портрете Брежнева, то, конечно, это недопустимо. Прав читатель В. Матвеев: «Подлинное покаяние и безнравственность несовместимы. Покаяние требует других, более ответственных поступков, а не игрищ, распаляющих низменные инстинкты. Хотим мы того или нет, но Л. Брежнев — часть нашей истории и, следовательно, часть нас самих. Что касается судьбы Андрея, то как она у него дальше сложится, решат, надо думать, не те, кто выказывает свое ревностное отношение и поддержку перестройке, расправляясь с прежними сановниками без разбору и отыгрываясь на их родственниках». А другой читатель добавляет: «Задастся жизнь или нет у Андрея, это должно зависеть прежде всего от него — от его деловых и нравственных качеств».

А мы, заканчивая этот обзор, поблагодарим читателей за отклики, а Андрея Брежнева за то, что его письмо помогло расширить рамки гласности и бросить взгляд не только на его семейное прошлое.

Московские новости. 1988. № 43. С. 2

Краткие сведения об авторах

Аксютин Юрий Васильевич — кандидат исторических наук.

Арбатов Георгий Аркадьевич — академик, директор Института США и Канады АН СССР; в 1964–1967 гг. работал в аппарате ЦК КПСС.

Байбаков Николай Константинович — в 1965–1985 гг. был заместителем председателя Совета Министров СССР и председателем Госплана СССР.

Беляев Игорь Петрович — журналист, политический обозреватель «Литературной газеты».

Бовин Александр Евгеньевич — журналист, политический обозреватель газеты «Известия»; в 1963–1972 гг. работал в аппарате ЦК КПСС.

Брежнев Андрей Юрьевич — внук Л. И. Брежнева, служит в МИД СССР.

Бурлацкий Федор Михайлович — доктор философских наук; в 1959–1965 гг. работал в аппарате ЦК КПСС.

Васинский Александр Иванович — журналист, специальный корреспондент газеты «Известия».

Войнович Владимир Николаевич — писатель.

Воронов Геннадий Иванович — член Политбюро (Президиума) ЦК КПСС в 1961–1973 гг., Председатель Совета Министров РСФСР в 1962–1971 гг., Председатель Комитета народного контроля СССР в 1971–1973 гг.

Гаврилюк Александр Ануфриевич — журналист, редактор отдела журнала «Сельская молодежь».

Громыко Андрей Андреевич (1909–1989) — член Политбюро ЦК КПСС в 1973–1988 гг., министр иностранных дел СССР в 1957–1985 гг., председатель Президиума Верховного Совета СССР в 1985–1988 гг.

Делюсин Лев Петрович — главный научный исследователь Института экономических и политических исследований АН СССР.

Егорычев Николай Григорьевич — первый секретарь Московского городского комитета КПСС в 1962–1967 гг., заместитель министра тракторного и сельскохозяйственного машиностроения СССР в 1967–1970 гг., посол СССР в Дании в 1970–1984 гг. и в Афганистане в 1988 г.

Кирсанов Николай Андреевич — доктор исторических наук.

Кузнечевский Владимир Дмитриевич — кандидат философских наук, политический обозреватель «Российской газеты».

Мазуров Кирилл Трофимович (1914–1989) — член Политбюро (Президиума) ЦК КПСС в 1965–1978 гг., первый секретарь ЦК КП Белоруссии в 1956–1965 гг., первый заместитель Председателя Совета Министров СССР в 1965–1978 гг.

Мальцев Терентий Семенович — руководитель опытной станции в колхозе «Заветы Ильича» (Курганская область), дважды Герой Социалистического Труда, почетный академик ВАСХНИЛ.

Медведев Рой Александрович — кандидат педагогических наук, публицист.

Месяцев Николай Николаевич — кандидат юридических наук, работал в аппарате ЦК КПСС, в 1964 г. назначен председателем Государственного комитета Совета Министров СССР по радиовещанию и телевидению, затем был послом СССР в Австралии.

Мильштейн Илья Исаакович — журналист.

Михалков Сергей Владимирович — поэт и драматург, первый секретарь Московской писательской организации в 1965–1970 гг., председатель правления Союза писателей РСФСР в 1970–1990 гг.

Овруцкий Лев Мирович — кандидат исторических наук, консультант Московского центра общечеловеческих ценностей.

Орлов Юрий Федорович — доктор физико-математических наук, член-корреспондент АН Армении, в 1972 г. арестован и осужден на семь лет лишения свободы с последующей ссылкой на пять лет за «антисоветскую агитацию и пропаганду», в 1986 г. выслан за пределы СССР, в 1990 г. реабилитирован.

Родионов Петр Александрович — доктор исторических наук, второй секретарь ЦК КП Грузии в 1964–1971 гг., первый заместитель директора Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС в 1971–1987 гг.

Ростропович Мстислав Леопольдович — виолончелист и дирижер, в 1974 г. вместе с женой — оперной певицей Галиной Вишневской выехал за границу, в 1978 г. лишен советского гражданства (возвращено в 1990 г.).

Сахаров Андрей Дмитриевич (1921–1989) — академик, в 1980 г. лишен всех правительственных наград, звания лауреата Ленинской премии и выслан в г. Горький (ныне Нижний Новгород), откуда вернулся в Москву в 1986 г., в 1989 г. избран народным депутатом СССР.

Стуруа Мэлор Георгиевич — журналист, политический обозреватель газеты «Известия».

Суходрев Виктор Михайлович — долгое время был заместителем заведующего Американским отделом МИД СССР, в настоящее время работает в ООН.

Табачник Дмитрий Владимирович — журналист.

Черкашин Николай Андреевич — писатель.

Чурбанов Юрий Михайлович — зять Л. И. Брежнева, заместитель начальника и начальник Политуправления внутренних войск МВД СССР в 1971–1977 гг., заместитель министра внутренних дел СССР в 1977–1980 гг., первый заместитель министра внутренних дел СССР в 1980–1984 гг., арестован в 1987 г. и осужден за взяточничество на длительный срок тюремного заключения.

Шелепин Александр Николаевич — секретарь ЦК КПСС в 1961–1967 гг., член Политбюро (Президиума) ЦК КПСС в 1964–1975 гг., заместитель Председателя Совета Министров СССР и Председатель Комитета партийно-государственного контроля в 1962-1965 гг., Председатель ВЦСПС в 1967–1975 гг., заместитель председателя Государственного комитета по профессионально-техническому образованию СССР в 1975–1984 гг.

Шелест Петр Ефимович — первый секретарь ЦК КП Украины в

1963–1972 гг., член Политбюро (Президиума) ЦК КПСС в

1964-1973 гг., заместитель Председателя Совета Министров СССР в 1972–1973 гг., затем был директором завода в Подмосковье.

Яковлев Георгий Николаевич — журналист, работал в газете «Правда».

В подготовке материалов, включенных в сборник, участвовали также журналисты Д. В. Бирюков, Т. С. Бондаренко, Г. В. Кузнецов, Д. И. Макаров, Ф. Н. Медведев, Б. Новаковский и Л. П. Плешаков.

Примечания

1

А. Ф. Добрынин был послом СССР в США в 1962–1986 гг.

2

А. М. Школьников был тогда первым заместителем Председателя Совета Министров РСФСР.

3

К. Т. Мазуров скончался 19 декабря 1989 г.

4

Цифра, приведенная автором, неточна. Л. И. Брежневу было выплачено Политиздатом 179 281 руб. Ред.

5

Существует другая оценка этой книги и иная точка зрения на историю ее создания. См.: Власов Ю. Правда об отце//Аргументы и факты. 1990. № 18. С. 4–5.

Content

Л. И. Брежнев: Материалы к биографии
Составитель кандидат исторических наук Ю. В. Аксютин

От составителя

На пути к власти

Рой Медведев Во втором эшелоне

Николай Кирсанов Не особенно церемонясь с фактами

Дмитрий Табачник Запятая в биографии генсека

Юрий Аксютин Октябрь 1964 года: «в Москве хорошая погода»

Лидер и символ застоя

Георгий Арбатов Из недавнего прошлого

Александр Бовин Курс на стабильность породил застой

Федор Бурлацкий Брежнев и крушение «оттепели»

Рой Медведев Фарс с примесью трагедии

Петр Родионов Как начинался застой!

Мэлор Стуруа Две фотографии к одному портрету

«Ошибки с Брежневым мы себе не прощаем»

Геннадий Воронов «Ошибки с Брежневым мы себе не прощаем»

Николай Егорычев «У нас были разные взгляды»

Кирилл Мазуров «Главной заботой Брежнева был личный авторитет»

Николай Месяцев «Генсека на экране должно быть втрое больше…»

Петр Шелест «Он умел вести аппаратные игры, а страну забросил…»

Александр Шелепин «История — учитель суровый»

Шлюзы или кингстоны: экономика, политика, идеология

Николай Байбаков Без глубокого анализа и взвешенного подхода

Владимир Кузнечевский «Священная корова» военно-промышленного комплекса

Александр Гаврилюк «Теперь мужик скажет…»

Лев Овруцкий До и после оваций

Сергей Михалков «Красиво жить нв запретишь»

Георгий Яковлев Как создавались мемуары Брежнева

Разрядка и новый виток «холодной войны»

Андрей Громыко Кое-что о периоде застоя

Лев Делюсин СССР — КНР: на грани полного разрыва

Игорь Беляев Так мы вошли в Афганистан

Виктор Суходрев Без поправки на сегодняшний день

Не все аплодировали

Андрей Сахаров Это было бы самоубийством человечества

Юрий Орлов Перейти к полной свободе в сфере идей

Мстислав Ростропович Открытое письмо

Илья Мильштейн Выйти на площадь

Николай Черкашин Последний парад валерия Саблина

Владимир Войнович Путем взаимной переписки,

Терентий Мальцев На земле — хозяйствовать

Семейный портрет в интерьере

Юрий Чурбанов Все, как было

Андрей Брежнев Когда не стало деда

Александр Васинский Семейный портрет в интерьере

Краткие сведения об авторах

Примечания