Юрий Хилимов

ИКАР ИЗ ПИЧУГИНО ТОЖ

ОТ АВТОРА

В мировой литературе есть множество блестящих примеров романа воспитания, писать еще один чревато, но все же я рискнул.

Быть воспитанным означает быть выпестованным своим ближним миром. Это значит понимать собственное место в мифологии своего рода, ведь каждая семья представляет ни больше ни меньше отдельный случай космогонии. И хотя всякий фамильный эпос воспроизводит повторяющиеся сюжеты, все же их вариации настолько неисчерпаемы, что они не перестают вдохновлять авторов на создание эксклюзивной версии, а читателей увлекать в новое путешествие — через рассказанную историю к берегам своего детства.

Когда же начинается это самое взросление? Среди прочего, наверное, тогда, когда главный герой впервые в своих переживаниях ощущает едва наметившуюся мечту. Мечта — это вовсе никакой не спутник инфантильности, а самый настоящий признак готовности к новой осмысленности жизни, желание впустить в нее необычные вопросы и стремление находить на них ответы. Но для мечты, для того, чтобы она созрела, как воздух нужна особая питательная среда. Ведь там, где неуютно, мечтать очень сложно, тяжело, почти невозможно. Именно поэтому в моей книге есть лето, большая семья, дача и приготовление к главному летнему празднику…

Посвящается моей семье

Невыносимо жить, когда нет стремления к действию

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

ПРЕДЛЕТЬЕ

Для Глебовых весь год делился на две части: предлетье и лето. Конечно, здесь следует сказать, что прежде всего это касалось самых старших членов большой семьи, то есть Сергея Ивановича и Елены Федоровны. Тех, кто помладше, от мыслей о лете отвлекали работа и школа; всяческие заботы рассеивали внимание, заставляя жить настоящим, но, несмотря на это, и они знали, что только с июня по август может быть так хорошо, как никогда больше в году. Предлетье начиналось сразу после лета, с наступлением осени. Однако осень, особенно ранняя, еще нечто не вполне понятное, еле отделимое от самого теплого времени года, и поэтому казалось, что подлинное предлетье начиналось лишь с приходом зимы.

Образ лета становился особенно привлекательным, заставляя с нетерпением ждать его наступления, когда в права вступала зима и белый снег накрывал землю своим пушистым одеялом. Вечером через украшенное гирляндой окно было видно, как в свету фонарного столба валит снег, засыпая детскую площадку и машины перед домом. А на кухне неяркий свет и тепло. На столе душистый чай, блинчики с яблоками с корицей. На стене деревянные часы, которые хотя и не показывали, сколько осталось до лета, но все равно время от времени было приятно бросать взгляд на их стрелки. Стульев с высокой спинкой не хватало для гостей, а вот для хозяев и их внуков самое то. Не то чтобы Глебовы не любили посторонних, но они всегда по-особенному остро ощущали в доме присутствие чужого. Вдобавок к этому Елена Федоровна всегда чувствовала большую ответственность. Нужно было убедиться, что квартира убрана — и позаботиться об угощении. Больше всего Глебовы не любили, когда их друзья предупреждали о своем визите за полчаса до прихода — дескать, будем проезжать мимо и заскочим ненадолго. Хозяева причитали, ворчали, но что делать… И надо сказать, что потом раздражение улетучивалось, общение с гостями приносило удовольствие, и, неохотно провожая их, хозяева уже испытывали легкое сожаление по этому случаю.

Как известно, зимой большое значение приобретают вечера. Сумерки обволакивают со всех сторон. Они как бы везде гасят свет для того, чтобы обозначать отдельно взятые места искусственным освещением. Тогда каждая комната превращается в театральную площадку, где под лучами софитов разыгрываются сцены из супружеской (читай семейной) жизни. Так было и у Глебовых. Их зимние вечера были похожи на камерные спектакли, в которых много диалогов и мало передвижений по сцене. Перед сном, оставив включенным лишь один ночник, взрослые и дети могли во что-то поиграть, а затем посмотреть кино, почитать или пошептаться. Ложась спать, то есть под занавес спектакля, Елена Федоровна часто говорила мужу: «Эх, проснуться бы завтра на летней даче и оказаться на террасе».

Зимой Глебовым лето представлялось особенно красочным. Белое так хорошо проявляло цветное, что невозможно было о нем не думать, не воображать, не планировать. Дача и вовсе рисовалась эдакой Землей обетованной. Внукам о ней рассказывались удивительные истории; целые легенды наполняли квартиру своей атмосферой, перемешивая новогоднее и дачное настроение в невероятно уютный коктейль. Но в отличие от какой-нибудь Шамбалы, они прекрасно знали эту землю, а значит, все услышанные рассказы оживали, облекались плотью яблонь, ежевики, сосен и газонной травы, по которой было так приятно бегать босиком. Глебовские дети узнавали о Сотворении мира не только из античных или библейских мифов, но и из собственной дачной мифологии, без которой была немыслима история сотворения самого семейства. Ее героями были они сами, родители, бабушка, дедушка, каждый по отдельности и все вместе. Дети ощущали себя частью чего-то мощного, эпического. Даже они понимали, что именно зимние вечера помогали по-настоящему осмыслить масштаб летних дачных дней, ту мистерию, что вершилась на «Зеленой листве» с апреля по октябрь. Самый младший из Глебовых — Алеша — думал о том, как, должно быть, непросто жителям южных стран, где не бывает зимы, где все месяцы слипаются в одно, и тогда лето — всего лишь постылая жарко-потная обыденность, а не долгожданный праздник.

Зима дарила невероятное предвкушение летней жизни на даче. Так хотелось, чтобы холода скорее закончились, но одновременно с этим было и желание как можно дольше сохранить это ощущение предвкушения. За всеми снежными забавами в виде санок, лыж и коньков, за всей бодрящей морозной свежестью и красными щеками скрывалось волнение от ожидания предстоящей встречи. Сейчас замечательно, а будет еще более замечательно! Разве не здорово так думать? Хотелось как можно дольше удержать в одной руке сразу два «замечательно». В каком-то смысле снежный сезон даже имел ощутимое преимущество перед летом. Ведь зимой было хорошо от нее самой и еще от ожидания лета, а летом было только оно одно и никакой зимы не хотелось.

Зимой Глебовы не ездили на дачу. Дорогу в Пичугино тож всю заметало снегом. Ее безраздельными хозяевами становились сторожа, рассекающие местные сугробы на своих снегоходах. Тем лучше. Это служило лучшей гарантией защиты от непрошеных гостей, желающих поживиться имуществом дачников. Зима белой пломбой опечатывала весь поселок и всю долину, спрятавшуюся под высоким утесом. Вокруг воцарялась такая тишина, что можно было услышать, как где-то на другом конце поселка скрипит от ветра незакрытая дверь уличного туалета. Впрочем, эта тишина не была пугающей. Здесь не было ощущения заброшенности. Просто складывалось впечатление, что все погрузилось в дрему. И деревья, и мышата, и ежата — все были на месте, но спали, видя солнечные сны про зеленую карету.

Зимой семья Глебовых больше сосредотачивалась на себе, глебовская пружина сжималась, копила физические и духовные силы, чтобы с наступлением дачного сезона распрямиться и со всей своей прыти начать вершить долгожданный праздник. Без дачи невозможно было почувствовать настоящую жизнь. Без земли, без простора все казалось скучным и тесным. Это могло иссушить, как в сильно отапливаемых квартирах, где от сухого воздуха и духоты невозможно было дышать.

Непосвященные считали Глебовых сектантами, помешанными на своих грядках затворниками, но Глебовы-то знали, кто является настоящим узником. Они прекрасно осознавали свою зависимость от дачи, считая ее больше доброй привычкой. «Все мы от чего-то зависим, — размышляла Елена Федоровна. — Однако свои зависимости могут выбрать лишь единицы. Мы же избрали самую благословенную из возможных». Думая так, она, конечно, немного лукавила, потому что верила в судьбу, а значит, было непонятно, кто кого выбрал на самом деле. Как бы там ни было, их дача в Пичугино тож являла собой нечто особенное, совершенно редкий и уникальный случай.

Дочь и зять Сергея Ивановича и Елены Федоровны, будучи фанатами работы, вечно носились по своим делам. Они были, скажем так, «министрами иностранных дел» семьи, оставив «внутренние дела» родителям. А что? Разве это сложно, когда дома находятся по соседству? Всегда можно, накинув куртку прямо на домашнее, дойти до нужной квартиры. Марина и Вадим в чем-то сохранили ребячливость, потому что никак по-другому невозможно было назвать их постоянное присутствие у себя в редакции: и даже если они решали сменить обстановку и поработать в собственной квартире, то это все равно, что их не было для домашних, — настолько пару поглощала деятельность. Их нельзя было назвать легкомысленными, но надежный тыл в виде старших членов семьи расслаблял, заставляя поверить в то, что деятельность «предков» будет такой активной всегда. Именно по этой причине мнение Сергея Ивановича и Елены Федоровны в принятии важных решений всегда было определяющим: когда делать ремонт? на какие кружки нужно отдать детей? как лечиться во время простуды? Зимой, когда не было дачи, Глебовы-самые-старшие всецело погружались в дела семьи. Елена Федоровна порой приходила в дом своей дочери, чтобы приготовить еду, а Сергей Иванович часто возил детей на занятия в студии детского творчества. Зимой они были образцовыми няньками, впрочем, как и летом, с той лишь разницей, что им не нужно было подстраиваться под ритмы жизни детей и внуков. С наступлением теплых деньков семья словно оказывалась в одной большой лодке, счастливо плывущей вдали от суетливого мира.

Излюбленным зимним делом для Сергея Ивановича и Елены Федоровны было предаваться мечтам о грядущем дачном сезоне. Это дарило им совершенно уникальное, ни с чем не сравнимое удовольствие. Подобно гурманам старшие Глебовы смаковали свои планы, представляя до мельчайших подробностей, как именно они будут воплощены, как встроятся в общий семейный уклад. Холодная пора давала время хорошенько все обдумать. Она сковывала их внешнюю активность, давая волю рефлексии. Если плоды сада «Зеленой листвы» наливались в течение лета, то плоды раздумий Сергея Ивановича и Елены Федоровны зрели зимой и к весне начинали давать свой первый урожай. Единственно идеальной питательной средой для этого был домашний уют. Именно из него происходили забота о вкусном столе и разнообразии лакомств, бесконечные чаи, свет настольных ламп (никакого освещения сверху), хорошие фильмы и книги. Так как зимой жизненное пространство сжималось до масштабов квартиры, общение Глебовых тоже становилось теснее. Все члены семьи обожали длинные разговоры холодными вечерами. Устроившись поудобней, кто на диване, кто на ковре, они, бывало, что-то обсуждали или вспоминали: приятное и удивительное, захватывающее дух или, наоборот, что-то очень спокойное, ровное, полное идиллических образов.

Предлетье дарило ни на что не похожий опыт тихого счастья, наполненного звонким детским смехом и танцами (почему-то дети особенно любили танцевать зимой). Оно являлось совершенно необходимой мерой, без которой было невозможно помыслить случай семейной глебовской мифологии. Оно было одним из двух особых сезонов их собственного календаря. Предлетье укрывало собой, поддерживая семью в ожидании лета. Оно напитывало Глебовых свежим морозным воздухом, снегом, белым цветом и вереницей вечеров, в которых так уютно рассказывать интересные истории.

Глава 2

АЛЕША ЗАДАЕТ ВОПРОС

Алеша рос очень впечатлительным и любознательным мальчиком. Вроде бы обычное дело, но этими, казалось бы, вполне естественными для любого ребенка чертами он заметно отличался от своих сверстников. Никогда нельзя было знать точно наперед, что именно привлечет его внимание и даст пищу для размышлений. Мальчик оставался загадкой даже для собственной большой и, в общем, дружной семьи, которая не давала поводов замыкаться в себе. Будучи немногословным, мальчик не спешил делиться своими мыслями с окружающими, предпочитая держать их при себе, чтобы они не улетели ввысь, как всполошенные птицы.

Одно из самых ранних и ярких впечатлений Алеши, оставившее глубокий след длиною во всю его жизнь, было связано с репродукцией картины, приписываемой Питеру Брейгелю Старшему, — «Падение Икара». Можно сказать, что с нее-то все и началось. Точнее, с того момента, когда возраст Алеши позволил его взгляду соединить фрагменты репродукции в нечто осмысляемое. Она висела в гостиной на даче. Когда сестре Алеши исполнилось двенадцать, ему со старшим братом пришлось освободить для нее детскую и переехать в эту комнату, заменившую для них спальню. Пятнадцатилетний Гера сразу занял себе диван, великодушно оставив младшему брату раскладное кресло. «Почти как в сказке „Кот в сапогах“, — подумалось Алеше. — Младшему самое ненужное». Однако он не жаловался, потому что вообще никогда не ныл и, казалось, всегда был всем доволен.

Репродукция висела как раз напротив кресла, поэтому, каждый раз засыпая и просыпаясь, Алеша бросал на нее свой взгляд. Сначала он видел картинку мельком, цветным пятном на стене, где доминировали белое, голубое и коричневое. Все это было смазано в общую кучу; множество деталей оказалось слеплено в непонятный ком. Затем со временем вдруг стал различаем корабль на среднем плане. Алеша заметил его этой весной, когда впервые после зимы они всей семьей приехали на дачу. В дождливый день или валяясь утром в постели Алеша мог подолгу разглядывать фрегат, воображая его героем приключений, как в тех фильмах, что он так любил. Мальчик переносил на корабль персонажей из разных книг, вовлекая их в только что придуманные лихие авантюры. Он искренне удивлялся себе: и как он мог не заметить этот корабль прежде?

В другой раз Алеша разглядел пахаря с плугом. Сначала его привлек странный средневековый наряд трудяги. Этот серый то ли фартук, то ли халат, красная рубашка под ним, ноги, узко обтянутые штанами, похожими на колготки, и, наконец, серая шляпа, которая горшком топила под собой голову крестьянина, будто была ему велика. Одеяние пахаря было похоже на праздничное, благородное, и потому в голове мальчика не укладывалось, что тот выполняет какую-то тяжелую работу. Мужчина делал это слишком легко, словно танцевал на сцене. И эти борозды — гораздо больше они были похожи на ступени подиума, чем на взрыхленную землю.

А потом Алеша обратил внимание, что море на изображении похоже на каток, особенно та его часть, что уходила к горизонту. И рифы, и мелкие кораблики там будто вмерзли в голубую гладь. Так и хотелось взять коньки и сделать на ней пару росчерков. Затем взор обратился к центру, где пастух, опершись на свою палку и запрокинув голову, задумчиво смотрел в небо. Ну конечно, там же в вышине крылатый человек… Алеша долгое время гадал: что, если это сам Бог? Борода, крылья и свет — не может быть никаких сомнений. Источник света, правда, находился позади фигуры, но на одной с ней высоте, поэтому воспринимался с парящим персонажем как единое целое.

«Бог, пахарь, пастух, рыбак, корабль — это наверняка про то, как устроен мир. Каждый должен заниматься своим делом: кто-то сеет, кто-то пасет скот и ловит рыбу, а кто-то перевозит товары. Так заведено», — размышлял Алеша. Он никогда не спешил спрашивать у старших о том, что его занимало. Гораздо интереснее было объяснить все себе самому. «Что толку в ответах взрослых, — сетовал мальчик. — Ведь в их словах так мало фантазии…»

Алеша придумывал удивительные ответы на свои вопросы. Многие из них были вполне логичными и правдоподобными, пожалуй, даже не по годам рассудительными. Так случилось и на этот раз. Алеша радовался, как он ловко все разобрал. Чего тут еще думать? Других вариантов просто и быть не могло. В очередной раз у него имелись все основания быть довольным собой. И все было хорошо, и уже можно было спрашивать у деда, о чем на самом деле эта картина, но тут Алеша увидел торчащие из воды ноги в правом нижнем углу репродукции.

Что случилось? Тысячу раз он смотрел на изображение, но никогда не замечал этой детали, а тут вдруг увидел. Это стало сильным потрясением для мальчика, которое обернулось в первую ночь бессонницей, а во вторую — самым настоящим ночным кошмаром. Выстроенная Алешей логика мироустройства на картине рухнула в один миг. Его поразила даже не столько гибель человека, сколько окружающая идиллия вокруг. Оказывается, никому до этого не было никакого дела. Ровным счетом никакого. А как же Бог? Ведь Он был совсем рядом. Он все видел. А из воды, рядом с ногами, летят вроде как перья… Как это понимать?

Увиденное невероятно потрясло Алешу, потому что в их семье, где Бога представлял такой же бородатый и умеющий летать на дельтаплане дед, мир виделся иным.

Главой семьи Глебовых был Алешин дед Сергей Иванович. Его маленькое королевство охватывало двенадцать соток земли на даче и городскую четырехкомнатную квартиру. Разумеется, созданное им было бы неправильно определять лишь в имущественном измерении. То здание, над которым трудился всю свою жизнь Сергей Иванович, было куда значительнее. Оно укоренялось в его жене, дочери, зяте и трех внуках. Именно они составляли его главный капитал.

Единственное, о чем жалел Сергей Иванович, — так это о том, что у него был всего лишь один ребенок. Первая беременность его жены, закончившаяся неудачей, на несколько лет страшной сургучной печатью запечатала для них эту тему, да и потом бесконечные разъезды не смогли поспособствовать благополучному обрастанию детьми. Но что сетовать теперь… К счастью, у него было аж трое внуков.

Для своих семидесяти двух лет Сергей Иванович выглядел весьма подтянуто. Его торсу еще могли вполне позавидовать многие мужчины. Лысый череп, короткая седая борода и ковшеобразные руки делали Сергея Ивановича похожим на какого-нибудь бывалого моряка, многое повидавшего. Впрочем, это было не так уж далеко от правды. Будучи спецкором знаменитого издания, он действительно много чего повидал в Африке и Латинской Америке. Журналистское ремесло ему часто приходилось совмещать с дюжиной самых разных профессий. Сергей Иванович мог делать почти все: от художественного перевода книги до строительства дома. Он хорошо стрелял из ружья, отлично плавал, мог выжить на необитаемом острове и выбраться из дремучих джунглей. Довольно часто по молодости ему приходилось использовать кулаки для отстаивания своей позиции. При этом Сергей Иванович ценил искусство, особенно изобразительное. И здесь, в дачной библиотеке, он держал много художественных альбомов и книг по живописи.

Сергей Иванович блестяще владел испанским и французским, чуть хуже знал португальский. Английский, как и все языки германской группы, он не любил, но, разумеется, был вынужден уметь говорить и на нем в определенной степени.

Оставив образ жизни пилигрима лет тридцать назад, он серьезно занялся переводами. Больше всего он любил переводить публицистику, хотя бывало всякое. В том числе иногда подворачивалась и халтурка. В пик популярности мексиканских и бразильских сериалов он делал книжные версии известных мыльных опер и еще много подобных вещей, которые приносили неплохой заработок. Но то было в прошлом, теперь все было хорошо. Сейчас если он и брался за работу, то лишь за ту, что приносила удовольствие.

Кто знал Сергея Ивановича, тот неизменно отмечал его внешнее сходство либо с отечественным Юлианом Семеновым, либо с заграничным Эрнестом Хемингуэем. С первым он был мельком знаком лично, со вторым — только по его творчеству и гаванскому дому, где не раз доводилось бывать (у Семенова в Оливе он, впрочем, тоже бывал). И кроме неуспокоенности по жизни их натур, именно пониманием того, как должен быть устроен дом, как там должно быть все организовано внутри, были близки ему эти люди. Его самое любимое место на даче — флигель — так и называлось домашними: «У Хема» или чаще просто «Хем».

Флигель и беседка имели особый статус на «Зеленой листве». Но если последняя была открыта абсолютно для всех, то флигель был исключительной территорией хозяина дачи. Туда можно было бы зайти лишь по приглашению или с разрешения Сергея Ивановича. И уж точно никто из посторонних не мог там находиться без его ведома, никто.

Двухэтажный флигель из красного кирпича был почти весь увит диким виноградом. На первом этаже пристройки были полы, застланные ковром с длинным ворсом, диван, кресло-качалка, камин и маленький бар. Особое внимание привлекали окна в пол на противоположной стороне от входа, а за ними — зеленый газон с клевером. В жару можно было распахнуть эти огромные окна-двери, и тогда свежий ветер надувал тюль, как корабельный парус. А когда на газоне включали поливалки, то можно было представить, что это соленые брызги морских волн.

На настенных полках размещались «трофеи» Сергея Ивановича, привезенные из разных стран. «Когда я умру, сделаешь тут музей», — говорил он шутя своей жене. Это были африканские маски, копье, щит, деревянные скульптуры индейцев, мулатов и мулаток, карибские музыкальные инструменты — бата и шекере. И огромное количество фотографий в рамках.

Вечерами, в прохладную сырую погоду старший Глебов любил сидеть в своем стареньком кресле, смотреть на то, как в камине горят поленья, и потягивать из пузатого бокала коньяк. Когда камин и коньяк не особенно помогали справиться с холодом — а так обычно бывало поздней осенью и ранней весной, — Сергей Иванович кутался в плед и надевал по два шерстяных носка на каждую ногу.

В «Хем» он приглашал лишь тех, с кем беседа обещала быть интересной. Если гость звался на «рюмку чаю» во флигель — это означало наивысшую степень расположения хозяина «Зеленой листвы». И тогда в теплой летней ночи еще долго могла гореть лампа, и только стрекоту сверчков разрешалось бесцеремонно вмешиваться в эти бесконечные диалоги.

На второй этаж флигеля можно было подняться лишь по внешней лестнице, как в гаванском доме Хемингуэя. Там располагалась библиотека Сергея Ивановича. Книжные шкафы тянулись вдоль стен, большой письменный стол стоял напротив окна, и рядом с ним — кресло с деревянными подлокотниками. Сергей Иванович здесь в основном писал. Он работал по старинке: любил конспектировать книги, а очередную статью или перевод сначала записывал от руки в толстую тетрадь, а уже потом набирал на ноутбуке. Чтобы найти нужную информацию или узнать о чем-то поподробнее, он не спешил в интернет, а брал с полки энциклопедический словарь или справочник, каких здесь было великое множество по самым разным областям знаний. Впрочем, появление такой большой библиотеки во флигеле было продиктовано не только соображениями их полезности для работы, но и тем, что книг еще в его родительской квартире скопилось так много, что они уже не могли там все умещаться. И это при том, что значительную их часть Сергей Иванович уже раздарил друзьям и знакомым.

Живя на даче, читал Сергей Иванович всегда в «Хеме» и только на первом этаже. Расположившись в кресле или на диване, он мог пропадать часами за этим занятием. Часто его постель в доме так и оставалась нетронутой, потому что Сергей Иванович, приятно утомившись от долгого чтения, засыпал у себя во флигеле.

Алеша отыскал деда, когда тот поливал розы. Сергей Иванович обожал орошать пышную зелень водой. За этим делом ему особенно легко думалось. Как хорошо, что на даче всегда было много того, что нуждалось в поливе! Домашние подшучивали над ним за это, но ни в коем случае не пытались оспаривать его исключительное право на любимое занятие. Солнце начинало двигаться в сторону заката и теперь светило Алеше прямо в лицо. Тот щурил глаза и пытал деда вопросами.

— Слушай, дед, я хочу у тебя спросить по поводу той картины, что висит в гостиной.

— Которой? — мягко спросил Сергей Иванович. В гостиной висело две репродукции и две картины.

— Ну, той, где корабль и где в небе летит человек.

— А-а-а-а… Спрашивай. Что там?

Алеша немного замешкался, пытаясь сформулировать вопрос. Еще минуту назад он твердо знал, что хотел спросить, но теперь это не казалось ему столь очевидным.

— Она такая странная…

Сергей Иванович широко улыбнулся в ответ:

— Это же совсем не плохо, правда?

— Да. Я и не говорю, что это плохо. Как тебе сказать… Она не то что неплохая, она очень даже хорошая. Я ее полюбил. Там про то, как правильно и по-доброму устроен наш мир. Но те ноги, торчащие из воды… Как это объяснить… Они не дают мне покоя.

— Не наступай мне на шланг, — попросил Сергей Иванович.

Алеша посмотрел вниз и увидел, как его левая нога прижала к земле силиконовую кишку. Он резко поднял ногу, позволяя шлангу, как змее, уползти дальше.

По тому, как дед не торопился комментировать услышанное, Алеша почувствовал, что затронул какую-то непростую тему.

— Во-первых, это репродукция великой картины гениального художника… — сказал Сергей Иванович. Он вспомнил ноги тонущего Икара и теперь задумался сам, не зная, что ответить десятилетнему пацану.

На даче у Глебовых висела подаренная друзьями семьи репродукция второго варианта знаменитой картины Брейгеля, которая, как выяснилось экспертами, скорее вовсе и не принадлежала кисти великого мастера. Честно говоря, замысел без Дедала Сергею Ивановичу нравился гораздо больше. Он не был таким «в лоб» и своей недосказанностью действовал сильнее, но, как говорится, дареному коню…

— Помнишь, мы с тобой читали греческие мифы?

— Конечно, — ответил Алеша. — Конечно, я помню.

— Мы как-то читали с тобой историю про Дедала и Икара. Вот те ноги, о которых ты говорил, — это как раз ноги бедняги Икара.

Алеша разочарованно кивнул и повернулся, чтобы пойти по своим делам.

— Куда ты пошел? — окликнул внука Сергей Иванович.

— Давай потом договорим, дед. Ладно? Я бабушке обещал еще клубнику собрать.

Сергей Иванович понимал, что не такой ответ ожидал услышать Алеша, он спрашивал вовсе не про сюжет. Сергей Иванович был ужасно недоволен собой. «Вот чертенок, — подумал он и беззвучно рассмеялся. — Вечно застает меня врасплох своими вопросами».

В тот вечер во флигеле еще долго горел свет. Это Сергей Иванович искал в библиотеке ответ на вопрос своего внука. Он не мог ограничиться нидерландской пословицей, что «ни один плуг не остановится, когда кто-то умирает». Во-первых, такой ответ казался ему слишком безнадежным для столь юного отрока, а во-вторых, сам он отнюдь не был уверен в истинности такового толкования.

Тем же вечером у себя в библиотеке Сергей Иванович разложил на письменном столе альбом с изображением «Падения Икара». Взяв лупу, он принялся скрупулезно рассматривать иллюстрацию, периодически прерываясь на то, чтобы сделать глоток чая и посмотреть в окно, — так легче думалось. Несколько раз он вставал из-за стола и ходил взад-вперед по комнате, потирая руки. Сергей Иванович заметил, как им постепенно начинает овладевать столь знакомое (и уже немного подзабытое) сладостное ощущение предчувствия чего-то неслучайного и жутко интересного. «Что-то да будет с этого», — подумал Сергей Иванович и с этой мыслью отправился спать.

Глава 3

ДАЧА «ЗЕЛЕНАЯ ЛИСТВА»

Дачу «Зеленая листва» прозвали так из-за цвета металлического профиля, которым была покрыта двускатная крыша ее беседки. Это уже потом хозяева дачи таким же сочно-зеленым цветом выкрасили забор и калитку. Дом располагался на возвышенности. Это местоположение на высоком берегу делало его со стороны пристани и пляжа похожим на какой-нибудь маяк — так сильно он выдавался среди прочих домов. Дача выходила к бетонной дороге — любимому месту променада дачников. Длинная, как взлетная полоса, бетонка одновременно являлась местной набережной, поскольку проходила вдоль реки. Хотя по ней и проезжали машины, но все же велосипедистов, бегающих детей и фланирующих вечером жителей дачного поселка здесь было гораздо больше.

Сам дом был вполне себе обычный, без изысков: три комнаты на первом этаже, три — на втором.

Внизу кухня, которая в теплое время года мало использовалась. Семья предпочитала есть в беседке, а пища готовилась под навесом у бани, в так называемой летней кухне. К домашней кухне примыкали две комнаты. В самой маленькой из них когда-то давным-давно располагалась спальня для гостей, а теперь была устроена кладовая. Там в двух огромных шкафах хранились одежда на любую погоду, постельное белье, полотенца, скатерти и занавески. Туда складывали все необходимое для стирки и уборки в доме, а кроме того, электрические лампочки, удлинители, запасные розетки и выключатели, щетки, бечевки, отвертки и много другой всякой всячины, какая могла бы вдруг неожиданно пригодиться. Вторая из комнат, большая и просторная, выходила окном на внутриквартальную улицу и служила спальней Сергея Ивановича и Елены Федоровны. Двуспальная кровать в ней была новая, а вот светло-коричневого цвета комод, трюмо и полированный шифоньер остались еще со времен родителей Сергея Ивановича. В значительной степени все же это была комната его жены, по той причине, что она проводила здесь больше времени. Летом Сергей Иванович часто пропадал у себя во флигеле, однако все же без Елены Федоровны он не мог находиться слишком долго. Ему периодически необходимо было просто быть с ней в одной комнате, чтобы она сидела рядом и штопала носки или пришивала пуговицу. Зная, что она где-то рядом с ним сидит и смотрит свой сериал, он спокойно засыпал, и такой сон всегда был очень крепким.

Второй этаж дома был весь отдан на откуп детям и внукам.

Дочь Сергея Ивановича и Елены Федоровны Марина была такой же неугомонной, как и ее родители в молодости. На живых примерах она очень хорошо усвоила, что надо жить честно по отношению к себе и заниматься лишь тем, что действительно нравится. В поисках этого самого интересного дела чем только не занималась Марина в детстве и юности: иностранные языки, музыка, лыжи, кружок по археологии, драмкружок и даже фехтование. В конечном итоге она остановила свой выбор на журналистике, как и ее отец.

Марина взяла самое лучшее от своих родителей. Как и мать, она была такой же высокой, стройной, с пронзительными зелеными глазами; так же, как и когда-то Елена Федоровна, — лидер во дворе и в классе. В детстве за Мариной бегали мальчишки, восхищенные ее смелостью, а в юности — восхищенные ее красотой. Волосы, забранные в высокий тугой хвост, прямая осанка… У нее была идеальная женская фигура — ни дать ни взять гитара. Природа наградила ее густыми длинными ресницами, которые были выразительны сами по себе и не требовали туши. Неудивительно, что в ее окружении всегда было больше ребят, чем девчонок, хотя с двумя подругами детства Марина осталась дружна на всю жизнь. У нее был открытый отзывчивый характер, способный принимать людей почти со всеми их недостатками. Единственное, против чего Марина восставала, — это подлость. Она не могла мириться, если при ней унижали человека, если из-за трусости, жадности или зависти человек начинал терять свое достоинство и делал гадости.

Марина Глебова всегда была крайне увлеченной. Она не умела жить вполсилы. Загораясь какой-то идеей, всецело ей отдавалась, доводя начатое до конца. С годами это свойство характера перестало быть таким импульсивным, как в молодости, но ради любимого дела она по-прежнему была готова на подвиги. Обладая деятельной натурой, Марина не терпела ленную праздность. Она не выносила беспорядка в доме, за что бывала строга к своим детям, заставляя поочередно их дежурить. Все они с раннего возраста были приучены мыть посуду и полы, вытирать пыль, выносить мусор, стирать свои трусы и носки, чистить картошку.

От отца Марина тоже много унаследовала, часто повторяя и его ошибки тоже. Но все же один урок из отцовского опыта она извлекла точно. Марина очень хорошо усвоила на примере своих родителей, что, когда супруги слишком долго живут порознь, возникает серьезная угроза существованию семьи. Она была тогда еще маленькой, но прекрасно помнила стену отчуждения, которая на какое-то время возникала между родителями после длинных командировок отца. По этой причине мужа себе она выбрала из своей профессиональной среды.

Уже с детства она твердо знала, что у нее будет трое детей. Так и случилось. Марина была нежной, заботливой матерью, может, не такой беспокойной, как Елена Федоровна, но когда кто-то из детей заболевал, для нее сразу останавливался весь мир. Тогда плевать было на работу и все обязательства. Все, что отвлекало ее от лечения детей, уверенно посылалось к черту. От матери ей передалось чувство тревожности за своих близких, отчего Марина вникала во все дела детей, чем, конечно, подрезала не только их самостоятельность, но даже и самостоятельность мужа, принимая в том числе и за него некоторые решения. При этом она не подавляла, потому что не была жесткой или властной по своей природе, а всего лишь убеждала сделать правильный выбор. Блистательно освоив мастерство сократического диалога, она подводила собеседника к единственно верному, по ее разумению, ответу. Ее фраза «Ты только послушай меня!» всегда была сигналом того, что ее «жертве» оставалось недолго упорствовать в своем неблагоразумии. После этого следовало ожидать серию вопросов и «контрольный выстрел в голову». Даже Сергей Иванович часто не мог противостоять умелым доводам дочери.

Комната Марины и Вадима часто пустовала. Обычно они приезжали на дачу на выходные или жили здесь пару недель, когда брали отпуск. Их комната на втором этаже была и спальней, и кабинетом в миниатюре. На даче они старались не заниматься своей работой, помогая Елене Федоровне и Сергею Ивановичу «на земле», однако в иной прекрасный летний день порой приходилось проторчать и за письменным столом.

Маленькая комната была отдана Лизе. Еще совсем недавно дети жили там все вместе. Мальчики спали на двухъярусной кровати, а Лиза — на софе, но затем в какой-то момент на семейном совете решили, что единственной внучке Глебовых уже необходимо личное пространство, и маленькая спальня стала только ее.

Так Гера и Алеша перебрались в гостиную. Это было несколько неудобно, но они быстро привыкли. Комната была достаточно просторной, чтобы не ссориться из-за места, к тому же летом все собирались в доме лишь днем, переждать зной, и поздно вечером, готовясь ко сну. Летом в беседке или на речке было куда приятней, чем дома. Весь день Гера где-то пропадал с друзьями. В дом он возвращался, как правило, уже ближе к ночи, мыл ноги, жадно ел и ложился на свой диван, поторчав перед сном в телефоне еще довольно приличное время. Елена Федоровна старалась быть с ним деликатной. Она упрекала Марину, что та, бывало, выговаривала Гере, что он мало помогает на даче и целыми днями непонятно где околачивается. Впрочем. Гера не доставлял много хлопот. Он не дерзил и не был трутнем, а просто вступил в тот возраст, когда, как однажды признался он бабушке, «отчего-то чувствуешь себя волком-одиночкой».

Все дачи на Шестнадцатой улице, где находилась «Зеленая листва», имели сдвоенные участки, то есть у каждого хозяйства было не меньше двенадцати соток. Из-за чего каждую дачу можно было представить в качестве маленькой усадебки.

Огород у Глебовых занимал лишь четвертую часть участка. Традиционные огурцы, помидоры, болгарский перец, капуста, тыква, корнеплоды и зелень. Все содержалось в идеальном порядке. Елена Федоровна являлась ярой сторонницей высоких грядок, поэтому каждая из них была разбита в аккуратном деревянном коробе. «Красиво, лаконично, чисто». — любила говорить своим гостям довольная хозяйка. Елена Федоровна обожала свою дачу. Любовь и огромный труд сделали это место по праву исключительным. При этом утилитарное предназначение земли явно уступало эстетическому — весомая часть дачи была щедро отдана цветам и декоративным растениям. В «Зеленой листве» находился, пожалуй, самый большой розарий в дачном поселке. Более пятидесяти кустов роз всевозможных сортов и оттенков на протяжении всего лета радовали обитателей дачи. И ничего, что приходилось непросто, когда наступало время укрывать их на зиму. Каждый куст сначала нужно было прикопать землей, затем засыпать опилками, после чего на специальный каркас над розами следовало уложить старые ковры.

Впрочем, с годами Елена Федоровна уже насытилась розами, и теперь, дай волю, она не стала бы делать розарий таким внушительным. Она поняла, что больше всего любит простые полевые цветы, особенно васильки и ромашки. Каждый год на даче неизменно появлялись незабудки, колокольчики, бархатцы, циннии, настурции. Вокруг искусственного прудика росли лилейник, бадан и хоста. Хозяйка «Зеленой листвы» любила рудбекию и колеус, питала слабость к ярким цветкам мелкой гвоздики и нежно-голубому озеру лобелий.

На даче были даже свои аптекарские грядки с чабрецом, мятой, мелиссой, душицей, зверобоем, пустырником, иссопом, монардой, курильским чаем и еще невесть чем. Все это в разных комбинациях вместе с сушеными яблоками, листьями малины и калины Елена Федоровна умело смешивала в превосходный чай.

На даче росло несколько видов можжевельника. Здесь любили хвойники: ель, две сосны, лиственница, которая непонятно по какому упрямству увязла в земле и превратилась в карликовое дерево.

Нашлось на участке место и фруктовому саду, который всегда был сферой щепетильной опеки Сергея Ивановича. В нем, конечно, росли разные плодоносные деревья вроде груш, вишен и слив, однако большую слабость Сергей Иванович питал к яблокам, даже делал из них свой фирменный сидр. Шесть яблонь, преимущественно зимних сортов, являлись предметом его особой гордости. Он всегда тщательно следил за тем, чтобы вовремя опрыскать, побелить, полить приствольные круги, а маленькие деревца обернуть на зиму от заячьих зубов. Лишь обрезкой ветвей Сергей Иванович занимался неохотно. Он понимал, что это необходимо, но уж больно жалко ему было их резать.

Большой наградой, настоящим праздником для всего семейства оборачивалась пора сбора яблочного урожая. Все начиналось с музыки Корелли или Вивальди, которая раздавалась по всему саду из открытых настежь окон флигеля. Сергей Иванович ставил стремянку под дерево и любовно принимал в руки каждое яблочко, передавая его Алеше и Гере. Мальчишки задорно собирали яблоки в небольшие ведерки, а затем перекладывали их в ящики. «Осторожно, не бросайте их. Это вам не картошка», — ворчал дед. Хорошо было, если стояли солнечные дни, — в этом случае трапеза удавалась особенно радостной. Тогда все усаживались в кружок на лужайке и ели бабушкин праздничный яблочный пирог.

Если же было пасмурно, все собирались за столом беседки. Та для семьи значила не меньше, чем дом или флигель. В ней приятно пахло деревом — деревянные полы, колонны, обрешетка… Летним утром тут можно было сладко доспать, в самый зной выпить компот, а вечером поиграть в настолки. Нередко вся семья собиралась на совет под ее крышей, чтобы обсудить какой-нибудь важный вопрос.

Так вышло, что вся дача, и особенно беседка, располагалась на местной розе ветров. День без ветра здесь считался каким-то странным и скорей неправильным. Даже в самую нестерпимую жару в беседке царила приятная прохлада, зато осенними вечерами тут делалось по-настоящему холодно. Высокий утес, изрезанный склонами, под которым укрылся дачный поселок, создавал самую настоящую горку. Ветер не уставал скатываться по ней вниз множество раз за день. Чаще всего он дул наискосок со стороны леса, так что все деревья, встречавшиеся ему на пути, со временем оказались слегка наклонившимися вправо. Именно из-за сильных ветров особенно весной и осенью большим спросом на даче пользовалась баня, примыкавшая к дому, а также навес рядом с ней, под которым в холодную погоду собиралось все семейство.

С этого года на даче стали жить две афганские борзые — платиновый Люмпик и серебристый Перзик — годовалый молодняк старинного друга Сергея Ивановича, умершего несколько месяцев назад. Сергей Иванович так и не понял, зачем тому понадобилось аж два пса, но факт есть факт — теперь они были никому не нужны, и с этим надо было что-то делать. Когда их хозяина не стало, они были еще совсем маленькими и беспомощными. Сергей Иванович взял собак на время, перезимовать, но тут неожиданно наступила весна, и ему полюбилось выходить с ними на прогулку. А с приходом лета и переездом на дачу Сергей Иванович посчитал ужасной несправедливостью лишать питомцев дачной вольницы, каковой в их жизни может попросту больше не случиться. В общем, не было сомнений, что будущее собак прочно связано именно с семьей Глебовых.

Будучи совсем еще молодыми псами, Люмпик и Перзик искренне радовались жизни. Весь день они гонялись друг за другом по даче, угрожая снести насаждения Елены Федоровны. Та хоть и не представляла двух крупных собак, живущих в квартире, но, видя, как на ее глазах помолодел муж и как питомцы хорошо влияют на детей, ворчала лишь для вида. Вскоре и она сама уже не представляла дачную жизнь без Люмпика и Перзика.

На даче росло фамильное дерево. Его роль выполняла старая липа Акулина Гавриловна, которая была посажена еще при отце Сергея Ивановича, но долго оставалась безымянной. Ее назвали в честь предводительницы шайки разбойников, орудовавших в этих местах в далекие легендарные времена. И конечно, в той истории не обошлось без колдовства и большой любви. Предание гласило, будто Акулина обладала магическими способностями, которые использовала в своих разбойничьих делах. С помощью заговоров она могла парализовать чью угодно волю и затуманить ясность мышления. Но, как это часто бывает, кто подчиняет с легкостью других, тот рано или поздно сам попадается на ту же удочку. Так, по преданию, случилось с той девушкой, однажды полюбившей казака, который сдал ее властям на погибель.

Под липой стояла простенькая скамеечка, с которой хорошо просматривался дом. Так повелось, что сюда приходили либо чтобы побыть в одиночестве, либо для приватной беседы вдвоем, пошептаться. Всеми домочадцами дерево осознавалось как нечто сакральное, помогающее семье во всех делах. Поэтому дети, принявшие это за безусловную истину, не уставали бегать к ней, чтобы загадать очередное желание.

Глава 4

ПИЧУГИНО ТОЖ

История дачного поселка уходила корнями в стародавние времена. Село Пичугино тож было основано в семнадцатом веке при царе Алексее Михайловиче. Места эти славились своими яблоками и рыбой, обозы с которыми расходились по всей стране. Эти земли издавна облюбовали знатные люди, и село Пичугино тож много лет входило во владения одной довольно известной графской фамилии. Монастыри, сады и заливные луга — в таком живописном окружении дремало село несколько столетий, пока его не растормошила местная ГЭС. Именно она привела в движение те воды, что навсегда скрыли Пичугино тож под своей толщей. Казалось бы, все, конец, финал. Но вышло так, что село, словно феникс, смогло возродиться, только не из огня, а из волжской воды. Почти сразу после затопления, чуть выше того места, где располагались дома, был разбит дачный поселок. Так Пичугино тож продолжило свою жизнь.

В округе отмечали, что все пичугинотожцы сплошь какие-то особенные люди, вроде как странные, что ли, мазанные одним исключительным миром. Про пичугинотожцев говорили, что они идейные, упрямые, куркулистые, обособленные, урвавшие себе Землю обетованную на берегах Волги. Их не любили за то, что они захватили этот лакомый кусок, еще за то, что были не как все. Им не могли простить уклад совершенно иной жизни, который поддерживался неизменными десятилетиями. Это напоминало какую-нибудь американскую религиозную секту или русских староверов Бразилии, существующих независимо от окружающей цивилизации. Вступить в их ряды было довольно легко, если, конечно, находились лишние деньги на приобретение дачи, а вот выйти… Пичугино тож не отпускало от себя. И это было похлеще любого культа — настоящее добровольное благословенное рабство. Заставить расстаться с дачей могли лишь обстоятельства непреодолимой силы, среди которых самой распространенной была смерть. По этой причине объявление о продаже дачи в Пичугино тож являлось большой редкостью, а появившись, исчезало в течение недели.

За что так ценились дачи в Пичугино тож? Загадка. Там было необъяснимо хорошо, просто хорошо. Там была воля. Наверное, все дело в ветре, утесе и Волге, хотя…

Еще Пичугино тож отличал от миллиона других дачных поселков высокий уровень качества жизни. Здесь находились совершенно не свойственные для дач объекты, которыми дачники беспримерно гордились.

При въезде в поселок, сразу после шлагбаума, на стенде для объявлений висела подробная карта Пичугино тож. На нее были нанесены все улицы и обозначен номер каждого участка. Но самым любопытным было не это. У всякого нового гостя безграничное удивление вызывали изображенные условные знаки и их разъяснения в легенде карты.

Первое, что можно было увидеть на схеме, — обозначение магазина. И правда, эка невидаль — найти в дачном массиве продуктовый ларек! Такое встречается сплошь и рядом.

Следующий знак, указывающий на наличие в этих местах спортивной площадки, если еще по-настоящему не удивлял, то, безусловно, радовал своим присутствием. В самом деле, разве плохо поиграть в футбол или волейбол улица с улицей? И разве будет лишним, отмечая день рождения, сделать партию в петанг, а одним прекрасным воскресным утром устроить турнир по бадминтону или настольному теннису? Природа человека требует пищи и движений, поэтому ни магазин, ни спортплощадка не воспринимались чем-то сверхъестественным, чего нельзя было сказать о следующих четырех объектах.

Увидев на карте значок библиотеки, приезжие думали, что это шутка или что под библиотекой здесь имеют в виду нечто свое, в лучшем случае пункт буккроссинга, куда дачники приносят макулатуру. Но, пройдя по маршруту, они вдруг обнаруживали небольшой деревянный павильон, заставленный стеллажами с книгами. Большая часть фонда была представлена беллетристикой, другая — литературой по садоводству, ландшафтному дизайну, строительству и краеведению. Все книги были каталогизированы по всей строгости библиотечной науки. Особо ценные тома хранились на даче у библиотекаря, который приходил на работу в условленное время, отпирал замки и, даже если никого не было, все равно не покидал помещение. Книги и журналы можно было полистать тут же в «открытом» читальном зале под навесом или взять с собой. Библиотека давно стала общедачным форумом, где обсуждались последние новости и размещались частные поселковые объявления. Сюда приходили не только почитать, но и просто поболтать, поиграть в шахматы, шашки или нарды.

При изучении Пичугино тож бесконечное удивление вызывал здешний музей. Когда речь идет о Переделкино — это понятно, но тут? Каким образом? Его коллекция когда-то начала стихийно расти благодаря старожилам затопленного села. Это были в основном старинные предметы крестьянского быта: утюги, самовары, чугунки, прялки и прочее. Затем появились царские монеты, иконы, церковноприходские книги, одежда и обувь начала двадцатого столетия. В какой-то момент ряды музейных экспонатов пополнились минералами, ископаемыми остатками древних животных вроде бивня мамонта и окаменелости древней рыбы, гербарием, энтомологической коллекцией. В восьмидесятых краеведческое крыло музея дополнилось художественной галереей. Для этих целей была специально сделана пристройка. В основном в ней на время вывешивались картины местных умельцев — пейзажи окрестностей, натюрморты и портреты дачников. Каждый год музей проводил выставку прикладного искусства пичугинотожцев, и лучшие работы удостаивались чести быть представленными в музее.

На самой окраине Пичугино тож карта показывала и вовсе нечто из ряда вон выходящее.

В поселке был Летний театр. Он был построен почти одновременно с самим дачным комплексом. Казалось, время остановилось в шестидесятых годах, сохранив особый шарм у этого места, которое очаровывало любого, кто сюда забредал. Сцена-ракушка и деревянные скамейки — что еще нужно, чтобы летний вечер удался? Театральная труппа хотя и имела свой неизменный костяк, но все же периодически обновлялась, как и репертуар, непредсказуемо меняющийся несколько раз за сезон, который длился с мая по октябрь. На сцене театра шли не только небольшие спектакли, но и концерты, творческие встречи и даже просветительские лекции. Здесь все было всерьез. У Летнего театра были свои костюмы и декорации. В преддверии спектакля по всему поселку развешивались настоящие афиши, а на некоторых особенно значимых представлениях раздавались программки. Театральные вечера действительно вызывали всеобщий живой интерес, так что в зрителях никогда не было дефицита. По степени популярности с драматическими спектаклями конкурировали лишь песенные концерты. Местные очень уж любили это дело и еженедельно собирались здесь, чтобы послушать романсы в исполнении друг друга.

И наконец, еще одним чудом дачного поселка являлся достославный пичугинотожский парк, известный на всю округу. Правда, здешние липы, дубы, клены, каштаны, акации и вязы росли вперемешку, игнорируя законы паркового искусства. За долгие годы деревья совсем разрослись, став способными в знойный день укрыть под своей тенью, приятно шелестя листвой. В парке были разбиты две длинные аллеи: одна — каштановая, другая — липовая. Их обожали велосипедисты, мамочки с колясками и неугомонные пенсионеры со своей скандинавской ходьбой.

Самой главной исторической гордостью парка были скульптуры из советской эпохи. Здесь стояли легендарная девушка с веслом, три пионера (с горном, барабаном и флагом), девочка, читающая книгу вместе с матерью, футболист, балерина и рабочий с молотом. В девяностые годы их откуда-то привез тогдашний председатель поселка Валерий Александрович Голованов — один из самых преданных подвижников Пичугино тож за всю его историю. Валерий Александрович гордился, что все скульптуры сохранили свою целостность, «не то что некоторые венеры и ники».

Парк был самым хлопотным общественным местом Пичугино тож. Он требовал достаточно серьезных усилий, чтобы поддерживать его в хорошем состоянии. Нужно было ухаживать за цветочными клумбами, подрезать деревья и кустарники, отдельного внимания требовали зеленые беседки и прочее, и прочее. За порядок тут отвечал парковый смотритель с четырьмя помощниками, однако этого было явно недостаточно, поэтому весной и осенью обязательно проводилось несколько общедачных субботников.

В Пичугино тож было еще такое, что не было отмечено на карте при въезде, но что вошло в плоть и кровь каждого дачника, в саму жизненную ткань урочища. Здесь как нигде больше любили праздники. Разумеется, для чего же нужны еще дачи? С первой оттепели и до первых заморозков в дачном календаре один праздник сменял другой. И не было такого места среди подобных, которое могло бы сравниться умением предаваться совместной радости простым и добрым вещам, как Пичугино тож.

Праздники — они что годовые отсечки, в которых нужно остановиться, свериться с чем-то грандиозным, великим, совпасть с установленным ходом вещей. На дачах, там, где все трудятся, праздники — это божья работа. Иначе и не может быть. Лишь вольное место способно соединить множество других воль для подлинного богоискательства. Где встречаются священные утес и река, всякое торжество превращается в теургию. Вот оно — настоящее упоение действием, но не поодиночке, а в совместном радении, так, что небо, земля, дома, лица и руки людей — все в едином, нерасчленимом на отдельности целом. И очень возможно, своими праздничными забавами пичугинотожцы залечивали раны всего человечества и уберегали от распада целый мир. Да что там мир — может, даже целую вселенную!

В особом календаре дачного поселка было пять важных праздников: открытие дачного сезона, День летнего солнцестояния, праздник пупа лета, День Пичугино тож и закрытие дачного сезона (он же Праздник урожая). Так повелось, что на разных улицах здесь были свои праздники-фавориты. Где-то с большим размахом отмечали открытие сезона, где-то — середину лета, а на Шестнадцатой улице (той самой, где жили Глебовы) таким любимцем был День летнего солнцестояния.

Нельзя было утверждать, что жители Шестнадцатой были какими-то уж особенно дружными, напротив, иногда между ними случались довольно серьезные размолвки, как это бывает между всеми соседями мира, но этот день был особенным для всех. Каждый год одна из дач назначалась ответственной за организацию праздника. Это означало, что именно она придумывала сценарий и распределяла роли между участниками. Так повелось с незапамятных времен: менялись хозяева дач, перестраивались дома и выкорчевывались старые деревья, но эта традиция продолжала жить.

Каждый раз дача-организатор старалась придумать что-нибудь эдакое, что вызывало бы всеобщее восхищение и долгое время могло быть у всех на слуху. Каждая дача пыталась сделать так, чтобы на следующий год новый организатор праздника приложил больше усилий в стремлении переплюнуть своего предшественника. Хотя такое соревнование и было добрым, но это вовсе не означало, что за ним не стояли тщеславие и гордыня — то, без чего почти невозможно быть владельцу собственного загородного участка размером в несколько соток.

История празднования Дня летного солнцестояния была богата яркими событиями. Но это вряд ли могло кого-нибудь по-настоящему удивить в округе, ведь такие незаурядные жители не могли укладывать праздник в рамки какой-то серой посредственности. Предсказуемость такого рода, конечно, лишь подогревала интерес к готовящимся торжествам, и, хотя на Шестнадцатой недолюбливали чужаков с других улиц, но никак нельзя было помешать местным зевакам любопытствовать.

Так случилось, что из-за сдвоенности участков на Шестнадцатой улице было всего шесть дачных усадебок: три на левой стороне и три на правой. Это существенно отличало улицу от всех остальных, где хозяйств насчитывалось, как правило, в два раза больше и где, как говорила соседка Глебовых Вера Афанасьевна, «все сидят друг на друге». Тут же царил простор. Улица раскинулась эдаким архипелагом, в котором утопающие в зелени крыши домов так напоминали островки суши, виднеющиеся в море листвы. Возможно, именно это обстоятельство сформировало особую потребность у обитателей Шестнадцатой держать свой мир на расстоянии вытянутой руки от мира соседнего. И все-таки до конца так и не было понятно, что же определяло такую нужду: то ли специфика межевания дач, то ли загадочным образом подобранные неведомой силой их хозяева.

ГЛАВА 5

ДНЕВНИК ЕЛЕНЫ ФЕДОРОВНЫ. ФРАГМЕНТ ПЕРВЫЙ

— Что это?

— Это тебе миссия.

— Что я должна делать?

— Помогать. Ты наш посланник.

— В чем помогать?

— Укротить стихию людскую. От тебя идет успокоение, сила.

— Сила в чем?

— В исцелении.

— Я могу лечить людей? И как?

— Зови нас, и мы поможем. Все люди больны.

— Как лечить?

— Посмотри, внимательно изучи, прикоснись.

Силы небесные! Даруйте мне истинные знания, холодный ум, способность ясно видеть суть всего, чистый слух, позволяющий услышать невысказанное, сердце, полное покоя, дающее всеобщее благо. Все узнанное, услышанное, увиденное не поколеблет меня. Мое сознание примет все то, что мне во благо!

Я нужна тому, кто послал меня с небес. Я спокойно приму Его в свои учителя, без особого восторга и страха. Я отрину иллюзии и эмоции в любом из их проявлений. Сейчас они одно, а через миг — совсем другое. Пишу во всю свою силу, во всю свою плоть, потому что Он — это Я. Я вторю Его молитве, вторю Его свету, вторю Его силе. Пусть я не стала заметной, пусть я не имею блага, которое поднимает людей до высот, но я знаю, что светит во мне и что отзывается в моей душе. Лишь только мысленно стоит призвать, и тогда Чудо! Тогда чудеса приходят одно за другим. Чудо — это то, чего не уедешь, а оно тебя находит. Это когда от встречи с ним необыкновенное состояние восторга, и так каждый раз, как будто впервые.

Вижу свет зеленый в углу правого окна,

Вижу точку золотую — ниже облака,

Вижу то, что потеряли, вижу то, что не нашли,

Вижу столько, сколько стоят на пороге калачи,

Вижу, вижу, вижу все, что посеял, то и смел,

Вижу, стог стоит огромный, на стогу стоят оглобли,

Вижу нивы, и деревни, и собаки драный хвост,

Вижу озеро большое, а на дне там сундучок,

Вижу, ключ в стогу упрятан, и вдали стоит погост,

Вижу дым, огонь мохнатый, горький запах на лугу,

Вижу все, и, как когда-то, ничего я не пойму.

Много видеть не пристало одному так далеко,

Вижу все, и я устала, отдохну.

А потом протру я очи, загляну я в тайны ночи,

Посмотрю я на луну, и ее я расспрошу,

Как с звездою говорить, как мне Млечный Путь открыть,

Как пройти в миры иные, как достичь их,

И тогда соберу я звезд лукошко и поставлю на окошко,

Вижу, вижу это я.

Землю всю я обойду, к сердцу своему прижму,

Видишь ты, земля родная, сколько силы у меня,

Видишь ты, и вижу я.

Восемь раз к себе прижму,

Три подую, шесть протру,

Чтобы все кругом блестело,

Страх и слезы, всё смету.

Буквы имеют смысл. Каждая их них — это созвездие и благословение свыше. Буквы упорядочивают мир. Они содержат тайну и дают огромную силу тому, кто ее откроет. Кто найдет ключ, тот обретет путь к Творцу. Весь мир — это Великая книга, которую нужно правильно читать. В порядке, что Она несет, есть свет, радость, милосердие!

Необычная ночь. Ночь полна чудес, когда открываются тайны и совершаются мистерии. Многое покрыто загадочной пеленой. Тайна — сама жизнь, потому что она несет в себе нечто за гранью понимания, и человек, живя, не знает и не может до конца познать ее, чтобы изменить свою судьбу, сделать ее угодной себе. «Тайна» — какое необыкновенное слово, как много оно хранит и как о многом оно говорит. «ТАЙ» и «НА» — слоги силы и глубокого понимания. Тайна (ударение на последнюю «а») как загадочное имя, красивые звуки, уносящие тебя в неведанное и негаданное. Каждую тайну можно открыть, но, чтобы сделать это, нужен ключ, который не так просто добыть. Для этого нужно подойти к Лючу — покровителю всех тайн.

Люч, открой мне тайну эту,

Люч, доверь мне тайну эту,

Люч, отдай мне тайну эту,

Люч, Лючиек — золотой завиток, в слове одном написан ключом,

Люч, мой серебряный, мой золотой,

Люч, что написано синей стрелой,

Люч, что стараюсь постичь я тебя,

Люч, ясный свет и отблеск огня,

Люч, мне подаренный,

Люч, Лючия, дай мне узнать больше тебя.

Тайна, Ее открытие — это ключ? Но к какой дверце? К чему?

Ну конечно! Вот и разгадка. У-да-ча. Во всем можно заметить удачу, если ее не просмотреть. Прежде чем что-то получить, предпринять, нужно ясно почувствовать, что ты хочешь, войти в ритм с этим желанием. Нужно сконцентрировать свою мысль на дыхании.

«У» — вдох, наполнение головы своей задачей-мыслеформой.

«Да» — выдох наполовину, замок в копчике, отследить, как с этим звуком наполняются все органы желанием достигнуть цели.

«Ча» — окончательный выдох, идет по ногам, дает уверенность в том, что предстоит осуществить, придавая тем самым необходимую твердость мыслеформе.

Всегда везде во всем с тобой.

Рай на Земле сотворить можно, но только рай ли это?

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 6

ДАЧА «У ГОРЫ МЕРУ»

Полный цикл празднований Дня летнего солнцестояния для Шестнадцатой улицы состоял из шести лет — в точности по числу дач.

Открывала этот цикл дача Жанны Капналиной. Откуда эта женщина взялась вообще? На этот вопрос вряд ли мог кто-то дать исчерпывающий ответ, хотя поначалу волновал он многих. Несколько лет назад Капналина купила дачу у одних стариков, державших кур и кроликов. Дача была совсем неухоженной, словно нелюбимый питомец, который одряхлел и хозяева давно махнули на него рукой. Казалось, она внезапно состарилась вместе со своими владельцами, но если у стариков не было никаких шансов исправить положение, то у дачи они все же были — ей надо было только подождать. И она дождалась. Это случилось, когда созревшая к загородной жизни Жанна увидела объявление о продаже участка.

Жанна очень уж была не похожа на местных дачников. Ее экстравагантность долгое время шокировала соседей, вызывала подозрение и порождала множество слухов. Со временем к ней более-менее привыкли, но недоверие все же осталось, как тот осадок из анекдота. Впрочем, Капналина давно смирилась, что вся она, весь ее образ жизни вечно оказывался для окружающих настоящей провокацией. Взять хотя бы мартышку и павлина, занявших место кур и кроликов, или утренние гимны солнцу, или углехождение, которое она регулярно практиковала со своими учениками за бетонкой.

Жанне была нужна дача не столько для отдыха, сколько для работы. Всю свою жизнь она посвятила духовным практикам. Она преподавала йогу и медитацию, в чем, следует отметить, весьма преуспела. Свидетельством тому являлись многочисленные ученики, а также желающие получить личную консультацию. Женщина остро нуждалась в месте, где можно было бы проводить занятия на открытом воздухе. Ей нужен был кабинет и просторный зал, но чтобы при этом пели птицы и дул легкий ветерок, чтобы была воля, но такая, чтобы вместе с тем позволяла скрыться от посторонних глаз. Дача идеально подходила под эти требования.

Капналиной было слегка за сорок. Она не имела детей. Официального мужа она тоже не имела, однако и не жила одна. Еще один вечный объект обсуждения — ее избранник Евгений, который был моложе своей спутницы на одиннадцать лет. Непосвященные не понимали природы этих отношений. Она интеллектуальна, проницательна, не красавица, но не без шарма. Он простоватый парень с внешностью жгучего сердцееда. Казалось, что между ними нет ничего общего, если только это общее не заключается в каком-то взаимовыгодном для пары соглашении, и уж точно в этих отношениях нет никакой глубины.

Жанна потратила значительную часть своих сбережений на то, чтобы привести в порядок дом, сад и цветник. Она щепетильно отнеслась к планированию пространства дачи: разбила столь необходимый для занятий йогой газон и закупила карематы, построила беседку и поставила во дворе большую армейскую палатку. Отныне каждая вещь на даче заняла свое особое место. Так, в спальне хозяйки висел огромный, вышитый разноцветными шелковыми нитками сакральный восточный знак, а в саду был сооружен алтарь, посвященный духовным учителям мира. Все лучшие ягоды, фрукты и цветы, какие только могли произрастать на ее участке, на рассвете нового дня лежали подле него.

На даче «У горы Меру» всему было свое время. Жанна объявляла любой труд достойным, допускала абсолютно любые действия, выдвигая лишь единственное условие: все должно происходить в настоящем времени, то есть в состоянии наивысшей степени осознанности. Конечно, бытовые дела преимущественно вел Евгений, однако нельзя сказать, что Жанна вообще не занималась стряпней или уборкой. «Мой Евгений освобождает меня от рутины, — говорила Жанна Елене Федоровне. — Он почти ничего не дает мне делать по хозяйству, хотя мне так нравится возиться по дому. Я ему сказала, что как хочешь, но из цветника ты меня не выгонишь».

Жанна любила медитировать под большой пушистой сосной. Это было ее дерево Бодхи. Сидя в сиддхасане, она проводила так долгие безмолвные минуты своей дачной жизни. Именно под деревом она читала и записывала мысли, готовилась к занятиям. К последним она относилась чрезвычайно серьезно, ведь дача была куплена прежде всего для работы. Периодически она устраивала на даче недельные сессии для своих последователей. Обычно к ней приезжало восемь — десять человек, которые размещались в огромной палатке на участке. Целую неделю ученики жили по специально разработанной программе, в которой одна практика сменялась другой. Рано утром соседи могли слышать пение мантр, а после обеда — дьявольский смех или плач и выкрики «ха» под ритмичную музыку. «Боже мой, они еще платят за это!», — ворчал Пасечник, везя тележку с песком мимо дачи Капналиной. Да, ее услуги стоили немалых денег, и Жанна искренне не понимала, почему она должна скрывать это.

Самые добрые отношения у нее сложились с Еленой Федоровной, потому что та не дичилась своей необычной соседки, признавая за ней право быть такой, какой она хочет. Но самое главное, Елена Федоровна видела в ней нечто, что позволяло считать эту женщину не пустышкой и не мошенницей. Она знала, что за всеми словами Капналиной стоит правда. Она знала это, исходя из собственного опыта. Она чувствовала в ее цепком, заглядывающим куда-то глубоко в нутро взгляде необычайную силу.

— Вы должны обязательно медитировать, — говорила Жанна Елене Федоровне. — Слышите? Обязательно.

Елена Федоровна неопределенно кивала головой, не зная толком, как правильно следует реагировать на это.

— Можете прийти ко мне в любое время. Я научу.

Так вышло, что приобретение дачи вдохновило Жанну на новую форму общения со своими последователями.

На втором этаже ее дома находился маленький балкончик, откуда открывался чудесный вид на реку и на зеленую дубраву, расположившуюся вдали на склоне холма. Высокие крутые берега там внезапно исчезали в тихих водах, которые так маняще блестели в солнечный день, что всякому, кто видел это, невозможно было оторвать глаз. Жанна любила на балконе пить чай и общаться по ватсапу с подругами, одновременно показывая им роскошные виды за своей спиной. Однажды во время разговора одна из собеседниц заметила, что этот фон прекрасно располагает к духовным практикам и что Жанне стоит бы подумать о прямых эфирах в социальных сетях. Капналиной так понравилась эта идея, что уже на следующий день она создала свой аккаунт в одной популярной соцсети. Каждую неделю по пятницам она выходила в прямой эфир и обращалась ко всем не иначе, как «друзья мои». Рассказывала про правильное питание, очищение организма, дыхание и физические упражнения. В своих беседах Жанна касалась вопросов этики и религиозной философии. Всех желающих она знакомила с теми, кого называла своими учителями: Рамакришной, Гурджиевым, Ошо, Рерихами, Блаватской и другими. Она отвечала на вопросы зрителей. Иногда ее провоцировали и даже писали откровенные гадости, ведь времена упоительной моды на восточные учения безвозвратно ушли, но Жанну невозможно было смутить. Она разбиралась с подобными вещами так же лихо, как океан смывает песок с человеческого тела. В ее беседах не было никакой наигранности или экзальтации — лишь существо вопроса. Более того, она резко отчитывала всяких невежд.

«У вас никакая не чистка, вы просто простудились», — могла резко сказать Жанна какой-нибудь даме.

«И вовсе это не высокая энергия. У вас там дует из окна, сквозняк», — могла она ответить на вопрос другой страждущей.

На счету у обновленной дачи «У горы Меру» пока был только один-единственный праздник. Как и предполагалось, Жанна сделала его с эзотерическим привкусом. Хотя первое время соседи относились к ней настороженно, для них это не стало сюрпризом. На самом деле все ожидали от нее именно чего-то подобного. Женщина долго медитировала на предмет того, каким должен быть День летнего солнцестояния, волновалась и даже консультировалась с Еленой Федоровной и Верой Афанасьевной. Сперва Жанна хотела устроить углехождение, но потом поняла, что, наверное, это будет слишком для первого раза. В итоге решено было сделать языческую мистерию.

В самом начале праздничного вечера Капналина провела общую медитацию, как она говорила, пробуждающую в каждом «дух древних славянских праздников». Дачники взялись за руки, образуя замкнутую цепь, закрыли глаза. Негромко играла музыка. Жанна говорила медленно и сладко. Ее мелодичная речь приятно обволакивала мысли, словно патока. Она расслабляла, успокаивала ум, погружая его в дрему и легкое забытье. Вслушиваться в смысл произносимых слов нужно было не для того, чтобы постичь их смысл (своей пространностью для большинства они оставались закрытыми), а совершенно для другого. Вдумываться в них означало «заскучать», то есть погрузиться в полуявь, в которой правила-шлюзы перестают контролировать свои ментальные реки. И действительно, многим показалось, что они вдруг почувствовали движение каких-то внутренних соков, некую пульсацию, а кто-то даже увидел короткометражку авторского кино в стиле Криса Маркера. Подобно Ариадне Жанна тянула нить, увлекая за собой через толщу веков в далекое прошлое, а может, вовсе и не туда, а куда-то, где время не делится на формы. В такое безвременье было приятно падать, там размывались собственные границы, исчезала необходимость противопоставлять себя кому или чему-либо.

Вернув всех в проявленный мир, Жанна сменила ритм. Теперь дачники в венках из полевых цветов водили хороводы и пели песни своих предков, а после того, как они отдали венки реке, когда уже совсем стемнело, начали прыгать через костер. Языки пламени жадно тянулись за ступнями дерзнувших играть с ним в такие игры. Огонь не желал быть укрощенным, хотя, возможно, он всего лишь просто вспомнил что-то доброе из своей праистории и его радость была ошибочно принята за возмущение. В любом случае, соскучился ли он или разозлился, в его объятия никто не желал попасть. Из колонки доносились звуки барабанов. Это заставляло прыгать снова и снова, как в самом настоящем трансе, но даже, когда люди напрыгались вдоволь, когда пик всеобщей буйной радости пошел на спад, ночное небо еще долго могло видеть у костра огромные тени танцующих дачников. Алеша подумал, что, наверное, примерно так когда-то выглядели ритуальные пляски туземцев.

Скепсис некоторых соседей к образу жизни Жанны не мог помешать случиться празднику. Многолетняя договоренность дачников принималась всеми как священная заповедь, нарушение которой должно было неминуемо привести к чему-то ужасному для всей провинившейся улицы. Это ужасное, естественно, необязательно воспринималось всеми как нечто наделенное мистическими свойствами, но оно точно превратило бы святотатца в нерукопожатного маргинала, что уже являлось немыслимым по жестокости наказанием даже для таких независимых и самодостаточных жителей, какими были жители Шестнадцатой.

Возможно, ежегодный праздник получался еще и потому (независимо от того, кто его проводил), что все без исключения дачники очень серьезно относились к его организации. Это был большой труд, вызывающий глубокое уважение. В самом деле, не спать и все думать, чем порадовать и удивить своих соседей, а потом готовиться, репетировать, тратиться, просчитывать все до мелочей — разве это так легко? Этот труд был сродни заботе о своем саде. Праздник был таким же фруктовым деревом или прекрасным цветком, нуждающимся во внимании и уходе.

Глава 7

ОБЫЧНОЕ УТРО

Алеша проснулся около шести утра. Вот уже целую неделю он просыпался так рано, чтобы перебраться в беседку и уже там, укрывшись одеялом, поспать еще пару часов. Ему очень нравился свет восходящего солнца, как он мягко пробирался сквозь зелень хвои и листья липы, как он отражался в траве и клевере на лужайке. Весь ближний мир тотчас окрашивался в светло-зеленое. Это был особый свет другой, совершенно неизвестной Зеленой утренней планеты, которую для Алеши когда-то открыла бабушка.

Елена Федоровна всегда вставала очень рано. Если ей и нравились моменты одиночества, то только на даче и только ранним летним утром. Она любила выпить кофе в беседке, немного почитать, сделать запись в своем дневнике и уже после этого заняться делами, пока не началась жара.

Когда в то субботнее утро Елена Федоровна вышла из дома, Алеша уже спал на диване в беседке. Она, как обычно, подошла к нему и поправила одеяло, затем направилась в летнюю кухню, чтобы сварить кофе, и застала там Геру.

— Доброе утро! Ты что, встал? — удивленно спросила Елена Федоровна.

— Привет, ба. Да меня Лешка разбудил — как слон топал по лестнице. Я уже не заснул, короче, — объяснил Гера, почесывая левую подмышку.

— Давай чуть потише, а то разбудим, — попросила Елена Федоровна.

Гера ухмыльнулся, мол, «как же, конечно, Алешеньке можно будить других, но его тревожить ни в коем случае нельзя». Мальчик, в общем, уже привык, что с появлением Лизы и Алеши к нему стали относиться в семье почти как к взрослому. С одной стороны, это давало приятное чувство собственной значимости, но с другой — отменяло все те привилегии, что сулил детский возраст, к чему Гера, откровенно говоря, еще не был готов.

Елена Федоровна сходила за второй чашкой и налила внуку кофе.

— Родители хоть спят еще?

— Спят.

— Хорошо, — сказала довольная Елена Федоровна. — Они вчера поздно приехали из города. Очень устали. Пусть поспят подольше.

Елена Федоровна пила кофе и ласково смотрела на Геру. Она любила своих внуков так сильно, что порой от нежного чувства у нее сильно сжималось сердце. Она баловала и всегда была на их стороне, и постоянно жалела, даже если было все хорошо. Мягкие бабушкины руки часто гладили каждого из них по голове, а если кто-то приходил с ободранной коленкой или с синяком под глазом, то ее ладонь и вовсе не убиралась с этого места до тех пор, пока не утихала боль. В семье все хорошо знали, что от прикосновения рук Елены Федоровны становится сразу легче.

Когда Гере было лет пять, он говорил своей бабушке, что она сама красивая и самая добрая в мире «женъщина», — вместе с мамой, разумеется. И это было очень похоже на правду. И теперь все еще читалась ее стать; лицо все еще оставалось красивым, зелено-серые глаза не утратили своей выразительности, а руки с годами делались только мягче и теплее.

По субботам из близлежащей деревни приезжал молочник со своей женой. Уже много лет они привозили сюда молоко, сметану, творог и брынзу. Их старенькая «копейка» останавливалась как раз возле дачи Глебовых, куда к назначенному времени подходили соседи по ряду. Сегодня как раз был тот самый день, и Елена Федоровна уже приготовила пустые банки взамен наполненных.

Стало доброй традицией ранним субботним утром хозяйкам Шестнадцатой собираться вместе, ожидая молочку. Боковым зрением Елена Федоровна и Гера увидели, как к ним приближается соседка Вера Афанасьевна Плакущева. Их дачи не имели забора, вернее, он был таким символическим, абсолютно «прозрачным», состоящим из натянутой проволоки между железными столбами. В одном месте, где-то посередине границы, проволока расступалась, «зеленым коридором» связывая две соседские дачи.

Вера Афанасьевна овдовела несколько лет назад. У Плакущевых был счастливый брак врачей, двери дома которых держались всегда открытыми. По выходным у них на даче всегда собиралось множество гостей, и тогда до поздней ночи они пели у костра свои задушевные песни. Они были очень активными, вечно куда-то ездили, спешили, в чем-то участвовали, и им почти до всего было дело. Чета являлась центром притяжения своего мира, состоящего из бесконечных родственников и друзей. По выходе на пенсию ничто более им не мешало жить так, как они хотели. Теперь они могли почти безвылазно обитать на даче с мая по октябрь, правда, совсем без отъездов у них не получалось.

Нет, Вера не опустила руки после смерти мужа — слишком уж сильна была воля к жизни у этой женщины. Выплакавшись и нагоревавшись вдоволь, Вера Афанасьевна решила, что будет стараться продолжать жить так же полной жизнью, как и прежде, хотя бы во имя памяти своего дорогого Василия Васильевича. Она дала себе слово, что не будет раскисать, и несмотря на то, что время от времени, при воспоминании о муже, ее глаза увлажнялись от слез, Вера Афанасьевна по-прежнему оставалась деятельной. Мир ее повседневных забот практически не изменился. Дачу так же, как и раньше, посещали гости, и сама она, бывало, целыми днями пропадала то на именинах, то на похоронах или у одной из бесчисленных приятельниц, чтобы поставить капельницу.

Вера Афанасьевна жила на даче со своей внучкой Аллочкой, которую на все лето привозил ее сын с Севера. Девочке тут очень нравилось. Она очень любила бабушку, реку и дачу, к тому же здесь ее ждала лучшая подруга Лиза Глебова. Ввиду соседства дач для своих игр девочки использовали в общей сложности пространство в двадцать четыре сотки. Когда они были помладше, в кустах сирени на даче у Веры Афанасьевны построили шалаш и там нянчили своих кукол, а когда стали постарше, их все чаще можно было увидеть играющими на газоне в бадминтон.

Вера Афанасьевна принесла с собой две пустые банки — трехлитровую и литровую, — которые предстояло обменять на такие же, но уже с молоком и сметаной.

— Доброе утро! — приветствовала Вера Афанасьевна.

Она поставила банки на маленькую скамеечку, а сама облокотилась на перила беседки.

— Вера, здравствуй! — ответила Елена Федоровна. — Ты сегодня рано.

— Увидела тебя в беседке. Думаю, пойду подожду молочника у вас, — объяснила Вера Афанасьевна.

— И правильно сделала. Выпьешь с нами кофе?

Этих двух женщин нельзя было назвать подругами в полном смысле этого слова. Они всегда немного соревновались своими дачами: Вера Афанасьевна считала свою более ухоженной и красивой, с чем никак не могла согласиться Елена Федоровна. «Она так ценит чистоту, — жаловалась мужу Елена Федоровна. — А сама кидает огрызок яблока чуть ли не на пол нашей беседки». Когда гости Веры Афанасьевны приходили полюбоваться на розарий Глебовых, соседка не показывала вида, но все же злилась. Это были ее гости, а значит, считала она, именно ее дача по праву должна быть в центре их внимания. «Конечно, Вере тяжело одной содержать столько земли», — рассуждала Елена Федоровна, и потому была снисходительна к внезапным приступам охлаждения своей приятельницы. Кроме приятных посиделок, их альянс приносил вполне очевидную пользу. Соседям всегда можно заказать что-то нужное из города: у них можно занять кофе, стремянку или липкую ленту от мух. Обе женщины отлично понимали, что лучше дружить и не давать волю своему тщеславию.

Когда Гера ушел досыпать в дом, Вера Афанасьевна как бы невзначай бросила фразу:

— А что у вас происходило этой ночью на даче?

Елена Федоровна удивленно приподняла бровь, не понимая вопроса.

— Я имею в виду не в доме, а на участке, — поправила себя Вера Афанасьевна.

— А, ты про это… да мы все наряжаемся в гномов и играем в прятки, — шутила Елена Федоровна.

Женщины громко рассмеялись, так что Алеша зашевелился под одеялом и перевернулся на другой бок.

— Нет, правда, — настаивала Вера Афанасьевна. — Ты сама знаешь, иногда нападает такая бессонница, никак не уснуть. Вот как раз вчера, проснулась где-то около двух ночи, устала лежать и вышла подышать свежим воздухом…

— И что же ты увидела? — нетерпеливо перебила соседку Елена Федоровна.

— Я увидела свет от фонарика…

— Всего лишь кто-то из ребят пошел в туалет.

— Ты дослушай.

Вера Афанасьевна допила кофе и поставила чашку на стол.

— Только не подумай, что я подсматривала.

Говоря это, Вера Афанасьевна нисколько не лукавила. Из-за того, что весь дачный массив располагался на склоне, дачи, уходящие вниз к реке, неплохо просматривались сверху. Если бы не деревья и кустарники, участок Глебовых был бы вообще весь как на ладони у Веры Афанасьевны, когда та отдыхала под навесом возле дома.

— Да о чем ты?

— Сначала я действительно ничего не заметила необычного. Я же встала среди ночи, так почему бы и другим не сделать то же самое? Но затем услышала, именно услышала, потому что в той стороне, где у вас заросли калины и орешника, вообще ничего не видно, как кто-то ходит, суетится и, как поняла, что-то мастерит.

Елена Федоровна задумчиво молчала. Ей очень не хотелось признаваться, что она совсем не в курсе происходящего ночами на собственной даче, ведь она всегда считала себя хорошо осведомленной относительно всего того, что касалось ее дома. К тому же услышанное было и правда таким странным, что было невероятно сложно с ходу придумать удовлетворяющее любопытство соседки объяснение.

— Если бы что-то мастерилось, то, наверное, я бы это заметила. Но сегодня все так же, как было вчера перед сном. — ничего не изменилось.

Вера Афанасьевна пожала плечами.

— Ты меня заинтриговала, Вера, — признавалась Елена Федоровна. — Я обязательно все выясню… Хм… Мне даже стало до безобразия интересно… Должно быть, это Сергей что-то затеял, ты же знаешь, какой он выдумщик.

Последняя фраза была встречена Верой Афанасьевной с полным пониманием, однако диалог прервался сигналом подъехавшего «жигуленка».

В семье Глебовых уважалась личная автономия. Необходимость побыть одному и возможность не отчитываться о своих делах всегда признавались законным правом даже для детей. Беспокойную Елену Федоровну к этому правилу когда-то приучил Сергей Иванович. Да, ей пришлось ломать себя, и не потому, что она жаждала постоянного контроля, а в силу привычки волноваться за близких. Это чувство оказалось наследственным. Оно передавалось по женской линии рода, следовательно, досталось ей от матери и передалось дальше дочери, хотя уже и не в такой степени. Когда-то после неудачной беременности тревожность Елены Федоровны приняла гигантские масштабы, но муж вовремя сумел отрезвить ее. «Либо ты успокаиваешься, либо мы разводимся», — однажды сказал он ей, глядя прямо в глаза. И это сработало. Елена Федоровна училась не думать о плохом, когда ее муж находился в командировке и вдруг не выходил на связь; она заставляла себя не переживать за здоровье родителей; категорически запрещала себе представлять, каковым станет будущее, если никогда не сможет иметь детей. Всему этому она сказала «стоп». Сложно сказать, каким образом еще совсем молодая женщина нашла силы превозмочь свою врожденную особенность. В ней было что-то редкое, отличающее ее от бесконечного множества других людей. Оно проявлялось медленно и необратимо. В зрелом возрасте Елена Федоровна стала ощущать в себе ту разновидность духовной мощи, которая внушала крамольные мысли о том, что ей может быть подвластно все, что угодно. Она вдруг открыла, что может предугадывать грядущие события и как-то влиять на них; понимала, что способна чувствовать человека на расстоянии, оказывать на него любое незримое, в том числе целительное воздействие. Ее врожденная тревожность за близких будто пробила некий тайный канал сверхспособностей. Впрочем, Елена Федоровна пользовалась ими лишь в крайних случаях, не то что Капналина, устроившая у себя на участке нечто вроде специальной школы или общины.

Елена Федоровна со временем хорошо усвоила, что отпустить человека — это лучший способ о нем позаботиться. Она поняла это в тот момент, когда остро осознала потребность окружающих ее людей в самостоятельности. Когда много лет назад Елена Федоровна осознала, что нередко противится посягательствам на ее автономию, она тут же стала допускать подобные чувства и у других, впервые устыдившись своей тревожности. Она поняла, что тем самым оскорбляет объект неистовой заботы, ведь ее тоже такое задевало бы. Женщина в порыве нежности могла прикоснуться и даже приобнять человека, который был ей симпатичен, но по отношению к себе позволяла это сделать крайне ограниченному кругу людей.

Со временем Елена Федоровна научилась отпускать, не тревожась за своих близких по мелочам. Но при этом она продолжала мысленно оберегать их. Женщина и сама толком не понимала, как это получается. Просто знала, что для этого нужно мысленно поместить человека в область своего сердца, словно в кармашек, и тогда с ним ничего не случится. Иногда еще на ум приходили слова, похожие на молитву. Каждый раз они могли соединяться между собой в разной последовательности, образуя красивую вязь диковинных старославянских оборотов. В другой раз внутренний голос говорил Елене Федоровне, что наряду с этим она должна непременно бросить взгляд в окно, сделать пару причудливых взмахов руками, разноцветными карандашами нарисовать затейливые узоры или в течение нескольких минут смотреть на зажженную церковную свечу. Она уже давно ничему не удивлялась в себе.

Услышанное от Веры Афанасьевны не насторожило Елену Федоровну, потому что та слишком хорошо знала, что если бы и в самом деле существовала опасность, то она непременно ощутила бы ее. Но сейчас на душе у нее было спокойно, а стало быть, загадочное происшествие минувшей ночью явилось следствием чего-то вполне мирного, не нуждающегося во вмешательстве. По этой причине Елена Федоровна решила для себя, что не будет ничего выяснять, все оставит как есть, уважая право всех своих домашних на отдельные «самостоятельные» стороны своей жизни. Однако у нее все равно вертелся в голове вопрос: «Если и впрямь ночью кто-то что-то мастерил, то где же оно?»

Глава 8

КТО ПОСЛЕДНИЙ, ТОТ ДУРАК

Елена Федоровна проснулась после дневного отдыха, в ужасе понимая, что до празднования Дня летнего солнцестояния осталось катастрофически мало времени. Обычно подготовка начиналась с февраля или даже значительно раньше, когда долгие зимние вечера позволяли все досконально продумать с членами семьи, сидя на теплой кухне за чашкой чая. Поначалу эти обсуждения возникали стихийно, но затем учащались, как если бы локомотив поезда, тронувшись с места, вдруг начал бы необратимо ускорять свой ход. Ночные бессонницы предсказуемо продолжали эту работу. Тогда Сергей Иванович и Елена Федоровна покидали свою постель, шли к компьютеру, за которым могли часами пропадать в поисках нужной информации, фотографий или видеороликов. Свои идеи Елена Федоровна обычно зарисовывала на альбомном листе, а Сергей Иванович свои визуализировал на экране монитора с помощью одной из компьютерных программ. Иногда между ними случались довольно жаркие споры, приводившие к тому, что супруги, поджав губы, в полном молчании отправлялись обратно спать. Однако на следующий день они как ни в чем не бывало снова продолжали вместе планировать будущий праздник. Уж сколько их было подготовлено ими…

Но в этом году все было иначе. Сначала Марина и Вадим уехали почти на два месяца в командировку, оставив внуков на старших Глебовых. А это означало бесконечные готовки, стирки, уборки, домашние уроки… Два раза сильно простывал Алеша. У него держалась высокая температура и очень долго не проходил кашель. Затем заставила поволноваться Лиза. В школьном спектакле она готовилась сыграть главную роль, но в последний момент роль Пеппи Длинныйчулок отдали другой девочке, с которой, как назло, у амбициозной Лизы были очень сложные отношения. Все это обернулось для внучки Глебовых сильнейшим ударом. Казалось бы, планирование дачного праздника могло отвлечь девочку, но оно так напоминало приготовления к школьному спектаклю, что Елена Федоровна и Сергей Иванович, видя, как это заставляет Лизу лишний раз переживать, тут же прекратили начавшиеся было обсуждения. Ко всему этому впоследствии добавились хлопоты по организации празднования золотой свадьбы. О, это было крайне волнительно для всей семьи! Съехалось множество родственников и друзей Глебовых из разных концов страны. Нужно было всем уделить внимание, позаботиться о хорошем ресторане, выбрать меню, тщательно продумать программу вечера. Какой уж там праздник Дня летнего солнцестояния… Не до него совсем.

Елена Федоровна прокрутила в голове все те идеи проведения праздника, которые успели хоть как-то обозначиться, но среди них не было ничего подходящего.

Сергей Иванович что-то делал в сарае.

— До празднования Дня летнего солнцестояния осталось несколько недель, а мы еще даже не начинали думать. Я боюсь, мы не успеем подготовиться, — обеспокоенно говорила Елена Федоровна.

Сергей Иванович немного театрально ухмыльнулся и, не отрываясь от верстака, возразил:

— Если вы все не думали об этом, то это еще не значит, что об этом не думал я.

Почувствовав в его словах укол, полный иронии, Елена Федоровна покачала головой:

— Так-так… Может, расскажешь, что ты придумал?

— Ставь турку.

Супруги пили кофе в беседке, по обыкновению, в окружении нескольких воробьев, выстроившихся в рядок на перилах в ожидании своего полдника. Один из них всегда особенно близко подлетал к столу, делал по нему несколько прыжков, подхватывая крошки, и звонко чирикал. Глебовы считали, что во всех случаях это был один и тот же воробей, которого, как и водится для всех этих птах, звали Андрюшей.

— Рассказывай, — пытала мужа Елена Федоровна.

— Я много думал, да… Но это не значит, что уже все придумано… — улыбался Сергей Иванович.

— Что же ты морочишь мне голову?

— Понимаешь, Лена, еще на прошлой неделе я действительно имел представление, но тут буквально пару дней назад кое-что случилось, и я понял: все не то.

Елена Федоровна вопросительно посмотрела на мужа.

— Да не смотри на меня так… — тихо смеясь, сказал Сергей Иванович. — Как только у меня сложатся пазлы, я обязательно тебе все расскажу.

Надо сказать, летом у Глебовых складывались любые пазлы. В это время года они всегда оказывались на своей территории, то есть на даче. Когда сопливой осенью или бесконечной стылой, опостылевшей зимой случалась хандра, Елена Федоровна, а затем Марина говорили: «Ну ничего, вот только до лета доживем, и все будет иначе». С приходом любимого теплого сезона можно было расслабиться, выдохнуть.

Елена Федоровна и Сергей Иванович чаще всего именно летом вспоминали свое детство. Верно, именно поэтому летние дачные сезоны Глебовых превращались в нечто непосредственное, простое и даже наивное, когда всем вокруг правила чистая радость, заставляющая Люмпика и Перзика изо всех сил носиться по газону. Ведь собак не обманешь. Они сразу все поняли про дом, в который попали совершенно ненамеренно. И они сами еще были отроками, а значит, на даче было не трое детей, а пятеро.

Не так уж часто дети Шестнадцатой улицы собирались вместе, чтобы во что-нибудь поиграть, — слишком разный возраст и интересы. В условном детском парламенте улицы доминировало представительство «Зеленой листвы». У Капналиной детей не было, Воротынские еще только работали над этим, Пасечник жил один. Картину выправляли внучка Веры Афанасьевны Аллочка и племянники Логинова Костян и Славка. Чаще дети кучковались так: Лиза с Аллочкой, Гера с Костяном и Славкой, а Алеша занимал себя сам, периодически прибиваясь то к одним, то к другим, но все же хотя бы раз в неделю дети обязательно объединялись для какой-то большой игры. Иногда это были подвижные игры вроде «вышибал» или «горячей картошки», иногда «крокодил» и настолки, а порой случались и обыкновенные посиделки, особенно после увиденного фильма, когда хотелось все хорошенько обсудить.

За бетонкой стоял деревянный стол с двумя скамейками по бокам, за которым и собирались дети улицы. Это было их место, которое ревностно защищалось от посторонних. Чаще всего ребята встречались здесь по вечерам, когда начинало темнеть и на столбе загорался фонарь. Теплый вечер, сверчки, свет фонаря делали необыкновенно уютным это место. Так приятно было сидеть за столом и дружно хохотать над чем-то до жути смешным или просто глупым, смотреть на огоньки в окнах домов и на верандах, а потом метнуть взгляд на звездное небо, а затем обернуться в другую сторону, где чернеет река, по которой луна уже расстелила свою дорожку. Идиллию порой слегка нарушали комары, но ведь всегда можно сорвать какую-нибудь ветку, чтобы от них отмахнуться, и в конце концов дождаться, когда куда-то отступят ненавистные комариные полчища. Детский галдеж раздавался допоздна, до тех пор, пока взрослые не разгоняли детей по домам спать. Ребята заключали пари, кто на этот раз продержится дольше всех, то есть кого позже всех позовут домой. В этой игре стать последним означало выиграть.

Конечно, у детей Глебовых было огромное преимущество перед другими. Дача «Зеленая листва» находилась буквально напротив, через дорогу, поэтому ребята были под постоянным присмотром. И все же с победителем никогда не было понятно. Порой «досрочно» кому-то из взрослых Глебовых оказывался нужным кто-нибудь один из Глебовых-младших. И это тогда, когда все остальные дети еще оставались за столом… «Ну дед», — ворчал тогда, например, Гера и под всеобщий смех, опустив голову, плелся на дачу. Интрига сохранялась всегда. Дети не реагировали, если, скажем, Елена Федоровна или кто-то из Логиновых звали: «Ребята, домой!» Нужно, чтобы непременно было названо конкретное имя: «Лиза, домой» или «Славка, домой». Только в этом случае участник посиделок покидал скамейку и выбывал из игры.

В этом году, как обычно бывало каждое начало лета, посиделки у фонарного столба проходили крайне оживленно. Соскучившиеся друг по другу дети искренне радовались встрече. Пока не утратилась новизна восприятия, нужно было успеть поделиться со всеми тем примечательным, что случилось в минувшем учебном году. И обязательно чтобы рассказанные истории оказались ярче и увлекательней, чем у остальных.

В этот вечер Алеша мог считать себя полноправным полуфиналистом в игре «Кто последний». Это были первые посиделки в только что начавшемся летнем сезоне. Еще до сумерек сошел с дистанции Гера, который срочно понадобился Сергею Ивановичу в огороде. Затем позвали приболевшего Славку принимать лекарство, после чего он ожидаемо не вернулся обратно. Когда стемнело, пришла за Аллочкой Вера Афанасьевна — через десять минут обещали перезвонить родители девочки. Вместе с Алешей за столом оставались Лиза и Костян. Костян был самым старшим из детей — ему уже стукнуло шестнадцать. Крепкая фигура подростка и хрипловатый голос делали его еще взрослее. Не случайно все ребята и даже его дядя и бабушка, на даче у которых он вместе с братом проводил каждое лето, называли парня не иначе, как Костян.

Мало кто не догадывался, что Костяну очень нравилась Лиза, нравилась по-настоящему, как-то по-взрослому. Впервые он это понял, когда залюбовался ее рыжими завитками волос на затылке. Конечно, Лиза понимала, что нравится соседу, ей это очень льстило, но она предпочитала делать вид, что ничего не замечает. Он не вызывал у нее ответной симпатии. Нельзя было сказать, что Костян оказывал девочке уж какие-то явные знаки внимания. Он просто густо краснел и отводил взгляд, когда оставался с ней наедине. И еще, когда они всей улицей играли во что-нибудь подвижное, могло создаться впечатление, что Костян присматривает за Лизой, опекает ее, чтобы она не упала и не ушиблась. Он всегда оказывался где-то рядом, будто вырастал из-под земли. Сначала Лизу это немного пугало, но затем она привыкала и стала воспринимать это как нечто естественное.

Оставшись втроем, они занялись раскладкой пасьянса. Собственно, пасьянс раскладывала Лиза, мальчишки лишь наблюдали за процессом и ждали своей очереди. Но чей бы ни был черед, все равно в основном говорила Лиза. Все единодушно считали, что у нее лучше других получается толковать значение картинок, связывать их в общую последовательность возможных событий. С недавнего времени Лизу как раз стали занимать гадания в качестве милого баловства по вечерам. Это было напрямую связано с ее занятиями в театральной студии, ведь теперь она могла попробовать свои силы в столь колоритном образе. Рыжие волосы и зеленые глаза так подходили к амплуа маленькой гадалки, что легендарная фраза Станиславского отпадала сама собой.

Ребята раскладывали пасьянс на события предстоящего лета. Судя по картам, для Лизы и Костяна оно обещало быть полным приятных впечатлений и неожиданных сюрпризов — все, как и полагалось для подросткового лета на даче. Настала очередь Алеши. Хотя он и был самым младшим в этой разновозрастной компании, но все ребята относились к нему с большим уважением. Они знали, что он немного странный и порой может отмочить что-нибудь оригинальное — интересное и непонятное одновременно, — и им это в нем нравилось. Его ценили за рассудительность, за умение держать язык за зубами и за то, что он не был нытиком.

— Что это у тебя такие мрачные карты? — спросила Лиза строгим тоном старшей сестры. — О чем ты думаешь?

Алеша пожал плечами. Лиза показывала на первую карту с изображением горна.

— Эта карта тревоги. Тебя что-то беспокоит… Так… А вот и коромысло, — продолжала Лиза, перейдя к следующей карте. — Тебя точно что-то терзает. Хм. Ты в чем-то не уверен…

Лиза внимательно посмотрела брату в глаза.

— Может, к этому и не стоит так серьезно относиться, — попытался вмешаться Костян.

— Вот и крест, — сказала Лиза, имея в виду новое изображение.

Она немного задумалась, а потом торжественно огласила свой вердикт:

— Тебе нужно будет что-то узнать и принять. Да, я уверена, именно так. Но все будет… Да, все будет просто чудесно. Вот дальше, в самом конце, смотри, подсолнух, а это означает только хорошее.

Тут у Лизы зазвонил телефон:

— Да, мама. Ну… Может, попозже? Ладно, иду.

Лиза принялась собирать карты в колоду.

— Я ухожу. Мама звонила. Я обещала ей кое-что сделать.

— Убраться в своей комнате? — спросил Алеша.

Лиза метнула быстрый взгляд на брата и не ответила. Алеша понял, что выдал лишнее при Костяне. Он искренне огорчился и даже почувствовал гораздо большую неловкость, чем сама Лиза, но сказанного не вернешь. К счастью, фамильной чертой всех Глебовых был добрый нрав — никто из них не мог долго держать обиду или быть жестоким в минуты гнева. Все они были отходчивы, даже самые вспыльчивые из них. Перейдя через дорогу, Лиза обернулась, показала мальчишкам язык и весело крикнула:

— Кто последний, тот дурак!

Они остались вдвоем — самый младший и самый старший из ребячьей команды. Оба какое-то время сидели молча, пока, наконец, не сдался Костян:

— Ладно, Лешка, я пойду домой… Ты выиграл сегодня…

Он пожал руку победителю и отправился на свою дачу.

Алеша сидел и думал про это зачинающееся лето. Отчего-то он был уверен, что оно запомнится ему на всю жизнь. Нельзя сказать, что мальчик так уж сильно, как некоторые считали, любил одиночество, но сейчас было хорошо одному сидеть и знать, что напротив, за бетонкой, на «Зеленой листве» есть целый мир, настоящая вселенная, и сам он — ее неотъемлемая часть.

ГЛАВА 9

ПРО УТЕС, ВЕТЕР И СУРКОВ

Самым главным символом дачного поселка был утес, или гора, как еще его называли. Ну как гора — возвышенность метров под двести, с которой открывался роскошный вид на Волгу и окрестности. Со стороны реки изрезанный крутыми холмами, высокий берег напоминал марсианские виды Коктебеля, а с его вершины открывающиеся дали выглядели в точности как тосканские пейзажи. Каждый отдельный элемент ландшафта здесь был на что-то похож, но при этом все вместе они составляли неповторимый, ни на что не похожий ансамбль. По своей красоте здесь рассветы были равновелики закатам, а сам утес никогда не был одинаковым. С ранней весны и до глубокой осени он менял цвет из-за разнотравья. Общий тон задавали ковыль и полынь. Из-за них утес делался то седым, то плюшевым, то сочно-зеленым, а то и вовсе совершенно выцветшим.

Утес манил точно магнит. Он притягивал к себе небо, солнце, воду, ветер, людей. Проделав приличный путь из города, многие приезжали сюда специально для фотосессий, другие же оказывались здесь транзитом. Прознав о местном чуде, последние прерывали свой долгий путь и сворачивали с трассы, чтобы еще проделать восемь километров до заветной точки. Бывало, что весь день машины только и успевали сменять друг друга, — настоящее паломничество.

Утес был удивительным. В его привлекательности содержалось даже нечто не вполне естественное, не вполне нормальное, сродни мании, как будто дело было вовсе не в тех видах, что открывались, а в нем самом, в его недрах. «А вы думаете, я просто так выбрала это место?» — однажды в порыве откровенности сказала Елене Федоровне Жанна. И та соглашалась, что, дескать, да, и ее, когда она вдали от дачи, так сильно тянет в Пичугино тож, что порой это пугает. И стоит лишь закрыть глаза в минуты особой тоски, как тотчас перед внутренним взором появляется утес, а затем он продолжает напоминать о себе во сне…

Разумеется, во всем дачном поселке не было ни одного человека, кто хотя бы однажды не стоял на утесе. Все дачники любили его и как могли ухаживали. Было непреложным правилом, чтобы представители каждой дачной улицы по графику появлялись здесь для уборки мусора за нерадивыми туристами. И дело тут было вовсе не в мусоре (на самом деле его собиралось немного), а в долге, который следовало отдать утесу. Этот обход совершался всегда на рассвете и обязательно пешком, потому что днем жарко и дела. А утром прогулка точно зарядка, а ведь она так полезна для здоровья!

Сергей Иванович разбудил Алешу, когда только начинало светать.

— Алешка, просыпайся, или я пойду один, — говорил дед, тормоша внука за руку.

Просыпаться не хотелось, но услышанный ультиматум тотчас привел в чувство Алешу. Он хорошо знал, что дед не из тех, кто долго уговаривает, потому быстро вскочил на ноги, не успев толком продрать глаза. В доме все еще спали, даже Елена Федоровна.

Это было первое восхождение на утес в этом году, а значит, у Сергея Ивановича и Алеши учащенно билось сердце от предвкушения встречи с тем невероятным и необъяснимым, что составляло протекцию всему дачному поселку. Они оба соскучились по горе. У каждого из них был свой опыт интимного с ней общения.

Для Сергея Ивановича это была история долгая, как сама его жизнь, и даже еще длиннее. Утес и дача связывали его с родом, с собственным прошлым, где навсегда осталась юность. Когда-то утес помогал ему взрослеть. Запахом степных трав он пробуждал его-юношу к новой жизни, полной приятных смутных предчувствий и ожиданий. Они волновали, заставляли откликаться противоречивыми желаниями страстного, но еще не вполне понятного действия и порывами внезапно налетевшей грусти или даже тоски.

Почти всегда, когда Сергей Иванович совершал свое восхождение, в памяти всплывал один случай.

Это произошло еще до женитьбы, когда однажды они всем семейством возвращались из города на дачу. Виновником того, что они не уехали засветло, был Сережа. Накануне он с близкими друзьями отправился в бильярдную, чтобы узким кругом отметить очередное окончание своей школы.

Изначально планировалось, что из дома Глебовы отправятся самое позднее в половине восьмого вечера. Глава семейства не любил ехать «по темному», но по такому случаю пришлось сделать исключение. Как водилось за Сергеем, он увлекся общением, и машина с ним, его родителями и младшим братом Володькой смогла взять курс на дачу лишь в десятом часу после полудня. Дождь начался тотчас, как они выехали за пределы города: сначала сильный, затем очень сильный — настоящий ливень. Можно было подумать, будто небесные хляби вдруг взгрустнули о всемирном потопе, решив напомнить всем вокруг, как это было. Давно стемнело. Вода стояла стеной так, что ничего не было видно — только ливневые потоки и размытые световые пятна фар встречных машин. Когда дождь забарабанил особенно сильно, отец Сергея осторожно съехал на обочину и остановился. Сергей Иванович хорошо помнил испуганное лицо Володьки, как встревожилась мать, как ему самому было не по себе от такой внезапной атаки стихии, перед лицом которой было неприятно осознавать свою абсолютную беспомощность. Он также помнил невозмутимость отца. Лица его Сергей не видел, так как сидел вместе с братом на заднем сиденье, но отлично знал, когда глава семейства начинал беспокоиться, чему он оказывался свидетелем лишь несколько раз в своей жизни. Когда ливень чуть подуспокоился, они снова тронулись в путь. Вот уже свернули с трассы на дорогу, ведущую в дачный поселок. Впереди оставалось еще километров двенадцать холмистой местности. Стало намного легче, но дождь в истерике продолжал колотиться о землю. Отчаянно гудел ветер. Эта монотонность совсем уже усыпила бдительность Глебовых, как за очередным поворотом, неподалеку от развилки на макушку утеса, вдруг они увидели девушку.

Она шла к ним навстречу по обочине дороги. Молния осветила ее длинные мокрые волосы и короткое летнее платье, прилипшее к телу. Она не ежилась, не семенила, но шла гордо, выпрямив спину, как будто просто гуляла, наслаждаясь теплой июньской ночью. От увиденного у Сергея замерло сердце. Картина потрясла его до глубины так, как никогда и ничто не потрясало. Машина поравнялась с девушкой. «Ох, ничего себе!», — вскрикнула мать. Не обращая внимания на машину, девушка смотрела куда-то во тьму ночи. Во всем этом было нечто крайне странное и леденящее душу. Отец второй раз за этот вечер резко ударил по тормозам. «Да ты что?» — раздался голос испуганной матери. Они оба вышли из машины, но путницу уже поглотила ночь.

После этого Сергею долго снился один и тот же сон, в котором та девушка шла в ночной мгле. Почему-то он всегда оказывался позади нее. По этой причине никогда не видел лица, зато в свете фар любовался ее покатыми античными плечами. Она ступала как амазонка, как пантера — мягко и уверенно. А потом всегда следовала вспышка молнии. И вдруг — яркий летний день, поют птицы. Она идет по той же дороге, любуясь луговыми цветами. Правой рукой девушка приподнимает волосы к затылку и обнажает свою шею.

Теперь, конечно, Сергею Ивановичу уже давно не снилась та девушка, однако часто, поднимаясь на гору, он вспоминал о той ночной встрече. А все-таки кто она? Что с ней стало?

У Алеши была тоже своя история с утесом. Она случилась пару лет назад, когда Марина и Вадим находились в отъезде почти все лето. Алеша так соскучился по ним, что когда они с дедом, возвращаясь из города, заехали на гору, чтобы опробовать новенькую подзорную трубу, и он увидел родителей, то не сдержался и бросился сломя голову вниз с горы.

Со стороны могло показаться, что утес имеет вполне ровный рельеф, ходьба по которому ничего, кроме удовольствия, доставить не может. Однако это было совсем не так. На самом деле он состоял из множества мелких рытвин. Если ступня попадала на ее край или вовсе попадала в нее, то это причиняло ощутимое неудобство. При спуске, особенно быстром, процесс усложнялся в разы. Нога здесь могла подвернуться в любой момент. Таким образом утес проявлял свой норов, уча тому, что с ним нужно держать ухо востро.

Тогда Алеша не заметил, как разогнался. Ноги уже совсем не слушались его. Он бежал, будто подхваченный неведомой силой, понимая, что сейчас от него ничто не зависит. В какой-то момент стало страшно. Казалось, вот-вот ноги промахнутся с точкой опоры и он кубарем покатится вниз. Пугали мысли, что не сможет остановиться, что непременно во что-нибудь врежется, убьется. Однако, когда страх достиг своего высочайшего напряжения, Алеша вдруг почувствовал, что больше не боится. В одну секунду он просто забыл про него и только слышал ветер в своих ушах. Сам не заметил, как добежал до заветной улицы, где его уже вышла встречать мать. И уже остановившись там, внизу, когда память вернула пережитый страх, он особенно крепко обнимал ее.

Сергей Иванович и Алеша поднимались на гору молча, словно по специальному уговору. Они не торопились, но и не останавливались, чтобы перевести дух; просто вершили свою работу, как какие-нибудь горные бурлаки, тянущие за собой колесницу. Ожидаемо на вершине, кроме целлофанового пакета с пищевыми отходами, пары бумажек и пивной бутылки, мусора не оказалось. Все так же продолжая молчать, дед и внук быстро собрали в мешок то, что было, и встали на край утеса.

Ветер трепал их волосы. Сейчас он был теплый и не очень сильный, такой, как нужно, в самый раз для того, чтобы побалдеть под его потоками. Алеша расставил руки в разные стороны на манер птицы. Не раз он стоял вот так здесь, думая, что, в сущности, нет ничего сложного, чтобы взять и полететь. Когда дул ветер в спину, это казалось вполне возможным. «Надо только сделать шаг вперед, в пропасть», — говорил себе Алеша.

Внизу проплывал пассажирский теплоход. Фарватер проходил совсем близко к берегу, и всегда возникало чувство, что проплывающие суда вот-вот где-то здесь должны встать на якорь. Алеша сразу вспомнил про корабль с картины. Там точно так же с возвышенности открывался похожий вид. Там тоже был корабль. И все-все остальное тоже здесь было как там. С левой стороны от утеса пашня, внизу на берегу или в лодке наверняка сейчас, должно быть, с удочкой сидит рыбак. И солнце… Оно было таким же. Светило поднялось уже довольно высоко и ярким диском венчало небо, благословляя весь подлунный мир на идиллию. Все было почти в точности так, как на той картине, но только без Дедала и Икара. «Хотя нет, ведь Дедал так похож на дедушку, — размышлял Алеша. — А дедушка сейчас тоже здесь. А где тогда Икар? Неужели он — это я?» Это внезапное открытие потрясло мальчика. Да, все сходилось. Не могло быть никаких сомнений, что увиденное им сейчас с утеса и дачная репродукция говорили об одном и том же.

Алеша во что бы то ни стало захотел поделиться с дедом своими мыслями. Он повернулся к нему и заглянул в глаза. Сергей Иванович расценил этот жест по-своему, ответив своей фирменной мягкой улыбкой:

— Как же у нас тут хорошо, правда?

Алеша кивнул.

— Слушай дед, — начал было он.

— Смотри, Алешка, там внизу, кажется, сурки, — перебил внука Сергей Иванович в мальчишеском азарте.

Вдалеке можно было видеть знаменитую стойку этих крупных грызунов. Не раз сослепу животных принимали за маленьких человечков, эдаких гномов, хозяев горы, и даже, бывало, пугались. Но в основном все жители дачного поселка их нежно любили. Со временем это стало еще одной достопримечательностью для всех местных и приезжих. Завидев машину, сурки бежали к ней навстречу и вставали по стойке смирно, что служило поводом для бесконечного умиления и фотографирования.

Особенно сурков любили на «Зеленой листве». Любили за миролюбие и любознательность, за открытость, жертвами которой они часто становились. В этих чертах было что-то глебовское. Пасечник, часто подшучивая над Сергеем Ивановичем, говорил ему: «Если бы у вас был семейный герб, то на нем следовало бы нарисовать сурка». — «А на твоем — березу», — в ответ шутил Глебов. Соседи хорошо знали, как Сергей Иванович несколько раз спасал сурчат от охотничьих ружей, не единожды, по молодости, он крепко дрался за них. «Сурок — зверь семейственный и беззащитный, — любил говаривать он своим гостям. — Им и так достается от лис и орлов. Человек их постоянно теснит… Люди всю землю распахали под свои нужды, суркам жить негде — вот они и жмутся к утесу. А тут еще бродят всякие… Ничего, перебьются без сурчиного жира…»

Сколько помнил себя Сергей Иванович, в этих местах всегда жили сурки. Вместе с поросшим полынью и ковылем утесом, рекой и ветром они составляли самую суть этой земли. И это был его мир и мир его семьи. Мир, который его выпестовал и который он, несмотря на свой возраст, по-прежнему был готов всячески защищать.

Глава 10

МАХОЛЕТ

У хозяев «Зеленой листвы» никогда не заканчивалось желание обустраивать свою дачу. Обустраивать не в смысле быта, а в отношении того, что не имеет утилитарного значения. Дача Глебовых никогда не была только для живота или только для понятных радостей летней жизни, измеряемых шашлыками и баней. Идея возведения на даче арт-объектов была продиктована желанием Сергея Ивановича и Елены Федоровны создать вокруг интересное пространство, процесс работы над которым был бы не менее важен, чем сам результат. Но это ни в коем случае не должны были быть поделки из пластиковых бутылок, покрышек, старых эмалированных тазов и прочего барахла. Глебовы хотели умных и красивых экспонатов. Они, конечно, использовали вторсырье, но делали это сообразно своему вкусу, то есть хорошо.

Все началось с деревянной ветряной мельницы. Сергеи Иванович решил ее смастерить как-то зимой от скуки, чтобы чем-то себя занять. Выбор артефакта оказался случаен и скор. Абсолютно дачная тема пришлась по нраву всей семье — хлеб, ветер, мельничные крылья… Ни одной плохой ассоциации. Мельница — ведь она что средневековая дозорная башня, да еще и с винтом, призванным отгонять всех неугодных. Все зависит от того, как смотреть на нее. Настоящий перпетуум мобиле, а если убрать крылья, чем не пепелац? Главное, установить ее в правильном месте, что и было сделано на газоне за домом (собственно, где размещались потом все другие арт-объекты). Сергей Иванович позаботился о том, чтобы мельница имела маленькую дверцу. Открыв дверцу и запустив туда руку, внуки находили там для себя какой-нибудь приятный сюрприз: значок, брелок, головоломку или игрушку. За это чудесное свойство мельницу тут же прозвали волшебной. Но «горшочек варил» лишь два раза в месяц, и для каждого из детей у него был свой день, поэтому никаких «кто быстрей» и абсолютная адресность сюрпризов.

Образ мельницы ко многому обязывает, по крайней мере отсылает к двум персонажам точно. Так появились Дон Кихот и Санчо Панса. Реплику на произведение Церетели Сергей Иванович заказал у одного известного умельца. В ход пошли металлические бочки, батареи, трубы, краны и прочее. Сергей Иванович лично контролировал процесс и даже что-то делал сам. Хотя Елена Федоровна когда-то категорично заявила, что в ее саду не будет места тазам в качестве декора, один маленький медный тазик все же пришлось надеть на голову благородному идальго. Ничего не поделать, таков канон персонажа. В итоге из-под рук мастеров вышли аскетичный Дон Кихот и простодушный Санчо Панса. Скульптуры получились очень забавные и добрые — как раз то, что нужно, когда в доме есть дети. Ребятня включала их во множество своих игр и смешных забав, а взрослые гости обязательно с ними фотографировались.

Следующим артефактом на «Зеленой листве» совершенно неожиданно стал однорукий игральный автомат.

Среди сказок, которые читались детям в семье Глебовых, прочное место занимали древнегреческие мифы, которые Сергей Иванович считал основой классического образования. Он всячески старался подогревать интерес к теме, вплетал эти сюжеты в свои истории и игры. И однажды ему пришла в голову мысль о собственном древнегреческом оракуле. Если дети так любят гадать, так почему бы не начинать утро с предсказания?

Сергей Иванович купил в интернете старенький игровой «фруктовый» автомат на три барабана. В каждом барабане заменил картинки фруктов и ягод на изображения, связанные с мифами. Он полностью изменил принцип его работы, исключив возможность совпадения символов. Главным моментом являлось случайное сочетание изображений на барабанах, что открывало свободу для их толкований. Так, в первом барабане были представлены боги и герои: Зевс, Афина, Гермес, Аполлон, Деметра, Дионис, Геракл, Персей, Ясон, Одиссей. Во втором — мифические существа: горгона Медуза, сирена, циклоп, кентавр, Тритон, Пегас, сатир, гидра, грифон, Химера. В третьем — мифические предметы: крылатые сандалии, золотое руно, панацея, яблоко раздора, троянский конь, тирс, эгида, щит Ахилла, ящик Пандоры, корабль «Арго». Первое время дети утром со всех ног бежали к оракулу, чтобы узнать о предсказании на день. Например, Гермес, циклоп и панацея — что бы это значило? Или Афина, сатир и грифон — это про что? Сначала дети импровизировали на ходу, затем Сергей Иванович заинтересовал их сделать книгу толкований, где было записано символическое значение каждого образа. Более того, в книге было раскрыто значение некоторых наиболее ярких и противоречивых комбинаций-триад. А когда все наигрались в предсказания, с помощью оракула стали сочинять собственные мифологические сюжеты. Самый смак заключался в том, чтобы объединить три разные картинки в одну связную историю. Обычно это делали вечером, собираясь вокруг разожженного мангала. Это было вместо книжки на ночь. Еще утром все члены семьи дергали за ручку автомата и, получая задание, готовились к вечернему рассказу. Чтобы история с автоматом продолжалась, Сергей Иванович уже продумывал идею смены картинок на барабанах. Благо вариантов имелось великое множество: можно было продолжать античную тему, а также познакомить со скандинавскими, славянскими, египетскими, индейскими, индийскими и китайскими мифами, со Средними веками и Возрождением, с миром Талкина, Брэдбери, Уэллса, Стивенсона, Дюма, Хаггарда и еще бог знает кого. Барабаны можно было «перезаряжать» не чаще одного раза в летний сезон, ведь каждую тему следовало хорошенько размять. Словом, однорукий бандит очень быстро стал всеобщим любимцем, без которого Глебовым уже невозможно было представить дачное лето в Пичугино тож.

Появление другого арт-объекта на «Зеленой листве» оказалось связано с общесемейным увлечением. Дело в том, что все Глебовы очень любили кино, а как известно, каждый страстный поклонник этого вида искусства временами желает смотреть фильмы на большом экране. Но для Глебовых это желание не стало серьезной проблемой — так, сущий пустячок. На беседку вешался белый экран, на газоне расставлялись пуфы и раскладные кресла, а за ними устанавливался видеопроектор. Рядом с последним и был размещен очередной экспонат — старый кинопроектор, из тех, какие раньше стояли в кинотеатрах. Кинопроектор не имел никакой начинки и только своими внешними очертаниями отсылал к теме кино. Поэтому он мог мокнуть, находиться под палящим солнцем и сильным ветром, хотя Сергей Иванович все равно его берег и не забывал накрывать, особенно на время отъездов. Благодаря заботе хозяев выглядел этот киносимвол совершенно рабочим. И когда смотрели очередную картину, часто возникал эффект, что именно он проецирует все происходящее на белое полотно.

Еще один объект служил больше игровой площадкой, чем просто инсталляцией. Но его искусность справедливо рассчитывала на гораздо большее признание. Эта была имитация капитанского мостика парусного судна с настоящими штурвалом и рындой, с фок-мачтой, с куском натянутой парусины, с канатами и веревочной лестницей, ведущей к смотровой бочке — вороньему гнезду. Сергей Иванович начал обустраивать корабль, когда Алеше исполнилось три года, то есть когда у корабля появился третий член экипажа. Старший Глебов провозился с ним два с половиной лета, добавляя то одну, то другую деталь. И наконец четыре года назад о борт корабля под названием «Дерзкий» была разбита символическая бутылка шампанского. Назвать так корабль было совместным решением Сергея Ивановича и Елены Федоровны. Понимая, что их внуки растут в среде, где много опеки, они всем сердцем желали им стать жадными до жизни, смелыми, дерзкими в стремлении исполнить свои мечты.

Флагом шхуны стал один из рисунков Елены Федоровны. На белом полотнище женская половина семейства бисером вышила удивительный знак, который однажды очередной ночью вышел из-под карандаша Елены Федоровны. Знак представлял собой стилизованный ключ, входящий в условную замочную скважину. Лучше и не придумать для «Дерзкого», благословенного на открытие всего непознанного. Каждое утро в торжественной тишине флаг поднимался на фок-мачту, а вечером спускался вниз.

Все отдыхали в доме после обеда — обычная леность. Сиеста была важным правилом дачной жизни. Елена Федоровна в жару категорически запрещала всяческую деятельность под открытым солнцем. С часа дня и до четырех, а то и до пяти все проводили время либо в доме, либо во флигеле. И тут волей-неволей приобщишься к дневному сну, даже если и не любишь.

Хлопнула дверь в дом, и тут же раздался голос Сергея Ивановича:

— Все выходим!

— Куда? Зачем? — спрашивала Елена Федоровна из спальни на первом этаже.

— Нужно выйти, за дом, тут недалеко… Второй этаж, меня все слышат?

На втором этаже завозились.

— Да зачем, дед? — спросил кто-то сверху из детей.

— Так надо. Да, и отца с матерью возьмите с собой тоже.

Через пару минут все семейство вышло из дома.

— Ну уже рассказывай или показывай, что ты хочешь, — не терпелось Елене Федоровне.

— Что за срочность? — слегка возмущалась Марина, которой пришлось оторваться от разговора с коллегой по телефону.

Сергей Иванович поднес указательный палец к губам:

— Тсс! Возьмитесь за руки и друг за другом идите за мной.

Дети начали давиться смешками.

— В молчании! — цыкнул на них Сергей Иванович. — В полном молчании.

Они обогнули дом и вышли на газон, в том месте, где росли две сосны. Остановились. Все смотрели на Сергея Ивановича. Тот вдруг начал будто что-то искать глазами. Остальные тоже начали оглядываться вокруг, не понимая его намек.

— А-а-а-а! — вдруг наигранно воскликнул Сергей Иванович и задрал голову вверх.

Все посмотрели наверх вслед за ним. Там что-то застряло в ветках сосны.

В первую очередь подумали про живое существо. Женщины немного отшатнулись. Это что-то махало крыльями. Да, крылья у него были совершенно точно. Большая птица? Нет. Это была фигурка деревянного человечка, к рукам которого были прикреплены два крыла. Фигурка висела между двумя деревьями. Ветви сосен с двух сторон держали эту штуковину. Ветер трогал их, и конструкция начинала волноваться на ветру тоже. Создавалось впечатление, что крылатый человечек либо набирает высоту, либо, напротив, готовится к посадке.

— Это модель сделана с рисунка орнитоптера Леонардо, — прокомментировал Сергей Иванович.

— Чего? — вырвалось у Геры.

— Махолет по-нашему.

— Он не сломает ветки у сосен? — спросила Елена Федоровна.

— Не сломает, она легкая, — немного раздраженно ответил Сергей Иванович, задетый тем, что жена не восхищается его творением.

— А ночью никого не напугает? — не успокаивалась Елена Федоровна. — Так это ты его делал по ночам?

Присутствующие удивленно посмотрели друга на друга.

— Угомонись уже.

— Что вдохновило? — спросил Вадим.

— Икар. — И Сергей Иванович подмигнул Алеше.

Алеша в ответ кивнул, но ничего не сказал. Ничего подобного он не ожидал увидеть. Дед не забыл, он помнил про его вопрос о смысле картины, и сейчас этим орнитоптером он наверняка хотел ему что-то сказать. Алеша взглядом вцепился в конструкцию в надежде найти в ней подсказку. В глаза бросались крылья. Они походили на крылья летучей мыши и, наверное, оттого вызывали смешанный отклик. Алеша подумал, что, пожалуй, и вправду, если забыться, то в вечерних сумерках махолет может здорово напугать. Еще он подумал, что снизу каркас крыльев напоминал то ли паутину, то ли скелет. На кого же все это похоже? Точно, на Бэтмена. Однако Алеша не решился озвучить свою ассоциацию, так как не понимал, порадует она или обидит деда.

— Прикольно, — отреагировал Гера.

— Ага, круто, — подхватила Лиза.

— Пап, а как это будет использоваться? — спросила Марина.

Все привыкли, что арт-объекты на «Зеленой листве» не просто украшали дачу, а имели некое прикладное значение. В мельницу прятались сюрпризы для детей, на «Дерзком» они играли, оракул стал колыбелью семейных историй и историй гостей Сергея Ивановича, кинопроектор — важной точкой, державшей фокус просмотров семейного киноклуба. А что здесь? Зачем тут этот орнитоптер? Именно так следовало понимать вопрос Марины.

Все с любопытством ждали, что ответит Сергей Иванович. И правда, для чего эта штука? А Сергей Иванович, кажется, несколько растерялся. Во всяком случае, стало понятно, что он не думал об этом. Однако замешательство длилось секунды, дальше Сергей Иванович начал импровизировать.

— Он для того, чтобы мы чаще смотрели на небо. В этом и есть его практический смысл. Понимаете? Необходимо смотреть не только под ноги, но и наверх. Нужно поднимать голову! И он будет нам лишний раз напоминать об этом.

Получилось складно и убедительно. Сергею Ивановичу самому понравилось, как он придумал. Он убедил самого себя.

— Что ж, будем смотреть на небо, — резюмировал Вадим. — Принимается!

Все дружно зааплодировали. Открытие нового арт-объекта на «Зеленой листве» состоялось.

Глава 11

ДЖЕЙ ГУРУ ДЕВ

Глебовы не были из числа тех, кто бросается в омут с головой. Правда, это не касалось Сергея Ивановича, трудовая деятельность которого была сопряжена со многими рисками. Что же касается семьи, то здесь почти всегда все было размеренно и разумно. Глава семьи «в полях» удовлетворял свой зов следопыта, дома же ему хотелось покоя, да и тревожная жена не согласилась бы на иной сценарий. Теперь, удалившись от дел, Сергей Иванович окончательно одомашнился, зимой уходя в книги, а летом в дачные заботы. Отныне он предпочитал больше наблюдать за этим миром и находил в этом занятии огромный интерес. Такие перемены в муже не могли не радовать Елену Федоровну. Она настолько привыкла беспокоиться за него, что ей непросто оказалось избавиться от этой привычки. Женщина никак не могла на это нарадоваться и все дивилась, когда стала открывать в себе нечто новое. Жизнь умела преподнести сюрпризы.

Самый яркий из них случился в прошлом году. Нечто необъяснимое охватило ее тогда, что не поддавалось никакой логике и привычному инстинкту самосохранения. Уж у нее-то он всегда стоял на страже, отвечая за всю большую семью. Она считала, что несет персональную ответственность за каждого ее члена, включая взрослых. Этот моральный груз был, очевидно, так велик, что постепенно у нее сделались больными ноги и спина. Елена Федоровна смутно догадывалась, в чем причина, даже в очередной раз пыталась работать над собой, но все же не могла полностью переплавить себя во что-то другое. И вот на фоне этого она неожиданно стала ощущать все больше дающие о себе знать безрассудность и беспечность. «Что это со мной?» — удивлялась Елена Федоровна. Если раньше все непонятное ее настораживало, то теперь она открывала в этом для себя какую-то особую привлекательность. Еще пару лет назад такую соседку, как Жанна, она бы держала на расстоянии вытянутой руки, а сейчас ее тянуло к ней и к тому, чем она занималась. «Невероятно, просто невероятно», — повторяла про себя Елена Федоровна, не решаясь с кем-то поделиться таким наблюдением.

Но, как искренне считала Елена Федоровна, что должно случиться, то непременно произойдет. Так и вышло.

Было воскресенье. На «Зеленой листве» оставались только Сергей Иванович, Елена Федоровна и Алеша. Другая половина семейства была в городе: Лиза у подруги на дне рождения, Гера с ребятами в кинотеатре на премьере чего-то жутко модного и захватывающего, а Марине и Вадиму нужно было поработать над одной очень важной статьей. Накануне переусердствовав с порослями сливы, заполонившей самый дальний участок дачи, Сергей Иванович теперь не чувствовал рук и всего остального тела от усталости. Поэтому он не особенно сопротивлялся, когда жена загнала его во флигель, с тем чтобы воскресенье он провел в библиотеке. Фактически теперь на даче оставалось лишь двое, поскольку когда Сергей Иванович садился за книги, то полностью исчезал из других миров.

Елена Федоровна возилась в цветнике, когда к даче «У горы Меру» начали съезжаться машины. Это происходило каждое воскресенье, с той лишь разницей, что количество гостей варьировалось от десяти до тридцати человек. Жанна с Евгением в назначенное время выходили на улицу, встречая всех прибывших на таинство. Это были очень разные люди: дети, взрослые, пожилые, худые, толстые, мужчины, женщины, люди с печатью интеллекта на лице и с грубыми шершавыми руками. Веселые, звонкие, они приветствовали друг друга на непонятном языке, затем обнимались и, шумно делясь новостями, готовились к пикнику на лужайке тут же за бетонкой. Не раз прежде, подойдя к забору, Елена Федоровна наблюдала, как мужчины стаскивали на специально отведенное место сушняк, которого здесь, на спуске к Волге, было довольно много. Потом разжигали костер. Женщины тем временем, расстелив на траве покрывала, выкладывали снедь из своих сумок.

В этот раз было все то же самое, только вдруг Елена Федоровна заметила, что у ритуального костра крутится ее Алешка. Он подбрасывал в огонь сухие ветки и беззаботно болтал с приезжим мальчишкой. Волноваться было не о чем, но Елена Федоровна решила, что будет держать в поле зрения всю эту компанию.

Когда костер догорал, двое мужчин взяли большие палки и принялись ими бить по головешкам, пытаясь сровнять угли в более-менее однородную массу. Самые крупные из тех, что не догорели, они выкидывали из костра. Наконец все было готово. Жанна дала знак всем собраться вокруг тлеющих углей. Действо начиналось.

Елена Федоровна пыталась отыскать Алешу среди адептов, как их в шутку называл Сергей Иванович, когда услышала негромкое гудение. Закрыв глаза и сложив руки в намасте, босые люди пропевали какие-то звуки… и Алешка тоже пропевал, и стоял босой. Он стоял рядом с тем мальчишкой, сложив ладони на уровне груди и прикрыв глаза.

Несмотря на больные колени, Елена Федоровна довольно быстро оказалась в шаге от внука и уже была готова дотронуться до его плеча, когда ее остановила Жанна. Она взяла ее за руку и отвела чуть в сторону.

— Не бойся, это не причинит ему вреда…

Елена Федоровна растерянно слушала свою соседку.

— Давай, разувайся, вставай вместе с нами… Смелее!

Елена Федоровна отметила про себя, что такую Жанну она еще не знала. Предельная концентрация во взгляде, цепкие глаза смотрят куда-то вглубь, и невозможно от них скрыться. И в голосе что-то изменилось, будто к нему добавилась невероятная сила. Перед ней стояла не соседка по даче, а самая настоящий мастер, учитель. Жанна кивнула головой в сторону тех, кто стоял вокруг углей, настойчиво приглашая к ним присоединиться. И тут что-то произошло. Елена Федоровна почувствовала, что внутреннее сопротивление, а вместе с ним и тревога ушли прочь. Как будто после сильного спазма все расслабилось. Стало легко и ясно. Жанна ввела в круг Елену Федоровну и встала рядом с ней.

— Просто делай, что говорю я и что делают все остальные, и ничего не бойся. Закрой глаза.

А дальше было малопонятное. Голоса вокруг гудели, как пчелиный рой, поочередно меняя звуки, затем визуализация, вибрации, потоки энергии… Люди стояли, взявшись за руки и образуя цепь, как когда-то на празднике. Суггестия? Нет, она была уверена, что действительно с ней происходило что-то такое, чего придумать она никак не могла. Затем Жанна произнесла ту непонятную фразу, которой приветствовала всех сегодня утром, ей ответили тем же. Елена Федоровна чувствовала всеобщее волнение, что, очевидно, передавалось из рук в руки, но страшно не было. То было похоже на предвкушение и тихое ликование от встречи с долгожданным. Это была радость.

Открыв глаза, Елена Федоровна увидела, как Жанна бросила на угли ком бумаги. Тот моментально вспыхнул. Угли готовы. Сигнал подан.

Присутствующие бежали по углям, выстроившись в очередь, держа ладони все так же сомкнутыми на уровне груди. Они старались высоко поднимать колени и твердо ставить ступни в горячее облако под ногами. Каждый гудел особым звуком — йо-йо-йо-йо-йо — почти как индейцы. Должно быть, со стороны это походило на странную, немного пугающую процессию каких-нибудь сектантов-огнепоклонников. Могло показаться, что они идут к углям с совершенно парализованной волей, будто в гипнозе или трансе.

«Ой, что это? Я хочу посмотреть», — могла спросить девочка у мамы, проходя по бетонке. «Не надо, не ходи. Это татары богу молятся», — могла ответить ей мать. Местные привыкли к таким воскресным ритуалам, но предпочитали обходить собравшихся стороной, мало ли что. Как любое необычное зрелище, оно вроде и привлекало, а вроде и заставляло держаться на расстоянии.

Елена Федоровна подумала, что надо бы сначала ей, а уже потом Алешке. Но не успела она закончить эту мысль, как мимо нее по тлеющим углям промчался внук. Она почти не узнала его — таким он сейчас был для нее незнакомым и даже чужим. Но убедившись, что с мальчиком все нормально, что он не хромает и не плачет, Елена Федоровна побежала сама. Как это все будет? На что похоже? Ступила одной ногой, другой. Как? Все? Уже снова на траве? Приятное тепло охватило ступни, а тело — чувство небывалого энтузиазма. Последнее было самым примечательным.

Оно состояло из внезапно вспыхнувшего желания жить, из на первый взгляд беспричинного вдохновения, какое бывает с человеком крайне редко. Елена Федоровна только сейчас подумала, как она смогла вообще пробежать со своими больными коленями. Что это было?

Многие шли по второму и третьему разу, Алешка был среди них тоже. Елена Федоровна не вмешивалась и лишь наблюдала, каким азартом был охвачен ее внук. Она радовалась в ответ на его радость, понимая, что сейчас с ним происходит нечто очень важное, и может случиться так, что он пронесет память об этом дне через всю свою жизнь. Вполне вероятно, что это воспоминание не раз сослужит ему добрую службу.

Когда углехождение закончилось, Елена Федоровна подошла к Алеше и обняла его. Потом женщина сходила на дачу, принесла печенье и джем, и они присоединились к шумному пикнику неугомонных. Эти люди вокруг, они вдруг стали какими-то своими, кого знаешь тысячу лет, кого любишь без всяких на то оснований. Елена Федоровна заводила короткие, ни к чему не обязывающие разговоры со своими новыми друзьями, улыбалась им, проявляла участие в их делах. Она готова была делиться своими знаниями по ведению дачного хозяйства, а для шестерых даже провела экскурсию по «Зеленой листве».

Потом Жанна сама подошла к Елене Федоровне.

— Как я рада! — Она приобняла свою соседку из «Зеленой листвы». — Доверять углям может только босая нога, ум здесь бессилен. Углехождение — это как ходить по воде, только еще невероятнее, ведь в огне у нас совсем нет опыта. В это время творится настоящее священнодействие. Оно глубинно, безмолвно и безумно красиво. Огонь настолько великодушен к босой ноге, что будет ласков даже к самому нерешительному новичку, который вскоре узнает, что пляшущие под ступнями огненные искры дарят чувство невесомой радости. Ему нет аналогов. И потом, после, как ты видишь, все тоже очень замечательно — и пикник на траве, и, конечно, приятное тепло в ногах, бережно хранящее тебя в последующие дни. Быть посвященным однажды в таинство углехождения навсегда приобщает к особой стати, поступи, с какой мы идем не только по земле, но и по жизни. Эта поступь легка и прозрачна, тверда и бесстрашна, она наполнена знанием сокровенных таинств мироздания.

Елена Федоровна не стала ничего говорить домашним про события этого дня. Она поняла, что не сможет правильно все объяснить, а простой пересказ того, как они пробежались по углям, ни к чему. Произошло весьма любопытное. Она не сговаривалась с Алешей, но он сам пришел к выводу, что болтать об этом не нужно. В течение всего дня они вообще не обсуждали друг с другом эту тему и лишь перед сном, когда Елена Федоровна подошла к внуку пожелать доброй ночи, присев на краешек его раскладного кресла, спросила:

— Алеша, ты разобрал ту фразу, которую на углехождении часто повторяли ученики Жанны?

— Конечно! Джей гуру дев!

— Джей гуру дев, — повторила Елена Федоровна вслед за внуком. — Как красиво! А что это означает, ты не знаешь?

— Знаю… Это означает что-то вроде: «Победа Величия в тебе!» Кажется, так.

Елена Федоровна поцеловала внука и погасила свет. Спать ей не хотелось. Она вышла на веранду. Фонарь висел над козырьком из поликарбоната, поэтому свет внизу был приглушенный, как от желтого фонарного столба, какие бывают в городах. Елена Федоровна села на диванчик, уединившись со своими мыслями, которые хоть были немного хаотичны, но все же приятны. В какой-то момент ее губы тронула улыбка. Это она снова почувствовала приятное тепло в ступнях своих ног. Вытащив блокнот из кармана, женщина принялась что-то записывать.

Глава 12

ТРУДЫ И ДНИ НА «ЗЕЛЕНОЙ ЛИСТВЕ»

Содержать сдвоенный участок было непростым делом в первую очередь из-за сорняков. Так уж устроена трава, что ее не надо сажать, но она все равно будет расти. Она единственная, в чьем «урожае» не приходится сомневаться. Трава росла здесь как сумасшедшая вплоть до середины июля. И это был настоящий сизифов труд — война с ней, совершенно изводившая Сергея Ивановича и Елену Федоровну, которые так любили порядок. Вырвав траву в одном месте, они переходили к другому, затем к третьему, но уже через несколько дней нужно было начинать все сначала.

«Ну и пусть растет, — ругала родителей Марина. — Это же, в конце концов, всего лишь дача. Пусть будет все естественным. Дача должна приносить удовольствие, а вы — не ее рабы». И родители находили все это справедливым и даже соглашались, но уже в следующий свой приезд Марина видела, как, согнувшись в три погибели, Сергей Иванович и Елена Федоровна не жалея себя вновь освобождали свою землю от зеленых завоевателей.

Несмотря на то что сдвоенный участок доставлял большие хлопоты, жители дачного поселка страшно завидовали Шестнадцатой улице, ведь все остальные дачи в основном ограничивались шестью сотками. Слишком близко, слишком тесно, отчего время от времени там бывали склоки между соседями. Иное дело, когда один дом от другого отделяло расстояние, позволяющее рассчитывать на определенную приватность. Тогда ничто и никто не давил и дышалось так, как и должно было дышаться в этих местах.

Проблему с травой на Шестнадцатой решали по-разному. Молодость Воротынских позволяла им достаточно легко справляться с ней. Их неуемной энергии хватало на многое, в том числе на то, чтобы методично уничтожать сорняки. В этом смысле их дача была самой чистой на улице. У них не было компостной кучи, и потому каждую неделю за бетонку они вывозили приличную кучу травы. Они напоминали кроликов, только если те постоянно что-то жевали, то Воротынские непрестанно выщипывали лишнюю растительность. Во всяком случае, так могло показаться на первый взгляд.

Григорий Данилович Пасечник решал проблему травы по-своему, разбив на своем участке небольшую березовую рощу. Это было очень уместным, учитывая, что его дача находилась последней по левой стороне улицы, за которой начиналась подошва утеса. Казалось, что рощица эта — природного происхождения. Шесть деревьев повлияли не только на дачную флору Пасечника, но и на весь проезд. Особенно это ощущалось в начале лета, когда свившие на одной из берез гнездо соловьи устраивали свои ночные концерты.

Логиновы решали проблему сорняков при помощи денег. Хозяйский дом, гостевой дом, баня, бассейн, теплица, площадка для машин, а самое главное, выложенные плиткой дорожки — для сорняков здесь просто не было места. А для той травы, какая все же пробивалась, были руки двух сельчан, что раз в неделю приезжали сюда подработать.

Для Жанны вопрос травы не стоял вообще. Для этого были Евгений и те, кто приезжали к ней на семинары. На даче «У горы Меру» со временем сформировалась «традиция благодарности», в соответствии с которой гости не только подносили к алтарю цветок и фрукт, но еще занимались и трудом.

Тяжелее всего приходилось Плакущевой. Ей одной было очень сложно содержать такой большой участок, хоть она и всячески пыталась хорохориться. Если бы не подруги, Вере Афанасьевне пришлось бы особенно худо. Впрочем, ее удивительный врожденный оптимизм позволял не замечать сорной травы, а если вдруг женщина и обращала внимание, то не расстраивалась.

Сергей Иванович и Елена Федоровна не любили праздность. Их невозможно было представить бездействующими в смысле физического труда. Сергей Иванович мог позволить себе поработать в библиотеке лишь в полуденную жару или поздним вечером, когда на участке нельзя было находиться по объективным причинам. То же самое относилось и к Елене Федоровне. В свободное от дачных дел время ей нужно было успеть приготовить обед или ужин, убраться в доме, навести порядок в кладовой и еще выполнить тысячу разных мелких дел. На сериалы, книги и разговоры с соседками выпадали редкие минуты утром или вечером, причем не каждого дня. С возрастом Елену Федоровну стала сильно раздражать деятельная пустота, именно поэтому в ее жизни теперь оказалось больше дачного труда и меньше телевизора и необязательных встреч. Вообще, в последние годы их круг общения с Сергеем Ивановичем заметно сузился. Мир Глебовых-самых-старших свернулся до семьи, до утеса, до дачи «Зеленая листва». Все остальное отныне не являлось необходимым. Празднование золотой свадьбы, собравшее многих действительно близких людей, обернулось настоящим бременем. «Мы с тобой совсем одичали», — признавалась мужу Елена Федоровна. «Это правда, — соглашался Сергей Иванович. — Но мне сейчас так нравится больше».

Дача была их необитаемым островом. Здесь находилось все самое ценное, самое важное для их жизни. Они все предусмотрели. Как Робинзон Крузо с корабля, так и они из огромного мира смогли перевезти сюда самые нужные вещи. И теперь можно было смело обитать на своем острове в этом бесконечном океане, ничего не страшась и не переживая о том, что что-то оказалось в спешке забыто на материке. Давным-давно они посмотрели «Дикаря» с Ивом Монтаном и Катрин Денев. Простенький фильм, легкий, но это так хорошо легло на их тогдашнее настроение, что непременно захотелось иметь свой необитаемый остров. Сергей Иванович даже подумал, что именно в поисках его он ездил по всем этим африкам и америкам, но только под конец жизни осознал, что Пичугино тож для них и есть тот самый остров, а другого и не нужно.

Что оставалось делать на острове? Только трудиться. Труд в «Зеленой листве» обрел статус настоящей религии, предельно точно отвечающей на вопрос «зачем?». Он отсек от будней все лишнее, фальшивое, умертвив на корню всяческие спекуляции про смыслы. Он вдохнул в действия подлинную осмысленность и настоящую свободу (а вовсе не рабство, как это могло показаться), подчинил жизнь природности, ее ясной логике и ритму. Он заставлял «возделывать свой сад», и тут, на даче, от буквальности этого императива бегали мурашки по коже, а еще от того, что благодарный сад приносил за это плоды.

Сергей Иванович и Елена Федоровна трудились на даче самоотверженно. И это нельзя было назвать иначе, как служением. Этот труд являлся заботой о земле в таком же точно смысле, что забота о внуках и детях, друг о друге. Глебовы прекрасно понимали, что без чего-то одного из этого круга все мгновенно утратит смысл, рухнет, рассыплется, а их остров уйдет на дно. Все держалось на этом труде. Вот поэтому они не переставали работать при любой погоде, и когда было лень, и когда невмочь — всегда!

Конечно, ухаживать за двенадцатью сотками в пожилом возрасте весьма непросто.

Марина и Вадим бывали здесь наездами. Их помощь приходилась весьма кстати, но на весь дачный сезон ее было ничтожно мало. Марина уговаривала родителей нанять помощников из близлежащей деревни, но те категорически отказывались от присутствия чужаков. Как умели, помогали внуки. Но много ли они могли?..

Сергей Иванович и Елена Федоровна безумно уставали. Уставали так, что не чувствовали ни ног, ни рук, ни спины. Непосвященному это все могло напомнить мазохово удовольствие или неотвратимую зависимость, в которую сначала кидаются без оглядки, а после — страдают от последствий. Было в этом даже нечто немного жуткое, по крайней мере, точно опасное. Как будто земля имела такое воздействие на человека, что по мере его старения тянула к себе все сильнее и сильнее, мол, «давай, наклонись ко мне поближе, а то ты стал уже подслеповат и глуховат, ведь я хочу кое-что шепнуть тебе на ушко». Такое притяжение вызывало подозрение. Оно заставляло быть настороже от того, что могло в любую минуту вдруг взять и навсегда утащить за собой вниз.

Елена Федоровна чувствовала это своим женским инстинктом и умела вовремя остановить себя и Сергея Ивановича, особенно Сергея Ивановича, который, как оказалось, не понимал той опасности, что скрывалась за заботой о земле. Он так увлекался подкормкой растений, поливом, борьбой с сорняками, возней с железками и прочим, что прекращал работу лишь после того, как получал хороший нагоняй от жены. «Сережа, у тебя уже вся футболка мокрая насквозь…. А ну хватит!» — ругалась Елена Федоровна. Может быть, не с первого раза, но это отрезвляло. Сергей Иванович доверял своей жене, потому что она, занимаясь каким-либо делом, никогда не забывалась в своем увлечении, не теряла голову, всегда сохраняя бдительность, особенно если дело было связано с безопасностью членов семьи. И все равно, когда она вот так его останавливала, он упирался, недовольно ворчал, но затем послушно шел в дом или в беседку.

Ругались ли они между собой? Ругались. Всякий раз это было похоже на вспышку, на разряд молнии. И это случалось на даче тоже, когда две глыбы не могли с первого раза договориться, где и на какой высоте должен висеть гамак или в какой цвет нужно выкрасить скамейку.

Трудовой календарь Глебовых — все равно что легендарная Гесиодова поэма. Во имя высшего неписаного порядка в нем один сюжет методично сменялся другим. Так было завещано предками, так повторялось из года в год и должно было передаться новым поколениям. Это шло из архаичных времен, где господствовали сплошные амбарвалии, терминалии, робигалии, цереалии, сатурналии… Для дачников с тех пор ничего не изменилось. Дача соединяла своих хозяев-хранителей с окружающим миром, заставляя пробуждаться в них природной сути. Она давала возможность прожить год так, как велел естественный ход вещей, завещанный еще древними языческими богами и не искаженный подмененными ценностями.

Весна — время посадки. Елена Федоровна почти не сажала никакой рассады сама, а все покупала на рынке у проверенных людей. Она не пускала землю в дом, не любила, когда в квартире пахнет землей. Вслед за своей интуицией Елена Федоровна усвоила понимание того, что в городской дом ни в коем случае нельзя переносить дачу, что эти два мира не должны перемешиваться, что лучше уж они сами будет бывать то там, то сям.

Сначала дачу нужно было «распаковать». Это касалось законопаченных на зиму построек, труб, емкостей; затем нужно было освободить от укрывного материала виноград, розы и другое, что требовало защиты от морозов. Всегда возникала тревога: перезимовали или нет? Эта зловещая интрига волновала всегда, и чем больше приближалась дата поездки на дачу после зимы, тем быстрее начинало биться сердце.

Когда выносили из сарая железный плуг, начиналось творение нового мира, настоящая титаномахия. Его укоренение каждый год происходило по-разному. Бывало, что он приживался сложно, мучительно. Подстегивали сроки. Случалось, что семена цветов-однолеток никак не давали всходы, а рассада овощей сохла или ее бил ветер. Но у Глебовых никогда не опускались руки, они вновь и вновь повторяли свою работу. Если все-таки какая-то культура не «шла», они спокойно принимали это как есть, довольствуясь тем, что выжило.

Летом посадочная гонка прекращалась, набранный темп замедлялся, а значит, все немного успокаивалось и продолжало уже идти своим чередом. Сотворенный мир уверенно входил в силу, тянулся к солнцу и радовался дождю. Но он по-прежнему нуждался в присмотре. Тогда Глебовы становились его хранителями. Они защищали его от бесчисленных полчищ сорняков и вредителей, от засухи и даже от него самого — от собственной буйности и ошибок роста.

Лето было временем размеренной бдительности, когда можно было перевести дух и подумать о себе. Однако снова себя вне этого нового мира помыслить было невозможно, и подлинное отдохновение наступало только вместе с ладом вокруг. В противном случае какой же тут отдых? Дачный лад нуждался в беспрестанной опеке. Нельзя было днями напролет сидеть в беседке с книжкой, когда не подвязаны помидоры или не подрезаны пасынки у винограда, а еще газон, компост, сбор ягод, подкормка всего и вся, и прочая, и прочая. В правильности такого рода заботы о даче ни у Сергея Ивановича, ни у Елены Федоровны никогда не возникало сомнений. Именно такой образ дачной жизни ими принимался как единственно верный. Это удивляло их самих, поскольку раньше, в более молодом возрасте, они никогда не ощущали в себе подобную потребность. Сейчас же они считали ее благословением свыше.

Внуки ожидаемо прибавляли лету хлопот. Следовало не только опекать новый мир, но также и детей. По сути, это было одно и то же, ведь дети — это и есть новый мир. И то и другое составляло счастье Глебовых.

Осенью этот новый мир делился плодами. Он достигал своей зрелости и раскрывал тайны четырех стихий всем тем, кто его взрастил. Он всегда был преисполнен благодарности. Он знал, что придется уйти, но не торопился и не злился по этому поводу. Уходил мягко, бархатно, по-доброму.

Глебовы очень ответственно готовили дачу к зиме. Что могло быть сохранено — тщательно укутывалось и накрывалось; что нет — с тем достойно расставались. Они знали, что новый мир не погибает, не исчезает совсем, а именно уходит, да и то не полностью. Как прожитый деревом год ложится кольцом на его толще, так и новый мир оставлял после себя нечто, что присутствовало навсегда, сохраняло память о себе и помогало будущим новым мирам достигать своей зрелости.

Особенно трогательно с дачей на зиму прощалась Елена Федоровна. Перед самым отъездом она ходила по дорожкам и что-то чуть шептала, а затем, когда на калитке уже висел замок, она еще долго стояла и так смотрела на дом, что у Марины, наблюдавшей за ней, стоял в горле ком.

Глава 13

ДНЕВНИК ЕЛЕНЫ ФЕДОРОВНЫ. ФРАГМЕНТ ВТОРОЙ

Земля она и есть земля, только и подходи, нагибайся, кланяйся ей. Земля, она тянет к себе…

Все живое, что она родит, имеет почти все вкусы, кроме одного. Есть сладкий вкус винограда и дыни, кислый — лимона и крыжовника, вяжущий — хурмы и черемухи, горький — жгучего перца и полыни. А вот соленого вкуса нет. Нет соленого в растительном мире. Соль — это кристаллы. Я думаю, в этом есть какой-то особенный смысл, связанный непременно с землей и со всеми нами. Но вот интересно, между тем соленого есть много в самом человеке: кровь, пот, слезы — все это соленое… Я чувствую, это как-то связано. Получается, то соленое, что она родит, есть ты сам — человек.

Тот, кто не любит землю, такой человек, что-то сложное, явно надуманное себе. Одна моя знакомая однажды в сердцах сказала, что ей лучше мыть общественные туалеты, чем заниматься землей, — так она это не любит. И что она такое говорит? Понимает ли? Ведь нужно заботиться о земле. Мы живем здесь все лето и никогда не сидим сложа руки, работаем и делаем лишь небольшие перерывы на отдых. И спроси для чего, ведь не для продажи и не для другой какой корысти. А просто чтобы было хорошо. И так многие делают, это нормально. Кто не заботится о земле, тот проклят собой. Она же никого не может отторгнуть, даже нерадивых, и, как мать, ко всем полна терпения и заботы. Ведь одно то, что космос враждебен жизни, говорит о том, что, несмотря ни на что, этот мир полон заботы о каждом.

Ищи себя во всем,

В дыхании ветра, в звучании музыки, в полете мотылька,

В снежинке, падающей на землю,

В ростке зеленом, первозданном, во всем живом,

И в звездном небе.

Где ты? Где ветер? Где музыка? Где мотылек? Где тот росток?

Все слито, все в тебе, ты в малом и большом.

Пусть расцветет в душе твоей чудесный райский сад…

Мир прекрасен! Жизнь прекрасна!

Семь осколков из стекла,

Семь источников сиянья,

Можно вместе их сложить,

Можно вместе их носить,

Можно взять стекло любое,

Каждый силу знает точно,

Каждый светится в ночи,

Посмотри, какое чудо держишь бережно в руке.

Можешь выстроить ты дом!

Иль дорожку длинной, длинной,

Иль колодец, иль забор,

Иль корону на главу,

Иль отдать его кому.

Что ж, отдать, конечно, можно,

Только нужно знать кому.

Все семь стеклышек горят,

Светом светятся хрустальным,

Чистым звоном серебристым

Им постукивать велят,

Семь их было?

Может, больше, и тебе я их дарю,

Ими ты владей отныне.

Семь, а сколько там углов?

Семь, а сколько там сторон?

Сосчитай — и ты поймешь,

Что тебе дала я чудо.

Семь кругов с семью витками,

Семь сердец и семь замков,

Семь дорог, семь сундуков,

Семь на семь еще на семь,

Сколько силы и добра,

Сколько радости и счастья.

Семь семян ты в землю брось,

Семь взрасти ты колосков,

Семь наполни бочек с медом,

Семь ты звезд сними с небес,

Семь хлебов поставь ты в печь

И отдай их на поклоне.

Семь на семь, еще раз семь,

Семь, а значит, семечко.

Семь отдай и семь возьми,

Семь семян, семь ростков,

Восемь косточек, три шишки.

Урожай собрать ты можешь,

Только вырастив его.

Семена ты в землю бросишь,

Семь взойдет так колосков,

Каждый колос — это сила,

Сила жизни, сила духа.

Желание что-то получить — это не значит получить желаемое. Это проекция, миф, но для достижения результата нужна реальность действия, его путь, его сила.

Ж-Е-ЛАН-ИЕ

Начиная работать, необходимо концентрироваться на достижении желаемого. Важно отследить запуск механизма самого ключевого действия.

Произнося звуки, необходимо отследить их действия, соединить их последствия, свойства.

Ж — движение, свербящее в мозге, как бы переключение на начало действия. Это ключ, приводящий механизм в активное состояние. Дает импульс на пробуждение.

Е — состояние блага, состояние включения механизма без программы «без циферблата, без кода». Это работа вхолостую, то есть без конечной цели и задач.

ЛАН — при этом звучании происходит соединение Ж и Е. Ключ подсоединен, и он приводит программу в рабочий режим. Начинает действие механизм достижения желаемого, определяются пути к действительности. Когда произошло соединение вибрационного начала действия и качества — это и есть импульс — сила к работе.

ИЕ — это наполнение теми действиями, качествами, приводящими к работе системы. Идет процесс совершения желания.

Но оно не всегда воплощается, прослушивается, проявляется. Без подключения программы действия это часто остается мифом на очень долгое время, пока не стирается в памяти. Заведенный механизм не приносит пользы. Поэтому нужно всегда знать, чувствовать свое желание, его мощь. Тогда создаются и действия, и дается импульс на его достижение.

Учимся жить

Учиться жить никогда не поздно. Учиться быть собой — это очень сложно, потому что нет опыта быть самим собой. Проще быть таким, каким тебя видят окружающие, каким ты становишься с самого младенчества и до самой старости. Быть таким и ни в коем случае другим, а именно со своими правилами, мнениями и действиями. Очень трудно перешагнуть границу подчинения чужим ожиданиям и решениям. Как жить по своему сценарию, по своей жизни? Только в определенной фазе своего развития человек задумывается о собственном жизненном сценарии, он пытается создать свой круг мышления и действия. Он сопротивляется и уходит из-под контроля, но не всегда видит путь и цель, поэтому бунтует, проявляет свою агрессию. Как разобраться в себе, ступить на свой путь? Необходимо единение с макрокосмом, со Вселенной. Но если идет отчуждение, открепление, то программы отключаются одна за другой. Сущность личности рождается из Вселенной, туда и возвращается. Космические энергии напрасно поступать не будут. Об этом нужно помнить всегда: хотим мы или не хотим, а живем для Вселенной, под ее управлением, и не важно, к каким мирам мы относимся.

Песчинка к песчинке, зерно к зерну, капля к капле. Нельзя убрать из создавшейся структуры даже самую малость — тогда она будет нарушена. Но выстроить ее сложно, порой невозможно. Но, единожды начав формировать ее, уже вряд ли от этого откажешься. Она во всем, в тебе, и ты сама в каждой ее составной части.

Жизнь — это действие с первого и до последнего вздоха. Строим — живем, живем — строим. Нет действий — нет создания структуры. Нет структуры малой — а значит, нет структуры и большой. По жизни она встречается разная — плотная и прозрачная, в большинстве случаев не имеющая основания. Каждый выстраивает то, что ему подобно, то, чем он живет. Это похоже на пчелиные соты. Чем больше движений, тем быстрее заполняется клетка структуры.

Я есть капля, а значит, я — океан,

Я есть песчинка, а значит, я — земля,

Я есть зерно, а значит, я — сила жизни,

Я есть звезда на небе, а значит, я — мироздание.

Без меня — капли нет океана, а значит, нет жизни, тех, кто в нем обитает.

Без меня — песчинки нет земли, а значит, нет тех, кто на ней живет.

Без меня — зерна нет жизни, потому что я жизнь.

Без меня — звезды нет того света в небе, а значит, нет структуры на небе.

Я во всем! И все во мне!

Приняв это, я получаю столько, сколько могу отдать!

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА 14

ДАЧА «ТЕАТРАЛЬНЫЙ ВАГОНЧИК»

На Шестнадцатой улице было две дачи, которые могли конкурировать за звание самого скромного дома, — это дом Веры Афанасьевны Плакущевой и дом Мити и Сони Воротынских.

В качестве дома Воротынских использовался самый настоящий старый железнодорожный пассажирский вагончик. К слову, он был не таким уж и маленьким, но почему-то все его называли именно вагончиком. Бог знает, какими судьбами и по какой колее из своих пятидесятых он доехал в эти края. Конечно, он сильно изменился с тех пор: прочно укоренился в местный ландшафт, полностью перестроился внутри и получил новый облик снаружи.

Отец Мити Воротынского — большой выдумщик и оригинал Геннадий Аркадьевич — держал две дачи в разных частях поселка. На участке Четвертой улицы располагался просторный дом с большими окнами и верандой, где было все, как и положено дому заслуженного артиста. На Шестнадцатой же он завел нечто вроде творческой мастерской. Здесь под открытым небом устраивались домашние спектакли и театральные капустники с особенно близкими коллегами и друзьями. Не раз вагончик оказывался прекрасной декорацией для разыгрываемых миниатюр. В еще одном полноценном доме нужды не было, но вот такая причуда в виде железнодорожного ретровагона пришлась весьма кстати. За свою историю он не единожды подвергался ремонту. Он менял свои цвет, обшивку, перестраивался внутри, однако все эти манипуляции никогда не покушались на его кочевую душу. Она бережно сохранялась и где-то даже подчеркивалась, как, например, в случае фигурных кованых фонарей у входа и больших круглых часов на декоративном столбе «привокзальной площади» условного города N.

Когда два года назад Воротынский-младший женился, Геннадий Аркадьевич подарил молодоженам дачу на Шестнадцатой улице. Тогда все гости сразу же после ЗАГСа приехали сюда праздновать. Вагончик предсказуемо превратился в свадебный экспресс, в важную часть драматургии всего торжества. По замыслу художника, дачный экспресс должен был умчать Митю и Сонечку в новую жизнь, обещавшую много ярких и счастливых дней.

Митя решил не идти по стопам отца. Он стал не актером, а выучился на режиссера. Почти сразу после окончания учебы его взяли ассистентом режиссера в один из театров, чтобы «поднабраться опыта». Карьера складывалась трудно. Митя грезил поставить свой спектакль. Он фонтанировал идеями, однако главреж называл это все самодеятельностью и исправно устраивал головомойку за то, что его помощник лезет туда, куда не просят. Зато в этом театре Митя встретил свою будущую жену — заведующую литературной частью Сонечку. Их роман развивался стремительно и, как любил говорить Геннадий Аркадьевич, «совершенно оголтело». Эти отношения начались с откровений Мити, какой спектакль он хотел бы сделать. Еще со студенческой скамьи он грезил о постановке «Капитана Панталеона и Роты добрых услуг» Льосы. Митя не только в целом представлял себе этот спектакль-провокацию; он отразил на бумаге его ход и все мельчайшие детали. Действо должно было стать сущим фейерверком, сотканным из реалистичного и абсурдного, комичного и трагичного, из чего-то полифонического, яркого, неповторимого. Сонечка стала первой, кто узнал об этом замысле. И она тут же включилась в работу, стала вносить свои предложения в различные эпизоды сценария, как будто речь шла о реальной подготовке спектакля. Она поверила, что это когда-нибудь непременно случится, поверила сразу и без всяких условий. Так началась их любовь.

На следующий год после свадьбы Митя решил, что большой и серьезной репетицией перед тем, как он поставит что-то в театре, должен стать организованный им праздник Дня летнего солнцестояния. С детства он всегда принимал живое участие во всех торжествах Шестнадцатой улицы и, разумеется, помогал отцу, когда наступал их черед все устраивать. Не раз Митя просил отца отдать бразды режиссуры ему, но тот всегда говорил, что «еще не время», что, когда он станет новым хозяином «Театрального вагончика» — «тогда уж». Неудивительно, что с наступлением долгожданного момента Воротынский-младший с жаром принялся планировать предстоящее событие. Ему так не терпелось начать творить, что он даже поменялся с Пасечником, очередь которого выпала организовывать праздник в то лето. Про будущий праздник в июне Митя договорился с ним еще в сентябре, сразу после своей свадьбы. У него было девять месяцев, чтобы все хорошенько продумать, — время, за которое можно родить дитя. И действительно, сначала он зачал идею, заботливо ее выносил, а затем благополучно разрешился от бремени. Дачный мир увидел маленькое чудо.

Как только Митя добился права устроить праздник, он тотчас осознал, как будет сложно остановить свой выбор на чем-то одном. Раньше он был полон самых разных идей; казалось, стоит лишь начать что-то делать, и тут же все сложится само собой. Это представлялось очевидным, как факт восхода солнца каждый новый день, как то, что он умеет плавать или дышать. Когда же он получил это долгожданное право и одним ноябрьским утром сел за письменный стол, чтобы приступить к написанию сценария, то понял, что не может остановить свой выбор на чем-то одном. «Я все прекрасно понимаю, — делился с женой Митя. — Но выбор одного — это есть невыбор многого другого. Вдруг я не выберу при этом нечто очень важное, что будет в самую точку? Чего ты смеешься, Соня?» Соня действительно поначалу смеялась в ответ на творческие терзания мужа и предлагала кинуть монетку или вытянуть спичку. В ответ Митя кипятился еще сильнее, по-настоящему обижаясь на услышанное. Но Соню можно было понять — она не росла в атмосфере Шестнадцатой улицы, не питалась духом ее ежегодных июньских праздников, не ждала их и вообще почти толком ничего не знала об этом. Она не понимала значимости всех этих приготовлений до тех пор, пока в какой-то момент не увидела, что Митя целыми днями больше думает о дачном празднике, чем о текущей работе в театре. Вот тогда она поняла, что самостоятельный премьерный спектакль мужа состоится не когда-то там, в непонятном будущем, а уже этим летом. Уже были известны его точная дата, площадка и список участников и приглашенных гостей.

Как это часто бывает, озарение пришло внезапно. Подсказка лежала на самой поверхности, как открытая книга. Она была столь очевидна, что после озарения Митя уверовал в то, что ответы на многие наши вопросы находятся всегда где-то рядом с нами. Ответ крылся в их даче, в полюбившемся им вагончике. Митя вспомнил, как в романе одного из этих странных латиноамериканцев — Роа Бастоса — «Сын человеческий» герои тоже жили в старом железнодорожном вагоне. Именно с этим обстоятельством там был связан один престранный эпизод. Муж и жена катили свое жилище из поселка вглубь леса. Это был тяжелый, адский труд, но они упрямо продолжали делать свою работу. Они двигались «вовнутрь» чего-то гораздо более значимого, чем сельва. Медленно, шаг за шагом они продвигались к сакральному центру своего мира.

Начало лета, когда все стремительно растет и набирает силу, было очень подходящим для того, чтобы говорить об этом. Митя вспомнил собственное детство и то, как однажды он с друзьями обнаружил пустырь, где росла трава выше их роста. Своими крупными лаптастыми листьями и толстыми стеблями растения напоминали тропические заросли, поэтому мальчишки прозвали это место «джунглями». Они вырывали с корнем некоторые из растений, очищали их от листьев, и тогда те, в зависимости от обстоятельств, превращались в зеленые копья или мечи. Митя очень хорошо помнил, как эти исполины образовывали самые непроходимые чащобы, как они затягивали в свои дебри. Там, в зарослях, пахло землей и травой не так, как обычно. Эти запахи будили в детях что-то первобытное, отчаянное; они пьянили, вызывали неведомый ранее азарт, в котором забывалось все на свете, кроме настоящего мига. Это было похоже на праздник. Дети ликовали.

Митя загорелся идеей посвятить День летнего солнцестояния концепции движения к себе. Сам факт присутствия вагончика на даче Воротынских являл собой наглядный пример такого движения. Ведь он когда-то тоже сошел с рельсов и был перемещен сюда, в это сакральное для очень многих людей место. Жители Шестнадцатой улицы должны были оценить этот замысел. Митя радовался тому, как угадал с темой, что это не только его личное, но нечто важное для каждого из соседей.

«Но что у тебя будут делать люди? Вагончик на всю улицу один… И его не сдвинуть с места. Что они будут тащить? Куда?» — спрашивала Соня. «Хватит и нашего вагончика. Он станет собирательным образом для всех нас, как метафора, понимаешь? И зачем вообще они должны что-то тащить? Ты слишком буквально все поняла, — отвечал Митя и тут же задумался. — Хотя… Прекрасная мысль».

В праздничный вечер всех жителей Шестнадцатой ожидал дачный перформанс «Путь к себе, или Дорога домой» — самая беспроигрышная тема еще с гомеровских времен.

Зрители расположились на лавках за бетонкой лицом к домам, как раз напротив внутриквартальной улицы. Все понимали, что, очевидно, основным местом действия станет дорога. Сергей Иванович на это скептически качал головой, поглядывая по сторонам, — не едут ли машины: «Как можно на проезжей части устраивать праздник, даже если на ней нет интенсивного движения?» Он уже было поднялся с места, чтобы найти Митю, но тут ворота «Театрального вагончика» распахнулись и оттуда с шумом высыпали дети.

Впереди с трещотками, подпрыгивая и кружась, неслись Лиза и Аллочка, за ними с бубнами — Алеша и Славка, далее шел Костян с барабаном, пристегнутым к поясу, последним из детей торжественно вышагивал Гера с трембитой в руках. Деревянная труба была выше играющего на ней музыканта, отчего тот испытывал явные неудобства. Нужно было одновременно держать эту длинную штуковину, пытаться извлекать из нее звук и на ощупь идти вперед, стараясь не упасть, так как смотреть под ноги не представлялось возможным. Впрочем, Гера делал свою работу достаточно уверенно. Его неспешность и высокая сосредоточенность в свете всего происходящего воспринимались как нечто умышленное, подчеркивающее значимость момента.

Наконец из ворот «Театрального вагончика» показались Митя и Соня. Они стояли в оглоблях и тащили за собой самую обычную деревенскую телегу, на которой был вертикально закреплен большой фанерный лист, разрисованный под железнодорожный вагон. Они шли очень медленно, всем видом демонстрируя, насколько тяжела их ноша. Учитывая, что улица выходила к бетонке под некоторым наклоном вниз, телега давила на свой «двигатель», и ее приходилось сдерживать, отчего мучительные потуги Воротынских воспринимались как вполне естественные. Зрители верили, что Мите и Соне приходится прилагать серьезные усилия, чтобы выкатить телегу из проезда на дорогу.

Как только странная процессия вышла к бетонке, музыканты тотчас смолкли, и зрители услышали слова Мити:

«Далеко ли еще? Не знаю. Потерпи, жена моя. Лучше сколь угодно много странствовать вместе, чем тебе ждать дома одной подобно Пенелопе или же мне в разлуке утешаться сладким Цирцеевым забытьем».

На что ему отвечала Соня:

«Путь домой никогда не бывает легким. Я понимаю. Мы справимся, муж мой».

Остановившись, они читали стихи, и им было плевать на нет-нет да проезжающие машины. А затем каждой присутствующей семье была отдана телега, чтобы сделать свой «круг почета» в обе стороны бетонки, но уже со своими словами.

Глебовские мужчины посадили на телегу Елену Федоровну и Лизу. За оглоблями стояли пожилой человек и двое мальчишек — лучшая тройка из возможных. «Ну, начинай, мать, — говорил Сергей Иванович, подавшись телом вперед». — «Я счастлива, что у меня есть вы, — отвечала Елена Федоровна. — Я там всегда, где вы, порой пусть только в мыслях, но всегда. Люблю».

Жанна сидела в телеге (которую вез Евгений) в позе лотоса, с соединенными на уровне груди ладонями и пела мантры. Логиновы в нарушение правил перевернули телегу оглоблями назад и все впятером так ее и покатили, разогнав до приличной скорости. Тяжелей всех пришлось Вере Афанасьевне с Аллочкой, но они прошли совсем чуть-чуть и потому не устали. Истинное же сочувствие вызывал лишь Пасечник, везший повозку в полном одиночестве. Семейная повозка — она как карма, и, если твоя семья — это только ты и больше никого, значит, тащить все тебе одному. И здесь ничем не помочь.

Глава 15

МАРИНА И ВАДИМ

— Мама, а что вы решили с праздником? Я так ничего и не поняла, — поинтересовалась Марина.

Она сидела на корточках в своем любимом цветастом дачном сарафане возле кустов клубники. Раздвигая руками большие резные по краям листья, Марина сначала немного любовалась крупными спелыми ягодами и только затем срывала их, кладя в корзинку. Невозможно было устоять, чтобы примерно каждую пятую ягоду не отправлять себе в рот.

— Совсем как в детстве, — каждый раз удивлялась Марина этому вкусу, который мгновенно уносил ее в то время, когда она бегала по этим дорожкам в одних трусиках и панамке. Вкус клубники со всеми своими малейшими оттенками был точно таким же, как тогда, хотя она сама совершенно изменилась. Как так?

— Что ты сказала? Я не расслышала, — переспросила Елена Федоровна, которая возилась рядом с цветами.

— Я спрашиваю, как вы готовитесь к празднику?

— Ой… — с силой ударив тяпкой по земле, сказала Елена Федоровна. — Отец что-то затеял и скрывает от меня. Устроил из этого тайну мадридского двора. А смысл? Какой в этом смысл? Обещал, конечно, что скоро все расскажет, только как бы уже не было поздно.

— Обожаю папу! Хочешь, я с ним поговорю?

— Пока не нужно. Я думаю, на днях все станет известно. Иначе ему же хуже будет.

Марина рассмеялась от услышанной угрозы матери, которая была немного уязвлена тем, что Сергей Иванович не делится с ней своим замыслом. От долгого сидения на корточках у нее затекли ноги. Она поднялась и подошла к Елене Федоровне, чтобы ее обнять.

— Мамочка, как же я тебя люблю! — сказала Марина. — Какие вы с папой хорошие!

— Ты знаешь, оказывается, этот махолет он мастерил по ночам, — теперь уже смеялась Елена Федоровна. — Совсем уже…

— Ты серьезно?

— Да, Вера слышала у нас на участке ночью загадочные звуки. Я сразу подумала, что это он, а кто же еще? Правда, я ему не говорила, что знаю. Мне просто было интересно, во что все это выльется. Нет, он что, меня совсем за дуру держит, в самом деле? А по поводу праздника Алешку приплел. Говорит, что тот задал ему один очень важный вопрос, от ответа на который много чего зависит. Ну вот правду говорят: что малый, что старый.

— Алешка может спросить, верю, — согласилась Марина.

— Вот это-то меня больше всего и беспокоит.

— Мам, а помнишь, как он в прошлом году замучил Жанну своими расспросами про углехождение?

— Я тебе скажу больше. — Елена Федоровна вкрадчиво смотрела в глаза дочери. — Он даже пробежал по этим углям.

— Что? — Марина приоткрыла рот от изумления.

— Да. Было дело.

— Мама… — всплеснула руками Марина. — Не ожидала, что ты это допустишь.

Елена Федоровна на этот жест махнула своей рукой:

— Я сама от себя не ожидала. Просто поняла, что можно разрешить, что это не опасно для него… и для меня.

— Что? Ты тоже?

— Ну.

— Невозможно. Удивительно.

— Главное — настроиться: холодная энергия — вниз, горячая — вверх, ты дышишь, перемещаешь эти энергии по своему телу и… бежишь. А после… Даже не знаю, с чем сравнить, но такое приятное тепло в ступнях и, самое главное, никаких ожогов.

— Я не верю, что слышу такое от тебя… Оказывается, я тебя совсем не знаю.

Сергей Иванович и Вадим поправляли забор. Если честно, деревянное заграждение уже давно пора было менять полностью, но всегда находились обстоятельства, требующие более срочного вложения денег. Так покупка нового забора в очередной раз переносилась на следующий год, который, как это водится, оказывался не самым удачным для дополнительных трат. А тем временем забор дряхлел, трухлявился, все больше становился щербатым. По этой причине каждое лето Сергей Иванович подбивал старые доски или вконец прохудившуюся доску менял на новенькую.

Если Вадим был на даче в это время, то ему приходилось помогать. Именно приходилось, потому что сам он ничего не умел в отношении строительных дел и всегда отдавал предпочтение работе на земле. Вадим не любил ручной труд. Он наводил на него тоску и печаль. Это служило поводом для многочисленных подколок со стороны тестя. «Ему бы только книжки на диване читать да мечтать», — жаловался Сергей Иванович Елене Федоровне.

Сергей Иванович прижимал доску, а Вадим, с другой стороны, забивал в нее гвоздь.

— Ты прям как ладошкой по одному месту… Ну кто ж так держит молоток? — возмутился Сергей Иванович.

— Как удобно, так и держу, — огрызнулся Вадим. Для него совместная работа с тестем всегда оказывалась настоящим испытанием. Иногда он откупался деньгами, но все же зарабатывал не настолько много, чтобы всякий раз кого-то нанимать, да и Сергей Иванович категорически не соглашался платить за то, что «можно и нужно сделать самим». «Мне будет стыдно», — говорил он в таких случаях.

Обычно Сергей Иванович сдерживался в отношении неловкости зятя, но с возрастом по мере того, как Вадим становился полноправной частью его мира, явно начал утрачивать эту способность. Однако надо сказать, что и Вадим со временем все меньше обижался на подобные уколы. Раньше они могли неделями не разговаривать друг с другом из-за того, что первый не сдержался, а второй не промолчал, теперь же — полчаса, максимум — час, и они, как ни в чем не бывало, продолжали общение.

Сергей Иванович взял из рук Вадима молоток и показал, как надо делать.

— Это смешно, — вздохнул Вадим.

— Вот именно что смешно — в твоем возрасте не уметь гвозди забивать. Хотя бы для разнообразия научись.

Конечно, Вадим был другим, вернее, другим и своим одновременно. Сергей Иванович хорошо помнил, как много лет назад его привела к ним познакомить Марина. Высокий, худенький, кудрявый, с интеллигентными очками, он понравился Глебовым сразу. «Вадим парень хороший, умный, — делился Сергей Иванович с женой. — Но только к жизни совсем не приспособленный. Намучается Маринка с ним». — «Ну не все такие ушлые, как ты. Ей же мучиться. Пусть сама и решает», — отвечала Елена Федоровна.

Вадим всегда хотел ощущать себя частью большой семьи. И надо отдать должное, что он создал такую сам — трое детей и жена с ее родителями. Увлеченному работой, вечно пропадающему на ней мужчине был нужен надежный тыл, нужно было осознание того, что у него полон дом близких людей. Это давало сил и помогало все успевать. Кстати, этим он очень походил на самого Сергея Ивановича, только, в отличие от него, Вадим в основном пропадал на работе вместе со своей женой или вместе с ней переносил эту самую работу в свою квартиру. Все бытовые вопросы они с Мариной отодвигали на второй план. По этой причине, по мнению Елены Федоровны, дома у них творился настоящий кавардак. Она отчитывала дочь за беспорядок, а самое главное, за то, какой пример она подает детям. Сергей Иванович приходил к ним и мудро молча чинил розетку, делал кран в ванной и вешал книжную полку, но все же иной раз не упускал случая посокрушаться, что без него в доме некому будет повесить новую люстру и прибить плинтус. И еще Сергей Иванович с горечью думал про дачу после… после того, как он… Внуки еще не скоро станут взрослыми, а Вадим ничего не умеет. Кто будет за ней смотреть? Не продадут ли ее? От последнего вопроса начинало нестерпимо ныть внутри, хоть плачь, и Сергей Иванович гнал прочь от себя эти мысли.

Если вынужденным следствием быстрого темпа жизни Вадима и Марины оказался несколько заброшенный быт, то такого же нельзя было сказать по их отношению к детям. Да, пара много времени проводила на работе и без помощи Сергея Ивановича и Елены Федоровны не обошлись бы, но при этом им удавалось полностью компенсировать свое отсутствие. Каждую свободную минуту, каждые выходные и праздники Вадим и Марина проводили вместе с детьми. Они не могли позволить себе лишь большой летний отпуск, но и тот, что был, всегда проводился с детьми и для детей.

Перед обедом все, за исключением Сергея Ивановича и Елены Федоровны, отправились на Волгу. Чужому человеку никак невозможно было догадаться, что если в определенном месте с бетонки свернуть налево, то можно обнаружить чуть дальше внизу спуск к реке, где за огромным, выше человеческого роста тростником спрятались небольшой песчаный пляж и лодочная станция. О них знали лишь дачники и их гости. Это было любимейшим местом отдыха у местных, укрытое самой природой от ненужных глаз. Разумеется, порой сюда наведывались посторонние, ничего не поделать, но все же таковых, к счастью, наблюдалось немного.

На пляже стояла деревянная кабинка для переодеваний, но дачники ею почти совсем не пользовались, предпочитая возвращаться на свои участки зачастую в одних плавках и купальниках. Никаких лежаков и спасательной вышки. Люди постарше приходили сюда со своими раскладными креслами, семейные ставили пляжный зонт, но большинство довольствовалось лишь тем, что по старинке стелили на песке покрывала. Здесь не было привычки брать с собой перекус, потому что в основном приходили ненадолго, чтобы просто освежиться.

С левой стороны пляжа, на берегу всегда находилось несколько перевернутых рыбацких лодок. Практически в любую погоду рядом с ними возился загорелый как мулат Николаич со своей дворнягой или еще кто-нибудь. Рыбаки присматривали за пляжем. По давнему уговору, именно они следили за чистотой и краем глаза — за порядком в целом. Недалеко от лодочного лежбища пыхтел насос, качавший воду для дач. Он включался в строго определенные дни и часы поочередно дежурившими лодочниками.

Обитатели «Зеленой листвы» расположились на своем любимом месте под открытым небом. Все они любили позагорать, чтобы можно было как следует прожариться, прокалиться, а затем нырнуть в прохладную воду. Главным правилом здесь было — не переборщить, не затягивать. Следовало уйти с пляжа с чувством, что «немного не хватило». К этому приучила всех Марина — сначала мужа, а потом детей. К ее зеленым глазам, конечно, лучше всего подходил морской загар, но зато речной дольше держался. В молодости, когда они ездили на юг, это приносило Вадиму немало головной боли. Марина не флиртовала с другими мужчинами, но невозможно было не обратить внимания, когда она — высокая, фигуристая, загорелая — шла по набережной в белом платье. Вадим комплексовал. Вадим стеснялся, что он «не мачо», что совсем не умеет драться и говорить людям в лоб неудобную правду. Он стыдился некоторой собственной неловкости, но Марина любила своего «итальянца», как его называли близкие друзья за кудрявые волосы и смуглую кожу. Еще в университете она поняла, что ей не нужен никто, кроме Вадима. Не раз в разговоре с матерью она задавалась вопросом: «Почему я выбрала именно его, ведь столько ребят за мной ухаживало?» И сама себе же и отвечала: «Потому что он такой же умный и добрый, как папа, и еще по причине такого рода, которая никогда не будет понятна разуму. Только Вадим должен был стать отцом моих детей».

Марина любила полежать на солнце еще и потому, что не выносила прохладной воды: в девяти из десяти случаев она всегда казалась ей ледяной. Поэтому прежде, чем идти в воду, Марина предпочитала «хорошенько по ней соскучиться». То же можно было сказать и в отношении склонного к простудам Вадима. Зато дети, придя на пляж, тут же стрелой бросались в реку.

Было особым удовольствием лежать впятером на одном покрывале. Это напоминало времена, когда в субботнее или воскресное утро, едва проснувшись, ребята с разбегу прыгали на большую родительскую кровать, чтобы беззаботно поболтать, порадоваться предстоящему выходному дню и построить праздные планы. Теперь в выходные по утрам прибегал только Алешка и иногда Лиза, а значит, лишь на пляже сохранялась возможность ненадолго вернуть давние приятные чувства. Они словно вновь все вместе лежали на большой двуспальной кровати и громко мечтали о будущем.

Сейчас рядом с Мариной расположился Алеша, рядом с Вадимом — Лиза, а посерединке — Гера. Все так примерно было и в жизни: дочка — папина, младший сын — мамин, а старший… Гера был «общим» или самим по себе. Так повелось, что он не был ни «родительским», ни «бабушкиным», ни «дедушкиным». Это не было каким-то упущением со стороны взрослых, просто вот так случилось, что в первые два года жизни Гера как первенец опекался не кем-то отдельно, а сразу всеми. Его все обожали, и каждый старался дать ему самое нужное и полезное. Правда, с появлением Лизы и Алеши Гера перестал быть центром мира и с чего-то вдруг оказался должен помогать родителям в присмотре за братом и сестрой. Когда Гере было шесть, ему говорили, что он должен подавать хороший пример своей четырехлетней сестре, а когда исполнилось семь — вменили в обязанность учить трехлетнего брата считать кубики и собирать пазлы.

Для приличия Гера немного позагорал вместе со всеми, но при первой возможности улизнул купаться. Он отлично плавал, часто брал с собой ласты и маску, чтобы понырять, однако на этот раз не успел ими воспользоваться, так как увидел Костяна и Славку. Они тут же принялись сначала носиться по берегу, а затем продолжили играть в догонялки, находясь по пояс в воде.

— Орут так громко, как девчонки! — жаловалась Лиза, переворачиваясь на живот.

— Алеша, ты чего не идешь к мальчишкам? — спросил Вадим у сына.

— Нет, пап, пока не хочу. Я сегодня, вообще-то, хотел построить песочный замок. Вот сейчас думаю, каким он будет.

— А давайте вместе решим, — предложил Вадим.

Заинтересовавшись услышанным, Марина поднялась с одеяла. Она надела солнцезащитные очки, уселась поудобней, обхватив руками свои колени:

— Я тоже хочу. Лиза, ты с нами?

Лиза лениво завозилась:

— Начинайте без меня. Я попозже.

— Ну, давайте уже. Что за замок у нас будет? — спросила Марина.

— Очевидно, готический, высокий, с острыми шпилями… — предложил Вадим. — Так? Алеш, не молчи.

Алеша зачерпывал ладонями песок, а затем высыпал его обратно. Он всматривался в песчинки, которые составляли целую галактику, а может, даже и Вселенную. Она умещалась у него на ладонях, отчего он мог вообразить себя настоящим великаном или каким-нибудь верховным архонтом, осматривающим свои владения. А когда Алеша погрузил в песок указательный палец правой руки и начал рисовать им круги, то эта галактика, как и подобает ей, стала закручиваться в спираль. От этого завораживающего зрелища невозможно было оторвать глаз ни самому Алеше, ни его родителям, наблюдавшим за «рисованием» сына на песке.

— Это будет замок у моря, — деловито сказал Алеша.

Вадим и Марина последний раз строили песочный замок много лет назад, когда были в Анапе с маленьким Герой. Тогда на полноценный отпуск совсем не хватало времени, но вдруг внезапно появилось несколько дней, которые взрослые решили провести на море. Всего за пару часов обсудили, куда ехать, взяли билеты, покидали одежду в чемодан, под мышку ребенка — и в путь. Марина тогда была уже беременна Лизой и на приличном сроке. Отчего Елена Федоровна, конечно, пыталась отговорить их от поездки, предлагая ее заменить дачей, но, когда так быстро принимается решение, разговорам почти не остается места. Там, в Анапе, Гера так полюбил море, что на берег выходил с настоящей истерикой. Чуть успокоившись и обсохнув, он снова рвался к воде, и ничто не могло его отвлечь, кроме песочных замков и скульптур.

Малыша завораживало, как мокрый песок густыми крупными каплями падал из рук родителей и под ними вырастали крепостные стены и башни. Он тоже хватал эту темно-коричневую массу, пытаясь вслед за взрослыми построить нечто подобное, и громко смеялся своему успеху, когда получалась маленькая башенка. Но верхом восторга стало то, когда вошедшие в раж родители вылепили гигантскую морскую черепаху, панцирь которой выложили ракушками.

Это были самые кипучие годы их супружества, когда они, молодые, еще почти юные, делали только то, что считали важным, и писали, писали… Если нужно было спасать мир, тотчас бросались это делать. Презирали равнодушие к чужой боли, бичевали трусость и душевную скудость. Долой мелочность и мещанство! Жестокость и жлобство должны быть попраны и прокляты навеки! Бывало, они очень жарко спорили, почти так же, как когда-то Сергей Иванович и Елена Федоровна. Иногда им было сложно вместе. Марина — деятельная, очень быстрая, даже реактивная, а Вадим — спокойный, рассудительный, никогда не спешащий. Они по-разному взрослели: Марина гораздо раньше, Вадим чуть позже. Природная энергия Марины и тот факт, что Вадим стал частью ее рода, сделали главой их семьи женскую половину. Именно жена и ее родители задавали направление, по которому следовал Вадим. Периодически он серьезно взбрыкивал, заставляя считаться с собой, и ему благоразумно шли навстречу, уступая разные пустяки. Впрочем, со временем вес этих уступок оказывал все большее влияние на течение жизни обитателей «Зеленой листвы». Значительную часть супружества Вадим еще только готовился стать главой дома, и теперь, по мере старения Сергея Ивановича, по мере угасания его сил, он начал остро ощущать свою нужность для всей семьи. Он никому не признавался, но лишь теперь по-настоящему осознавал себя зрелым человеком, в чем, правда, видел мало личной заслуги. Мужчина немного стыдился и ощущал вину, так как этим был обязан дряхлению своего тестя.

Глава 16

ЛЮМПИК, ПЕРЗИК И ДРУГИЕ

Шестнадцатая улица отличалась от всех других не только сдвоенными участками, но еще и питомцами, которых держали хозяева дач.

Старейшей из них была кошка Плакущевой. Сара была ориенталка. Рыжая, худая, большеухая, она славилась своим крутым нравом на всю округу. Стоило подойти к ней ближе чем на полметра, как она начинала грозно шипеть, словно дракончик, отчего любому становилось не по себе. Не было ни одного ребенка на улице, включая внучку Веры Афанасьевны Аллочку, чьи руки миновали бы ее острые когти. От кошки доставалось даже взрослым. Пасечнику, например, она припомнила, как тот однажды испортил ей охоту на малиновку. В ответ на это Сара повадилась гадить на пороге его дома, а когда, застав ее за преступным деянием, хозяин дачи пытался спугнуть кошку, та бросилась ему на ногу. А зять Глебовых Вадим как-то пострадал от Сары, когда просто захотел ее погладить. След от когтей еще долго оставался на его руке. Итак, у каждого на Шестнадцатой был свой тревожный эпизод с этой рыжей бестией.

Сара считала себя подлинной хозяйкой окрестностей. Для нее в принципе не существовало таких пустяков, как границы и замки. Она свободно гуляла по дачам, сама выбирая, в тени какого дерева отдохнет в полуденный зной или же куда отправится на очередную ночную охоту. Несмотря на свой ершистый характер, Сара была очень заботливой к своим. Она любила Веру Афанасьевну и Аллочку, была беззаветно предана им. Ее неизменной ежедневной традицией являлась необходимость укладывать спать своих хозяек. Если Вера Афанасьевна засиживалась в гостях у Глебовых, кошка приходила за ней и начинала громко и требовательно мяукать противным голосом. Это продолжалось до тех пор, пока Плакущева наконец не отправлялась домой. Тогда Сара бежала вперед, и, если Вера Афанасьевна вдруг решала навести порядок на кухне, кошка вновь проявляла свое недовольство. Ей важно было удостовериться, что ее домашние легли, что с ними все в порядке. Только после этого можно было спокойно послоняться по округе до самого утра.

Когда на даче «У горы Меру», а вместе с ней и на всей Шестнадцатой улице появились новые животные, Сара поначалу восприняла это как личное оскорбление. Ее брезгливости не было предела, когда она узнала, что ими оказались какие-то «иностранцы». И она пошла в атаку: дралась с Людкой и пыталась охотиться на Васю.

Мартышку Людку Жанна выкупила у одного долговязого типа, который называл себя фотографом. Он был из числа тех, кто в курортный сезон на черноморских набережных предлагал желающим сфотографироваться с обезьянкой. Казалось, вот они, легкие деньги, легче некуда, особенно для того, кто не любит сидеть на одном месте, предпочитая этому прогулки на свежем воздухе и треп с незнакомыми людьми. Но бизнес горе-фотографа оказался провальным. Отдыхающий уже был не тот, что пару десятилетий назад. Народ уже сложно было удивить ряженой обезьяной, он требовал все более изощренных развлечений. Даже дети и те как-то вяло реагировали на нее. «Во всем виновата проклятая обезьяна», — думал фотограф. Всякий раз он срывал на ней зло, отвешивая мартышке оплеуху. Однако Людка не давала себя в обиду, и однажды она так больно укусила своего хозяина, что тот изменил форму проявления своего гнева. Теперь он сажал ее на привязь и меньше ее кормил, а иногда еще и лупил по морде свернутой в рулон газетой. Как всякие садисты, он был совершенным трусом и потому при первой возможности продал животное.

Видимо, таков непреложный закон, что экзотика притягивает экзотику, иначе как можно было бы объяснить появление у Жанны еще одного питомца. Если на других улицах дачного поселка на страже времени стоял петух, то на Шестнадцатой эту роль с гордостью выполнял павлин Васу. Его внезапное «пение» на секунды сбивало с мыслей всех без исключения. Откуда это? Что за индийские мотивы на берегах Волги?

Павлин оказался подарком одного из учеников Капналиной. Это вышло случайно: просто однажды он приехал на дачу и привез с собой чудо-птицу. «На что оно мне?» — задавалась вопросом Жанна. Впрочем, женщина быстро сообразила, что из этого можно извлечь пользу. Птица явно добавила колорит ее владениям. Она стала замечательным экзотическим дополнением к занятиям медитацией и йогой. Павлина назвали Васу, что на санскрите означало «добрый». Так в индуизме называют полубогов, призванных благотворно влиять на мир. Правда, со временем Васу превратился в обычного Васю, но это никак не умаляло его достоинства, поскольку и привычное русское имя, как известно, в своем значении указывает на высокое царственное происхождение.

Людка и Вася привлекали большое внимание к Шестнадцатой улице. Когда дачники поселка со своими гостями шли по бетонке на пляж, то, проходя мимо «У горы Меру», будто показывая свои владения, неизменно добавляли: «А здесь у нас живут обезьяна и павлин». Однажды Вася чуть не поплатился за такую популярность. Как-то ночью один подвыпивший тип перелез через забор, чтобы похитить птицу. Он уже сломал дверцу вольера и схватил перепуганного Васю, когда от шума во дворе проснулся Евгений. За считаные секунды он добежал до вольера, где ему пришлось временно нарушить принцип ахимсы и причинить небольшой вред здоровью горе-похитителя.

Справедливости ради стоит отметить: животных любили не только на Шестнадцатой улице. Весь дачный поселок служил временным или постоянным пристанищем для многих из них. Сюда прилетали ласточки и скворцы, где-то за бетонкой жили соловьи, откуда в начале лета они давали свои ночные концерты. Здесь можно было увидеть и певчих дроздов, и низко пролетающих куда-то в направлении тростника куропаток, и наглых ворон, и чирикающих по утрам до звона в ушах воробьев, и мышкующих над горой орлов, и беркутов. Вдоль дороги, огибающей утес, встречали и провожали людей сурки. Через дачи проходили невидимые тропы ежей и зайцев, порой тут можно было увидеть даже лису. Здесь в буреломах и под фундаментом домов свои норы устраивали гадюки. Последний факт несколько омрачал, заставляя дачников постоянно быть начеку, но все же на ухоженных участках змей обнаруживали крайне редко.

Появление Люмпика и Перзика переполошило весь животный (и не только животный) мир улицы. Их звонкий лай и бешеные гонки поначалу заставили изрядно всех поволноваться. Елена Федоровна совершенно справедливо беспокоилась о своих насаждениях, особенно когда среди них начали появляться первые жертвы. Чтобы собаки не переломали все дачные растения, каждый день им давали возможность вволю побегать на улице — как-никак, их порода и возраст требовали физической активности. Мальчики кидали им палку или старый теннисный мячик, и тогда начиналось… Собаки носились взад и вперед как угорелые. Несмотря на то что животные жили у Глебовых совсем недолго, люди очень привязались к ним. Нельзя сказать, что собаки отличались большим умом или обладали особенной восприимчивостью к дрессировке. Что тут поделать — издержки породы. Да и что можно взять с молодняка? Но их любили. Их любили за непосредственность и искренность, за удивительную изящную носатость. Будто в диковинных балахонах, милые, совсем мультяшные персонажи, они хорошо понимали, что всем нравятся, и все же преисполненные благородства собаки иногда переоценивали свой шарм и получали-таки веником по спине от Елены Федоровны.

Было раннее утро. Пока Елена Федоровна варила кофе на летней кухне, Сергей Иванович принес в беседку чашки, молоко и сахарницу и принялся листать новостную ленту в телефоне. Он только что выгулял собак. Как правило, по утрам выходил с собаками именно он, и в этом деле ни тебе выходных, ни каникул. Впрочем, Сергею Ивановичу нравились эти прогулки, и если он ворчал, то больше для вида. Если же ему вдруг становилось действительно лень, Елена Федоровна всегда могла напомнить, что это он сам решил взять Люмпика и Перзика, а значит, мальчики пусть лучше подольше поспят. «В конце концов, у них каникулы, и они еще совсем дети», — бросала в таких случаях последние козыри Елена Федоровна, но Сергей Иванович и не пытался серьезно возражать.

Алеша спустился вниз, когда Сергей Иванович и Елена Федоровна заканчивали свой завтрак. Утро еще не утратило свежесть, а значит, было хорошо, причем так, как может быть только в Пичугино тож. Алеша прошлепал мимо беседки в туалет, махнув рукой «предкам».

Туалет… Одно дело — встать утром в туалет, когда он находится в квартире или в доме, но совсем другое — когда для этого нужно выйти на улицу. Дети, да и взрослые тоже, часто как партизаны до последнего лежали утром в своих кроватях. Сама мысль о том, что сначала нужно на себя что-то накинуть, затем спуститься со второго этажа, а потом пройти на другую сторону дачи, парализовывала волю. Но молодежь даже слышать не хотела о ведре на ночь. «Это что, оно будет стоять у нас всю ночь в гостиной, где мы спим? Ну уж нет!» — наотрез отказывался Гера. В итоге на второй этаж ведро ставилось лишь в исключительных случаях: когда кому-нибудь было плохо или же поздней осенью, когда лень напяливать на себя кучу одежды перевешивала брезгливость.

— Принести тебе одеяло? Поспишь тут? — спросила Елена Федоровна внука.

Алеша отрицательно покачал головой.

— Я немного посижу с вами… Есть хочу.

Если дело касалось еды, Елене Федоровне никогда не нужно было повторять свою просьбу дважды. «В семье все должны быть сыты, тепло одеты и здоровы» — этому императиву она неукоснительно следовала при любых обстоятельствах, что бы ни происходило. Перечить относительно любого из пунктов было не только бессмысленно, но и чревато. В таких случаях Елена Федоровна с легкостью подавляла любой, возможно даже и вполне праведный протест, приводя различные доводы, что ее необходимо послушаться.

Елена Федоровна ушла готовить творог Алеше. Внук и дед остались вдвоем.

— Что будет с праздником? — спросил Алеша у Сергея Ивановича.

Сергей Иванович задумчиво смотрел в сторону реки, которая хорошо просматривалась за забором дачи. Он не спешил отвечать. Слил себе остатки кофе в чашку.

— Знаешь, старина, праздник обязательно будет. А каким ты хочешь, чтобы он был?

Алеша пожал плечами:

— Даже не знаю, но очень жду.

Алеша повернулся в противоположную от реки сторону, где росли сосны, и вдруг замер. В нескольких метрах от себя он увидел двух огромных зайцев. Никогда прежде он не думал, что эти животные могут быть такими крупными. Кролики, которых он видел в зоомагазине или в контактном зоопарке, были милыми пушистыми крошками, предназначенными для бесконечных сюсюканий; сейчас же перед ним стояли два зверя размером с крупную собаку. Зайцы бежали куда-то по своим делам через дачи, но, приблизившись к беседке Глебовых, заметили, что там есть люди, и застыли как вкопанные, не смея лишний раз шелохнуться. Сергей Иванович понял, в чем дело, как только услышал звонкий лай Люмпика и Перзика, которые бросились навстречу несчастным испуганным животным. Все четверо тотчас принялись бегать по участку, словно на арене цирка. Несколько раз они сбивались в клубок, кувыркались и подпрыгивали. Алеша слышал, как что-то кричал дед, как бабушка, размахивая руками, призывала: «Сережа, Сережа…!» (дальше не разобрать), видел, как под лапами гнулись растения и вперемешку летели комья земли и травы, чувствовал, как выскакивает из груди собственное сердце. Сам он не смел выйти из беседки и жутко разнервничался, переживая то ли за собак, то ли за зайцев. Не было понятно, чем это все может закончиться.

Ситуация разрешилась неожиданно. Один из зайцев нырнул в заросли смородины, растущей у забора, за ним второй, а за ними Люмпик и Перзик. Все смолкло. Сергей Иванович и Елена Федоровна устремились туда, увидели дыру в щербатом заборе, а через нее — как собаки погнали зайцев вниз к Волге. Сергей Иванович бросился за ними. Алеша решил во чтобы то ни стало помочь деду преследовать необычный квартет, но перед этим забежал в дом и, не поднимаясь наверх, громко закричал в коридоре: «Гера-а-а, вставай!! Люмпик и Перзик убежали!! Их надо догнать!!»

Елена Федоровна с Лизой ходили по бетонке взад-вперед, ожидая своих мужчин.

— Бабушка, а вдруг что-то случилось? — волновалась Лиза.

Лиза проснулась от шума за окном, но поняла, что происходящее творится у них во дворе, лишь после того, как услышала голос Алеши, влетевшего на первый этаж. Когда она оделась, Геры уже не было в доме. Не разобрав со сна, что именно случилось, он поспешил из дома, успев надеть лишь шорты и шлепки.

Теперь Лиза злилась на собак за то, что те заставляют волноваться бабушку, что неизвестно, где сейчас дед и братья.

— Вот безмозглые тупицы! — ругалась она на Люмпика и Перзика. — Им только бы носиться весь день.

В обычных обстоятельствах Лиза не показывала особой привязанности к близким, к братьям вообще была строговата, но, когда дело касалось благополучия и безопасности семьи, она болела за нее всей душой. Марина и Елена Федоровна любили рассказывать случай, в котором тогда еще пятилетнюю Лизу Вера Афанасьевна шутя спросила: «Отдай мне братика насовсем». На что получила отпор по полной программе: «Ты что, сдурела?»

Через полчаса Елена Федоровна и Лиза наконец увидели своих мужчин. Сергей Иванович прихрамывал впереди, за ним шел раскрасневшийся Гера с поцарапанной спиной, Алеша плелся в самом конце. Собак с ними не было.

Выяснилось, что Сергей Иванович, спустившись к реке, какое-то время пытался бежать на собачий лай, но затем окончательно потерял их след. Подоспевший Гера продолжил было преследование беглецов в камышах, однако и это было бесполезно.

— Ничего, прибегут, — сказал уставший и раздосадованный Сергей Иванович и направился на дачу.

Весь этот день прошел в ожидании лохматых. Гера и Алеша не раз выходили на бетонку, чтобы пройти ее всю от начала до конца, спускались на пляж, прочесывали дачные ряды и даже доходили до дубовой рощи — собак нигде не было. Лето начиналось неожиданно грустно и тревожно. Такие неумышленные, случайные питомцы вдруг оказались необходимыми. Их некогда необязательное присутствие в семье теперь стало пониматься как нечто совершенно обязательное, будто они стали ее незаменимой частью. Произошедшее вызвало всеобщее смятение на «Зеленой листве». Даже Елена Федоровна, вечно ворчавшая на собак, была сильно расстроена. Они с мужем старались не показывать своего волнения, чтобы не расстраивать внуков еще больше. Единственное, что говорила им Елена Федоровна: «Не думайте об этом, отпустите! И тогда они обязательно найдутся».

Люмпик и Перзик появились на следующее утро. Нахватавшие репейников, оголодавшие, они звонко лаяли у калитки до тех пор, пока им не открыли ворота.

Глава 17

ПОЛЕТЫ И ПОДЗЕМНЫЕ ХОДЫ

Когда нужно было по каким-то делам ехать из Пичугино тож в город, Алеша всегда совершал это неохотно. Он так привыкал к ритму дачной жизни, что даже сама мысль о выезде, пусть и на один день, причиняла ему искреннее беспокойство. Это было типичным для всего семейства, за исключением разве что Марины и Вадима, для которых находиться в «междумирье» являлось частью их личной духовной конституции. Надо сказать, что в фамильном коде Глебовых заключалось нечто двойственное: с одной стороны — желание странствий и бунт против всякого укоренения, с другой — потребность иметь независимый и самодостаточный семейный мир, свой «остров». Первое было типичным в прошлом для Сергея Ивановича и сейчас для Марины, второе — для Елены Федоровны и Вадима. Дети только формировались, и еще непонятно было, что в ком перевесит. Взять хотя бы Алешу — он, конечно, как и все дети, любил приключения в книгах, кино и мультфильмах, но был очень домашним мальчиком. Его мечтательность пока еще мало облекалась в конкретные действия. Мальчик предпочитал смотреть на горизонт из бинокля палубы «Дерзкого», однако каким он станет в будущем, разумеется, никто не знал.

На этот раз причиной поездки в город был спектакль, на который собирался весь Алешин класс. Они не успели сходить на громкую премьеру «Приключений капитана Врунгеля» в мае, решив отложить поход на начало лета. Спектакль был в десять утра, а значит, в город можно было приехать с родителями.

— Вставай, дорогой, — сказала Марина, проходя через гостиную. — Завтракаем и едем.

Она потрогала сына за плечо и, убедившись, что он открыл глаза, скрылась на лестнице, ведущей на первый этаж.

Когда Алеша показался в беседке, отец и мать уже заканчивали свой завтрак.

— Сын, уже девятый час, — напомнил Вадим.

— Садись, ешь, — сказала Елена Федоровна. — Успеете.

Она всегда провожала Марину и Вадима, когда те утром собирались отсюда на работу. Ей нравилась эта суета. Она любила послушать о деловых планах на день и вообще о том, что происходит у них на работе. Такие разговоры чаще всего велись за утренним и вечерним столом, но имели свойство быть очень разными. Вечером обычно было чрезвычайно много эмоций. Импульсивная Марина с жаром делилась с матерью прожитым днем, кто, когда и по какому поводу был не прав, кто что сказал и сделал, что получилось, а что нет. А утром всей этой шелухи не было — лишь чистая энергия нового дня и сосредоточенность на предстоящем, ничего лишнего, спокойно и радостно. Утром времени на беседу почти не оставалось, но именно тогда порой они приобретали особую задушевность; бывало, что за завтраком вдруг кем-то ронялась неслучайная фраза, и тогда весь день она продолжала работать в головах собеседников и порой могла привести к важным решениям.

— Каков ваш маршрут сегодня? — уточняла Елена Федоровна.

— Сначала мы заедем на работу, я там останусь, а Вадим отвезет Алешку в театр. После спектакля мы пообедаем, затем в редакцию. Алешка посидит у нас, а после поедем на дачу, хотя не планировали сегодня возвращаться. Кстати, ты уже давно не был у нас в редакции вроде? — обратилась Марина к сыну.

— Давно, — согласился Алеша.

Алеше нравилось бывать у родителей на работе. Это сулило чуть ли не главное удовольствие дня, потому что понравится ли спектакль — еще неизвестно, по одноклассникам он явно не соскучился, вот и выходило, что гарантированно приятным было только то старинное здание с длинными коридорами. Ему нравились его запахи, суетящиеся люди, с горячими спорами и спокойными беседами, нравилось, как там организована жизнь, отношение к нему. Ему было приятно, что взрослые люди этого места относятся к нему на равных — без высокомерия и без слащавого умиления, что они запросто могли спросить его собственное мнение или даже посоветоваться. Марина, прекрасно зная впечатлительную натуру Алеши, была категорически против подобных визитов, но иногда смягчалась и разрешала.

— А может, останемся дома ночевать? — спросила Марина. — Мы хотели побыть немного дома, давай?

— Не-е-ет! — запротестовал Алеша. — Хотя тогда вам придется брать меня на работу снова. Что ж, если так, я, пожалуй, согласен.

Он знал, какой аргумент использовать.

— Ах да. Об этом я не подумала. Ты прав, придется тебя везти обратно, вот чертенок!

— Вообще-то, в десять лет, уже даже почти в одиннадцать, человек запросто может оставаться дома один, — заметил Вадим, которому, по правде говоря, не очень хотелось вечером ехать на дачу снова.

— А что я буду там делать? — спрашивал Алеша.

— То, что делают все дети: почитаешь, телик посмотришь, поторчишь в планшете, математику порешаешь, в конце концов, — не сдавался отец.

— Нет, нет, я не буду, не хочу… Вы обещали…

— Хорошо, хорошо. Не кричи только. Мы вернемся вечером в Пичугино тож, — успокаивала Марина, выходя из-за стола. — Поехали.

Ехать утром в город — настоящее блаженство: почти пустая трасса, и солнце не слепит глаза. Можно специально приспустить стекла окон, чтобы подышать полевой свежестью, — кондиционер не нужен.

Вадим любил этот маршрут. Всего сорок пять минут при условии свободной трассы — и ты в месте назначения. И не слишком долго, и не слишком быстро — самое то, чтобы размяться. Утром так было всегда, поэтому Вадим предпочитал ранний выезд вечернему. Обычно они садились в машину, приоткрывали окна, он включал музыку, и так, почти не разговаривая, ехали до самого города. Особенно Вадим любил, когда накануне ночью был дождь, и тогда все вокруг наполнялось запахами мокрой земли, травы и асфальта — самым лучшим в мире ароматом.

Алеша не заметил, как задремал. Он открыл глаза уже в городе. Все вокруг торопились, мелькали машины и девятиэтажки. Сразу же подняли стекла в машине. Город радовал при въезде в конце лета, но сейчас еще нет — слишком чужой и назойливый. Что здесь можно делать летом вообще? Алеша поморщился. Он совсем не соскучился по нему и поймал себя на мысли, что хочет обратно.

Отец высадил его у театра. У входа в ТЮЗ уже стояла кучка одноклассников, но его друга Кирилла не было — на все лето он уезжал к своей бабушке в другую область. С остальными ребятами у Алеши было ровно, то есть без какой-либо привязанности. Это не тяготило. Одного друга ему пока вполне хватало.

Спектакль прошел на одном дыхании. Здесь было все, что так любил Алеша: море, яхта, остроумный выход из переделок и, конечно, бесконечное жизнелюбие Христофора Бонифатьевича. После спектакля пришлось немного подождать на улице. Отец задерживался, а Алеше в подобных случаях было велено не сходить с условленного места.

Они поехали обедать. Так чудно было оказаться втроем в кафе! Как правило, куда-то выбирались либо все впятером, либо родители ходили без детей, иные комбинации являлись результатом крайне редких стечений обстоятельств. Это было странное чувство. Алеша вдруг представил, что он у них один, а семья состоит всего из троих. Каково это — жить в маленькой семье, когда все на виду друг у друга, когда ты будто всегда голый? И отчего-то именно сейчас он подумал, что и у отца, и у матери есть своя история отношений с Лизой и Герой, и мир вращается не только вокруг него, но также вокруг брата и сестры. Наверное, оттого, что он впервые за долгое время оказался с родителями наедине, он смотрел на них и немножко не узнавал. Принялся рассматривать, как если бы никогда не видел прежде, будто в кафе ему привели этих тетю и дядю и сказали: «Познакомься, это твои родители».

Он вдруг обратил внимание на красоту матери, на ее длинные пушистые ресницы, которые она почти никогда не красила, на широко распахнутые зеленые глаза, на покатые плечи, словно у античной скульптуры. «Это моя мама», — с гордостью подумал Алеша.

— Что с тобой? — спрашивала Марина улыбаясь.

Алеша мотнул головой: «Все хорошо». Перевел взгляд на Вадима. Отца он знал меньше, чем мать. Тот мало вникал в жизнь детей, а если и занимался с ними, то чаще отстраненно, думая о чем-то своем. В отношениях с детьми не хватало его собственной инициативы, желания что-то делать вместе. Видимо, это было реакцией на активность жены и ее родителей. Что тут поделать… Вместе с фамилией жены он полностью принял правила игры ее семьи. Иногда его самолюбие сильно задевало понимание того, что, по сути, не он создал свою семью, а стал частью уже существующей. Но так сложилась его личная космогония: ему было важно дополучить то, чего он был лишен в детстве.

Вадим надел очки и принялся изучать меню. Они давно не были в этом кафе, поэтому не знали, что заказывать, но времени было в обрез. Утром он не успел побриться и теперь сидел с небольшой щетиной. Это не нравилось жене, но нравилось детям. Что-то заграничное появлялось тогда в их отце, какой-то особый лоск, как у крутого парня, которым он никогда не был. Вадим был добрее любого из них. Все дети во дворе и на даче завидовали Глебовым-младшим, потому что их отцы не были даже на четверть такими приветливыми и разговорчивыми с ними. Это Алеша знал всегда, но сейчас он обратил внимание, что отец не был таким простаком, как иногда он о нем думал. Может, тому причиной стали его небритость и то, как он деловито выбирал им поесть. Такая ерунда вдруг показалась Алеше очень значимой. В этом было что-то мужское, уверенное в себе, знающее, что нужно делать.

Редакция располагалась в старом двухэтажном особняке со скрипучим паркетным полом, замурованным камином, большими окнами и лепниной в виде греческих амфор и лукавых амуров. Здесь пахло газетами и журналами. Сложенные в стопки, они напоминали Алеше то ли башенки средневекового замка, то ли маяки, тоскующие по своим кораблям. Всякий раз, что он бывал здесь, его сажали за стол у окна, давали какие-то старые журналы, и Алеша принимался отсматривать материал для своих вырезок. Правда, в них всегда было откровенно мало картинок. Тогда, заскучав, Алеша брал чистый лист и начинал писать очередной приключенческий рассказ. Обычно на бумагу он переносил продолжение приключений уже известных героев. Персонажи разных книг и фильмов в его повестях причудливо переплетались; несоединяемое обретало общность, облекалось в парадоксальные одежды нового сюжета, веселя взрослых, а порой и наталкивая их на вполне серьезные размышления. «Настоящий постмодернизм», — говорил Сергей Иванович.

Тут все располагало к тому, чтобы писать, — как-никак, все же редакция. И старый стул, и большой письменный стол, накрытый стеклом, под которым старые купюры, открытки, фотографии и обертки шоколадок, которых он никогда не пробовал, и окно, через которое можно было видеть проходящие поезда, и даже конфеты в вазочке. Пиши — не хочу.

Здесь было по-простому: бесконечные чаи и несмолкаемые разговоры, вроде бы ни о чем, но можно заслушаться. В кабинете находились солидная дама, пожилой мужчина, юноша-стажер и женщина возраста родителей Алеши. Сюда заходили разные любопытнее люди, принося с собой новые увлекательные темы для диалогов. Отец и мать в этом кабинете сидели почему-то мало. В основном они приходили для того, чтобы посовещаться, а потом опять убегали, иногда кто-то один из них (чаще отец) оставался поработать за компьютером, но потом все равно уходил. Отсутствие родителей было к лучшему, поскольку позволяло избежать замечаний матери «не глазеть» и «не греть уши». А как «не греть»? Ведь это так хорошо — что-то сочинять себе под нос, записывать и время от времени нырять в какую-нибудь жутко любопытную историю, а потом снова погружаться в свое. За это и любил здесь бывать Алеша. Ему нравилось наблюдать, и здесь мальчик сидел затаившись, словно в засаде, потому что куда ни глянь — хоть в окно, хоть в кабинет, хоть даже на стол перед собой — везде было интересно.

В этот день царило оживление, навеянное началом лета. В кабинете чувствовались легкое возбуждение по этому поводу и некоторая досада, что у большинства присутствующих отпуск будет еще не скоро. Алеше запомнился разговор между миловидной Антониной и старожилом кабинета Борисом Яновичем.

Антонина Петровна делала химическую завивку, красила губы яркой помадой и носила глубокое декольте. Она была совершенно не похожа ни на маму, ни тем более на бабушку Алеши и потому всегда вызывала в нем любопытство.

— Борис Яныч, — по привычке кокетливо говорила Антонина. — Хочу написать про старые подземные ходы нашего города. Но материала очень мало. Как вы думаете, стоит за это браться?

Милейший Борис Янович сидел напротив. Он посмотрел на коллегу поверх очков, и его лицо озарилось улыбкой. Он питал слабость к «Тонечке», к ее молодости, аппетитным формам, а особенно к ее томному голосу. Борис Янович млел, когда Антонина заговаривала с ним.

— Тонечка, тема интереснейшая, но будет очень сложно. Почти все ходы засыпаны давно… Какую-то сенсацию будет сложно открыть, хотя, если покопаться в архивах…

Антонина плотно сложила губы и вздохнула. Рыться в архивах ей явно не хотелось.

— Что же делать… Хочется таинственной темы, загадки.

Она обвела кабинет глазами и, остановив свой взгляд на Алеше, спросила у него:

— Алексей, что скажешь? О чем бы тебе было интересно узнать?

Алеша не ожидал такого вопроса и, хотя он понимал его праздную природу, все же не хотел говорить ерунды.

— Меня сейчас занимает картина Брейгеля про Икара, — ответил он серьезно. — Но подземные ходы тоже интересно.

— Вот как, — не ожидала Антонина.

— А между прочим, близкие темы, — снова оживился Борис Янович.

— Чем же?

— Ну как… И то и другое дело рук человека, там есть опасность, тайна… Чтобы суметь оторваться от земли, нужно сильно постараться, и подземные туннели требуют огромных усилий тоже. Я даже не знаю, что сложнее. Но самое главное вовсе не это. И то и другое дарует свободу!

— С помощью того и другого можно сбежать. Правда? — подхватил Алеша.

Борис Янович по-стариковски хихикнул.

— Верно заметил. Крылья даровали Дедалу и Икару свободу, и с тех пор не счесть число людей, кого освободили самолеты. А подземные пути? Одна только подземная железная дорога в США в девятнадцатом веке спасла жизни многих чернокожих рабов. Ты знал об этом факте?

Алеша возвращался на дачу совершенно довольным человеком. Он был рад прожитому дню и всему тому, что увидел и узнал, а теперь был счастлив почувствовать, насколько соскучился по своему Пичугино тож.

Глава 18

ПОЛЕТИШЬ СРЕДИНОЙ ПРОСТРАНСТВА

— Ты не забыл, что сегодня Воротынские приглашают? — спросила за обедом Елена Федоровна.

— Напомни, по какому случаю? — уточнил Сергей Иванович, который был слишком занят своим супом, чтобы поднимать голову ради такого повода. На самом деле он уточнял для присутствующих внуков, подчеркивая важность их участия в предстоящем событии. Сергей Иванович, конечно, знал, чему будет посвящен вечер, ведь накануне сам подал Мите идею.

— Театрально-поэтический вечер, посвященный Овидию, — пояснил Алеша.

— И там даже кое-кто будет выступать, — говорила Лиза, показывая пальцем на младшего брата.

— Ой, и не только я, — сказал Алеша, но потом вдруг отвлекся на другую мысль: — Послушай, дед, так странно получилось…

— Что именно?

— То, о чем я вот уже думаю несколько дней, будет связано с моим сегодняшним выступлением. Как будто это специально кем-то подстроено.

Алеша испытующе смотрел на деда, однако лицо Сергея Ивановича по-прежнему ничего не выражало — уж если он решал не выдавать себя, то никто не мог уличить его в лукавстве.

— После обеда вам надо повторить текст, — напомнила Елена Федоровна.

Алеша понимал, что чтение отрывка из Овидия про Икара не могло быть случайностью, но он решил никому ничего не говорить. Он безгранично доверял деду, и, если тот так решил, значит, это наверняка имело какой-то определенный смысл.

Несколько дней назад на «Зеленую листву» пришел Митя и сказал, что хочет устроить творческий вечер, и чтобы главные роли играли дети. Как начинающий режиссер, мужчина считал, что должен оставаться в тонусе даже на отдыхе. А соседи — что? Они были только рады тому, что их занимают.

Когда те самые дети соседей увидели свои слова, они не поверили, что их возможно выучить.

— Спотыкаешься на каждом слове! — возмущались они.

Ребята сидели на даче у Воротынских в кружочке, склонившись над текстами в телефонах и планшетах. Гере достался эпизод про Персея и Андромаху, Лизе про Филемона и Бавкиду, Аллочке — спор между Афиной и Арахной, Костяну достался апофеоз Геркулеса, Славке выпал Дионис, Алеше — Дедал.

Эмоциональный Митя разбирал с юными чтецами персонажей. Он искренне удивлялся тому, что современные дети практически не знают древнегреческие мифы. Половина из них впервые слышали о тех сюжетах, о которых им предстояло вещать. Митя сидел, разгоряченный, в своем любимом кресле в сандалиях, шортах и длинной вытянутой рубахе. Он с жаром рассказывал про Овидия и про героев его «Метаморфоз», и уходил все глубже, ведь одно цеплялось за другим, а ему было так сложно остановиться.

Прекрасно осознавая пробелы в своем образовании и упустив в свое время детей, Лариса Логинова решила, что внуков не прозевает ни за что. Со Славкой было проще. Он рос умным, смышленым мальчиком, ему легко давалась учеба. Особенно он любил математику и естественные науки за то, что там важно было не учить наизусть, а разгадать очередную загадку, решая задачку со звездочкой. Это так увлекало Славку, что за этим занятием он мог проводить часы напролет. Сложнее было с Костяном. Тот не хотел учиться, и получалось у него, соответственно, весьма неважно. Братья занимались во множестве кружков, но, в отличие от Славки, с удовольствием Костян ходил только на плавание. Он с нетерпением ждал лета, когда закончится все это занудство, а поплавать можно будет наконец в свободной воде. Славка же ждал лета по-другому. Лето для него открывало желанную смену деятельности, когда познание окружающего мира переносилось из учебной аудитории на лоно природы.

Славка был высоким и худощавым, а Костян коренастым. Первый был общительным, второй молчуном. Славка любил театр, Костян — нет.

Славка с любопытством теперь изучал текст Овидия. Когда-то он уже читал наизусть большой отрывок из «Одиссеи» Гомера. Правда, там был перевод Жуковского, и поэтому запоминалось гораздо легче. А вот Костян сидел мрачнее тучи. Он понимал, что хочешь не хочешь, а все равно придется участвовать в этой дребедени, иначе бабушка с него не слезет. Да и стыдно отказаться. Что скажут Аллочка и Лиза?.. Засмеют ведь.

Аллочка была инициатором доброй половины игр и проделок, которые затевались детьми Шестнадцатой улицы. Она серьезно занималась гимнастикой и танцами, но с радостью вовлекалась во все новое и интересное. Она любила выступать, будь хоть на спортивной арене или на торжественной линейке в хоре, ей нравилось оказываться в центре внимания, и при этом абсолютно был не важен масштаб аудитории. А все потому, что она знала, что нравится окружающим. Озорные глаза-угольки девочки блестели всякий раз, когда выпадала возможность проявить себя. Милое живое личико с забавной улыбкой — как оно может не привлечь взгляд? Чернявая, с длинными волнистыми волосами на роспуск — ни дать ни взять маленькая цыганочка. «Это все со стороны снохи такая порода идет», — словно оправдываясь, говорила Вера Афанасьевна.

Что касается детей из «Зеленой листвы», то все они любили театр, потому что были приучены слушать истории.

Лиза занималась в школьном театре. Она относилась к этому очень серьезно, мечтая стать актрисой, и, по словам педагога, у нее были отличные задатки. Она свободно чувствовала себя на сцене, была убедительна в своих ролях и почти никогда не переигрывала. Лиза не была вертлявой и ветреной, как Аллочка. Очень цепкая, амбициозная, обладающая талантом добиваться своего, она с легкостью могла терпеть и, если нужно, затаиться, чтобы достичь цели. Она неплохо контролировала собственные эмоции, поэтому почти всегда выигрывала в настольных играх не только у братьев, но и у всех ребят с Шестнадцатой улицы. Марину и Елену Федоровну временами расстраивало, что их дочери и внучке чуть-чуть не хватает мягкости. Скажем, Алеша мог просто так, беспричинно подойти и обнять мать или бабушку, а Лиза не могла. Она была доброй девочкой и искренне любила всех своих домашних, заботилась о братьях, помогала взрослым, но подойти и просто прижаться не могла. Будто что-то мешало девочке это сделать, а может, вовсе ей все это было не нужно, и близким оставалось только принимать все как есть. Так вышло, что и Гера, и Алеша были более открыты в выражении чувств. Им не нужно было собираться с духом, чтобы сказать кому-то из близких «я тебя люблю» или попросить прощения за проступок.

Гере удавалось все легко. И спорт, и математика, и история с литературой, и общение со множеством друзей — у него хорошо получалось везде. Он превращался в красивого, хорошо сложенного юношу. За что бы он ни брался, всюду был в числе лучших и примером для сверстников. Единственной проблемой Германа было то, что он сам никак не мог разобраться, что все-таки ему нравится больше, чем бы он хотел заниматься серьезно. А уже так хотелось считать, что он знает, чему хочет посвятить свою жизнь, но — никак, и окончание школы совсем близко. Больше всего было тревожно Сергею Ивановичу. Да, он видел достижения старшего внука, однако еще он видел, что тот по-настоящему ничем не увлечен, не захвачен, а в своих успехах поверхностен. Это могло обернуться чем-то очень нехорошим. Сколько он знал их — таких судеб, когда поначалу все замечательно, а затем фиаско. Сергей Иванович пытался как-то повлиять на Геру. Не один раз он пробовал заводить с ним разговор на предмет выбора возможного хобби, подсовывал ему различные книги и фильмы, но тщетно. Гера не то чтобы не слушал его, напротив, он внимательно воспринимал все, что говорил дед, и даже пробовал чем-то увлечься, но все это длилось недолго. Дело в том, что между ними не было такой связи, какая наметилась у Сергея Ивановича с Алешей. Все было хорошо — тепло и уважительно, но не более. Только в отношении к Алеше Сергей Иванович понимал, что их общение не ограничивается словами, что между ними всегда остается место непроговоренному и неозвученному, такой игре, правила которой обеими сторонами улавливались лишь интуитивно. Повинуясь ее логике, дед и внук бросали друг другу вызовы в виде вопросов и поступков, соединявшихся в бесконечную цепочку. В соответствии с этим подача должна была быть принята и отбита. В ней не содержалась едкость или желание низвергнуть напарника — только интерес и любознательность. Победой здесь служило продолжение диалога: главное — не заставить замолчать, а побудить отвечать, то есть продолжать саму игру. В этих партиях возраст и опыт не только не давали никаких преимуществ, но в основном мешали, поэтому партию часто вел юный Алексей.

Алеша рос очень своеобразным мальчиком. Когда он был еще совсем маленьким, Марина не могла нарадоваться: «Посади его на стул и дай ему книжку с картинками — так он будет рассматривать ее так долго, что я успею переделать все дела! Это, наверное, мне награда после непоседливого Геры и упрямой Лизы». И правда, Алеше нужно было совсем немного, чтобы мысленно унестись в далекие дали; что-то отдельное его могло так сильно впечатлить, что этого хватало на создание целых миров и головокружительных сюжетов, с которыми можно было засыпать очень много ночей. Алеше нравились странные вещи, а если точнее, странные с точки зрения большинства его сверстников — «мнит из себя слишком взрослого», «задается». Однако, несмотря на свою необычность, ему удавалось не оказаться белой вороной. Даже тем из одноклассников, кому он не нравился, почему-то не хватало смелости придираться и нападать. С ним не хотели связываться не потому, что пренебрегали, а потому, что уважали. То, как он мог посмотреть и что он мог сказать в ответ, обезоруживало своей открытостью и какой-то совершенной беззлобностью. В отличие от Геры, Алеша не был отличником. А все потому, что часто имел свой взгляд на вещи, который неумолимо расценивался учителями как ошибочный.

Почитать Овидия? Это, конечно, сложно. Но почему бы и не почитать, тем более про Икара?

Они мало репетировали. Первый раз — когда Митя раздал им тексты и прочитал мини-лекцию про Античность, которая на самом деле затянулась не на один час. Затем через пару дней они должны были прочесть с выражением свои отрывки, и третий раз, то есть вчера, — наизусть. Все попытки оказались неважными, особенно последняя. Митя объяснял это сложностью материала и летом. Мол, кто в эти жаркие деньки захочет думать о серьезных вещах? Он сразу озвучил свои опасения Сергею Ивановичу, но тот убедил его в выборе автора, подчеркнув его образовательную составляющую. Что поделать, если учеба — нелегкое дело? В итоге режиссер решил, что это будет читка. Необходимость учить текст наизусть отпадала, компромисс оказался блестящим.

Митя решил, что дети будут выступать в белых тогах, на площадке перед вагончиком в свете прожектора. Там как раз был такой небольшой деревянный подиум круглой формы, очень удобный для сольных выступлений и монологов. А позади него было отличное место для хора, без которого древнегреческий театр невозможно себе представить. По замыслу режиссера, каждый актер по очереди должен выходить из полумрака на подиум и читать свой отрывок. «А что делает хор в это время?» — спрашивали ребята. «Изображает шумящую оливковую рощу или морской рокот», — шутил в ответ Митя.

Тексты были аккуратно переписаны на бумажные свитки. Договорились, что в ходе своего монолога актеры должны не просто читать с выражением, но еще и периодически отрывать глаза от текста. Митя предупредил, что будет лично считать количество таких эпизодов, и это окажется определяющим при объявлении лучшего актера вечера, голова которого увенчается лавровым венком. Ожидаемо такой ход добавил соревновательности; дети моментально включились в подготовку, никто не хотел уступать.

Театральный вечер обещал быть замечательным прологом к скорому празднику Дня летнего солнцестояния. Именно это и пытался вложить Сергей Иванович в уши Мите, который тут же выдвинул пятьсот альтернативных версий его проведения. Сначала предполагалось, что это будет простой вечер у костра, но, когда появились тоги, прожектор и свитки, все стало гораздо серьезней. И уже никто не мог унять творческих амбиций режиссера. Единственное, о чем Митя горько сожалел, так это о том, что в нынешнее лето проводить праздник подошел черед у «Зеленой листвы», а не у «Театрального вагончика» и, следовательно, театральный вечер не мог вылиться в нечто более глобальное.

Читая свой фрагмент Овидия, Алеша сразу узнал дачную репродукцию:

Следовать сыну велит, наставляет в опасном искусстве,

Крыльями машет и сам, и на крылья сыновние смотрит.

Каждый, увидевший их, рыбак ли с дрожащей удою,

Или с дубиной пастух, иль пахарь, на плуг приналегший, —

Все столбенели и их, проносящихся вольно по небу,

За неземеных принимали богов.

Текст истории показался Алеше много печальней картины, гораздо драматичней и трогательней. Подумаешь, упал, бултыхнулся в море… Но нет, не все так просто. Раньше Алеша даже не догадывался, что здесь настоящая трагедия, хотя и в общих чертах знал этот сюжет. Оказывается, здесь чувства, а главный персонаж, быть может, вовсе не Икар, а Дедал. Что, если Икар — просто бестолковый дурак? Ведь он прославился не каким-то исключительным умением, талантом или поступком, но всего-навсего лишь подвигом непослушания. И все же Алеша как-то быстро оправдал для себя отрока — в конце концов, тот же погиб, но сделал это, обретая свободу, радуясь ей и резвясь, словно дитя. А разве можно обижаться на ребенка, если он играет?

В назначенное время на даче у Воротынских собрались все соседи по улице. Митя не ожидал такого аншлага — даже совсем не причастные к нему Пасечник и Жанна с Евгением были здесь. И дело было не в Овидии. После зимы все соскучились друг по другу и по таким вот вечерам.

Завернутые в белые тоги Митя и Соня встречали гостей. Соня держала в руках маленький тазик с водой. Поприветствовав гостя, Митя опускал в тазик кончики пальцев и брызгал в лицо пришедшему соседу. «Именно так, — затем пояснял Воротынский, — греки проверяли, какой перед ними человек. Если он улыбался, значит, хороший и пришел с добрыми намерениями, а если хмурился и злился, то нет».

Когда все расселись, зрителям было подано разбавленное красное вино в пиалах, а в это время Митя делал конферанс. Он рассказывал историю своих отношений с древнегреческими мифами:

— Это все не сказочки… Это настолько серьезные вещи, что в какой-то момент я даже усомнился, должны ли наши юные актеры выступать с этим материалом. Ведь, по сути, все «Метаморфозы» — это трагедии. Все превращения, даже самые прекрасные из них, произошли из страдания и гибели. Их совсем не выбирали, они случились вопреки. Я постарался выбрать наиболее легкие сюжеты, насколько, конечно, это было возможно. Ребята очень серьезно подошли к делу, хотя было и непросто. Честно говоря, я не ожидал, что получится так интересно и самобытно. Всего три репетиции! Итак, встречайте!

И действительно, дети выступили очень неплохо. Естественно, без запинок не обошлось, но это не выглядело провалом. В этот вечер лавровый венок достался Аллочке и Лизе — один на двоих, второго не было. Это было справедливым решением. Обе почти не подсматривали в свои свитки, были убедительны и артистичны.

Глава 19

ПОУЧИТЕЛЬНАЯ ИСТОРИЯ О ПОЛУЭКТЕ И ДИКЕНЬКОМ МУЖИЧКЕ

Невозможно было себе представить летние дачные вечера без историй Сергея Ивановича. Он нечасто баловал ими, не более десятка раз за весь сезон, и тем ценнее была каждая из них. Кому он рассказывал? В этом вопросе не было определенности: детям, взрослым, соседям, своим гостям, абсолютно незнакомым людям… Казалось, это происходило всегда стихийно, во всяком случае, никогда нельзя было предвидеть, кем будут его слушатели и что именно им предстоит услышать. Единственное, что являлось неизменным, — вечернее время суток и то, что история никогда не повторялась. Как правило, сам рассказ был довольно небольшим, но закончившись, он просто так не отпускал, будоража воображение, рождая множество вопросов, заставляя блуждать в лабиринтах долгих размышлений.

Обычно Сергей Иванович понимал с утра, что вечером ему необходимо освободиться от очередной истории. Она всегда созревала неожиданно для самого рассказчика. Бывало, сначала что-то промелькнет в голове и исчезнет, потом сюжет проявится снова, затем еще и еще, и вот уже вечерами во флигеле неутомимый ум Сергея Ивановича додумывает оставшиеся детали новеллы. Все. Пазл сложен. После этого он аккуратно записывал ее в тетрадь. «Кто потом знает, — любил говаривать Сергей Иванович Елене Федоровне. — Может, получится книга».

Сергей Иванович после ужина вышел на бетонку к столу у фонарного столба, за которым дети уже вовсю играли в одну из своих любимых настолок. Все шестеро азартно следили за тем, какое число выпадет на игральных костях у выполняющего свой ход игрока, а потом обязательно улюлюкали, будь это единица или шестерка. Всеобщее веселье возрастало, когда фишки, передвигаясь по игровому полю, указывали на необходимость открыть очередную карточку с заданием. Детский хохот вызывал невольную улыбку у всех, кто проходил в это время мимо. Ребята так хорошо играли, что Сергей Иванович даже подумал отложить свою историю на другой раз — уж больно не хотелось ему прерывать детей. Он уже было развернулся, чтобы уйти, как был замечен Славкой.

— Вон ваш дедушка, — сказал Славка друзьям из «Зеленой листвы».

— Ура-а-а! — закричал Алеша. — Дедушка!

Алеша вскочил с места и выбежал навстречу деду:

— Ты же идешь не затем, чтобы нас забрать домой, а чтобы рассказать историю, да?

Сергей Иванович лукаво улыбнулся:

— А как думаешь ты?

— Я думаю, что сейчас будет история, причем первая за лето. Мы только вчера с ребятами говорили о том, как было бы здорово, если бы ты нам рассказал что-нибудь! Мы все очень соскучились по твоим новеллам.

Алеше ужасно нравилось слово «новелла», которое он когда-то услышал в разговоре взрослых. Новелла — это что-то сродни волне, каравелле и каравану. Именно так воспринимал мальчик это красивое слово — непременно связанное с путешествиями и приключениями.

Увидев Сергея Ивановича, дети тотчас оставили игру, усадив гостя за стол меж собой.

— Вы знаете, мы поспорили, о чем будет ваша следующая история, — сказал деловито Славка.

— Вот как? — удивился Сергей Иванович. — Ну и?

— Например, я и Гера считаем, что вы расскажете про что-то фантастическое, полностью выдуманное; Лиза, Алла и Костян, наоборот, думают, что это будет какой-то случай из жизни, какой-нибудь случай из вашей работы. Леша… Кстати, Леш, я забыл, какого ты мнения?

Тут все посмотрели на Алешу, который отчего-то густо покраснел, как если бы ему сделалось стыдно. Он часто заливался краской, когда становился объектом всеобщего внимания.

— Я говорил, что это может быть все, что угодно, — неуверенно сказал он. Все поняли, что Алеша темнит, хотя и понять, в чем именно, не могли, так как забыли, что он тогда сказал. Впрочем, никто не стал к нему цепляться за это, предпочитая поскорее перейти к главному.

— Вы все немного правы, — начал Сергей Иванович. — В моей истории есть и вымысел, и правда. Словом, так, как и бывает в жизни на самом деле.

Дети нетерпеливо заерзали на своих местах, предвкушая интересное продолжение вечера. Сергей Иванович, сидящий посреди ребятни, тоже выглядел совершенно счастливым.

— Ну слушайте. Знали ли вы, что в старину в окрестностях Пичугино тож жил дикенький мужичок?

Присутствующие засмеялись.

— Нет. А кто это? — спросил Славка.

— Как, вы никогда не слышали о дикеньких мужичках? — с напускным удивлением спросил Сергей Иванович.

— Ты же сам знаешь, что никогда не рассказывал о них, — улыбаясь, ответил Гера.

— В таком случае моя история окажется для вас настоящим открытием. Итак, дикенькие мужички — существа особого рода. Они невысокого роста, живут в лесах, носят длинные бороды и обладают глухим землянистым голосом.

— Что значит «землянистым»? — спросил Алеша.

— Наверное, каким-то страшным, да? — пыталась объяснить Аллочка.

— Умница, — ответил Сергей Иванович. — Именно. Это очень неприятный, страшный голос, которым дикенький мужичок пугает забредших в лес людей.

— Так это леший, что ли? — немного разочарованно спросила Лиза.

— Нет, — отрезал Сергей Иванович. — Но возможно, их родственник.

— Страшилка на ночь, — хихикнул Костян. — Класс, я люблю такое!

Сергей Иванович выдержал выразительную паузу, ожидая тишины, и затем продолжил:

— Так вот, один из них жил в наших краях. Более того, известно, что жилищем ему служила меловая пещера в нашем лесу, прозванная пещерой отшельника. Кстати, кто в ней бывал из вас?

Славка, Костян и Гера подняли руки.

— Хорошо, — одобрительно кивнул Сергей Иванович. — Наш дикенький мужичок был скверного характера, как и полагается его сородичам, но вместе с тем к некоторым людям он бывал очень благосклонен и мог помочь. Он был настоящим хозяином этих мест — и лесов, и полей, и рек — всей здешней природы, оттого и прозвали его так — дикенький, то есть наедине с природой, а не с людьми. Дикенький мужичок понимал язык растений и животных, а те слушались его. Он даже мог управлять погодой. В его силах было напустить ветер, снег, дождь или, напротив, разогнать тучи.

В те времена в деревне Пичугино тож — а это, считайте, наши дачи — жило одно добропорядочное семейство: отец, мать и трое сыновей. Это была крепкая крестьянская семья с большим хозяйством, в которой почитался труд и старинный уклад жизни. Двое сыновей были бравыми ребятами: пахали землю, пасли скот, удили рыбу, плотничали — словом, брались за любую работу. И везде у них выходило очень хорошо, ладно, на радость своим престарелым родителям. Младший же был не от мира сего. Звали его Полуэктом.

Услышав это имя, дети прыснули от смеха.

— Да, интересное имя, старинное. С греческого оно означает «долгожданный». Такое ко многому обязывающее значение имени, но проку от этого человека в смысле крестьянского ремесла не было никакого. Он был и с виду каким-то тщедушным, и рвения не проявлял к сельскому труду, а если что и делал, то из рук вон плохо. А все потому, что мыслями вечно витал где-то в облаках. Вроде бы находился тут, в деревне, а на самом деле где-то в другом месте. За это, конечно, нашего героя братья регулярно осыпали насмешками и подзатыльниками, но разве это когда-нибудь кого-то исправляло?

Была у Полуэкта одна страсть. Он любил забраться на наш утес, лечь там на спину, закинув руки за голову, и смотреть в небо. Днем он рассматривал затейливые узоры облаков, если было ясно, всматривался в небесную синеву, а ночью изучал звезды и луну. Он даже зимой ложился на снег и смотрел вверх. Один раз даже чуть не замерз насмерть. Бедная его мать… Хлопот с ним было много. Короче говоря, на всю деревню Полуэкт прослыл эдаким простофилей, дурачком. Но вы не думайте, что он был глупым человеком. Рассуждал он так, что любой ученый мог позавидовать. Все удивлялись: как такой не приспособленный к практической жизни человек мог так интересно размышлять об устройстве мира, о добре и зле, о судьбе человека?

И вот однажды у родных Полуэкта лопнуло терпение. «Не хочешь работать, как все честные люди, — тогда уходи и живи сам. Кормить тебя мы больше не будем», — сказали ему отец и братья. Как ни плакала, ни причитала мать, но хозяин дома был непреклонен и выставил юношу за дверь.

Что ж, делать нечего! Полутакт взял котомку, которую ему на скорую руку собрала матушка, и поплелся на свой любимый утес. Эх, и отвел он там душу, насмотрелся на небо всласть. Однако время шло. Полуэкт съел все свои припасы, и тут до него дошло, что утес его не сможет прокормить. Здесь ничего не было, даже родника. И понял он, что придется идти в лес, где есть вода, ягоды, орехи, грибы и крылатая дичь. Но не любил он лес, не выносил тесноты, любил простор. Страшно, но что делать, иначе помирать.

И вот Полуэкт собрался с духом и вошел в дремучий лес.

— Это наш-то дремучий? — перебил Костян.

— Ты что? Да знаешь, какие там чащобы есть! — принялся объяснять Гера.

— Наш лес, да, — продолжил Сергей Иванович. — Раньше он был значительно больше. Нынешний заповедник — лишь малая часть того, что от него осталось. Так вот. Идет Полуэкт по лесу и вдруг видит рябчика, а тот вроде как не торопится убегать.

— А зачем ему убегать, если он может улететь? — спросил Алеша.

— Они плохо летают, но обычно их так просто не поймать. А у этого было что-то с лапкой, хромал он, и крыло подбито. Как только Полуэкт приближался к птице, та отпрыгивала. Рябчик держался на довольно приличном расстоянии, и горе-охотник никак не мог в него попасть ни палкой, ни камнем. Полуэкт решил, что возьмет добычу измором, следуя за ней по пятам. Главное, не отставать. Так и шел он за ней, пока не забрел в самую сердцевину леса. И возрадовался, и возликовал, когда увидел, что беглец выбился из сил. И уже когда он настиг птицу и готов был ее схватить, вдруг из-за дерева вышел косматый старик, весь в лохмотьях и с палкой вроде посоха. Он взял рябчика на руки и принялся сердито смотреть на Полуэкта.

Парень сразу догадался, что перед ним Дикенький мужичок. Предания о нем жили в каждой деревне этих мест, и сейчас Полуэкт убедился, что существо выглядит почти в точности, как рассказывала молва.

«Ну, зачем пришел? Рябчиков моих есть?» — спросил Дикенький мужичок.

Полуэкт развел руками, мол, что могу поделать: «Так ведь есть очень хочется!»

«А ты знаешь, что я тоже голодный?»

Хотя Полуэкт и не слышал, чтобы дикенькие мужички ели людей, но все равно ему стало не по себе. Кто знает, что у этого на уме?

«Лес полон еды. Что ж тебе мешает?» — робко спросил Полуэкт.

Дикенький мужичок разразился то ли смехом, то ли кашлем.

«Ты что? Ты думаешь, я тебя хочу съесть, что ли? Тьфу!»

Полуэкт заулыбался на такой ответ, дескать, опасность миновала, но Дикенький мужичок будто прочел его мысли:

«Если я не ем человеческую плоть — это не значит, что я вообще не ем человека».

При этих словах он подошел совсем близко к Полуэкту и ткнул указательным пальцем между его ребрами. Тот хохотнул…

Дети дружно засмеялись.

— Во дает этот леший! — сказал Костян.

— И тут Полуэкт вспомнил, что этих дикеньких мужичков называли еще щекотунами, что они нападают на заблудившихся в лесу людей и щекочут их до смерти. Получается, они питаются человеческим смехом, и сейчас один из них уже снял пробу со своего нового блюда.

Полуэкт сделался бледным как полотно. Единственной возможностью избежать гибели была невосприимчивость к щекотке, но к нему это явно не относилось. Кстати, есть кто-нибудь из вас, кто не боится щекоток?

— Только Костян, — сказал Славка, смерив взглядом всех присутствующих.

— Еще я не очень сильно поддаюсь, — заметила Аллочка.

— Ты? Проверим?

— Так, стоп. Вы потом проверите, — вмешался Сергей Иванович. — Я продолжаю. И такой сильный страх охватил Полуэкта, какого никогда ранее он не испытывал. А между тем, выпустив из рук рябчика, Дикенький мужичок принялся ходить вокруг своей жертвы, видно, примеряясь, в каком месте лучше пощекотать, потому что от этого напрямую зависело то, как будет звучать смех. И вот он уже своими костлявыми пальцами нажал на икры Полуэкта, что тот аж дернулся, издав смесь вопля и смешка.

— Между прочим, вот точно так же делает и Костян, — заметил Гера. — Как вцепится в ногу — и больно, и щекотно.

— Да что вы ко мне пристали, слушайте лучше дальше! — улыбался Костян, которому, честно говоря, было приятно такое внимание.

— Итак, Дикенький мужичок принялся щекотать Полуэкта. Сначала тот сопротивлялся, сжимался, старался держаться изо всех сил, чтобы не засмеяться. Но ничего не получалось. Он напрягал мышцы, а узловатые пальцы Дикенького мужичка все равно находили нужную точку. Полуэкт смеялся и терял силы, тогда как дикарь наполнялся энергией. Теперь он казался каким-то более опрятным и чистым, косматая борода сделалась расчесанной, а морщины на лице разгладились. Когда обессилевший Полуэкт упал на спину и подумал, что ему пришел конец, он увидел кусочек родного неба, которое он так любил. И парень вдруг перестал сдерживаться, словно небо подало ему какой-то знак. Юноша теперь смеялся во весь голос, громко, раскатисто, как еще никогда не смеялся. Если его смех можно было бы уподобить реке, то эта река хлынула быстрым широким потоком, затопив собой все вокруг. Между тем Дикенький мужичок начал вроде как нервничать. Он перестал щекотать лежащего на земле Полуэкта. «Прекрати, — говорил он ему, — перестань!» Старик заткнул уши руками и замотал головой. Теперь с ним случилась обратная метаморфоза: он снова постарел, завшивел, сделался косматым и морщинистым.

— Это называется — переел. — шутил Гера.

Все, в том числе и Сергей Иванович, дружно рассмеялись этой шутке.

— Молодец. Хорошо! — похвалил внука дед. — Моя история почти закончилась. Дикенький мужичок еще немного покружился над Полуэктом, браня его и грозя кулаками, а затем скрылся за деревьями. А Полуэкт все лежал, смотрел на свое небо и еще долго-долго смеялся. Это был соленый смех, перемешанный со слезами. Смех радости и страха. Смех освобождения.

Рассказав историю детям, Сергей Иванович никогда не морализаторствовал. Его правилом было — никаких нравоучений. Каждый должен думать сам и делать свои выводы. Правда, совсем без общих умозаключений не обходилось. Обычно об этом спрашивал Алеша, что случилось и на этот раз.

— Ты хочешь сказать, что бывает смех освобождения, а бывает еще какой-то другой?

— Очевидно, что так. Есть смех глупости, злости, счастья, влюбленности, обиды… Великое множество.

— Выходит, если мы будем использовать смех освобождения, то поборем страхи?

Сергей Иванович улыбнулся:

— Тут скорее про то, что именно надо сделать, чтобы в нужный момент появился такой смех. Понимаешь? Понимаете, друзья?

— Расслабиться и посмотреть на небо, — философски ответил Алеша, и на такую трогательную реплику присутствующие ответили своими улыбками.

Глава 20

РАДОСТЬ

У Глебовых не любили слащавой, приторной радости, но зато ценили, когда было просто хорошо. Тут никогда не использовали уменьшительно-ласкательную форму имени, и даже напротив. Гера часто был Геркой, Марина — Маринкой и так далее. Единственным исключением иногда становился самый младший из семейства Алеша, которого могли назвать Алешенькой, и то лишь Елена Федоровна это делала. Никто не обижался на подобную исключительность, потому что понимали, что во всех таких случаях Алешу, кроме как Алешенька, по-другому и никак нельзя было назвать больше.

Мужчины и женщины семьи выражали радость по-разному. Мужчины чаще смеялись, женщины, наоборот, меньше. Так уж завелось, что глебовские женщины в каком-то смысле были более серьезными (особенно Марина и Лиза), в некотором роде старше своих мужчин. «Это мудрость, — шутила Елена Федоровна. — Женщина всегда мудрее мужчины». Конечно, и они смеялись тоже, но для того, чтобы расхохотаться, им требовалось гораздо больше оснований, чем мужской половине.

Каким-то неведомым образом радость была связана с обидами. Именно открытость первому не позволяла застрять во втором. Иной раз сказанное дедом или отцом в адрес детей «дурень» могло крепко задеть; также Сергей Иванович и Вадим могли огрызнуться на своих жен за упрямство в бытовых вопросах. Но все обиды длились недолго, они не въедались в тело благодаря моментальной разрядке. Удар отбивался моментально даже детьми, что обуславливалось здоровым прагматизмом. Радость невозможно было переживать поодиночке, она требовала всей семьи, что являлось единственным категорическим условием, остальное могло меняться. Что хорошего в ссорах, ведь они обрекали на скуку? На «Зеленой листве» все понимали, что обижаться — это неинтересно, поэтому старались как можно быстрее перелистнуть эту страницу. У Глебовых радость всегда была по случаю кого-то близкого, в отсутствие которого она не могла развиваться. Причем каждый из членов семьи добавлял что-нибудь свое, и здесь не работал принцип взаимозаменяемости.

Семья Глебовых не была такой уж большой, как могло показаться на первый взгляд. Их было всего семь человек: ни тебе дядь, теть, ни кузенов и кузин, ни племянников и племянниц, ни еще одной пары бабушки и дедушки. При этом если Марина и Вадим уезжали в командировку или же в результате зимней простуды необходимо было изолироваться и сидеть в двух квартирах порознь, то семья заметно сокращалась, скукоживалась и разделялась на две. И тогда все начинали жаться друг к другу, как если бы внезапно осиротели. Эта разлука казалась настолько неестественной, что проявлялась в самом важном — в ограниченной возможности радоваться. Начиналась какая-то ненастоящая жизнь. Дети не ссорились и не разбредались по комнатам, взрослые не погружались в свои дела, казалось, все даже разговаривали вполголоса, как будто кто-то болел или спал. Всех охватывал порыв редкого единодушия в самых разных мелочах, на которые прежде всегда имелось свое собственное мнение. Однако за таким согласием ощущалось большое напряжение. Это только со стороны все выглядело ровным, а на самом деле домашние мечтали поскорей избавиться от подобной сплоченности.

Когда же семья воссоединялась, все тотчас менялось. Перемену всеобщего настроения можно было сразу заметить по говорливости и шуткам Сергея Ивановича. Обычно немногословный, теперь он начинал острить и балагурить, и тут же Алеша превращался в Лешека, Гера в Гереныша, Лиза в Лайзочку, Марина в Марочку, Вадим в Вадимштейна, а Елена Федоровна в Еленеллу. Сопротивляться этому было бесполезно, потому самым адекватным ответом стало предложение Марины называть отца Сережей, что тут же было встречено домочадцами всеобщей горячей поддержкой. Когда случалось такое настроение, тогда весь день проходил в игре, полной пикировок и подколов. Дети сходили с ума от счастья: нечасто к деду можно было обращаться «Сережа», а бабушку называть «Еленеллой». И взрослые, и дети под любым предлогом спешили обратиться друг к другу по «смешному имени», часто прибавляя к нему еще что-то, типа «преподобный Гереныш», «достопочтимая Лайзочка» или «Еленелла Тарантини». Было так весело, что впору хвататься за животы, пытаясь утихомирить приступы до неприличия буйного веселья. Все пользовались моментом, потому что знали, что игра продлится ровно один день, и на завтрашнее утро никаких тебе Вадимштейнов и Марочек. Сергей Иванович снова сделается задумчивым и немногословным, что хоть и нельзя спутать с угрюмостью, но от его дурашливой веселости не останется и следа до следующего раза.

Было место у Глебовых, как говорила Марина, и «плоским шуткам». «Ну ладно дети, ты-то куда лезешь?» — порой отчитывала Марина мужа. Вадим действительно часто совершеннейшим мальчишкой включался в забавы своих пацанов — мог вместе с ними смешно рыгнуть или стравить воздух из кишечника по принципу «чем громче, тем лучше». Его пищеварение имело некоторые проблемы, поэтому включения в эти состязания проходили естественным образом, без особых усилий. Под всеобщий хохот Марина всякий раз ругалась, что он распустил свою пятую точку, что не стесняется ни жены, ни дочери, ни тещи, ни соседей. Детям же нравилось, когда взрослые вдруг прибегали к хлесткому слову. Это было нечасто, но всегда метко и вполне оправданно. При этом сами дети не ругались, разве что делились с приятелями очередным дедовским перлом вроде того, как однажды одной мерзкой скандальной тетке на рынке он пожелал, чтобы у нее выросло кое-что на лбу. Это было очень смешно — услышать такое от сдержанного «предка».

У Глебовых знали меру. Понимали, что если настроение не сменяется, то оно спутывает ноги, утягивая на самое дно болота. Их радость была ритмична, как в сутках одно время сменяет другое; здесь, на даче, это проявилось особенно заметно — она двигалась вслед за небесным светилом.

Утро. В ранние часы, когда солнце запутывалось в сосновых ветвях, заполняя всю дачу красно-желтым светом, радость была еще совсем новорожденной. Свежестью росы она щекотала ноги, обутые в шлепки, и бодрила укусом шального комара, не спешившего навстречу утреннему сну. Она кружилась хороводом звонких птичьих песен, словно из сказочной идиллии про Белоснежку, густым запахом горячего кофе поднималась из турки, подобно фимиаму священной лампы. Новорожденная радость была жадной до жизни, до неприличия любопытной и наблюдательной. Она замечала, как раскачивается на ветру паутинка, как спеют вишни, как засох листок на яблоне и как на цветки роз слетелись зеленые жуки. Она трогала воду руками, чистила зубы и приходила в восторг от запаха металлической раковины, зубной пасты и воды. Умывала лицо, зарывалась в мягкое чистое полотенце, а после, чуть замерзнув в тени, выходила погреться в солнечных лучах. Она не спешила бегать и прыгать, это происходило чуть позже; еще немного сонная, созерцала мир вокруг, пытаясь все разглядеть и расслышать, все потрогать собственными руками. Наконец, она требовала присутствия близких. С ними непременно нужно было увидеться, посидеть, пообщаться, нельзя было сразу отправляться по своим делам. Только после завтрака, посидев еще какое-то время в кресле и рассмотрев то, что не успела ранее, наговорившись досыта, радость, полная энергии, поднималась с места и уходила с головой в азартную кипучую деятельность труда и игры.

День. В полуденные часы радость набиралась опыта. Она привыкала к миру, становилась взрослой, отчего замирали ее живость и задор. Бывало, что рутинные заботы и мелкие раздоры подвергали радость серьезному риску, а иногда случалось страшное — она оказывалась на самом волоске. Дела выматывали. Мир делался обычным, вполне понятным, без новизны, но зато появлялось другое — прелесть отдыха. Вытянув ноги на диване в доме или беседке, обдуваемая ветерком радость думала о чем-то приятном, строила планы. Она могла и вовсе задремать и увидеть маленькие сны-короткометражки, в которых обитали ее трепетные мечты. Там добрые воспоминания смешивались с новыми невероятными историями, даря подсказки миру яви. Тревожное в них, конечно, случалось тоже, но пробуждение дарило свободу от пугающих сюжетов. Очнувшись ото сна, задумчивая радость понимала, что вдруг прибавила в силах, и, удивившись ясности мыслей, вновь спешила по своим делам. И все же, несмотря на эту вспышку энергии, днем радость была самой сдержанной, в это время она меньше всего нуждалась в ком-то рядом. Ей лишь важно было знать, что этот кто-то находится тут недалеко, за кустами калины. И этого было достаточно.

Вечер. С наступлением сумерек сковывающий чувства зной отпускал. Вместе с включенными поливалками радость избавлялась от сковывающих ее оков дня. Она оживала под чавкающими в мокром газоне ногами, в брызгах воды по спине, в стихийных беседах на бревнышке под сосной, в звонком смехе детей и лае собак. Заходящее солнце вдруг вызывало чувство ликования. Легким сумасшествием оно оборачивалось для всего, что хоть как-то зависело от этой яркой звезды. И приятная суета, и волнение от встречи с царственной летней ночью завладевали всеми без остатка. Апофеозом такого прощания выступали вкусный шумный ужин и долгое чаепитие с шутками и спорами. А когда полностью темнело, открывалось совершенно новое удовольствие — сидеть в темноте в беседке или на веранде у дома и вести негромкие разговоры обо всем на свете. После чего радость неспешно разбредалась по отдельным комнатам.

Ночь. С приходом темноты радость засыпала на чистых простынях под свежесть из приоткрытого окна и песни сверчков. Было приятно лечь на живот, сцепить руки в замок под подушкой и вытянуться во всю длину. Так беспечно и хорошо. Утомленная за день радость готовилась к обновлению. Каждую ночь она вот так таяла, чтобы наутро проявиться и пройти весь путь с самого сначала. Ей нужно было хорошенько отдохнуть, накопить силы, потому что радость сродни удивлению, которому как воздух необходима искренность, иначе сплошная фальшь и притворство, и все в нерадость. Перед тем как окончательно растаять в летней ночи, последним душевным движением являлась мысль о доме, точнее, о том, что он не стоял пустым, а был полон теми, кому небезразличен спящий через стенку.

Глава 21

ДНЕВНИК ЕЛЕНЫ ФЕДОРОВНЫ. ФРАГМЕНТ ТРЕТИЙ

Что ты видишь?

Змею. Она умная, хитрая, зоркая, быстрая, величавая — будь такой.

Цветок. Он гибкий, ранимый, но сильный, скрытый, красивый — будь такой.

Дерево могучее. Оно крепкое, стойкое, могучее. Оно тянется к небу, солнцу. Крона его пышна, она помогает уберечься от беды всем — расти такой.

Небо. Оно голубое, прозрачное, звездное, темное. Оно укроет, поможет тебе.

Струны, о струны, вы чувства мои!!!

То вы сильны, то стали слабы,

Нет, не слабы, просто стали вы тоньше, стало вас больше,

И научить вас звучать нужно мне,

Сила той песни — она ведь во мне,

Сила тех слов — они ведь во мне,

Сила, звучащая звуком,

Истинным, ясным, сильным, радостным, томным, звенящим, искрящим,

Небом, звездами светящими,

Солнцем горящим,

Землею, пахнущей хлебом горячим,

Ветром прозрачным, хрустальным.

Как не почувствовать силу, любовь!

Вот и слова той песни сложились,

Радуюсь я!

Наступает покой!

Нет больше бури, есть только любовь.

То, что самой удалось ощутить,

Стало хорошим источником силы.

Ля, Ля, До, Ля, вот и закончилась песня моя.

Сила человеческой жизни зависит от того, что человек в себе несет, какие энергетические потоки способен отражать и пропускать сквозь себя.

Нет основания думать и говорить, что жизнь протекает сама по себе, не имея информационной памяти, которая способна воспроизвести все до мельчайших деталей. Сила света и добра, проникая в индивидуальную сущность человека, позволяет развиваться в разных направлениях. Вот почему нельзя беспечно относиться к системе силы жизни, не зная принципов ее работы. Что есть я? Это клетка, способная развиваться, попав в идеальные условия судьбы.

Нет основания думать и мечтать о том, что судьба человека зависит от него самого. Что есть судьба? Это программа действия для Я. Как подготовлен человек к ее принятию, так и будет работать программа. И когда человеческая сущность уходит от своего основного направления, тогда ее вновь и вновь ставят в те же условия, чтобы то, что не было познано, было досконально разобрано.

Только тогда, когда воплощаются в жизнь все программы, когда соединяются в единую структуру все составные ее части, нужно искать себя в противоположном.

Сила радости в том, что создаешь сам или создают другие.

Как сила жизни в противоположном ей. В силе смерти — бессмертие. Так нужно и себя искать в противоположном, в том, чего не хочешь и боишься в себе признать.

Уйти в неведомую даль, судьбе не сопротивляясь,

Познать всех сил потоки мысли и добра,

Преград на жизненном пути не обходить, а убирая,

Уйти вперед за горизонт,

Где солнце красное встает и белая луна уходит, отдыхая.

О, жизнь моя! Как много в ней суровых дней, печали и тоски,

Как много ясных и любимых свиданий.

Мой дом. Моя семья — в ней радость и любовь,

Тоска и боль за близких. И в этом я.

И сколько было встреч и расставаний,

Знакомств и просто мимолетных взглядов,

Все по судьбе предопределено,

И я сама такая разная —

То добрая, то злая, то любящая, а то кругом все отвергаю.

Но лишь понять хочу: в чем сила жизни?

Куда идти и где ее искать?

Я сила и любовь,

Я вера и покой,

Я жажду истины добиться,

Всегда в пути,

Во всем — и в малом, и в большом,

Всегда стремиться к новому познанью,

О, жизнь моя! Судьба моя!

Судья, Защита, Наказанье,

Любовь и Радость, Оправданье,

Все в ней, а значит, все во мне и нет других путей.

Я — истина. О, жизнь моя!

Чувства — тонкое проникновение в глубину самого сокровенного, в глубину души, и ключ к ее познанию. Слияние с прекрасными эмоциями радости и любви подобно раскрытию бутона сердца. Есть другие чувства (печаль, страх, злоба, вражда). От них не распустится цветок сердца, не осветит и не обогреет. Нужно, чтобы каждый человек, понимая это, делал добро, творил светлые дела во имя людей и мира. Человек способен сделать невозможное, преодолеть любые трудности, если в нем разгорится и распустится такой цветок. Нужно помогать людям обрести себя — дарить им любовь, добро, силу, пробуждать их разум, который у многих находится в оковах алчности и злобы. Не нужно бояться говорить правду. Иногда человек, услышав правду о себе, которую не хотел признавать, наконец пробуждается ото сна. Будь тем, кто не боится пролить свет истины, преодолевай в себе то, что мешает это делать. Этим ты поможешь другим.

Можно сотворить себе земной Рай,

Можно достичь Рая небесного, бессмертия,

Можно сделать очень многое.

Важно понять: для кого, для чего?

Можно забыть, не вспоминать, если ты пуста.

Можно все!

Нет предела в бесконечности. Нет границ, если их не воздвигать. Нет того, что неосознаваемо.

Конечно, дойти до истины значит преодолеть трудный путь, но еще тяжелее, когда истина сама доходит до тебя. Это совсем другое значение этого слова.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава 22

ДАЧА «ТРИ МЕДВЕДЯ»

Дача Логиновых «Три медведя» была самой богатой не только по меркам Шестнадцатой улицы, но и всего Пичугино тож. Свое название она получила из-за трех больших деревянных срубов, выкрашенных в темно-коричневый цвет. Первым был хозяйский дом, вторым — гостевой, а в третьем размещалась баня. На участке среди прочего нашлось место бассейну, теплице, парковке для машин и просторной террасе, на которую можно было попасть, выйдя из хозяйского дома. Через день за исключением выходных на дачу к Логиновым приезжали трудиться садовники — муж и жена из ближайшей деревни. Последнее считалось в поселке самым верным признаком обеспеченности.

«Нувориши» — так в порыве раздражения и с долей презрения могли говорить о Логиновых дачники из Пичугино тож. Справедливости ради следует заметить, что Логиновы были отчасти виноваты в этом сами. От жителей Пичугино тож они держались особняком, за что, собственно, те их и недолюбливали, считая снобами. Логиновы были из тех, кто в своих действиях не привык ориентироваться на других. Они всегда поступали так, как было удобно только им, и потому, случалось, осознанно шли на конфликт с соседями. Их нечасто видели на общих собраниях и общедачных торжествах, но, как это ни странно, традицию празднования Дня летнего солнцестояния на Шестнадцатой Логиновы горячо поддерживали. Это было, пожалуй, единственным, в чем проявлялось взаимодействие жителей «Трех медведей» с окружающим миром соседей.

В семье Логиновых царил абсолютный матриархат. Во главе ее стояла Лариса — женщина с редкой по части активной деятельности натурой. Она молодилась и просила обращаться к ней на европейский манер только по имени. Логинова владела довольно успешным бизнесом, связанным со строительством, и руководила еще несколькими проектами помельче. Она давно развелась с мужем, который, будучи сам предпринимателем, конечно, не смог ужиться с таким характером жены и теперь поддерживал связь со своей бывшей семьей исключительно из-за детей.

Постоянно на даче проживали Лариса, ее сын Ян, недавно перешагнувший порог тридцатилетия, и двое мальчишек — Костян и Славка, дети дочери Ларисы. Мать мальчиков приезжала с мужем в «Три медведя» нечасто, объясняя это собственной неприспособленностью к сельской жизни. Крайне редко заглядывал сюда и бывший муж Логиновой, чтобы пообщаться с сыном и внуками. Зато на даче с завидным постоянством появлялась очередная юная пассия Яна. Однако барышни не задерживались здесь надолго. Они не могли противостоять ни своенравности Ларисы, ни переменчивости любвеобильной натуры самого избранника.

Лариса очень любила своих внуков. Именно этим в большей степени объяснялось участие дачи «Три медведя» в ежегодном праздновании Дня летнего солнцестояния. Однажды поучаствовав в празднике, мальчики стали его верными поклонниками, и потому, когда вскоре настал черед Логиновых все организовывать, именно они стали душой оперативного штаба по подготовке.

Праздник Логиновых был самым щедрым на эффекты — фейерверк и куча угощений. Откровенную слабость драматургии праздника они пытались восполнить «звездной пылью»: блестками костюмов и прочей мишурой.

«Пусть будет карнавал!» — провозгласила однажды хозяйка «Трех медведей». Насмотревшись в свое время гардемаринов, а может, и возомнив себя самой императрицей Елизаветой, Логинова решила устроить грандиозный костюмированный травести-праздник, какого еще не видели в Пичугино тож. Для этого она вызнала размеры одежды и обуви у всех без исключения дачников и неизвестно откуда выписала микроавтобус, полный костюмов «восемнадцатого века». В придачу к тем прилагались парики, мушки, веера и множество другой всячины. Сергей Иванович, Елена Федоровна и примкнувший к ним Пасечник наотрез отказались надевать все это «барахло». «Что за ерунда! — ругался Пасечник. — Я что, похож на клоуна? Ни за что!» Для спасения карнавала Ларисе пришлось пойти на серьезные уступки и забыть про идею о том, что мужчины наденут женское, а женщины мужское. Однако и после этого трое упрямцев не хотели облачаться в приготовленные для них наряды. Когда переговоры зашли в тупик и празднество находилось под угрозой срыва, роль парламентера взяла на себя Вера Афанасьевна. На правах давнего друга Глебовых и Пасечника она могла позволить себе с ними менторский тон. Плакущева знала, на что надо давить и как убеждать. В результате ее усилия возымели действие — упрямцы согласились на один элемент костюма. Торжество таки состоялось.

В назначенный вечер вдоль всей Шестнадцатой улицы была выложена дорожка из фейерверка (за что потом Логиновой пришлось долго объясняться с поселковым правлением). Под музыку из итальянской оперы каждый выходил из своей дачи в образах вельмож, гвардейцев или фрейлин и далее шел по этой искрящейся дорожке за бетонку, где располагалось основное место торжества. Алеша и Славка были одеты в арапчат в чалмах, Костян и Гера — в пажей, а Лиза и Аллочка — в маленьких принцесс.

Карнавал предполагал танцы. В программе значились полонез, менуэт, мазурка и котильон — ни больше ни меньше. Накануне для этих целей Лариса специально привезла из города хореографа, чтобы два выходных дня можно было бы полностью посвятить репетициям. Идея с танцами, конечно, не всем дачникам пришлась по душе, но обязательство свято чтить традицию оказалось выше.

Для всех дачников являлось непререкаемым правилом каждый год поддерживать организаторов праздника, всячески им содействовать и во всем проявлять участие. Об этом гласила Хартия Шестнадцатой улицы, подписанная хозяевами дач в далекие шестидесятые. Она находилась в специальной капсуле, хранившейся в крошечном домике-привратнике в самом начале улицы. Он был сделан по аналогии с проскинитарием — часовенкой и местом паломничества, какие обычно устанавливают в Греции вдоль дорог. В атеистические годы сюда, разумеется, не позволили бы поместить икону и лампадку, но дачникам тех лет ничто не мешало спрятать здесь маленький крестик и сложенный вчетверо листок с написанной от руки молитвой.

Хартия определяла принципы добрососедского сосуществования Шестнадцатой. В качестве наиглавнейших ценностей она провозглашала труд, заботу о своей земле, уважение человеческого достоинства и содействие достижению всеобщего блага всех дачников улицы. В качестве особого приоритета Хартия закрепляла значимость совместных дел. Праздник Дня летнего солнцестояния объявлялся «на вечные времена» главным торжеством улицы. Она закрепляла обязательство, согласно которому продажа дачи оказывалась возможна лишь при условии, что ее новые владельцы обязуются следовать положениям документа. Возникший когда-то в результате озорства и, быть может, даже на не совсем трезвую голову, этот документ со временем стал восприниматься на удивление серьезно. Его оригинал, как самая настоящая реликвия, хранился у старшего по улице, а проскинитарию была доверена копия.

Хартия есть хартия. Воля организатора праздника священна! Ничего не поделать — пришлось ковыряться и разучивать па давно минувшей эпохи. Справедливости ради следует отметить, что из своего опыта дачники прекрасно знали, что в процессе подготовки весь скепсис улетучится и все будет хорошо. Так было всегда.

Танцевать подразумевалось за бетонкой на коротко подстриженной траве, превратившейся по замыслу организаторов в чудесный зеленый ковер. И невозможно было представить лучших кулис, чем бескрайние волжские просторы, и нельзя было мечтать о большем в качестве фонового занавеса, чем величественный предзакатный горизонт. Организаторы праздника установили четыре пиротехнические вертушки, которые обозначали границы танцевальной площадки. Рядом с площадкой стояли столики с угощением. Вино и компот, пирожные, ягоды и фрукты в вазах. Так как праздник был посвящен лету, Лариса решила, что и стол должен преимущественно состоять из десертов. Как говорила Жанна: «У лета сладкий вкус». Все было очень по-домашнему, собственно, как и каждый год в этот день. Менялись драматургия, сюжеты, антураж, но атмосфера праздника всегда оставалась неизменной, даже если его устраивали некоренные пичугинотожцы.

Логинова очень сокрушалась, что не смогла нанять оркестр, чтобы танцевать под живую музыку. Но тем не менее она привезла скрипача и флейтистку, которые играли в перерывах между танцевальными номерами и в самом конце вечера. После того как карнавал был объявлен открытым, началось основное действо. Танцы чередовались согласно заявленной программе без малейшего сбоя. Участники хорошо постарались на репетициях и теперь танцевали весьма недурно; самое главное, им удалось держать рисунок и ритм каждого танца.

Это было смешно и торжественно — видеть дачников в столь непривычном амплуа. Точнее, забавно было лишь поначалу, с непривычки, но затем, когда глаза привыкли, увиденное превращалось в нечто возвышенное, от созерцания чего оторваться никак не представлялось возможным. Конечно, посмотреть на праздник сбежались соседи с других улиц. Зрители громко улюлюкали и пританцовывали на местах, а жители Шестнадцатой ужасно гордились, что в очередной раз у всего дачного сообщества вызвали сложную смесь чувств из восхищения и зависти.

Глава 23

ДАЧНЫЕ УРОКИ

Сергей Иванович был сторонником того, чтобы дача для внуков являлась не только местом праздности, но и дела. В соответствии с этим правилом на «Зеленой листве» все дети приобщались к труду. Предсказуемо больше всех доставалось Гере. Ему приходилось копать, возить тачку и ассистировать деду почти в любом предприятии, где было нужно что-то подавать, держать и приносить. Порой Геру это ужасно бесило, так как хотелось где-нибудь полазать с пацанами или пойти купаться на Волгу. Спасением мог быть только приезд родителей, когда отец вместо сына брал на себя нелегкое бремя помощника деда, или еще когда вступалась бабушка. Странное дело: в работе Сергей Иванович вдруг оказывался крайне ворчливым. Малейшая оплошность могла вывести его из себя, и он начинал нескончаемо зудеть, и тогда Герман (не решаясь сказать вслух все то, что думает) что есть мочи ругал его мысленно.

Лиза и Алеша обычно трудились на прополке, собирали ягоды и прочий урожай, а также помогали Елене Федоровне по дому. Им нравилось принимать участие в приготовлении еды (только чтоб не очень пачкаться), не любили мыть посуду и пол, но в целом со всем справлялись хорошо. Елена Федоровна спускала им то, что не спускала в свое время дочери, заставляя ее повторно убираться, если в первый раз было сделано плохо.

Как считала Марина, за лето было важно напрочь не забыть школьную программу. Она лично контролировала, чтобы дети читали заданные на каникулы книги и решали задачи и уравнения. Более того, дополнительно каждый из детей занимался тем предметом, по которому дела шли не очень. Так, у Геры немного хромала химия, у Лизы отмечалась неприязнь к физике, а у Алеши была большая история нелюбви к математике. Раз в две недели ребята должны были уделять урокам не меньше двух часов. «И это, разумеется, еще очень мало», — говорила Марина. Надо сказать, для всей троицы младших Глебовых это было самым нелюбимым дачным занятием — уж лучше мыть жирную посуду.

Но были дела и иного порядка. Периодически Сергей Иванович устраивал с детьми учебное занятие, посвященное какой-либо теме из разделов «естествознание», «история» и «культура». Это была та самая разновидность детско-взрослой повинности, которая приносила удовольствие всем ее участникам. Один с азартом готовился к уроку и рассказывал материал, другие с интересом слушали и выполняли задания. Не очень словоохотливый в повседневной жизни Сергей Иванович в деле рассказчика всегда был красноречив и убедителен. Дети прекрасно знали эту черту своего деда, а потому жадно ловили каждое его слово. Они слишком хорошо понимали, что этот шлюз открывался нечасто и нужно хорошенько воспользоваться этим моментом. Если Елена Федоровна, скажем так, была стабильна в общении с детьми и в любое время была готова к разным, в том числе сложным, сокровенным разговорам, то Сергей Иванович большей частью был сдержан и открывался собеседнику нечасто и всегда неожиданно. Впрочем, одно время было точно определено — это была пора дачных уроков.

Настало время первого июньского занятия — немного запоздалого и потому такого долгожданного. В основном дачные уроки проходили в беседке, но сегодня Сергей Иванович пригласил внуков к себе во флигель, в библиотеку. Заняв место на диване, ученики обратили внимание, что на письменном столе лежат несколько альбомов по искусству с большими цветными иллюстрациями и толстенная энциклопедия с изрядно пожелтевшими страницами.

Сергей Иванович стоял со скрещенными на груди руками, прислонившись к столу.

— Сегодня мы поговорим о живописи, — начал он. — Сразу скажу, что я в этой области лишь любитель, не профессионал. Но считаю, что пытаться понимать и ценить живопись очень важно для каждого. Для любого современного образованного человека это первостепенно, — сделал акцент Сергей Иванович. — Мы поговорим об одном художнике, который жил в эпоху Возрождения. Он очень известный, его влияние на искусство и культуру огромно. Его звали Питер Брейгель Старший.

У Алеши бешено заколотилось сердце: «Тот художник, на картине которого барахтающийся в воде Икар! Значит, сейчас дед обязательно расскажет про нее. Как здорово!»

Сергей Иванович поведал о биографии художника совсем немного, чтобы не утомлять. Затем он представил первую картину — «Жатву». Взял в руки альбом, открыл на нужной странице.

Перед детьми распахнулось приятного пшеничного цвета пятно, очень теплое и объемное. Сергей Иванович поведал, что картина входит в цикл, посвященный временам года, что на ней изображен сбор хлеба в жаркий летний день, и от нее веет покоем и миром. Ученики начали рассматривать изображение и затем, как учил их дед, делиться вслух своими впечатлениями. Сначала они просто описывали увиденное, обращали внимание на цвета и ощущения от них, озвучивали любые ассоциации, что приходили в голову. Затем детали. Следовало не просто перечислить то, что было изображено, но и рассказать об эмоциях и возможных мыслях персонажей, проследить между ними связи. Дети принялись рассуждать, объединены ли трудяги родственными узами и кто кому кем приходится. А потом их внимание переключилось на глубокое пшеничное море, скрывающее человека до самых плеч. Люди шли по нему, и оно послушно расступалось, будто чудо из библейского мифа об исходе израильтян из Египта, но не смыкалось за ними обратно, позволяя крестьянам ходить туда-сюда по проделанной борозде.

— Совсем как наша тропинка в тростнике, ведущая на пляж, — обратила внимание Лиза.

Пшеничное поле казалось мягким, словно перина, на которую хотелось прыгнуть с разбегу. В это золотистое море хотелось нырнуть, зарыться с головой. Никто не думал о том, что колоски могут колоться и заставлять чесаться все тело.

— Эх, побегать бы там и поиграть в прятки! — озвучил общее желание Алеша.

«Жатва» всем понравилась. Она перекликалась с дачной жизнью на «Зеленой листве», когда все семейство дружно заботилось о своей земле, как, например, весной и осенью. В сущности, пикники Глебовых на природе мало чем отличались от крестьянского обеда брейгелевских героев — те же усталость и завидный аппетит, сметавший со скатерти все без остатка.

Следующей была открыта страница альбома с «Охотниками на снегу». И обсуждение сделало новый виток. На картине было гораздо больше деталей и возможных сюжетов, равно как и детского азарта при обсуждении этого шедевра. Дети почти ахнули вслух, глаза разбежались по картинке — столько там всего было. После теплой «Жатвы» на них пахнуло зимней свежестью. Снежная панорама завораживала. Она гипнотизировала, заставляла желать броситься с ближнего холма и птицей пронестись над крышами домов и заледенелым прудом с высыпавшими на его зеркало неугомонными жителями, покружить над водяной мельницей, телегой, нагруженной хворостом, остроконечной церковью и унестись к самой высокой заснеженной горе.

Алеша вдруг представил себе эту картину с ожившими голосами людей. Она вся состояла из многоголосья, сливающаяся в птичий крик, похожий на звуки галочьей стаи. Он узнал эти голоса. Они были такими же, как тогда, когда его на санках везли в детский сад. Тогда только начинало светать. Он ехал и смотрел на деревья и выше, на небо. Там возбужденные наступлением утра галки громко приветствовали новый день.

Зима у Брейгеля всем показалась интересней лета, причем настолько, что дети в итоге почувствовали ностальгию об уютном зимнем воскресном дне, когда можно играть в снежки и кататься — хочешь, с горки на санках, лыжах или хочешь, на коньках по ледяной глади. А вообще лучше ни от чего не отказываться и так наиграться, чтобы вдруг проголодаться до самых чертиков, и хорошенько замерзнуть, и соскучиться по дому, где ждут тепло и блины. Тут все начали галдеть наперебой, предлагая, чем бы они занялись еще, будь сейчас зима, но шум оборвал Алеша.

— Можно мне сказать? — спросил он так серьезно, что Лиза и Гера тут же замолчали.

— Конечно, дорогой, говори, — сказал Сергей Иванович.

— Я подумал… Я обратил внимание, что на этой картинке…

— Репродукции, — поправил Сергей Иванович.

— Да, репродукции. Так вот, что на этой, и на «Жатве», и на той, что висит у нас в доме, художник смотрит из одной точки, откуда-то сверху с пригорка. Как будто он рисовал их все из одного места, находясь справа и чуть выше от изображения. Чем это можно объяснить?

Сергей Иванович отметил про себя, что совсем не готов к вопросам своего младшего внука. Это радовало и огорчало. Он не знал, как на эту реплику дать развернутый ответ, и лишь заметил:

— Да, действительно. Ты совершенно прав. А давайте проверим: взглянем на третью репродукцию, посмотрим, так ли там или иначе?

Он показал «Вавилонскую башню» и сам увидел, что там все абсолютно так же. Более того, теперь ему казалось, что передний план «Вавилонской башни» — это почти точь-в-точь передний план «Падения Икара» — тот же выступ над морем, а дальше, собственно, такое же море и те же корабли. Только тут с неба упал не Икар, а башня, где дело, как известно, тоже не кончилось ничем хорошим. Это стало настоящим открытием для Сергея Ивановича, за подлинную ценность которого ему еще было сложно ухватиться. Он понимал лишь одно: что это наблюдение — гораздо больше, чем вопрос экспозиции.

Впрочем, вслух обнаруженное Сергей Иванович попытался объяснить технически:

— Понимаешь, у художников есть свои излюбленные приемы, и это нормально, что иногда в картинах одного и того же мастера что-то повторяется. В этом заключается индивидуальный почерк. И потом, в каждую историческую эпоху, у каждой школы существуют свои правила и подходы, свои традиции. Молодец, что обратил на это внимание.

Однако Сергей Иванович не был доволен своим ответом, как и в прошлый раз с Икаром. И дело было даже не в том, что он не смог хорошо и полно все объяснить. Уже второй раз за не полный месяц своим любопытством Алеша неумышленно будил в нем вопросы, выходящие далеко за пределы творчества Брейгеля. Это выбивало почву из-под ног. Это его-то, кто прожил целую жизнь, вопросы десятилетнего мальчишки приводили в замешательство? «Это я его пытаюсь чему-то учить?.. Да это он меня учит», — думал Сергей Иванович.

Из-за вопроса Алеши обсуждение «Вавилонской башни» получилось скомканным. Детям она показалась некрасивой.

— Словно сгнивший зуб, — сказал Гера.

Сергей Иванович рассказал о мифе про Вавилонскую башню, но решил, что человеческую гордыню оставит в качестве темы для отдельного разговора. В заключение занятия только бросил фразу:

— Так устроено: человек не может состязаться с Богом. Он обязательно оказывается наказан за вызов, который Ему бросает.

Алеша ушел с урока немного разочарованным. Дед ничего не рассказал о той репродукции, что висела в гостиной, а ведь знал, что она его ужасно занимает. И не надо думать, что это вышло случайно, потому что от старшего Глебова никогда ничего не ускользает, и он все помнит. Тогда почему? Алеша безгранично доверял деду. Он подумал, что наверняка в этом есть какой-то смысл, который рано или поздно перед ним раскроется. «И зачем он в конце сказал про эту гордыню? Интересно, а мечты человека о полете — это тоже гордыня?» — спрашивал у самого себя Глебов-самый-младший.

Глава 24

КОГДА ЦВЕТУТ ПИОНЫ

Глебовы не могли помыслить начала лета без зацветающих пионов. Пушистые бордовые шапки и сочная зелень тогда непременно оказывались в гостиной и спальнях. Конечно, что-то оставляли в саду, но все же большую часть срезали — слишком уж чарующим был их аромат. С ним не могли сравниться ни розы, ни другие цветы-аристократы, которые почти никогда не приносили в дом.

Любовь к пионам своим домашним привила Елена Федоровна. Она, в общем-то, не делала ничего особенного, а просто ставила цветы в вазу. И когда за окном лил дождь, чуть приоткрывала окна, чтобы влажный воздух мог лучше раскрыть их аромат.

Это был запах самого лета, который хотелось сохранить до самого последнего мига. Он как бы сообщал: «Ловите момент, со мной так хорошо, а то ведь скоро все это закончится!» Казалось, вместе с пионами Елена Федоровна приносила в дом магический коктейль, состоящий из желания наполнять свою жизнь мечтами и надеждами и еле заметного привкуса тоски, предмет которой оставался загадкой. В этом заключался особый смак. Его ощущали все Глебовы, включая даже самого маленького из них — впечатлительного Алешу.

Магия вершилась ночью, во снах домочадцев. Все дело было в какой-то особой тайной химии, приходившей в действие, когда солнце скрывалось за горизонтом. Всем без исключения в эти дни снилось что-то примечательное, чего хватало на целый год вперед, до следующего цветения пионов. Не обо всех снах решались рассказывать, но совершенно очевидно, что о них думали, оставшись наедине со своими мыслями.

В ту ночь Алеша заснул очень быстро, несмотря на то что Гера допоздна просидел за своим ноутбуком.

Во сне все происходило где-то в южных краях. Алеша это понял по ослепительно-яркому солнцу и окружающему пейзажу, напоминающему пустыню.

Железная дорога. Только на ней не вагоны, а очень странные конструкции. Они похожи на высокие тонкие лапки пауков, какие есть, например, у сенокосцев, только увеличенные во множество тысяч раз. Металлические конструкции прикреплены к платформе, снабженной колесами. Благодаря этому они могут медленно перемещаться по рельсам. Там, на высоте, в метрах двадцати от земли, находятся кабины с посадочными местами для пассажиров. Попасть туда можно лишь по неудобным железным лестницам, расположенным под углом в тридцать градусов по обеим сторонам от кабин. Они немного похожи на пожарные лестницы, только здесь перекладины расположены значительно дальше друг от друга. И потому восхождение по ним никак нельзя назвать ни удобным, ни безопасным. Оно требует навыка. Когда поднимаешься наверх, приходится перелезать через спинку дивана, чтобы занять свое место. Такая вот странная конструкция.

В каждой кабине два обращенных друг на друга диванчика в пурпурно-желтых чехлах. На вид они довольно тесные, но тем не менее каждый может вместить до четырех человек. Кабины были без стен: только легкий тканевый навес над головами защищал от солнечных лучей. Когда Алеша находился там, этот навес был собран, и пассажиры сидели под открытым небом. Этот странный поезд очень походил на караван, и, когда он приходил в движение, казалось, что сидишь на спине какого-то невероятно огромного животного. Караван то ли идет, то ли плывет, то ли летит. Впрочем, что бы это ни было, его ход был неспешным и торжественным. Кабина приятно покачивалась, не сильно, в самый раз, чтобы задремать. Кажется, что само дыхание происходило в такт покачиваний. И уже нет сомнений, что этому движению не будет ни конца ни края. Но вдруг остановка.

Алеша проснулся оттого, что почувствовал, как ему в глаза светит солнце. Пахло пионами. Мальчик понял, что проспал свое любимое раннее утро, но караван, в котором он прокатился, явно того стоил. «И в общем-то, хорошо, что караван сделал остановку, — думал Алеша, спускаясь вниз. — Ведь так можно было проспать весь день». Все вышло так, будто Алеша действительно куда-то ехал, а теперь была промежуточная станция. Он ощущал явь как продолжение сна. То, что происходило теперь, было развитием того, что было тогда — ночью, как будто его на попутке довезли до места. Такое с Алешей случилось впервые.

Весь день его не покидало чувство, что ночью он снова продолжит свое путешествие в той загадочной повозке. Во время завтрака глаза Алеши всем хитро улыбались, как будто он один знал что-то совершенно особенное. В этом взгляде не было вызова, разве что нечто чуть-чуть заговорщицкое и отрешенное. Помогая после бабушке на кухне, Алеша был полон задумчивости. Он не успевал вытирать тарелки, которые мыла Елена Федоровна, и потому ей приходилось ждать, когда внук доделает свою работу, чтобы из ее рук принять новую посуду.

— Что с тобой сегодня? Где ты витаешь? — спрашивала Елена Федоровна. Всю свою жизнь она была чрезвычайно деятельной. Эта была какая-то врожденная установка, что питала ее силы. Только выполняя работу, Елена Федоровна могла ощущать себя «на своем поле», лишь находясь в движении, она могла ясно соображать. Она терпеть не могла безделья. Ее выводила из себя всякая неряшливость и праздность, ей становилось физически не по себе при виде даже намека на беспорядок.

— Да я тут, бабушка, тут… — улыбался в ответ Алеша, который не мог собраться с мыслями.

— Приснилось что? — задала вопрос проницательная Елена Федоровна, не отрывая взгляд от тарелок. Она обратила внимание, что Алеша сегодня «прогулял утро», которое так любил, а значит, на то были веские причины.

— Да, приснилось. Но мне сложно пересказать… Я вроде ехал куда-то на огромной железной штуке на рельсах. Хотя мы передвигались как черепахи, но мне очень понравилось так путешествовать, смотреть по сторонам… Оттуда было многое видно.

— И куда ж ты приехал в итоге?

— Сюда, на дачу, — пошутил Алеша. — Не знаю. Я проснулся. Понимаешь, во сне, там так ярко светило солнце, как в африканской пустыне, а когда я проснулся, первое, что увидел, — так это солнечный свет из нашего окна. Получается, что я приехал сюда. Так?

— Да. И по-моему, это очень хорошо. Я рада, что ты приехал сюда, а не на какую-нибудь чужую дачу… А теперь можешь пойти поиграть с ребятами, все равно сегодня от тебя мало толку.

— Мне что-то не хочется.

— Тогда иди почитай.

— А что именно?

— Я не знаю… Что ты вчера читал?

— Вчера я ничего не читал…

— Тем более — значит, надо сегодня.

— Может, вместе?

— Алеша, я пока не могу. Ты же знаешь, дел полно. Давай попозже.

В семье Глебовых существовало странное распределение дел: внуки любили слушать истории деда, но читать вслух книги должна была непременно бабушка. Не только Алеша и Лиза, но даже взрослый Гера тогда тоже приходил послушать Елену Федоровну.

Она читала очень хорошо. Ее голос сохранил мелодичность юности. Он мягко обволакивал, давая возможность унестись в приятное, которое у каждого из детей было, конечно, свое. Хорошая книга служила трамплином в мир, где было так замечательно предаваться мечтам, что иногда целые куски текста оказывались прослушанными. История и голос Елены Федоровны открывали дверь туда, где было всегда хорошо. Разглядывая обои или картины на стенах, дети замирали, слушали затаив дыхание, и ничто не могло отвлечь их от этого таинства.

Что именно читать, определяла сама Елена Федоровна. Иногда советовалась с мужем. Она знала, что нужно ее внукам, и никогда не ошибалась в своем выборе. Это понимание складывалось из мельчайших деталей: из случайно оброненных детских фраз, из их обид и фантазий, вопросов, игр, из того, что их так раздражало и веселило. А еще в этом было много интуиции, которая позволяла одним махом схватить важное для трех совершенно разных ребят, найти то значимое, что было бы общим для них. Неписаное правило гласило, что выбранная для совместного прочтения книга никогда не читалась детьми отдельно ото всех. Параллельно они могли читать все, что угодно, но только не ее. Также нельзя было тайком заглянуть, чем там все закончится, или посмотреть ее экранизацию. К такому табу дети пришли сами. Оно было абсолютно добровольным.

Прошлым летом Елена Федоровна читала детям повести из цикла про Муми-троллей, которые оказались очень созвучными уютным приключениям их собственной дачной жизни. Елена Федоровна припасла ее для дачного чтения уже в марте. Она радовалась, представляя, как будет уместна эта книга на «Зеленой листве», как она прочитает ее внукам после обеда в беседке и на ночь при свете настольной лампы, около которой будет виться залетевший мотылек. Она всегда угадывала с выбором, и с этой книгой не могло быть иначе. Лиза и Алеша сразу попали под ее очарование. «Неужели нельзя взять что-нибудь посерьезней?» — сетовал Гера, но все равно старался не упускать возможности послушать чтение вслух вместе со всеми.

В этом году выбор пал на «Приключения Гекльберри Финна». Елена Федоровна решила сориентироваться больше на старших — на Лизу и особенно на Геру. Хотя ожидаемо и в этом году самым благодарным слушателем стал Алеша. Очень уж его увлекла идея путешествия на плоту. Перед сном он сажал своих воображаемых героев на плот и перед тем, как самому пуститься по волнам сновидений, отправлял их в далекое плавание по длинной извилистой реке.

Алеша взял с собой в гамак старую коробку из-под зефира. Предварительно оттолкнувшись от земли, чтобы привести в движение свою люльку, он лег поудобней, вытянув ноги, положил коробку себе на живот и снял с нее крышку.

Больше всего Алеша любил слушать приключенческие истории, где непременно должны были быть море и парусные корабли. Два последних года он мечтал о дальних странствиях и невероятных приключениях. Отважные капитаны, пираты и плуты всех мастей, ученые-очкарики, юные красавицы со своими тетушками, благородные студенты, юнги, матросы, коки, боцманы — кого в его мире только не было!

Он рос не вполне современным ребенком, в том смысле, что почти ничего не смотрел и не читал из того, что увлекало большинство его сверстников. Спокойно относился к компьютерным играм, то есть играл в меру. Сказывалось влияние дедовской библиотеки и еще того, как Сергей Иванович и Елена Федоровна вовлекали детей в свои интересы, как умело забрасывали удочки и ловко расставляли капканы, при этом часто даже не помышляя ни о каком подобном «коварстве». Результат часто превосходил всякие ожидания. Брейгелевская репродукция, когда-то совершенно случайно оказавшаяся в доме и теперь занимавшая все мысли младшего внука, служила ярчайшим примером такой возвышенной «ловушки». Она появилась в доме своим путем, без всякой педагогической цели, но, с другой стороны, вместо нее могло оказаться что угодно другое. Следовательно, речь шла о влиянии вкусов и убеждений взрослых.

Увлечение Алеши бумажными вырезками началось с книжек с красивыми картинками. Сначала ему нравились только картинки, содержание шло явно следом за ними. Его первой детской привязанностью стала книга Святослава Сахарнова «Слоны и чернильницы». Алеша вышел весь из нее. Это было издание, доставшееся ему по наследству от матери. Уголки переплета и краешки ее страниц поистрепались и стали мягкими, почти как промокашка (но о том, что это такое, Алеша, естественно, никак не мог знать).

Дома, в окружении своих любимых книг с красивыми картинками, мысленно он придумывал новые миры. Ему настолько полюбились некоторые персонажи, что он желал буквально держать их в руках, чтобы составлять с ними множество сюжетных комбинаций подобно режиссеру в театре. Кукольные спектакли сестры, разыгрываемые под большим письменным столом, подталкивали Алешу к самостоятельным проектам. Ему нужны были свои куклы. Персонажей из любимых книг распечатывали на принтере, а затем вырезали. Так со временем у него накопилось две большие картонные коробки, полные вырезок. Сейчас, когда Алеше шел одиннадцатый год, он больше не коллекционировал бумажных героев, теперь ему не нужно было держать их в руках, отныне они все дружно переехали в его воображение и уже там разыгрывали свои сюжеты. Несмотря на то что теперь он ощущал себя вполне взрослым, все равно время от времени любил сесть куда-нибудь поудобней, чтобы перебрать архив. Изрядно потрепанные, с заломами по краям, они продолжали оставаться дорогими его сердцу.

Вдруг пахнуло дождем. Крупные капли затараторили о чем-то своем крыше беседки, газонной траве, иголкам и листьям на деревьях. Алеша быстро снял гамак и бросил его в беседку. Небрежно сунув ноги в шлепки, он направился к дому. Бежать не хотелось, но холодные капли все же заставили ускориться. Сколько раз ему говорил дед: «Ты либо делай что-то в полную силу, либо не делай вовсе». Сейчас Алеша вроде бы и бежал, но так затерялся в мыслях о новой воображаемой истории, что кара настигла тут же. Он поскользнулся на одной из плит дорожки, упал и выронил коробку. Та открылась, вывалив наружу некоторую часть вырезок. Сокровище стало беззащитно мокнуть под вконец взбесившимся дождем, а Алеша в ужасе, не поднимаясь на ноги, ползал на четвереньках и спасал свою коллекцию.

В гостиной он разложил на диване особенно пострадавшие вырезки, чтобы они хорошенько просохли. Некоторые из них довольно сильно пострадали.

— Переоденься в сухое, — услышал Алеша голос Елены Федоровны за своей спиной.

— Бабушка, они все намокли! Они испорчены!

Елена Федоровна подошла к дивану, чтобы оценить масштаб трагедии.

— Да нет же, — сказала она. — Они высохнут. Не расстраивайся, мой хороший.

— Точно?

— Конечно. Вот увидишь.

Елена Федоровна ласково погладила внука по голове. У нее и ее дочери был особый дар вселять спокойствие в своих домашних. Он всегда действовал безотказно, с той лишь разницей, что у Марины это было по-деловому: «Не волнуйся, мы все решим!» — а у Елены Федоровны мягко и нежно, с обязательным прикосновением. В этом заключалось что-то магическое, и самое главное, действительно все решалось и устаканивалось.

Между тем дождь стал еще сильней. Алеша видел из окна, как дед, надев смешной коричневого цвета плащ, занес в дом белье, сушившееся на веревке, а затем — как, вжав голову в плечи, внизу пробежал Герка. Так странно было находиться днем в доме всем вместе. Полный звуков и тонких межкомнатных стен, теперь он казался очень тесным. И это еще не было отца и матери. Внизу гремела посудой бабушка, дед включил телевизор, за стенкой Лиза болтала по телефону, а Гера ушел в родительскую спальню и включил на ноутбуке какой-то боевик.

Алеша продолжал смотреть в окно. Ливень — это настоящее зрелище, когда ты сам находишься в сухом и теплом месте. Смешение жанров, где от трагедии до комедии подать рукой. Тогда все заоконье превращается в сцену театра, и ты — счастливчик, сидящий в первом ряду. Глядя, как искусственный прудик под лиственницей переполнился водой, Алеша вспомнил про большое наводнение в долине муми-троллей. А что, если всю дачу затопит и только дом будет торчать из воды, ведь он на возвышенности и в два этажа? Что они будут делать? Или вдруг каким-то неведомым образом здание возьмет и отделится от земли, и поплывет само по себе? Кто знает, что будет? Как говорила Туве Янссон, иногда сама жизнь заставляет пуститься в странствия и такое полное лишений, привычного комфорта, скитальческое существование может неожиданно преподнести удивительные сюрпризы.

Часто в ненастную погоду, когда Алеша сидел на разложенном диване вместе с домашними, то представлял, что вдруг они оказались посреди реки. Куда плывут, неизвестно, ведь это диван, а не корабль, у них нет даже весел. Просто дрейфуют, доверясь Божьему промыслу. Кругом вода, а они в безопасности, плывут себе, накрывшись теплыми пледами, жуют бутерброды с колбасой. Слева пара прекрасных книг, справа — ноутбук с сотней замечательных фильмов. И их не заботит, что будет потом. В сущности, какая разница, что произойдет, если они ничего не могут поделать и им хорошо сейчас? Жаль только, что у Глебовых не было такого огромного дивана, способного вместить сразу семь человек, больше четырех никак не помещалось. Тогда Алеша отправлял троих на софу из соседней комнаты. Так вся семья, разбившись на два мягких плота, следующие друг за другом, пускалась в свое неспешное странствие.

Глава 25

ПОЕЗДКА В ЛЕС

— Сегодня мы едем в лес за грибами, — сказал Сергей Иванович, намазывая хлеб деревенской сметаной.

По причине того, что «Зеленая листва» удовлетворяла все требования своих обитателей, Глебовы нечасто куда-то выбирались в течение лета, за исключением поездок в город. Последнее случалось лишь при крайней необходимости, поскольку связь с городом держалась через Марину и Вадима и этого, как правило, вполне хватало. На худой конец буханку хлеба, если таковой заканчивался в местном ларьке, всегда мог захватить кто-нибудь из соседей. Глебовым было хорошо на своем «острове». Они знали, что должны будут его покинуть осенью на долгих полгода, и потому намеревались вдоволь насладиться положенными им здесь днями.

Каждый раз известие о поездке в лес встречалось бурным детским ликованием. Это случалось всего пару раз за сезон, а значит, всегда превращалось в настоящее событие, причем для всех, включая взрослых. Решено было ехать тотчас после завтрака. Прошедший дождь обещал большой урожай маслят, что открывало возможность отлично посоревноваться. Грибной чемпионат, как его в шутку называли на «Зеленой листве», был излюбленной игрой Глебовых. Это дело было крайне азартным. Собранные грибы каждого члена семьи высыпались на старую простыню, откуда безжалостно удалялись несъедобные, которые частенько находились в корзинах Геры и Алеши, и только после этого взвешивались. Если гриб был не срезан, а варварски вырван из грибницы, за это неизбежно следовал штраф в виде вычитаемых граммов от итогового веса урожая.

— Дед, а что будет призом в этом году? — спросил Гера.

Сергей Иванович посмотрел на Елену Федоровну, и еле заметная улыбка тронула его губы.

Каждый год награда грибного чемпионата менялась. Это всегда было интригой и предметом отдельного спора, несмотря на то что доставался он в основном одному и тому же человеку. Чаще всего побеждала Лиза, потому что была самой внимательной и терпеливой. Во время поиска грибов она не бросалась из стороны в сторону, как мальчишки, а методично исследовала каждый квадратный метр земли.

— Какая разница, все равно все Лизке достанется! — сказал Алеша.

— Но это мы еще посмотрим, — не сдавался Гера. — Так что будет с призом? Как в прошлом году? Все в силе?

Гера прекрасно знал, что Сергей Иванович ни за что не раскроет интриги, и спросил так, для вида.

— Победителю будет отведена особая роль в организации празднования Дня летнего солнцестояния, — ответил Сергей Иванович.

— Что? — Разочарованию Геры не было предела. — Ты серьезно, дед? Ну блин… Я так рассчитывал… Почему до этого всегда был хороший приз, а на этот раз — не пойми что? Так нечестно.

Лицо деда не выражало ни малейшего сочувствия. Было очевидно, что он шутил, но еще здесь было большое сомнение в необходимости дарить что-то материальное. «Мы делаем их слишком меркантильными такими подарками, — говорил он накануне Елене Федоровне. — Это плохо!»

— Ладно, если выиграешь ты, мы купим тебе то, что ты хочешь, — вмешалась Елена Федоровна.

Сергей Иванович удивленно поднял бровь, готовясь возразить жене.

— Сережа! — слегка повысила голос Елена Федоровна. — Пусть будет так!

Сергей Иванович недовольно покачал головой, но не стал спорить, а довольный Гера чмокнул бабушку в щеку:

— Спасибо, ба! Я обязательно постараюсь выиграть!

Лиза, до этого не проронившая ни слова, лишь сверкнула глазами на старшего брата, а затем укоризненно посмотрела на бабушку. Она приняла вызов.

Глебовы поехали в соседний лес сразу после завтрака. После сухого воздуха и степного разнотравья лесная сырость пришлась весьма кстати. Дышать лесом после прошедшего накануне дождя было чрезвычайно приятно. Казалось бы, лес должен ограничивать пространство, ведь это не степь и не открытое поле, но только не тут. Он пьянил, шибал в нос своим хвойным и мховым естеством, и, самое главное, по нему хотелось бегать, резвиться, в нем тоже ощущалась воля.

— Мальчики, давайте так, чтобы я всех вас видела. Слышите? — говорила Елена Федоровна вдогонку Гере и Алеше, которые уже бросились врассыпную.

Не столько соревновательный азарт, сколько внезапно проснувшаяся дикая жажда воли гнала их все дальше и дальше, а куда — они, разумеется, и сами не знали. Еще и еще. «А дальше? Что там дальше? Ну, еще чуть-чуть, совсем немного, а потом сразу назад. Обещаем. Честное слово», — каждый раз говорили они бабушке или матери, когда та выезжала вместе с ними. И каждый раз они нарушали свое обещание. Собственно, этим и пользовалась Лиза. Она не разрешала себе ошалеть от дикой природы, ее внимание не рассеивалось и не растрачивалось на окружающие детали. Только поиск грибов, и ничего лишнего.

Алеше, конечно, очень хотелось выиграть, но он смирился, что в очередное соревнование окажется лишь свидетелем столкновения старших брата и сестры. Так бывало уже не единожды. Гера и Лиза в самых разных ситуациях часто вступали друг с другом в некое подобие противоборства. В этом не было жесткости и надрыва, скорее простое упрямство, однако нерв их бодания ощущался всеми домашними очень явно. Лиза периодически обыгрывала Геру в настольных играх, и хотя он не подавал вида, но все же злился. Девочка как бы заставляла считаться с собой, претендовала на то, чтобы быть с братом на равных. Даже там, где положение Геры обязывало стать защитником сестры, Лиза порой внезапно освобождала его от такой необходимости, предпочитая решать свои вопросы сама. Можно было подумать, что она видела в этом не долг брата, а привилегию, дарованную почему-то именно ему, хотя ту хотелось заполучить самой. Геру задевало такое отношение. Он видел в этом не столько проявление самостоятельности сестры, сколько вызов факту своего старшинства, с чем мириться, разумеется, никак не собирался.

Алеша слышал голоса своих близких совсем рядом, буквально за спиной. Он опустил голову, пытаясь максимально сосредоточиться на деле. Много раз бывало, что Лиза, Гера или кто-нибудь из взрослых шли вслед за ним и собирали провороненную им добычу. Ни за что не хотелось теперь повторять эту досадную ошибку, но тут вместо грибов Алеша внезапно наткнулся на землянику. Это он нашел, он! Тихо присев на корточки. Алеша принялся рвать ягоду. Она была такой аппетитной. Решил, что попробует всего лишь одну, и то лишь затем, чтобы загадать желание. Этому их научила бабушка — когда первый раз в году ешь что-то прямо с грядки или куста, нужно непременно загадать желание. В качестве сакральной жертвы была выбрана одна из самых крупных ягод поляны. От удовольствия Алеша зажмурил глаза. Ягода оказалась ароматной и сладкой. Она растаяла во рту мгновенно, и послевкусие от нее оставалось еще очень долго. Дальше было все как в той сказке: «Одну ягодку беру, на другую смотрю, третью примечаю, а четвертая мерещится». Работа шла хорошо без всякой волшебной дудочки. Можно и понагибаться, и поползать — были бы ягоды.

Алеша так увлекся, что не сразу обратил внимание, что уже давно не слышит своих, а когда обернулся назад, то там уже никого не было.

— Хэй! — крикнул он. — Ба-бу-шка! Ге-ра-а-а! Вы тут?

Никто не отвечал. «Надо вернуться назад к машине», — решил он. Алеша был уверен, что выбрал правильный путь. «Ну как же, все верно. Вот сосна со сломанной веткой, а дальше небольшой овражек», — размышлял он. У него не было мысли, что можно уйти в совершенно другом направлении. Все эти разговоры про «заблудиться» он считал бабушкиными страшилками, которые к нему не имеют никакого отношения. И вообще, разве с ним что-то может случиться? С ним, с Алешей, которого так любят мама и бабушка, у которого такой добрый, умный отец, а дед — тот, кто вообще может просто абсолютно все!

Когда мальчик перешел через овраг и не увидел там опушку, где начиналась тропинка к шоссе, его сердце тревожно екнуло в первый раз. Со всех сторон мальчика окружали огромные сосны и никакого намека на дорогу. Правда, волнение не успело перерасти в нечто большее. Алеша наконец обнаружил грибы, и эта находка немедленно поглотила все его мысли. Красивые, словно с картинки, заманчиво высовывающие свои шляпки из травы, они завораживали, не оставляя шанса тому, чтобы пройти мимо. Он аккуратно срезал их; прежде чем положить в корзину, крутил в руках — ни одной червоточинки. Алеша ликовал: «Я принесу домой и землянику, и грибы!» Ему очень хотелось порадовать бабушку и удивить деда. Он ощущал себя полностью счастливым, может быть, впервые в жизни. Да, по крайней мере, таким счастьем он никогда прежде охвачен не был. Это все грибы… Маслята притупили тревожность. Они занавесили краткосрочную память, как будто бы обладали таинственной способностью некоторых своих собратьев оказывать влияние на сознание, и будто это воздействие могло случиться посредством одного лишь визуального контакта. Алеша оставался там до тех пор, пока не собрал все.

Вернуть его к действительности помогла тишина. Он даже вздрогнул, когда заметил, как стало тихо вокруг. Внутри все оборвалось, и вот теперь он по-настоящему понял, что остался совсем один.

Потом, когда все закончилось, в памяти Алеши осталось лишь то, как он сидел на пригорке, а со всех сторон его обволакивала эта тишина. Никогда раньше он не слышал такой. Его всегда окружали звуки: голоса мамы, бабушки, деда, отца, Геры и Лизы, лай собак, шум ветра и дождя, музыка любимого мультсериала, сверчки, да мало ли их всяких… Но сейчас стояла тишина. Сначала это пугало, давая ясно понять, что он — один, что рядом нет ни матери, ни отца, никого из тех, кого он так горячо любил. Это было странное чувство — Алеша ощущал себя апельсином, с которого неожиданно сняли кожуру и разделили на дольки. Его пронзил ужас — абсолютный и совершенно безнадежный, — но, к счастью, это длилось недолго. Тишина — она ведь лишена угрожающих и неприятных звуков. Что ее бояться? Зачем? Зато Алеша слышал свое дыхание…

Посидев так немного, мальчик решил идти дальше. Сначала он решил вернуться к земляничной поляне. Это было несложно, но ничего не изменило — непонятно, куда следовало двигаться теперь. Алеша пытался вспомнить, каким путем он оказался здесь. Выйдя на середину поляны, он принялся поворачиваться вокруг себя, пытаясь нащупать правильное направление. Ничего не ясно. Накативший ужас сделал за него выбор, и Алеша побежал что есть мочи куда глаза глядят. Он бежал и беззвучно плакал. Слезы застилали взор, крупные капли попадали в рот, а он все мчался и мчался сломя голову прочь от своего страха. Шестым чувством понимая, что лишь это может спасти его и не позволит расклеиться окончательно. Остановиться означало проиграть этому монстру, и тогда погибель неизбежна. В какой-то момент к Алеше пришло осознание, что он бежит по тропинке. Блеснула надежда на скорое спасение. «Корзинка?» — пронеслось в голове мальчика и тут же отлегло. Она по-прежнему была в его руках, просто он ничего не чувствовал, кроме желания не дать ужасу сожрать себя. С бега Алеша перешел на быструю ходьбу. Он ощутил усталость и впервые за все время жуткий голод. Начинался довольно крутой подъем, по которому разогнаться можно было лишь в обратном направлении. Он не узнавал ни тропку, ни подъем, но альтернативы этому маршруту не было. Поднялся. Наверху все тот же лес, только деревья теперь еще плотней друг к другу. И тропинка… Она предательски исчезла. Куда идти?

Справа от себя Алеша увидел пещеру, выдолбленную в известняке. Залез туда. Пещера состояла из двух «комнат». Первая — достаточно просторная для одного человека, вторая — узкая и тесная. Везде сухо и чисто. Алеша подумал: уж не Дикенького ли мужичка эта пещера? Как тут не поверить в легенды? В первый момент стало страшно, а потом вспомнился дед, рассказывавший обо всем этом. И при мысли о нем сразу сделалось спокойно и легко, как если бы он поговорил с ним. Это был явный знак, что все хорошо, но Алеша решил убедиться на всякий случай. По рассказам деда, рядом с пещерой бьет родник, и действительно, вскоре он смог убедиться в этом сам. Напился. Вода была вкусная. Она немного притупила голод и придала сил. Алеша даже был готов идти дальше, но куда именно? Не лучше ли ему остаться здесь, пусть даже придется переночевать в пещере? В конце концов, не дается ли ему неведомыми силами подсказка, что нужно остаться тут и дожидаться своих, которые непременно отыщут его? Иначе и быть не могло. Алеша вернулся обратно к пещере. Хотелось есть, но мальчик твердо решил, что не притронется к ягодам. Он сел у входа и прислонился к стене, подумал о своих домашних, как они, должно быть, сбились с ног в поисках его и страшно переживают. Заплакал. Затем почувствовал резкую усталость и провалился в сон.

Поначалу это был даже не сон, а нечто странное, чего раньше никогда с ним не происходило: то ли забытье, то ли дрема, какая бывает при укачивании в автобусе, то ли и вовсе тот вид яви, известной ему по сказкам и некоторым дедовским новеллам. Он будто плавал в каком-то огромном пузыре. Внутри него было очень спокойно, там «мир, лад и клад» — все как в домашней застольной присказке про счастливую жизнь. Все тревоги казались теперь ему глупостями. Бояться нечего и некого, даже тысячу дикеньких мужичков, потому что он не один, потому что за него весь мир!

И вдруг что-то могучее подхватило его, оторвало от земли и показало небу. Алеша открыл глаза. Это был отец.

Глава 26

ЕЛЕНА ФЕДОРОВНА И МАРИНА НАСТАИВАЮТ

Победителем в грибном чемпионате по общему решению всего семейства стал Алеша. Весь следующий день он был настоящим героем. Еще бы — насобирал грибов и земляники, потерялся в лесу и при этом не упал духом, и даже нашел легендарную пещеру. «Молодчина!» — так говорили близкие и соседи.

Его не стали ругать, хотя он изрядно потрепал всем нервы. Все-таки жив, жив, нашелся засранец! После перенесенного стресса у Елены Федоровны ноги были как ватные. Она, конечно, верила, что все обойдется, но все равно не смогла избежать удара от стресса. Зная, что матери нельзя волноваться, Марина уговаривала ее показаться врачу, но женщина даже не стала слушать. В отношении собственных недугов она всегда терпела до последнего, до тех пор, пока опасность не подходила слишком близко, зато домашних гоняла по врачам при малейшем «нездоровится».

Как только обнаружилось, что Алеша потерялся, что дело серьезное и что они не справятся своими силами, Сергей Иванович позвонил дочери. Через два часа перепуганные родители примчались на дачу. На совете Шестнадцатой решили срочно прочесывать лес всей улицей. Никто не остался в стороне, вместе со взрослыми ушли даже дети. На всей улице остались только мартышка, павлин и кошка Веры Афанасьевны.

В лесу все разделились на небольшие отряды. Боялись, что не успеют найти до того, как стемнеет. «Как он мог заблудиться? Что с ним? Далеко ли ушел? Здоров ли? Жив?» — эти и десятки других похожих вопросов по бесконечному кругу задавались в поисковом отряде. Наконец Сергея Ивановича осенило. Он вспомнил, что сегодня хотел показать внукам пещеру монаха-отшельника. Они с Вадимом бросились туда, еле успев до темноты.

Не сказать, что Алешу мучила совесть, но ему было досадно, что из-за него случился такой переполох, ведь он уже не маленький, а тут потерялся, причем как-то глупо. По случаю счастливого завершения поисков для всей улицы на «Зеленой листве» было решено устроить совместный ужин. На гриле нажарили сосисок и куриных крылышек. Сергей Иванович достал из запасов домашнее вино, которым очень гордился: «оно лучше, чем заводское». На душе было легко и хорошо.

Ночью Марина долго не могла уснуть. Она ворочалась с боку на бок, искала уютную позу, начинала думать о приятных планах, но ничто не помогало. Сон не шел. Никак не получалось собрать себя — беспокойство дня давало о себе знать. Елена Федоровна и Сергей Иванович хоть и бодрились, но было видно, что этот случай с Алешей оказался для них большим потрясением. Оставалось последнее средство против бессонницы, к которому она прибегала в исключительных случаях.

Она накинула халат и спустилась в беседку. Никто не знал, с чем это было связано, но очень часто вечерами здесь внезапно стихал ветер. Как будто кто-то отключал «ветряной» рубильник, и тотчас становилась тихо, а воздух так сильно уплотнялся, что казалось, его можно трогать руками. Он ощущался густым, маслянистым, топил собой все содержимое «Зеленой листвы» некой застывшей субстанцией вроде окаменевшей древесной смолы. Это было очень странно. К этому невозможно было привыкнуть, и Глебовы всякий раз искренне удивлялись подобным вечерам. Кто знает, может, таким образом «Зеленая листва» готовила своих обитателей ко сну? И приятным удивлением вдруг оборачивалось открытие, сделанное ночью, когда, просыпаясь, дачники видели, что ветер снова лихо треплет ветки деревьев и листья возбужденно шушукаются между собой. Это приносило новые простые радости жизни — посидеть на скамейке у Акулины Гавриловны или постоять на теплом ветру в одних трусах, как это делали мальчишки.

Марина села в кресло и закурила. Она смотрела на лунную дорожку на воде, которая так же, как и в детстве, светила для нее гигантским ночником, чтобы девочке не было страшно в темноте, — ничего не изменилось с тех пор. Она подумала, как это хорошо, что есть то, что останется с ней таким, каким было задолго до нее и будет неизменным бесконечно долго после.

Чуть стукнула дверь. Это был Вадим. Он подошел и сел в соседнее кресло.

— Кажется, меня только сейчас начинает отпускать… — сказала Марина. — Я, наверное, плохая мать и плохая дочь… Да и жена тоже так себе…

— Глупости, перестань сейчас же.

Вадим приобнял жену одной рукой.

— Ты замечательная! И другую нам всем не надо.

— Другую? Ишь чего захотел… Не дождетесь, — попыталась шутить Марина. — Знаешь, я сегодня очень испугалась, понятное дело, за Алешку, но кажется, за родителей еще больше. Может быть, впервые так сильно за последнее время. Эта история… Она мне показала… Я вдруг поняла, что они уже постарели, стали такими уязвимыми, хотя и хорохорятся. И что я могу сделать? Да абсолютно ни-че-го!

Марина стряхнула пепел с сигареты и рукавом халата вытерла слезы. Какое-то время они сидели молча, потому что здесь ничего и не скажешь, как в случае тех материй, которые требуют одного лишь принятия. Но сказать это самое «прими» тоже далеко не так просто — и сложно, и горько, и жутко банально в своей очевидности.

— А что там у нас с приготовлением к празднику? — вдруг спросил Вадим тоном, как если бы он вспомнил, на какой полке в кладовке лежит эликсир бессмертия.

Марина знала, что праздник Дня летнего солнцестояния — это отцовское и что здесь брать на себя инициативу означало навлечь неприятности. Но наряду с этим она понимала, что это самое надежное средство, чтобы позволить родителям выдохнуть. Так уже не единожды бывало. Два таких случая она помнила особенно хорошо.

В первый раз — когда сильно заболела мама. Заболела и как-то внутренне сдала, совсем перестала бороться, будто смирилась перед лицом неизбежного. Марина тогда училась в университете и совсем не знала, что делать, зато хорошо знал отец. Неожиданно он прекратил всю эту больничную суету; вместо поиска новых врачей сказал жене: «Хватит! Будешь заниматься праздником!» В тот год не «Зеленая листва» должна была его организовывать, но Сергей Иванович договорился с «Цветущими клематисами», и это решение оказалось настоящим спасением. Главной героиней праздника стала Елена Федоровна. Это был первый и единственный случай, когда она одна выступила в качестве режиссера всего действа. Сергей Иванович устранился до роли ее ассистента, переложив всю ответственность на жену. И Елена Федоровна ожила.

В другой раз День летнего солнцестояния помог Сергею Ивановичу, когда он только ушел с работы и вернулся в родные края на Волге. Всю зиму он не знал, чем себя занять. Как лев в клетке, он метался по квартире из угла в угол, ощущая себя списанным зверем из цирка. Даже мысль о предстоящем летнем празднике и их очереди его устраивать не вдохновляла. Такого с ним никогда не было раньше! Елена Федоровна и Марина не на шутку перепугались. Нужно было срочно придумать, почему этот праздник так нужен всем. Тогда спасли связи Марины. Ребятам из областного телевидения она подкинула замечательную идею создания документального фильма про уникальность Пичугино тож и его традиции. И вот после телефонного звонка от продюсера Сергей Иванович уже сообщал домашним, что они отгрохают такой праздник, какого еще никто не видывал в их поселке.

В противовес вспомнившимся случаям, когда подготовка к празднованию начиналась загодя, — внешнее бездействие этого раза смущало, как будто не «Зеленой листве» его проводить.

— Мама, что с праздником? — спросила она у матери во время уборки в доме.

— А ничего, собственно, не изменилось с тех пор, когда ты последний раз спрашивала об этом… Я не знаю, отец молчит.

— И?

— Пойди спроси у него сама.

Марина почувствовала отстраненность в голосе Елены Федоровны.

— Давай вместе!

— Не хочу… Я еще не отошла от вчерашнего. Сил нету.

— Вот поэтому надо, мама. Это для всех нужно.

Зная упрямый характер матери, Марина приготовилась к длительной осаде, но к удивлению, та быстро сдалась:

— А вообще-то, ты права, идем.

Они застали Сергея Ивановича во флигеле на втором этаже, когда тот что-то чертил, согнувшись над письменным столом.

— Не иначе, будут бить, — пробормотал в сторону Сергей Иванович, увидев у себя в библиотеке двух решительно настроенных женщин.

— Сережа, нам нужно поговорить, — сказала Елена Федоровна.

— Я слушаю, — не отрываясь от работы, ответил Сергей Иванович.

— Отвлекись, пожалуйста. Кстати, чем ты там занимаешься?

Елена Федоровна шагнула ближе к столу, но Сергей Иванович выпрямился и быстро перевернул ватман лицом вниз.

— Я заинтригована, однако… — удивилась такой скрытности Елена Федоровна.

— Так о чем вы хотели поговорить?

— Да о празднике… О чем же еще?

— Мы с мамой хотим знать и участвовать, а потом, дети спрашивают, — включилась Марина. — Ты же ничего нам не рассказываешь, а времени почти не осталось. Что за тайны такие, папа?

Сергей Иванович довольно покачал головой.

— Что поделаешь с вами. Садитесь. Что-нибудь расскажу, так и быть.

Глава 27

НЕ УСТУПАЯ ПЕРЕПИЛИХЕ

— Точно как Перепилиха из мультика. Ей только еще подраться осталось с кем-нибудь.

Алеша слышал эти слова бабушки, когда та пропалывала одни грядки, в то время как дед поливал другие. С самого утра Алеша был занят тем, что запускал радиоуправляемый вертолет, который ему подарили за победу на грибном чемпионате. Подарок был куплен заранее. Взрослые были уверены, что, несмотря на разницу в возрасте, вертолет будет интересен всем детям. И не ошиблись. Гере и Лизе не терпелось самим попробовать поуправлять этой штуковиной, но победитель имел абсолютное право единолично наслаждаться призом, а остальные подобно вассалам должны были терпеливо ждать, когда их феодал наиграется.

В своем воображении Алеша придумал целую легенду про рейсовый вертолет в труднодоступных джунглях, который перевозит почту и людей в условиях большой непогоды. И действительно, хотя в Пичугино тож и светило яркое солнце, но, как всегда, дул ветер, и стоило только вертолетику оторваться от земли чуть выше положенного, его тут же подхватывало, закручивало, резко уносило в сторону, а потом кидало вниз. Чаще всего это заканчивалось авиакатастрофой, к счастью, без фатальных последствий для самой модели. Тогда диспетчер Алексей сообщал по рации о необходимости выслать на подмогу еще один вертолет. Люмпик и Перзик звонко лаяли на это красное маленькое чудовище, подпрыгивали, пытаясь его поймать, но, когда вертолет оказывался на траве, тем не менее не решались осуществить желаемое, крутясь вокруг него волчком.

Алеша услышал про Перепилиху, когда прибежал к огороду забрать вертолет, спикировавший аккурат рядом с редиской.

— Бабушка, а кто это — Перепилиха? — спросил он у Елены Федоровны.

— Да это мультфильм такой есть, Алеш, — невозмутимо ответила она.

Но Алеша прекрасно понял, что речь шла вовсе не о мультфильме, а о ком-то из соседей:

— Я знаю про него, но ты назвала этим именем кого-то другого.

Сергей Иванович коротко хохотнул и, чтобы окончательно себя не выдать, под предлогом необходимости полить огурцы отошел чуть в сторону, вместе с тем продолжая наблюдать, как будет выпутываться жена.

Елене Федоровне сделалось неловко. Она не любила при внуках говорить о ком-то нехорошо и вообще всегда, когда при них повышала тон или вдруг использовала не очень приятное слово, корила себя после за несдержанность. И сейчас она решила, что ни за что не скажет о том, кого напомнил ей этот персонаж.

— Дай я угадаю, — не унимался Алеша.

Елена Федоровна молчала, продолжая выщипывать проклюнувшиеся сорняки в грядках с редисом.

— Понятно, что это тетя.

— Не тетя, а женщина, — поправила Елена Федоровна внука. — Сколько раз я тебе говорила, а ты все не можешь запомнить.

— Хорошо, женщина. Из них у нас тетя… ой, пусть будет просто Жанна, Соня, Логинова и Вера Афанасьевна. Теперь осталось выяснить, кто из них самая задиристая. Жанна — нет, Соня — вообще нет, Вера Афанасьевна — бывает немного вредной, но никогда не кричит, остается Логинова. Да, точно! Перепилиха — это она!

Елена Федоровна, цокнув языком, недовольно покачала головой. В данном случае это означало, что Алеша угадал. Сергей Иванович перестал сдерживаться и громко рассмеялся.

— Бабушка, а почему ты ее так назвала? То есть я знаю почему, а что конкретно случилось?

— Ты, кажется, с вертолетом играл? Так иди продолжай и, будь добр, не вмешивайся в чужие разговоры, — начинала терять терпение Елена Федоровна.

Алеша не стал заставлять бабушку повторять просьбу и, взяв вертолет в руки, побежал на верхний газон. Он был доволен собой, как ловко угадал Перепилиху, особенно радовало то, что им был доволен дед, а бабушка хмурилась лишь для вида.

Пару лет назад у Ларисы Логиновой была идея фикс выкупить у Жанны ее дачу и поставить там торговый трейлер, который бы идеально выходил на бетонку. В Пичугино тож уже был один маленький магазинчик на самом въезде в поселок, но дачникам, чьи участки находились далеко, было не очень удобно до него добираться, к тому же, на вкус Логиновой, его ассортимент явно оставлял желать лучшего. Она живо представила огромные перспективы для своего нового бизнеса, и ведь нельзя было сказать, что Лариса нуждалась в деньгах, отнюдь. Просто природа этого желания заключалась в чистой воды азарте. Логинова видела такую возможность, а значит, не хотела ее упускать, потому что не привыкла отступать. Некогда ворочавшая огромными суммами денег, она и подумать не могла, что с каким-то там трейлером у нее могут возникнуть проблемы. Но это факт — проблемы у нее возникли.

Мечта о собственном дачном магазинчике разбилась сразу же о неприступность Жанны. Сначала Логинова попробовала купить ее дачу, а когда та отказалась, предложила поменяться участками.

— Срубы мы, конечно, перенесем с собой. Но все равно моя дача гораздо дороже твоей, — убеждала Лариса. — Я тебя не обижу, что-то мы оставим, один сруб — точно.

Но Жанна была непреклонна. С невозмутимым спокойствием далай-ламы она ответила, что это невозможно.

— Но почему? Ты назвала свою дачу «У горы…» чего-то там… — «У горы Меру».

— Это священная гора…

— Плевать, какая она.

— А мне нет.

— Я хочу сказать, что предлагаю тебе возможность оказаться ближе к нашей горе, и тогда название твоей дачи будет более обоснованным.

Жанна засмеялась.

— Это совсем не имеет значения, достаточным является ее нынешнее положение. А гора Меру… Она имеет больше метафизическое измерение, чем географическое. Пойми, это место я выбрала не случайно. Все не так просто, как тебе кажется. Нельзя взять и перейти в другое место.

— Да почему нельзя? Как раз-таки можно. И там вам будет удобней бегать по углям, никто не помешает.

— Ты не понимаешь. Человеку не могут мешать внешние обстоятельства, единственный, кто может ему мешать, — это он сам. До тех пор пока он не окажется в ладу с собой, его будут раздражать разные факторы, будет вечное недовольство всем и вся, постоянная неудовлетворенность.

— А если мы поменяемся и я еще доплачу тебе, дам хорошие деньги?

— Мне не нужно этого.

— С тобой же вообще невозможно разговаривать! Вот блаженная, в чистом виде! Никогда не видела таких, даже не знала, что они существуют на самом деле, а теперь понимаю, что мне жутко «повезло».

— Нам всем с тобой тоже, — беззлобно отвечала Жанна.

— Да чтоб тебя! Чтоб всех вас! Возьму и поставлю свой трейлер напротив твоей дачи, и никакого тебе вида на Волгу! Я тогда посмотрю, как ты будешь рассуждать про внутренние помехи и прочую ерунду.

Логинова в ярости ушла, со всей силы хлопнув калиткой.

Какое-то время она действительно думала исполнить свою угрозу, но все это разбивало идиллическую картинку ведения неспешного бизнеса на даче. Ларисе рисовалось в мечтах, что покупатель, подойдя к ее магазинчику, нажмет на звоночек, она, накинув халатик, выпорхнет из шезлонга у бассейна, продаст ему хлебушка и чего-нибудь к чаю, а затем снова окунется в свои дела. Однако все это возможно было сделать, если бы магазинчик выходил на улицу с ее участка. Сидеть же весь день в душном трейлере ей никак не хотелось, потому что бизнес этот и не бизнес вовсе, а так, забава, прихоть. В конце концов Логиновой пришлось отказаться от этой затеи. Разум взял вверх. Растущие цены, мизерность возможной прибыли и не желавший заниматься всем этим Ян убедили ее, что у них нет лишних денег, чтобы выкинуть их на ветер.

Оставив мечту о магазине, Логинова всецело отдала себя заботе о ландшафтном дизайне своей дачи. Она накупила кучу специальных журналов, не вылезала из Ютьюба и даже прошла дистанционные курсы. И вот когда уже было все готово для выполнения эскиза обновленной версии «Трех медведей», Лариса вдруг поняла, что придуманное просто негде реализовывать. Срубы, бассейн, теплица, стоянка для машин съедали все пространство, оставив лишь жалкие клочки под огород, маленький сад и цветник. Тесно! Развернуться действительно негде. Как тут не вспомнить про мачеху-Раневскую из «Золушки». Что делать? Покупать соседний участок.

Первый раз она пришла к Воротынским, когда на «Театральном вагончике» была только Соня. В то утро у Сони разболелась голова, и Митя уехал в город по делам один. Девушка не любила оставаться на даче одна. Она в принципе не любила одиночество, а тем более такое, как на Шестнадцатой улице в Пичугино тож, где соседи далеко друг от друга. В квартире стоило ей приоткрыть окно и помещение тотчас наполняли звуки городской суеты, к тому же этажом выше постоянно что-то ремонтировали или ругались соседи, а тут тишина. Соня не была дачницей, но ради мужа, для которого та служила одним из источников вдохновения, ужасно старалась. И надо сказать, что у нее хорошо выходило. Очень быстро она приняла «Театральный вагончик» в качестве своего второго дома, искренне заботясь о нем и наводя уют. Это все потому, что Соня была очень привязана к своему мужу. С ним она готова было разделить очень много как приятного, так и трудного. И без Мити слишком многое в ее жизни потеряло бы свой смысл, и дача — одной из первых.

Соня обрадовалась, когда услышала стук в дверь, хотя тут же чуть расстроилась, припомнив, что муж всегда входил сам, отпирая калитку ключами. В Пичугино тож обычно не запирали днем двери и калитки, даже если оставались одни, но Соня всегда настороженно относилась к этому миру, располагаясь к нему умеренным доверием.

На пороге стояла Логинова.

— Добрый день, Соня!

— Добрый и вам!

— Я по делу. Можно войти?

— Да, конечно, проходите.

Соня немного робела перед своенравной соседкой. Она никогда не общалась с ней наедине и теперь испытывала некоторую неловкость. Чтобы как-то скрыть свою растерянность, Воротынская провела ее на кухню, предложив компот из сухофруктов, который сварила вчера вечером.

— Очень вкусно, — похвалила компот Логинова.

— Митя очень любит, да.

— Я сразу к делу.

Соня удивленно посмотрела на соседку — дескать, какие между ними могут быть дела?

— Можешь позвать Дмитрия?

— А его нет, он же уехал в город, — оживилась девушка, предполагая, что Логинова пришла к нему, а значит, сейчас уйдет.

— Вот как! Ну ладно, раз уж я пришла, то озвучу свое предложение, а когда приедет муж, вы с ним вместе все обсудите.

— Слушаю.

Соне показалось, что Логинова немного замялась.

— Короче, я хочу купить вашу дачу.

Соня широко улыбнулась и непонимающе захлопала глазами:

— То есть как?

— Очень просто, как обычно покупают дачи.

— Но я не слышала, чтобы Митя собирался ее продавать, — попыталась хотя бы так возразить Соня.

— Возможно, он и не собирался совсем, моя девочка. Но я собираюсь ее купить.

На такую наглость Соня не знала, что ответить. Она вдруг подумала, что эта мизансцена похожа на фрагмент какой-то до боли знакомой пьесы, только никак не могла вспомнить, какой именно. Соня зажмурила глаза и встряхнула головой. Это выглядело так, как будто она хотела смахнуть внезапно приземлившееся на голову насекомое.

— Ничего не отвечай сейчас, — поспешила Логинова. — Не надо. Просто пока прими к сведению. Я заплачу вдвое больше, чем стоит ваша дача на самом деле. Куплю задорого, понимаешь? Задорого. На эти деньги вы сможете приобрести хорошую дачу в Пичугино тож на какой-нибудь другой улице. Я поняла, что у нас совершенно тесно — мальчики растут, Ян рано или поздно женится, семья расширится. Не засыпать же мне теперь бассейн, не разбирать же срубы? Что делать, сама посуди?

— Я совершенно уверена, что дачу мы не продадим, — негромко, но неожиданно решительно для себя отрезала Соня.

Логинова приподняла правую бровь и раздула ноздри. Она встала, задвинула за собой стул.

— Мы еще вернемся к этому разговору, — сказала она. — Передай мужу мое предложение. Я потом зайду.

На этот раз Логинова не стала хлопать дверью, оставляя надежду на благополучный для себя исход дела.

Вечером Соня все рассказала Мите. Он только посмеялся в ответ.

— А вот мне было не смешно, — дулась Соня. — Я даже приготовилась к скандалу, но пока обошлось.

Снова у Воротынских Логинова появилась через два дня. Митя возился во дворе с мясом у барбекюшницы. Увидев гостью, он решил сыграть роль «не понимаю, о чем идет речь?».

— Привет. Ну что, подумали?

— Привет. По поводу?

— Тебе Соня передавала мое предложение?

— Какое? Не помню что-то.

— По поводу дачи.

— Что именно?

— Я хочу купить вашу дачу!

Тут Митя картинно засмеялся:

— А я думал, это шутка была такая.

— Не шутка, — ответила Логинова предупреждающим тоном.

— Так у вас же есть своя дача?

— Мне нужно еще…

— Так…

— Но только рядом с моей. Дам хорошие деньги!

Митя отрицательно помотал головой:

— Нет.

Наступила пауза. Логинова выпучила глаза:

— Что, и все?

— Все.

После этого разговора Логинова еще четыре раза штурмовала дачу «Театральный вагончик», но все ее атаки были успешно отбиты. «Клоуны чертовы!» — только и оставалось ей бросить в сердцах.

Лиза высунулась в окно своей спальни, которое выходило на грядки, как раз туда, где запускал свой вертолет Алеша.

— Ты уже все? Дай мне теперь, смотри, какой сильный ветер поднялся, — просила Лиза.

— Нет еще, погоди, я скажу тебе, когда можно будет, — не поднимая головы, ответил Алеша. Та, недовольная, скрылась в глубине комнаты.

Тем временем ветер действительно усилился. Один раз вертолет чуть было не унесло, но, к счастью, встречный порыв ветра вернул «Стрекозу» (как назвал его Алеша) своему хозяину. Мальчику нужно было совершить последний полет, чтобы спасти Элизу (из «Диких лебедей» Андерсена), тетушку Ганимед (из «Трех толстяков» Олеши), чернокожего мальчика Васю (из «Слонов и чернильниц» Сахарнова) и повара Олбинета (из «Детей капитана Гранта» Жюля Верна). Окруженные с одной стороны туземцами, с другой — разбойниками, они стояли на деревянном мосту (декоративный мостик через сухую речку) и ждали, когда же друзья прилетят за ними на заветном вертолете. И вот уже отважные Пароход и Сплит (оба из «Слонов и чернильниц»), доктор Гаспар Арнери (из «Трех толстяков») и Жак Паганель (из «Детей капитана Гранта») вылетели на помощь своим товарищам. К счастью, вертолет успел вовремя. Разбойники и туземцы были на мосту, когда «Стрекоза» поднималась в воздух, но выпущенные по ней стрелы уже не могли никому причинить вреда.

Что творилось в салоне вертолета! Радостные друзья обнимались и кричали «Ура!», понимая, что это самый счастливый день в их жизни. Поначалу все шло как нельзя лучше. Вертолет набрал высоту и выбрал курс в безопасное место, топлива было много, погода в целом благоприятная. Но затем, облетая высокую гору, поросшую лесом (куст калины), «Стрекоза» была вынуждена взять вверх. И вот тут случилось страшное. Неожиданно сильный порыв ветра поднял вертолет еще выше и унес куда-то в направлении дачного утеса. Как ни вращал Алеша джойстик на пульте управления — ничто не помогало. «Стрекоза» была вне зоны управления.

Было очень жаль новенький вертолет, не говоря уже о его воображаемых пассажирах. Алеша уже представил укоры брата и особенно язвительные упреки сестры, которая наверняка скажет что-то типа: «А я же говорила тебе!» Бабушка не будет ругать, а просто с сожалением вздохнет, но вот дед обязательно бросит что-нибудь колкое по поводу неловкости внука. Да и самое главное, что он сам ведь совсем еще не наигрался со «Стрекозой», только вошел во вкус.

— Что, потерял все-таки? — услышал Алеша резкий голос Лизы, когда обшаривал место около компоста. На вопрос сестры он отвечать не стал, зная, что та еще возьмет свое и будет долго напоминать об этом. Порой своей резкостью Лиза напоминала ему Хельгу из мультика про Арнольда, но что поделать — она была его сестрой и к тому же иногда она бывала и другой — доброй и заботливой.

На «Зеленой листве» «Стрекозы» не было. «Значит, судя по направлению, она либо у Воротынских, либо у Логиновых», — рассуждал Алеша.

Через минуту самый младший Глебов стоял перед Соней.

— Соня, возможно, мой вертолет упал на вашей даче, можно мне поискать его?

Они искали «Стрекозу» вдвоем. На «Театральном вагончике» царил идеальный порядок, отчего весь участок очень хорошо просматривался, потому и поиски оказались завершены довольно быстро.

— Нет его у нас, — говорила Соня. — Наверное, он все-таки у соседей.

Алеша опустил голову.

— Но ты же дружишь с ребятами из «Трех медведей». Они тебе помогут.

На полпути к Логиновым вспомнил, что сегодня пацанов забрали родители в цирк, и вроде Ян, скорее всего, уехал вместе с ними тоже. Значит, на даче оставалась только Лариса-Перепилиха, к которой идти очень не хотелось. Он остановился и даже уже подумал попросить бабушку сходить вместе с ним, но это означало рассказать про потерянный вертолет, и всем тут же станет все известно.

Калитка оказалась заперта. Алеша нажал на звонок. Ждать пришлось долго, наконец ему открыла Лариса.

Бывает, что от волнения забывают слова, но у Алеши было противоположное. Он тут же вспомнил ее отчество.

— Лариса Анатольевна, добрый день!

— Здравствуй.

— Я запускал вертолет сегодня, и он улетел в вашу сторону. Я думаю, он упал где-то на вашей даче. Вы не видели его, случайно?

Логинова немного подумала, а затем ответила:

— Нет, не видела.

Алеше было неловко попросить разрешения посмотреть самому. Он покраснел, но все же, преодолевая стеснение, спросил:

— А можно мне поискать у вас? Возможно, вы не видели, куда он упал. Я просто обыскал уже все места…

Лариса закатила глаза, как бы показывая, «тебя мне здесь еще не хватало», но решила быть с мальчиком милой.

— Хорошо, дружок, давай, поищи.

Алеша неплохо ориентировался на участке «Трех медведей». Он часто бывал у Логиновых и плескался с друзьями в бассейне. В основном это случалось в конце лета, когда река начинала цвести, или в сентябре, когда вода быстро остывала. Как же они отрывались, бесконечное число раз прыгая в воду и играя в мяч, выдумывая невероятные вещи! Иногда их слышала почти вся улица.

Пока Алеша искал на участке вертолет, Логинова сидела под зонтиком у бассейна и что-то печатала на ноутбуке. Краем уха Глебов-самый-младший услышал, как раздался телефонный звонок, став невольным свидетелем состоявшегося разговора.

— Нет, я не продаю дачу, милая. С чего вы взяли? — спрашивала Лариса у своей собеседницы. — Объявление? Хм. Но я не давала никакого объявления. Да — Пичугино тож… да — Шестнадцатая улица… «Три медведя», точно. Это, должно быть, шутка такая?.. Но… Я не хочу продавать, напротив, я желаю… Милая, вы серьезно испытываете мое терпение!.. Вам очень нужна моя дача? Да что вы говорите, представляете, мне тоже… Да не нужны мне ваши деньги, оставьте их себе на похороны… А не пошла бы ты к такой-то матери, идиотка!

Логинова швырнула телефон на шезлонг. Сейчас ей показалось, что голос звонившей девушки смутно кого-то напоминал. Вот только она никак не могла вспомнить, где же она его слышала. И что-то во всем этом было очень подозрительное, умышленное, будто специально подстроенное кем-то из тех, кто ее знал. Неожиданно эти раздумья прервал детский голос.

— Нашел! Нашел! — кричал радостный Алеша. — Он упал за вашу баню.

Глава 28

АКУЛИНА ГАВРИЛОВНА

Видно, такова участь родового дерева — не только хранить семью и ее тайны, но и давать новое знание. И удивительно, как это знание часто связывает разные поколения одной и той же семьи.

Так вышло, что в начале шестидесятых Глебовы приобрели «Зеленую листву» вместе с липой Акулиной Гавриловной. Красивая, правильная, она уже росла, должно быть, не меньше пятнадцати лет и излучала силу молодого крепкого дерева, у которого все идет хорошо. Бог весть откуда оно взялось на участке, но отцу Сергея Ивановича было очевидно, что липа ожидала свою семью. И дождалась. Так всем было объявлено, что отныне у Глебовых есть свое фамильное дерево.

Вскоре под тенью Акулины Гавриловны появилась деревянная скамейка со спинкой. Сидя на ней, было хорошо смотреть на дом, особенно вечером, когда на втором этаже зажигался свет. Сквозь жалюзи ничего не разглядеть, только пробивающийся сквозь них теплый желтый свет от люстры или торшера — он казался таким манким, что не оторвать глаз. По этой причине часто вечерами семья перемещалась именно сюда. На скамейке могло сесть трое, остальные устраивались рядом в креслах-мешках. И даже если в доме никого не было, то все равно на втором этаже включали торшер, который подобно маяку светил всему семейству. С ним было очень хорошо проводить в уютной задумчивости летний вечер.

Вот и в этот вечер было все так же. Сергей Иванович сидел на скамейке. В окне второго этажа горел свет.

Конечно, в годы его юности там не было никаких жалюзи. Вместо них висели кружевные занавески в пол-окна и тяжелые плюшевые шторы. И торшер был совсем другой, а в зале над круглым столом висел абажур с кисточками, тот самый, только теперь чуть отреставрированный, что сейчас доживал свой век в беседке. На этом свете уже давно не было ни отца, ни матери, ни брата, и, если бы не дом, не Акулина Гавриловна, верно, Сергей Иванович задался бы вопросом: «А были ли они когда-нибудь?» Сергей Иванович подумал, что, должно быть, по какому-то хитроумному плану вековечную липу умышленно посадили напротив дома, жизнь обитателей которого конечна и они вынуждены сменять друг друга, как в эстафетной гонке… Лучшего наблюдательного поста за бренностью мира, чем под сенью липы, невозможно было представить. Несмотря на большую семью, на то, что вокруг ежедневно кипела молодая жизнь, после семидесяти Сергей Иванович все чаще ловил себя на мысли, что он остался совсем один, что он из того мира, который уже почти весь вышел, а он — старик — все еще цепляется за него, и, возможно, это не вполне прилично. Хозяину «Зеленой листвы» была несвойственна хандра, но именно здесь, под липой, на него часто находили тоска по ушедшему и предчувствие, по определению самого Сергея Ивановича, приближения неизбежного…

— Сережа, ты будешь чай? — послышался голос Елены Федоровны из летней кухни. — Тебе принести?

— Неси.

— С пряником или с медом?

— И с медом, и с пряником, — в привычной манере шутил Сергей Иванович. На самом деле он очень любил сладкое.

У Глебовых царил культ чая. На «Зеленой листве» его могли пить в любое время суток и по любому поводу: чтобы обсудить приятное, тревожное, подивиться какой-нибудь новости и еще по миллиону других причин. Как во многих семьях, чай (реже кофе, который пили исключительно по утрам и иногда по отдельности) выступал эдакой необходимой смазкой для беседы. В этом смысле Глебовы были типично русской семьей. Иногда в беседке под абажуром устраивались чаепития с самоваром. Тогда величайшей забавой для всех становилось прихлебывание напитка из блюдец вприкуску с кусочком сахара. Блюстителем этой традиции была Марина. В такие вечера она всякий раз мысленно уносилась в собственное детство, когда здесь же, на даче, точно так же пила чай вместе со своей бабушкой.

Блюдце обязательно следовало держать по-купечески, на растопыренных пальцах, словно чашу. Напиток позволялось остужать, только сильно раздувая щеки, чтобы содержимого блюдца коснулась тонкая рябь и воображаемый кораблик наполнил свои паруса. Верхом же блаженства оказывались такие чаепития после бани, когда женщины надевали халаты, а на головы повязывали тюрбаны из полотенец. На «Зеленой листве» всегда хорошо чувствовали, что будет уместным для создания нужной атмосферы. Поэтому халаты, которые в семье мало жаловали, выступали скорее костюмами, выполняющими важную роль.

Елена Федоровна пришла на скамейку под липу со столиком-подносом.

— Подожди немного, он очень горячий, — предупредила Елена Федоровна.

Вечер выдался свежим, даже немного прохладным. Так бывает в июне.

— Очень хорошо, — сделав глоток, сказал Сергей Иванович.

— Сережа, нужно завтра разобрать место около компоста, всё руки туда не доходят.

— Там надо короб перевернуть — доски снизу подгнили. С Геркой сделаем или Вадима дождусь, одному неудобно. Я вот думаю про огурцы — что-то плохо растут. И чего им не хватает?..

— Так подкорми их завтра. Вообще, заодно можно все подкормить…

— Прям все?

— Прям да.

— Согласен. С утра этим займусь.

— А я поросли у малины обрежу — заросла она совсем, а потом подвяжу эту, как ее, на фасоль похожа… Вигну.

Новую культуру для «Зеленой листвы» — вигну — Елена Федоровна посадила за липой вдоль штакетника, служащего границей с задами дачи Семнадцатой улицы. По задумке она должна была превратить штакетник в зеленую стену, дав тем самым необходимую приватность и урожай. Растение уже было готово к экспансии окружающего пространства и лишь ожидало, чтобы хозяева придали этому процессу нужное направление. Глебовы активно использовали идею зеленой изгороди. К сожалению, самшиты у них не росли, но росла черная смородина. За домом вдоль забора, функцию которого выполняла сетка-рабица, были высажены кусты этой ягоды, и теперь, выросшие в человеческий рост, они надежно укрывали от посторонних глаз большую часть внутренней территории «Зеленой листвы».

— Лиза, принеси дедушке жилетку, — попросила Елена Федоровна внучку, когда та подошла к вентилю, чтобы помыть руки. — И сама накинь что-нибудь на себя, прохладно.

— Вы что, чай пьете? Не позвали даже.

— Ну так идем.

Лиза вернулась с дедовой жилеткой и креслом-мешком, а потом сбегала на кухню, чтобы сделать себе чай.

— Лиза, поможешь мне завтра привязать вигну?

— Хорошо.

— Но для этого тебе придется рано встать, — предупредила Елена Федоровна.

— Хорошо, — как-то совсем по-взрослому повторила Лиза. — А что будут делать Гера и Алеша, надеюсь, не спать?

Елена Федоровна вздохнула на этот приступ подростковой принципиальности.

— Гера будет помогать дедушке заниматься подкормкой.

— А Алеша? — не отступала Лиза.

— И Алеша будет тоже что-нибудь делать. Обещаю.

— Где твои братья? — спросил Сергей Иванович.

— Алешка во флигеле, наверное в библиотеке, а вот Герка с пацанами где-то, не знаю.

— Але-шень-каааа! — закричала Елена Федоровна, повернувшись в сторону «Хема». — Идем с нами чай пить! Ты слышишь?

Флигель находился рядом, и было слышно, как детский голос что-то ответил, но разобрать слов оказалось невозможно. Вскоре Алеша появился в дверях с африканской маской на лице. Из портативной колонки зазвучали барабаны Черного континента. Маленький шаман начал свой причудливый танец.

Иногда дети устраивали концерты для взрослых, которые могли состоять аж из двух отделений, а иногда, повинуясь настроению, они просто творчески дурачились. Делая широкие шаги в сторону, Алеша то поднимал руки вверх, то опускал их вниз, пружиня на ногах, затем кружился вокруг себя, прыгал. Сидящие под липой громко зааплодировали.

— Африканец, мой золотой, идем пить чай с нами, — говорила Елена Федоровна снимающему маску внуку. — Принеси себе кресло-мешок, а я схожу за твоей чашкой.

Теперь они сидели вчетвером.

— Чем ты занимался в «Хеме»? — спросил Сергей Иванович. Он не любил, когда внуки брали поиграть предметы его коллекции. Когда такое случалось, дед мог строго отчитать, но сейчас не стал ничего говорить на этот счет.

— Я листал альбомы с картинами.

— Снова на голых теток смотрел! — хихикнула Лиза.

Алеша густо покраснел.

— Там они не голые, а обнаженные, — объяснила Елена Федоровна.

— Да какая разница? По-моему, то же самое.

— Голые — это в бане, а в искусстве, в живописи — обнаженные. Когда тело изображают как объект красоты, оно делается возвышенным. Понимаешь?

— Да поняла я, шучу.

— Не смотрел я на них, с чего ты взяла, — запоздало оправдывался Алеша.

— Видела однажды.

— Так, стоп, перестаньте, — сказала Елена Федоровна. — Я слышала, хлопнула калитка. Там, кажется, Гера пришел?

Последнее время Гера участвовал в семейных посиделках, только когда просыпалось особое настроение или вдруг возникала острая потребность в семье. Чаще он был наблюдателем, слегка отстраненно наслаждаясь происходящим, и в ответ на вопрос «Скажи что-нибудь?» лишь загадочно улыбался. Всегда сдержанный, он никогда не открывался по-настоящему, казалось, был мало к кому и к чему привязан. Гера, в отличие от Алеши, не озвучивал своих глубинных переживаний и, как Лиза, не начинал эмоциональные споры. Это давало другим соблазн думать про него, что он не очень развит в эмоциональном плане, не достиг еще юношеской зрелости. А между тем это было совсем не так. Сейчас Гера сидел под липой и вспоминал, как недавно ровно на этом же самом месте его настигло озарение.

Непонятно, что тогда навеяло ему эти мысли. Гера сидел под Акулиной Гавриловной и вдруг понял: и дед, и бабушка, и мама, и отец, и все то близкое, что было в его жизни, что он так любил, когда-нибудь, рано или поздно, должно будет уйти навсегда. Он задумался об этом, испытывая какое-то болезненное удовольствие сродни расковыриванию болячки или давке прыща: «Когда я умру, для меня не станет последующих дней. Никогда, никогда, никогда, никогда, никогда». Каждое новое «никогда» опрокидывало куда-то в ужасное и безвыходное. Сердце учащенно билось, на лбу выступала легкая испарина, все внутри холодело. На пике осознания стало тесно даже на их сдвоенном участке; мальчик был готов броситься на улицу и бежать не оглядываясь вперед изо всех сил. Хотелось кричать, плакать, попытаться что-то сделать. К счастью, сознание не могло удержать это «никогда» больше нескольких минут, и вскоре волна страшных мыслей откатилась обратно в океан сознания. Жизнь продолжила идти своим чередом, но с тех пор Геру временами мучало искушение вновь подумать про «никогда».

Фамильное дерево превосходно выполняло свое предназначение. Оно будило либо обостряло осознание конечности жизни. Дескать, не спи, помни, что ты должен продолжить род, передать эту землю следующему поколению, ведь я не могу достаться чужим людям. В этом смысле совсем не удивительным казалось внезапное открытие Геры под ветвями Акулины Гавриловны — он вступал в тот возраст, когда самому себе начинают задавать новые вопросы и поиск ответов на многие из них требует от человека большого мужества. Не иначе, его собственное прозрение указывало на то, что он стоял на пороге превращения в мужчину, в будущего воина.

Акулина Гавриловна помогала не только Глебовым. Накануне вечером у въезда на Шестнадцатую улицу остановился неизвестный автомобиль. Из машины вышел представительный мужчина средних лет.

— Эй, хозяйка! — обратился он к Марине, которую увидел за забором. — Можно вас?

Марина, уже привыкшая к тому, что к ним часто обращаются незнакомцы — ничего не поделаешь, если твоя дача первая на ряду, — подошла к забору.

— Добрый вечер! — поздоровался мужчина. — Видите ли, я ищу одну дачу… Мне нужна дача, хозяин которой, один дед, известен тем, что рассказывает истории и учит этому других. Это должно быть где-то здесь.

Марина смерила взглядом чужака с ног до головы, решая, как поступить. В таких случаях она сразу пыталась установить, представляет ли человек опасность или нет. Было несколько случаев, когда к ним приходили скользкие типы, и пару раз Сергей Иванович выставлял хамов за двери. Кто знает, с чем пришел этот?

Марина немного колебалась. Нет, опасности от него она не ощущала, но почему-то мужчина не нравился ей, было в нем что-то неприятное.

— А зачем он вам нужен?

— Мне очень нужна его консультация.

Незнакомец вдруг догадался, что стоящая перед ним женщина имеет прямое отношение к человеку, которого он ищет, и потому добавил:

— Платная консультация, разумеется. Я понимаю, что так неправильно делать, надо договариваться о встрече заранее. Но уж простите меня. Это получилось спонтанно.

— Хорошо, — приняла решение Марина. — Я спрошу у отца, вы подождите здесь.

— Да, прошу прощения, я, кажется, выразился некорректно в самом начале.

Марина на это ничего не ответила, развернулась и направилась к флигелю.

Обратно она вернулась довольно быстро:

— Отец встретится с вами. Заходите.

Марина провела гостя по дорожке из квадратных бетонных плиток прямехонько к Акулине Гавриловне. Сергей Иванович уже ждал гостя на скамейке. Он перебирал пальцами по коленям и глядел на луну, которая к этому времени уже обозначила себя на небе.

Коротко поздоровавшись, незнакомец сел рядом с Сергеем Ивановичем. Несколько секунд они молчали. Сергей Иванович ждал, когда гость начнет говорить. Это было его излюбленным приемом — не спешить брать инициативу в свои руки.

— Я наслышан про ваши семинары.

Сергей Иванович удивленно поднял бровь, на что гость поспешил отреагировать:

— Я обязательно запишусь к вам на семинар… Если это будет целесообразно. Перед этим хотел бы задать вопрос: применимо ли то, о чем вы говорите, к моей ситуации?

Сергей Иванович усмехнулся:

— Какой именно?

— У меня похоронное бюро, и я ума не приложу, какую историю я могу рассказывать своим клиентам, кроме той трагической, что у них случилась. Вы уверены, что ваш… э-э-э… подход универсален?

— Разве ваш бизнес так плохо идет, что ему нужна помощь такого рода?

Незнакомец рассмеялся:

— Все неплохо, да, но не забывайте: у нас большая конкуренция. Да дело и не в этом, собственно. Хочется как-то по-другому, что-то доброе сделать для близких, ну помимо того, что мы делаем, конечно. Понимаете?

— Вполне.

— Ну так что вы мне ответите?

— Думаю, возможно все.

— Но какой может быть эта история, например?

— А вот этого я не могу вам сказать, это же ваша история, вы ее сами должны придумать.

Гость нетерпеливо заерзал на скамейке:

— Чертовски сложно.

— Пожалуй, да, но так и то, чем вы занимаетесь, не назовешь легким делом. С чего вы взяли, что другое должно быть простым? Может, вы думаете, что за пять минут я сейчас сварганю для вас что-нибудь эдакое, а вы скажете, да, именно такого я и хотел, и, счастливый, побежите к своим покойникам?

Сергей Иванович обратил внимание, что странный гость не собирался обижаться на его колкие слова. Он демонстрировал абсолютную ученическую покорность, хотя и впервые видел своего сэнсэя. Глебов смягчился:

— История всегда должна идти от вашего интереса. Ваш бизнес вам интересен? Своей работой какую вы рассказываете историю? Интересную или полезную?.. Кому? У вас необычный случай, согласен. Но подумайте над этим вопросом, другой альтернативы просто не существует.

Сергей Иванович покидал скамейку под Акулиной Гавриловной довольным. Он знал, что с того господина будет толк, тот сможет рассказать хорошую историю.

Глава 29

ДНЕВНИК ЕЛЕНЫ ФЕДОРОВНЫ. ФРАГМЕНТ ЧЕТВЕРТЫЙ

Тяжело быть матерью. Такая черствость кругом, люди ожесточились. Подумать страшно, что рядом с нами, с нашей мирной, полной любви жизнью совсем, быть может, близехонько протекает нечто совершенно чудовищное, пропитанное ненавистью ко всякому созиданию, готовое на все, даже на убийство. И как страшно даже представить, что один неосторожный шаг — и можно вовлечься в это клокочущее низменными страстями горнило. Только подумать, ведь оно где-то параллельно нам здесь, а не в другой галактике! Страшно быть матерью. Ничего нет страшнее этого. А между тем во всякой любви присутствует доля материнства, главный закон которой — расходовать себя без всякого сознательного умысла. Я так думаю. Господи, как сложно все это постичь, право, такие океанические масштабы не вмещает наш скудный разум. Я долго думала над этим. Вчера вот только фильм посмотрела какой-то, дрянной такой, но не в том суть. Там полиция накрывает одну банду. И показывают, как полицейский ловко убивает сначала одного бандита, затем второго, третьего… Так легко убивает — пых, и все. Ну и что, что бандит, а ведь у него мать есть, он же чей-то сын. Этот простой «пых» — гибель целой вселенной. Это же горе. Разве не так? Может, во мне сидит застарелый страх потери, конечно… Не знаю… Только мне бывает очень жутко от этих мыслей, потому что в них много правды. Девять месяцев мать вынашивает свое чадо, дышит за него, ест и пьет за него, словом, справляет всяческие необходимые нужды, а затем ему предстоит делать все самому. И до своего конца все самому и самому. Мать если и захочет потом что сделать за него, да не получится, выходит, что она бессильна своими героическими жертвами, и ее удел останется, переживая, обливаться слезами, надеясь на Божий промысел, на всегдашнее «все будет хорошо». Разве все это не тяжело и не страшно? А вот я скажу: да, и то, и другое, и еще Бог знает чего, много всего еще к этому нужно прибавить.

Просто никто не застрахован от того, что каждую ночь ему будет сниться собственное нерожденное дитя.

Сила небесная!

Вечный покой был на землю когда-то отпущен. Но не найти в ней его, пока у людей нет осознания вечности.

Что происходит, когда получаешь удар? Удар не физический, а моральный, когда получаешь информацию, несовместимую с твоими действиями.

Боль — это укол судьбы.

Это выявление причины, эгоизм, принижение, злоба, невостребованность, неудовлетворение, ложная реакция, то, что заставляет наш организм страдать.

Но если нет страдания, то нет и того, что переполняет в тонкости чувствами и действиями в определенный момент жизни. Если действия (причины), вызывающие боль, не разбираются как нечто совершенное, то тогда сложно убрать боль не только физического, но и тонкого тела.

Боль. Больной от себя:

— болеет за себя,

— болеет на себя,

— болеет у себя,

— болеет — хочет болеть,

— болеет — хочет страдать,

— болеет, ища жалости,

— болеет, ища любви,

— болеет, не любя себя.

Боль радость выявления причины,

— радость движения,

— радость преодоления,

— подъем,

— чувство силы,

— организованность,

— самостоятельность действия.

Я есть сила, что меня создала.

Я есть мысль, что меня наполнила.

Я есть звук, что услышала.

Я есть боль, а значит — я сострадание.

Уйди то, что не мое, что дорогу перешло,

На руках узлом связало, кожу всю мою сковало,

Позабудь, кто я и где,

Что меня так захватило.

Я помою, оботру, сдую, плюну и прощу,

По дороге к ручейку я скорее побегу,

Руки в воду опущу, в ту прохладную водицу,

Там найду на дне ручья

Ключ от большого сундука —

Отворить его тот сможет.

В сундуке лежат не меха, не пироги, не монеты золотые,

А лежит там в уголке книга толстая на дне,

Для меня припасена,

В ней все сказано про жизнь,

По странице лишь читать,

Нужно тексты сочинять, книгу Жизни продолжать.

Ключик, ключик, дорогой, ты мне тайны приоткрой,

Буду вечно их хранить и тебя благодарить.

Время. Время бежит неумолимо. Порой отслеживаешь прожитый день, а порой не думаешь о нем вовсе, попадая в поток страстей, мыслей окружающих людей, спускаешь себя с тормозов. Иногда этот период затягивается, начинаются игры, обсуждения, бурные эмоции… А время уходит. Чувствую, что теряется что-то главное. Жаль уходящие мгновенья, часы, дни. Неинтересно жить, решая только бытовые проблемы. Так хочется действия! Действия в радость душе, ощущая подъем и силу. Действия, дарующего пользу окружающим.

Чем я могу себе помочь? Как поступить и что сделать, чтобы жить в постоянном движении, реализуя свои возможности? В чем проявиться? Это волнует. Хочу изменить, но ничего не делаю. Честно, не знаю что?!

Решаемо, что решается,

Читаемо, что читается,

Пишется, что слышится,

Слышится, что способен слышать,

Запомни: на все воля Бога!

Гори, свеча, сжигай огнем

Все раны и болезни,

Воскресни, дух, уйди, печаль,

Покиньте, все невзгоды,

Очисть, огонь.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Глава 30

ДАЧА «БЕРЕЗОВАЯ РОЩА»

Григорий Данилович Пасечник был старинным другом Сергея Ивановича Глебова. Как известно, дружба, завязанная в юности, вкупе с пожизненным соседством, — это совершенно особая история. Она делает людей кем-то вроде родственников, и даже если потом интенсивность общения снижается или пропадает вовсе, то уже невозможно стать чужими друг другу.

Всю свою жизнь Пасечник посвятил природе. Окончив биофак, долгое время он совмещал работу преподавателя с полевыми исследованиями. Со временем второе полностью вытеснило первое. Сначала это были одна за одной экспедиции по бескрайним просторам Союза, а когда тот развалился — научная деятельность в близлежащем национальном парке, которую он возглавлял вплоть до выхода на пенсию. Григорий Данилович знал места близ Пичугино тож как свои пять пальцев и искренне любил их. В отличие от соседей, он понимал, за что именно любит эту землю. Во всем дачном поселке только Пасечник мог по-настоящему оценить красоту здешней природной сопряженности. Он чаще других поднимался на утес, чтобы заботливо оглядеть все вокруг, бродил по окрестностям и время от времени приносил с собой полные мешки мусора, которые оставляли после себя приезжие. Для кого-то — чудак-человек, для кого-то — самый добрый и самый неравнодушный на свете, а для кого и нелюдимый хмырь.

Пасечник был замкнутым человеком. Он вел уединенный образ жизни, и его все устраивало. Это был его выбор, а не следствие драматичных злоключений. Нет, он не убил свою жену. Она умерла своей смертью около пятнадцати лет назад, и он принял решение не связывать свою дальнейшую жизнь с другими женщинами. Такой вот однолюб — сентиментальный и нелюдимый одновременно. Хотя у Пасечника была дочь, но вместе с тем ее как бы и не существовало. Она жила за границей, в Россию не приезжала и с отцом не общалась даже по ватсапу. Пару лет назад он продал квартиру в городе, переехав на дачу на круглогодичное житье. Распродал почти все имущество, ибо не хотел обременять себя стяжательством. Мужчина умышленно сузил пространство вокруг себя, как если бы встал на путь аскезы. Его не пугали зимняя пустошь и одиночество, поскольку он уже привык не нуждаться в людях. Он методично отсекал привязанности одну за другой. По сути, единственным, в чем состояла его насущная потребность, была «Березовая роща».

В доме у Григория Даниловича всегда было прибрано — скромный быт, аккуратно разложенные вещи. Когда Глебовы пытались соединить Пасечника с Плакущевой, Вера Афанасьевна скептически замечала: «Он и без жены управляется хорошо, зачем ему это? А по-соседски мы и так можем общаться в любое время, для этого не нужно жить вместе». И все же однажды она дала себя попытаться уговорить. Сергей Иванович тогда пришел к своему старинному другу — и так, мол, и так, есть такая возможность, почему бы вам и не попробовать. По всему было видно, что Григорий Данилович воспринял эту идею без энтузиазма, даже можно сказать — отрицательно, совершенно не понимая, как это возможно соединить с его нынешнем образом жизни, от которого он не собирался отказываться. Однако, когда было решено пригласить на ужин его и соседку на «Зеленую листву», он не стал упираться. Тот вечер выдался очень хорошим, душевным. Вспомнили многое из своей юности, посмеялись и погрустили, а в конце, перед самым уходом, как-то само собой решилось, что завтра Григорий Данилович поможет Вере Афанасьевне пересадить грецкий орех, что рос в очень неудобном месте, а Вера Афанасьевна поможет Григорию Даниловичу подрезать виноград. Как происходила эта коллаборация, доподлинно неизвестно, вот только после оба больше ничего не хотели слышать ни о каких там союзах и альянсах.

«Березовая роща» называлась так, поскольку действительно на ее территории росло шесть берез, половина из которых была весьма почтенного возраста. Деревья уже не гнулись так сильно под ветрами, как раньше, и на одном из них свили гнездо соловьи. Каждый год в начале лета часть жителей Шестнадцатой улицы пыталась спать под соловьиные песни, а другая часть выходила из домов или открывала настежь окна, чтобы ни в коем случае не пропустить очередной концерт, ведь кто его знает, вдруг завтра снова станет очень ветрено и тогда ничего не услышать. И не важно, что ночь в самом разгаре, ведь она не была глухой. Бархатная темнота, пронзенная соловьиными трелями, казалась гигантским концертным залом, где давно погасили люстры, и зрители затаив дыхание ожидали, что после очередной сольной партии последует другая, а потом еще и еще. Изысканный музыкальный деликатес эхом разносился по самым удаленным местам Пичугино тож. Тому, кто его слышал, чудилось, что в данный момент не существует больше ничего, кроме ночной пустоты и соловьиной песни. Верно, какой-нибудь Демокрит сейчас уверовал бы в то, что подлинную пару пустоте составляют не атомы, а соловьиные трели, в союзе с которыми они порождают весь этот мир. Не зря же соловьи поют в кромешной тьме, будто в бесконечном космосе, накануне рождения нового дня.

Дача Пасечника располагалась последней на ряду, что открывало возможность для некоторых вольностей в планировании пространства. Так, часть деревьев и ягодных кустарников, собственно, находилась непосредственно уже за территорией дачи, на подошве утеса. Здесь не было никаких заборов, и потому создавалось впечатление, что «Березовая роща» вообще не имеет границ и все продолжается, и продолжается. Такая иллюзия была по душе хозяину, не выносившему неволи после леса, где он провел свои самые счастливые годы жизни.

Летом сюда, к подножию утеса, выносились ульи. «Какой же Пасечник без пасеки», — любил шутить Григорий Данилович. Ему нравилось заниматься пчелами как биологу и как любителю меда. Специально для них он сеял клевер и люцерну, осознавая, что даже березы когда-то непреднамеренно были посажены тоже для них. Для Пасечника пчелы выражали то, что он больше всего любил и ценил в жизни, — труд и организованный уклад жизни. Олицетворением этого для многих являлось само Пичугино тож. Можно было подумать, что, заботясь о пчелах, он повторял действия Того Невидимого, Кто заботился об их дачном поселке. Кто знает, а может, все зависело только от Пасечника и никакого Невидимого не было, и стоило ему бросить свое пчелиное хозяйство, как Пичугино тож тут же пришло бы в полное запустение. Неизвестно, как было на самом деле, но во всяком случае Григорий Данилович ясно понимал, что каждое лето он выставляет ульи не только для меда, но и для всего Пичугино, во имя некоего баланса, дарующего здешним местам процветание.

Часть собранного меда Григорий Данилович обязательно раздавал соседям по улице, другую часть продавал жителям поселка и немного оставлял себе. Кроме этого, он собирал пергу и прополис и делал всяческие настойки и мази на их основе. Вообще, Пасечник был настоящим кладезем знаний по части лечебных свойств природы. Именно с его подачи ширился круг наименований аптекарской грядки Глебовых. Пасечник щедро делился семенами и многочисленными способами употреблений лекарственных растений, у которых в ход шли коренья, цветки, листья и стебли. Елена Федоровна вовсю пользовалась такой щедростью и брала у него уроки. Ее аптекарская грядка, по сути, являлась уменьшенной копией лекарственного огорода Григория Даниловича.

Дом в «Березовой роще» жался ближе к утесу, и казалось, что Пасечник живет отдельно ото всех, на каком-то своем хуторе. Зданию уже не помешал бы основательный ремонт, особенно на себя обращали внимание старая крыша и пара больших трещин на стене, которые Григорий Данилович регулярно замазывал цементным раствором. Но фундамент все равно продолжал ползти, а значит, трещины проявлялись снова и снова. Внутри дома было все просто и понятно. Две большие, просторные комнаты. На первом этаже кухня, совмещенная с залом, — такая студия с планировкой конца двадцатого века. По причине того, что Григорий Данилович жил на даче круглый год, здесь были большая печка и туалет (домашний туалет в Пичугино тож был большой редкостью). Попробуй-ка зимой набегаться в уличный нужник! На втором этаже еще одна просторная комната, выполняющая функцию кабинета и спальни. Здесь все было сделано под хозяина.

Пасечник сторонился людей, избегал ненужной болтовни и необязательных встреч. Однако он никогда не отказывал в помощи, когда его просили. Он радел за общее дело Шестнадцатой улицы и всего Пичугино тож, и делал это спокойно, без лишнего шума, как и подобает благородному мужу. Много лет он входил в состав дачного правления и некоторое время занимал должность председателя кооператива. Даже теперь он выполнял обязанности старшего по улице и был по-прежнему надежен.

Пасечник был одним из ярых хранителей традиции празднования Дня летнего солнцестояния, выступая своеобразным директором-распорядителем. Именно у него хранилась легендарная Хартия Шестнадцатой улицы. Он фиксировал соблюдение всех условий проведения праздника, очередность организаторов; с ним согласовывались общие детали хода предстоящего события и прочие вещи.

Праздники, устроенные им, были, как и он сам, особенными — сдержанными и лаконичными. Да, немного скучно, однообразно, но с другой стороны, таких праздников уже давно никто не делал в Пичугино тож. Это было настоящей гордостью улицы. Вот он — праздник-эталон, праздник-классика! Здесь обязательно были костер и песни Визбора под гитару, очень простая еда вроде печеной картошки, травяной чай с медом, добрые беседы и… В год, когда Пасечник организовывал праздник, каждая дача должна была представить свою инсталляцию, или, простыми словами, поделку, материалами для которой служили бы исключительно природные дары. В ход шли коряги, пни, шишки, сухоцветы, древесная кора, мох, камни, птичьи перья и многое другое, на что хватало фантазии. Единственное, что менялось, — так это тема.

Когда выпадал черед Пасечника («черед Пасечника», «черед Воротынских», «черед Плакущевой» — так обозначали на Шестнадцатой улице очередность в организации праздника), он объявлял темы инсталляций. Для каждой дачи была своя. Пасечник позаимствовал этот прием у Глебова, когда тот подкидывал идеи историй домашним и гостям. Соседи узнавали о них весьма необычным способом — через записочки, что могли случайно обнаружить на пороге своего дома, на грядке или на столе в беседке. Никто никогда не видел, когда он оставлял эти записки, хотя уже за месяц до торжества дачники были начеку и начинали их ждать так сильно, как дети ждут подарки под елкой от Деда Мороза на Новый год.

Раздавая каждому темы для поделок, Пасечник очень хорошо понимал, почему он дает то или иное задание конкретной семье. Это было всегда в точку. Как известно, молчуны — настоящие наблюдатели за жизнью, самые лучшие из них, и Пасечник вполне оправдывал этот стереотип. Всем казалось, что он все про них знает и все видит без всяких скрытых камер. Темы из записок были самыми лучшими тому доказательствами.

Дачники удивлялись их своевременности. Так, когда-то давным-давно такой темой для семейства Глебовых стало «Принятие важных в жизни решений» (когда Сергей Иванович, уйдя на пенсию, не знал, чем будет заниматься), а для Веры Афанасьевны, оставшейся одной после смерти мужа, — «Мои источники вдохновения». Но попадание в точку в случаях с Глебовыми и Плакущевой не удивляло — Пасечник знал их тысячу лет, и все, что происходило в их жизни, не было для него секретом. Но вот с новичками — действительно объяснялось его исключительной способностью к наблюдению. Как, скажите, вот как он мог догадаться дать Жанне тему «Ашрам, который я строю»? Или как он мог узнать, что Логиновым как воздух необходимо начать коллекционировать что-то далекое от меркантильных потребностей, а Воротынским не помешало бы обратить внимание на то, что они едят?

Глава 31

ЦИКАДЫ СТРЕКОЧУТ

Так вышло, что Алеша еще никогда не был на море. Родителям вечно было некогда… А когда наконец выпала возможность — он свалился с температурой. Гера был, Лиза была, а он — нет.

— Не расстраивайся, — успокаивала внука Елена Федоровна. — Здесь, на даче, почти как на море. Вон смотри, сколько воды… Чем не морской простор? И ветерок такой же свежий дует, точно бриз, как хорошо! А жара? Она вообще ничем не отличается от южной: что там, что здесь одно и то же, расплавиться можно. И даже из того, чего у нас нет, — все равно можно найти какую-то замену. Например, у них цикады, а у нас кузнечики и сверчки.

— А что такое цикады? Как они поют? — спрашивал Алеша.

— Похожи на сверчков, только они стрекочут в самый зной и гораздо громче, чем сверчки. Настолько сильно, что шум стоит такой — ничего не слышно, кроме них, — отвечала Елена Федоровна.

Алеша весь день думал про этих цикад, а перед сном попросил Геру найти запись с их стрекотом. Так вот они какие! Странные-престранные. Какие-то мягкие, всеобъемлющие. То, что он услышал, завораживало, словно играли на музыкальном инструменте вроде трещотки. Да, это была самая настоящая ритмичная музыка, которая обрушивалась приятными волнами на тех, кто находился рядом. Когда Алеша увидел их на фотографии, то окончательно пленился лупоглазостью и прозрачными крыльями насекомых. Как будто они были из другого мира. Была в них какая-то манящая загадка и магия, что-то инопланетное.

Теперь Алеша хотел поехать на юг не только из-за моря, но и для того, чтобы вживую послушать цикад. Пока же приходилось довольствоваться сверчками. В каком-то смысле весь день для него стал подготовкой к вечернему сверчковому концерту.

Алеша любил лето за его размеренность, когда все успокаивалось после весенней посадочной кампании и вместе с природным пробуждением заканчивалось пробуждение человека. Размеренность без жары невозможно было представить. В этом году она пришла уже в июне, сразу после сильного ливня. В начале месяца еще было довольно свежо, а потом резко пришел зной. Жара дарила чувство бесконечности. Когда она нападала, казалось, что ей не будет ни конца ни края. Замедляя ход времени, она заставляла этот безумный мир замереть, чего детскому деятельному темпераменту, правда, очень не хотелось. Спасало только то, что температура повышалась в обед, когда после еды так сильно хотелось спать. А раз так — пусть себе жарит. Жара заволакивала, убаюкивала. «Зеленой листвой» завладевала леность, приостанавливая все насущные работы и заботы.

— Жаль, что так рано пришла жара, — сетовала Елена Федоровна, перебирая одежду в кладовке. Ставшее ненужным она складывала в отдельный мешок, который затем передавался молочникам в деревню. — Лето снова быстро пролетит.

Сергей Иванович сидел рядом на табуретке и чинил розетку.

— Давайте сегодня истопим баню, — вдруг предложил он.

— Не знаю… Такая жара…

— Вечером будет нормально.

— Хочешь — топи.

Дети на втором этаже играли в дурака. Алеша постоянно проигрывал.

— С тобой совсем неинтересно играть! — отчитывала его Лиза. — Ты почему не запоминаешь карты? Лопух какой! Хватит ворон считать!

Алеша совершенно не обижался на слова сестры, потому что не считал это дело важным. Он был азартен для других вещей, требующих напряжения иных духовных сочленений. Он лишь смеялся в ответ на ее упреки.

— Да с него как с гуся вода, — шутил Гера. — Бесполезно что-то говорить.

— Гера-а-а! — послышался мальчишеский голос где-то рядом с домом.

Герман высунулся в окно. Внизу с велосипедами стояли Костян и Славка.

— Выходите с великами, — звал Костян.

— Вы Аллочку позвали? — спросила появившаяся в окне вместе с братом Лиза. — Пока мы спускаемся, сходите за ней.

Костян посмотрел на Славку:

— Сходишь за ней?

Славка кивнул, прислонил велосипед к забору и пошел к Плакущевым.

В ребячьей компании своего велосипеда не было только у Алеши. Из маленького он вырос, а большой ему еще был неудобен, вот и ездил пока на раме у брата, но уже на следующий год родители клятвенно обещали ему купить свой велосипед.

Дети никогда не ездили купаться на дачный пляж — банально и никакого приключения — совсем близко, не то что другой конец поселка. На въезде в Пичугино тож от бетонки шла дорога влево. Она затейливо петляла из стороны в сторону между деревьев, то поднимаясь вверх, то уходя вниз, пока не выводила к реке. Тут никого не было, разве что иногда чуть дальше встречались одна-две палатки. Ни деревьев, ни кустов — просторно. Можно было спокойно поиграть в мяч, не боясь, что он кому-то попадет в голову, и не беспокоясь о замечаниях, чтобы не брызгались и прочее.

Ребята побросали велосипеды и побежали в воду. От берега довольно долго было мелко, а значит, поднимая высоко коленки, можно шлепать по воде что есть мочи, толкаться и громко смеяться до хрипоты. Догонялки на мелководье всегда оказывались настоящей роскошью. Десятки вариаций на тему, тысяча импровизаций — и восторг обеспечен. Сегодня они по очереди гонялись друг за другом, чтобы, поймав жертву, уйти туда, где поглубже, и, взяв ее за руки и за ноги, как следует раскачать и бросить в воду. И желательно как-нибудь так, чтобы это было как можно нелепей и смешней. Вода уже прогрелась, но все же в начале лета еще бодрила, что только было на руку всей игре — тут невольно скажешь «Ох» (без всякой там бабы и того, что она сеяла в детской присказке). Жертва сопротивлялась, размахивала руками и ногами, извивалась, кричала, но ей ничто не могло помочь, потому что когда пятеро на одного, то речь идет лишь о том, насколько это быстро произойдет.

После беготни было приятно лечь в кружок на горячий песок и поиграть в «мафию» и «крокодила». Всем было плевать на солнце и жару, поэтому уже к середине лета дети превращались в мулатов.

— У меня до сих пор рука болит от тебя, — жаловалась Аллочка на Костяна. — Как клешнями вцепился.

Костян проигнорировал замечание.

— Кто теперь загадывает? — спросил Гера.

— Лешка, — ответил Славка.

Алешу звали Алешей исключительно домашние, Сверстники же обычно обращались к нему просто — «Лешка». Хотя ему очень не нравилось это, но как он ни старался приучить говорить всех «Алеша» — не получалось. Разве только в школе его могли услышать с этой просьбой, да и то лишь Ирина Викторовна.

Алеша поднялся со своего места.

— Что загадать-то? Ну ладно.

Он растопырил руки в сторону и начал ими размахивать, как крыльями.

— Птица! — выкрикнул Костян.

Алеша отрицательно покачал головой.

— Какая-то определенная птица? Надо назвать конкретный вид? — уточнила Аллочка.

Снова нет.

— Самолет, — предложил Гера.

Мимо.

— Давай еще что-нибудь покажи, — просила Лиза.

Алеша посмотрел вверх, на небо. Затем его вдруг осенило. Он указал пальцем на солнце и начал снова интенсивно размахивать руками — крыльями.

— Летишь к солнцу, — сказал Славка.

Алеша дал знаком понять, что почти так.

— Рядом, то есть близко с солнцем, — поправился Славка.

Алеша кивнул.

— Что это может быть такое? — спросила у ребят Аллочка.

— Планета Солнечной системы, — предложил Гера.

Все засмеялись.

Алеша снова указал на солнце, затем несколько раз провел по лбу тыльной стороной ладони, словно вытирая пот от жары. Затем он выпрямил левую руку и вдруг как бы что-то снял с нее вроде волоса или соринки, а потом повторил это снова и снова. И вот уже обе его руки ослабли, обмякли, упали вниз. Он покружился вокруг себя несколько раз, его ноги подкосились, и он рухнул на песок.

— Ну ты даешь! — сказал Костян.

— Артист! — усмехнулась Лиза.

Алеша поднялся под аплодисменты и свист ребят, сделал небольшой поклон головой.

— Я знаю, знаю, — затараторил Гера. — Это сгоревшие в плотных слоях атмосферы ступени ракеты.

Ребята снова засмеялись.

— А что? Один в один, — настаивал Гера.

— А может, это Снегурочка, которая растаяла? — предложила Аллочка.

— Да, крылатая Снегурочка. Очень похоже, что так, — острил Гера, который был сегодня явно в ударе.

Все захохотали еще сильней.

— Может, это какое-то растение, которое боится света, и там были не крылья, а его колышущиеся стебли на ветру? — предположила Лиза.

Если бы на пляже сейчас находились какие-нибудь солидные важничающие дамы, они наверняка сделали бы замечание этой веселой компании — такой гогот стоял на берегу. Но к счастью для детей, они были одни, а значит, можно было отрываться так, как им хотелось, и ни на кого не оглядываться.

— Кажется, я понял, кто это, — почесывая затылок, сказал наконец Славка, когда все просмеялись. — Это этот, как его…

— Точно этот? — перебил Гера.

— Хватит уже, дай сказать человеку, — вступилась Лиза.

Славка продолжал:

— Я не помню, как его звали. Он был из мифов. С крыльями, подлетел слишком близко к солнцу, и крылья растаяли. Вот.

— Да, я тоже помню, — подтвердил слова брата Костян, который на самом деле ничего не помнил, но всегда боялся, что про него скажут, что он тупой, и потому всегда поддакивал, как он считал, правильным ответам.

— Ика-а-а-ар! — в один голос закричали Лиза и Гера.

Алеша расплылся в довольной улыбке.

— Да, Икар, — сказал он. — Правда, я загадал «падающий Икар», но ладно. То, что вы назвали имя, будем считать — уже победа!

Дальше выпала очередь загадывать Славке, но тут Лизе позвонила Елена Федоровна, и пришлось возвращаться домой.

— Почему? — спросил Костян.

— У нас еще много дел сегодня, — деловито заметила Лиза. — Да мы вроде бы уже хорошо поиграли. Хватит.

На самом деле у Лизы не было каких-то особенных дел. Просто у всех троих с бабушкой был давний уговор: она дает им свободу выбираться одним в окрестности дачи, но когда она звонит и говорит «пора домой» — это не обсуждается и никаких «еще чуть-чуть». Елена Федоровна могла отпускать детей из своего поля зрения лишь на определенное время, затем она начинала чувствовать себя не в своей тарелке, звонила им (чаще Лизе, как самой ответственной) и просила вернуться. И не дай бог, если внуки пропускали ее звонок! В этом случае их ожидали длинная нотация и наказание в виде нежелания Елены Федоровны разговаривать с ними какое-то время. При этом она не уходила в полное молчание, но обращалась или отвечала на вопросы скупо и отстраненно, и такая холодная безучастность ранила больнее всего. Но такие случаи были большой редкостью.

Елена Федоровна никогда не кричала на детей. Она могла с ними говорить долго, терпеливо, не выходя из себя и, несмотря ни на что, продолжать гнуть свою линию. Когда же разговор был особенно сложным и Елену Федоровну не слышали, она меняла интонацию, делалась строгой и сухой, и ей больше не хотелось перечить. Никто из внуков не хотел доводить дело до того, чтобы бабушка обиделась и перестала разговаривать.

По дороге домой не обошлось без содранных коленок. Штурмуя один из подъемов, Аллочка не справилась с управлением велосипедом. Она упала, а затем следовавший за ней Славка тоже. Пытаясь избежать столкновения, он резко повернул в сторону и не удержал равновесие. Происшествие ускорило момент всеобщего расставания на пятачке у Шестнадцатой, возле проскинитария. Все быстро разошлись по домам.

После пяти часов, по обыкновению, жизнь на даче начинала бурлить. Сергей Иванович взялся за полив, а Елена Федоровна вышла на летнюю кухню, чтобы приготовить ужин. Дети тоже повыскакивали из дома.

Пичугинский диджей вышел в эфир по местному радио. На этот раз он подготовил музыку тридцатых и сороковых прошлого века, преимущественно танго. Перед тем как поставить композицию, он занятно рассказывал историю ее появления. Его передачи служили как бы сигналом того, что время сиесты закончилось и пора расшевелиться.

Играло танго «Blauer Himmel», которое потом сменили «Tanguera», «La Cumparsita», «La Paloma», «Violetta», «Schenk mir dein Lächeln, Maria» и еще много всего в таком духе. Алеша впервые слушал эту диковинную музыку и не понимал, что это такое. Она нравилась, однако ее не хотелось слушать неподвижно. Он пошел на газон, разулся и принялся раскачиваться из стороны в сторону.

За Алешей водилась такая странность. Музыку он всегда слушал так: ставил ноги на ширине плеч, заводил руки за спину и принимался, как маятник, раскачиваться вправо и влево, поочередно отрывая от пола то одну, то другую ногу. Он мог быть увлечен этим процессом больше часа. «Как у тебя не кружится голова? — спрашивала Лиза. — Я смотрю на тебя, и у меня уже все перед глазами плывет». — «Это потому, что под музыку я думаю о чем-то своем, — объяснял Алеша, — но только если та мне нравится». Эта привычка возникла у него еще в раннем детстве, когда дед ставил его между своими коленями и слегка покачивал в разные стороны. Матери это совсем не нравилось: «Смотри, шпоры вырастут!» — предупреждала она. Но Алеша ничего не мог с собой поделать и, заслышав хорошую музыку или аудиосказку, принимал стойку. Это было неосознанно. «Опять пошел мотыляться», — говорил отец в таких случаях, однако к такой странности домашние уже давно привыкли. Елене Федоровне это напоминало раскачивание метронома. Сначала она беспокоилась — не расшатывает ли он себя тем самым? А потом подумала: если его это успокаивает и собирает, то опасности нет. Однажды ее словно озарило: он вкручивает, ввинчивает себя в этот мир, так укореняется в него, приводит себя в согласие с ритмами гораздо более высокого порядка, чем может слышать ухо. Как будто Алеша заводил некий механизм, чтобы тот работал дальше сам. А может, он старался не только для себя, но для всей семьи тоже? Кто знает, что стояло за этой его работой?

«Говорят, можжевельник отпугивает всякую нечисть. У разных народов считается к удаче, если у входа висит ветка можжевельника или если он, как у нас, растет перед крыльцом дома». Алеша вспомнил эти слова бабушки, когда был оставлен дедом следить за топкой бани. И почему вдруг он их вспомнил? Вообще, следить за баней был назначен Гера, но тот перекинул задачу на Алешу, обещав вскоре его сменить. Надо сказать, младший и не возражал, а даже напротив, всегда любил эти внезапные сеансы огнепочитания. Мальчик сидел на табуретке и смотрел на огонь. Хотя дед и учил всегда закрывать дверцу топки, но разве тут устоишь? Он ковырялся в своих мыслях, а потом вдруг случайно бросил взгляд на приоткрытую дверь. С улицы на него смотрел можжевельник. Да, именно смотрел. Должно быть, мальчик почувствовал на себе этот взгляд и потому повернулся в его сторону. Такой огромный, косматый, безупречно красивый! Алеша, конечно, видел его несчетное количество раз, но теперь будто заметил что-то новое, что прервало его общение с огнем. Смеркалось, ветер слегка волновал ветви колосса. Тот напомнил Алеше баскетболиста, когда тот размахивает руками, чтобы прервать передачу соперника. Растопырив в разные стороны свои мохнатые лапы, старина можжевельник спокойно стоял, без суеты, словно преграждал чему-то путь, бережно защищая все семейство.

Банька была небольшой, но на «Зеленой листве» никогда не страдали тягой к гигантизму. Сдвоенный участок дачи — это, наверное, единственное, что можно было отнести к таковому, в остальном все не то чтобы по минимуму, но ничего «сверх». Дом под нынешнее количество человек, и нет лишних комнат, даже наоборот, еще пару не помешало бы точно; флигель для работы и для гостей. Беседка. Все.

Несколько лет назад Сергей Иванович поменял в бане внутреннюю обшивку. Дерево еще не успело потемнеть от влажности, поэтому здесь было светло и чисто. Когда все было почти готово, Елена Федоровна запарила можжевеловые веточки, чтобы этой водой поливать на раскаленные камни, готовила дубовые веники, приносила полотенца и чистое белье — каждому свою стопку. В этих приготовлениях было очень много порядка, много ладного. По традиции, сначала парились мужчины, а потом женщины. Сергей Иванович хотя и любил баню, но очень быстро насыщался ею. Когда Гера еще продолжал сидеть в парилке, дед с Алешей уже одевались в предбаннике. Елена Федоровна париться не могла долго из-за проблем со здоровьем и заходила туда совсем ненадолго, чтобы ополоснуться после жаркого дня. Зато Лиза любила баню больше всех у Глебовых. И особенно после, когда волосы и тело так вкусно пахли ароматным шампунем. На «Зеленой листве» шутили, что младшие здесь уже давно стали куда более истовыми любителями бани, чем старшие.

После бани полагалось пить травяной чай с вареньем или медом — никаких там конфет и ничего магазинного. Разморенные, все сидели под абажуром в беседке. Сергей Иванович и Елена Федоровна лениво перекидывались друг с другом фразами о прошедшем дне и о том, как хорошо сейчас. После бани словно обновлялось восприятие всего окружающего. И хотелось говорить о том, какой вокруг воздух, какие красивые последние отблески заката, как подтянулись деревья и вошли в силу цветы. Гера и Лиза что-то рассказывали про события дня, а Алеша наконец дождался концерта сверчков. Как это было прекрасно, почти что цикады! «Ничто не может с этим сравниться», — думал мальчик. Сверчки задавали ритм вечеру, как и всем летним вечерам вообще. И невозможно было не войти дыханию в унисон с этим пением. Оно мирно покачивало, словно на волнах или качелях. И все, буквально все подчинялось этой пульсации — чувства, мысли, слова. Алеша понял, что именно поэтому дед и ба так любят вечерами сидеть в беседке или на веранде у дома, поэтому и он так полюбил это теперь тоже. И что именно они, эти северные цикады, делают лето летом, таким уютным и приятно бесконечным, что на душе какая-то легкость и интерес ко всему, и о чем бы ни подумал — все хорошо, и нет плохого. «Наверное, это и есть счастье, о котором так любят рассуждать взрослые», — заключил Алеша и подумал, как еще лучше станут вечера, когда зацветет ночная фиалка и под ее тонкий аромат сверчковые концерты будут в сто раз прекрасней.

Глава 32

ГОСТЬ ИЗ ПЛАВУЧЕГО ДОМА

— Сережа, — звала Елена Федоровна мужа. Она стояла на крыльце и держала в руках телефон Сергея Ивановича. — Сережа, где ты?

Сергей Иванович стриг за домом газон. Сначала он выстригал вертикальные полоски, потом принимался за горизонтальные. Затем проходил еще раз, и так до тех пор, пока не оставался доволен результатом. Он считал, что в этом деле главное — рутинность и автоматизм действий. Только это позволяло сосредоточиться на своих мыслях и было хорошо для дела, а так, как думалось во время стрижки газона и полива растений, не думалось больше нигде. Удивительно, что в данном случае автоматизм не мешал качеству труда, а, напротив, был его условием. Когда Сергей Иванович заканчивал свою работу, кто-то из мальчиков (чаще всего Гера) брал грабли и вычищал газон, после чего ставил поливалку и следил за равномерностью полива всей площади газона. Словом, стрижка газона была целым ритуалом, с четко определенной последовательностью действий.

— Тебе звонят, — сказала Елена Федоровна, протягивая телефон Сергею Ивановичу.

Он поднес телефон к уху, и его лицо просияло.

— Здравствуй, дорогой! Конечно узнал и очень рад тебе… Да, на даче. Что? Серьезно? И когда? Ты шутишь? Мы все будем тебе рады! Плохо слышно, пропадаешь. Хорошо. Давай, до встречи! Пока.

— Кто там? Я поняла только, что у нас будут гости.

— Пашка едет, — ответил довольный Сергей Иванович.

Павел Антонович Астраханцев был давним другом Сергея Ивановича. Чудак, выдумщик, провокатор, бузотер — что только о нем не говорили, и каждый из эпитетов оказывался вполне справедливым, потому что Павел Антонович был настоящим явлением, человеком в высшей степени экстравагантным и неординарным. Его выходки одних пугали, других привлекали, а иногда производили оба впечатления одновременно.

С Сергеем Ивановичем первые два курса они учились вместе в университете, затем Павел Антонович увлекся изобразительным искусством и в итоге стал довольно успешным галеристом. Его помотало по жизни. Чем только он не занимался, но все его проекты были яркими, многие из них приносили хороший доход. Старость мужчина встретил весьма обеспеченным человеком.

Мысль о доме на воде впервые его посетила в Париже, когда он увидел в Сене оборудованные под жилье баржи. Это желание вызревало довольно долго, и вот наконец несколько лет назад Астраханцев приобрел старый плавучий дебаркадер, много лет служивший речной пристанью. Вот где действительно смогла развернуться творческая фантазия. На первом этаже он устроил нечто вроде мастерской, а на втором — жилые комнаты. Бильярдная, библиотека, кинозал, сауна — здесь было все, что входило в понятие комфортной жизни Павла Антоновича. Обычно раз в навигацию плавучий дом на буксире отправлялся в небольшой круиз по Волге. Павел Антонович навещал старых друзей и маленькие провинциальные городки, заходил в те безлюдные места, которые считал особенно живописными. Это был отдых его мечты, и каждое лето он наслаждался уже только от одной мысли, что жизнь подарила ему такую возможность.

Самый излюбленный его маршрут проходил в верховьях Волги; ниже, то есть там, где раскинулось Пичугино тож, Астраханцев еще не был. Он решил теперь отправиться в эту сторону и дойти до своего зятя, к которому был приглашен на юбилей.

Павел Антонович обещал быть к вечеру. «Зеленая листва» в своих приготовлениях загудела, как улей.

Когда-то на даче Глебовых не переводились гости. Одни сменяли других, а тех — третьи, и так почти все лето. Это было неудивительно — многие хотели провести выходные на даче у берега Волги, попариться в бане, съесть шашлык, выпить хорошего вина или чего покрепче. Разве плохо при этом посидеть в беседке под абажуром с бахромой и послушать интересные рассказы? Очень хорошо. Как правило, гостям выделялось самое аристократическое место — в «Хеме». Сначала это были исключительно друзья Сергея Ивановича и Елены Федоровны, затем все больше — Марины и Вадима. Но последние несколько лет все резко изменилось. На «Зеленой листве» как-то устали от гостей. Больше не хотелось распыляться и растрачивать себя на пустое, на суету. Не сговариваясь друг с другом, Глебовы остановили этот круговорот. Они разрешили себе стать жадными до того, что дает дача. Отныне они принимали у себя лишь самых-самых.

Когда же эти самые-самые приезжали, как и положено у Глебовых, вокруг них начинал вертеться целый мир. И было даже весьма приятно тряхнуть стариной и окунуться в эти хлопоты. «А сколько будет гостей? Надолго? Что будем готовить? Ночевать они будут в своем плавучем доме или у нас во флигеле? Мы куда-нибудь поедем с ними или будем все время на даче?» Множество вопросов, миллион забот, у Глебовых иначе быть не могло.

На весь следующий день Алеша добровольно возложил на себя обязанность впередсмотрящего. Флигель имел плоскую крышу, а значит, взяв дедов морской бинокль, на ней можно было занять превосходную позицию для наблюдения за фарватером. С мачты «Дерзкого» наблюдать было не очень удобно, так как она находилась в глубине дачи и из-за дома и флигеля некоторые части реки оказались закрыты. Благодаря тому что когда-то давно на всю территорию «Зеленой листвы» был высыпан не один КамАЗ земли, все дачные строения смотрелись заметно выше своих соседей. Поэтому «Хема», в зависимости от ситуации, детское воображение легко превращало то в башню средневекового замка, а то и вовсе в какую-нибудь фантастическую космическую станцию.

— Только обязательно надень на голову кепку, — откуда-то снизу наставляла Елена Федоровна.

— Хорошо, ба.

Алешу сразу увлекло это занятие. Даже не нужно было придумывать сюжет для игры. Они ожидали дорогого гостя, который должен прибыть по воде. Нельзя же, чтобы это застало врасплох, и он, Алеша, имеет ответственное задание. Превосходно! Лучше не придумать.

Алеша расположился на старом матрасе и через каждые пять минут прикладывался к биноклю. Рядом стояли тарелка с бутербродами и бокал с компотом — важная обязанность, как известно, вызывает большой аппетит. Лиза и Гера, конечно, могут его сменить, но ужасно не хочется передавать вахту, потому что неизвестно, когда еще выпадет возможность заняться настоящим делом. Да они и так наверняка залезут к нему. Выпустить же бинокль из рук не сулило ничего хорошего — потом не допросишься обратно.

Алеша рассматривал весь заросший лесом противоположный берег, затем место, где с Волгой сливалась маленькая речушка; вдали угадывались очертания деревни. На воде — ни суденышка, отчего река казалась свободной и чистой, настоящей вольницей, воспетой в песнях бурлаков. Близился полдень. Солнце отражалось в блестящей глади воды. Оно поднималось к зениту как раз с той стороны, в которую был обращен взор дачного юнги и в точности как на одной картине… Алеша вновь подумал о «Падении Икара», ведь там солнце над водой было таким же ярким (и вообще вся экспозиция была с той же точки зрения, что у Алеши сейчас), и хоть в данный момент и не было никакого корабля, но ведь его ждут, он скоро обязательно появится. Вот уже во второй раз после утеса виды, открывающиеся из Пичугино тож, так сильно напомнили ему дачную репродукцию. Возникало странное чувство собственной причастности к этому сюжету, как будто это как-то связано с ним. И верно, если не в прошлых жизнях, о которых мальчик слышал от Жанны, то в собственных снах нечто подобное уже происходило с ним. Это волновало, тревожило и радовало одновременно. Алеше было сложно разобраться в этих чувствах, отделить одно от другого, он только ясно ощущал, как во второй раз за несколько дней у него сильно забилось сердце и что-то опрокинулось в животе. А потом вдруг защемило глубоко в груди, защипало, как тогда, когда все поехали на море, а его не взяли из-за простуды. Какая-то смутная, непонятная тоска охватила его вдруг. Но едва ли он хотя бы примерно мог определить ее источник.

— Дай мне тоже посмотреть, — сказала Лиза, выхватывая из Алешиных рук бинокль. Он вздрогнул, потому что, увлекшись наблюдением, не слышал, как сестра забралась на крышу. Лиза имела привычку иногда тихо подкрасться к нему из-за спины или подкараулить за углом, чтобы слегка напугать. Ну как слегка — часто это получалось, наоборот, весьма сильно. От неожиданности Алеша кричал, а потом они начинали драться. А дальше прибегала мать, и оба получали полотенцем по пятой точке.

— Можно было просто попросить, а не вырывать? — недовольно пробурчал Алеша и перевернулся на спину, закинув руки за голову. Он знал, что Лизе это быстро надоест, надо просто немного подождать, и она уйдет.

— Полный штиль, — говорила Лиза. — Вообще ничего не происходит, даже неинтересно. Что ты высматриваешь тут? Как тебе не скучно?

— Не скучно.

Но Лиза отчего-то не спешила уходить. Сначала она зажмурила глаза и подставила лицо солнечным лучам. При этом она не выпускала бинокль из правой руки, словно это был символ власти, старшинства. Левой рукой отщипнула от бутерброда. Вместо Волги развернулась в сторону соседей, к Плакущевой.

— Я хочу посмотреть, что там делает Алка.

— Бабушка говорит, что это нехорошо — подсматривать за соседями из бинокля, — напомнил Алеша.

— Помню, помню… Я совсем чуточку.

Однако Аллочки не оказалось в поле видимости на «Цветущих клематисах», а следовательно, у Лизы не было причин здесь больше оставаться.

— Ладно, держи бинокль.

Алеша вновь лег на живот и уставился в бинокль.

— Не расслабляйся, Герка собирался сюда скоро заглянуть тоже, — сказала Лиза, скрываясь за открытым люком.

В обед стало нестерпимо жарко, но Алеша спускался вниз лишь для того, чтобы пообедать и сходить по нужде. Елена Федоровна тщетно пыталась его согнать с крыши. Все ее призывы продолжить наблюдение за фарватером из окна спальни завершились ничем. Максимум, на что согласился Алексей, — взять зонт. Гера и Лиза долго смеялись над засевшим в засаду братом, который лежал под зонтом на матрасе с приставленным к лицу биноклем.

Тянуло ко сну. То и дело голова падала на матрас, но Алеша мужественно сопротивлялся и каждый раз возвращал ее в нужную позицию. И вот когда однажды голова снова прижалась к матрасу, а глаза уже закрылись, его прожгла мысль: «Там что-то было». Алеша вскочил на ноги, посмотрел в бинокль и различил на горизонте еще невиданный никогда им доселе диковинный корабль.

Буксир поставил дебаркадер напротив лодочной станции. Как только плавучий дом показался на горизонте, весть о нем молниеносно разлетелась по всему Пичугино тож. Корабль-дом был двухэтажным, выкрашенным в оливковый цвет. Он был похож на настоящий дворец с колоннами. Чтобы поглазеть на необычное для этих мест зрелище, на пляже собралось человек тридцать. Павел Антонович обожал эти моменты. Он всегда тщательно готовился, когда собирался сойти на берег в местах, где его жилище вызывало всеобщий ажиотаж. Публика не должна была быть разочарована.

С дебаркадера на воду была спущена шлюпка. На веслах был в матросской тельняшке крепкий плечистый парень Гоша — племянник Павла Антоновича. Хозяин чудо-дома вышел в красных шароварах и желтой рубахе. На голове — зеленый берет, из-под которого во все стороны торчали седые волосы. В руках Астраханцев держал дорожный саквояж. Когда он сел в шлюпку, казалось, что на коленях держит не иначе как пиратский сундук с заветной картой и пиастрами. Павел Антонович любил эпатаж.

В толпе встречающих «Зеленая листва» была представлена Сергеем Ивановичем с внуками. Глебов не любил театральщины, но, зная, что Астраханцеву это нравится, подыграл ему. Они шумно приветствовали друг друга.

— Привет, монстр, — громко сказал Павел Антонович, заключая в объятия своего товарища.

— Привет, пугало огородное, — отвечал Сергей Иванович.

Похлопыванием по плечу, однако, дело не обошлось. Павел Антонович попытался было в отношении друга сделать или сымитировать бросок через бедро, но тот выскользнул из его рук и сжал в кольцо шею нападавшего.

— Ну хватит, хватит, — смеялся пунцовый от напряжения Астраханцев. — Ты сбил мою беретку.

Стол в беседке был уже накрыт, когда Елена Федоровна услышала знакомые голоса.

— Почему вас только двое? — удивленно спросила она у гостя, забыв поздороваться. — А где же Люба, Оксана, внучка?

— Жена с девочками присоединятся ко мне на обратном пути. У них, видите ли, дела… Дела — это значит навестить кучу подруг. Люба сказала, им, видите ли, в одну сторону будет вполне достаточно. Решили, что я заберу их в конечном пункте. Я столько денег потратил, чтобы нанять этот чертов буксир, а они нос воротят. Но мы еще заглянем к вам на обратном пути, не расстраивайся. Да чего жалеть-то? Вон какой стол, нам же больше достанется. Ты, вообще, знаешь какой у них аппетит?..

Застолье продолжалось до вечера. Поели, перекурили, потом выпили чаю, а затем пошли разговоры полулежа на диванах, как на античных пирушках. Из беседки выходили лишь однажды, когда Сергей Иванович показывал Павлу Антоновичу и Гоше свои владения. А дальше подготовка к ужину.

Вечером из города приехали Марина и Вадим. Экстравагантный дядя Паша рефреном прошел через все детство Марины. Когда-то два семейства общались очень плотно, ездили друг к другу каждый год и несколько раз все вместе отправлялись в небольшие путешествия. Маленькая Марина любила дядю Пашу за доброту и внимание к ней. Он всегда был ярким, занятным. Его всегда можно было поразглядывать, например замысловатый рисунок на рубашке или причудливую шариковую ручку. Отец, конечно, тоже много чего привозил из-за границы, но то было все какое-то более сдержанное, а необычное же относилось лишь к эксклюзивным этнографическим вещицам. Астраханцев был разговорчивей отца; всегда находил время, чтобы поиграть с девочками или просто поболтать обо всем на свете. Оксана была лучшей подругой Марины вплоть до поступления в университет; дальше интенсивность общения заметно снизилась, но тем не менее их отношения по-прежнему сохраняли теплоту, и даже сейчас, не видясь, они обязательно созванивались хотя бы дважды в год, чтобы поздравить друг друга с днем рождения.

Алеша с ума сходил от любопытства — уж очень хотелось посмотреть, как все устроено в плавучем доме. Гости не собирались оставаться на ночь на «Зеленой листве». Когда в разговоре он услышал, что вечером Астраханцев всех желающих приглашает к нему на «Плавсредство» (как он в шутку называл дебаркадер), время мучительного ожидания начало свой отсчет. Весь день Алеша крутился возле беседки, боясь пропустить этот важный момент. Он поиграл с Лизой в бадминтон, побегал с собаками, затем в гамаке занялся своими вырезками и даже немного подремал. Вечером стало сложнее занимать себя. Отправиться полежать в дом означало уснуть и пропустить все самое интересное. Алеша был вынужден сидеть со взрослыми в беседке. Наконец, около десяти вечера решено было продолжить общение у Павла Антоновича. Договорились, что туда едет вся мужская часть семейства Глебовых — Сергей Иванович, Вадим, Гера и Алеша.

Алеше казалось, что они бесконечно долго идут по улице. И правда, подвыпившие мужчины то и дело останавливались, много жестикулировали, хотя в темноте почти ничего не было видно. «Ну сколько можно болтать?» — говорил он брату. Гера предложил пойти быстрей и ждать их на лодочной станции, но Алеша отказался: «Если не подгонять их, они застрянут тут надолго».

Алеша первый раз плыл в шлюпке, да еще почти ночью. Для него все было полно таинственности: и всплеск воды, и очертания тех, кто сидел рядом в слабом отсвете луны, и, конечно, два тусклых фонаря, что виднелись на «Плавсредстве» у того места, куда должна была причалить шлюпка. Это было так похоже на эпизод из «Острова сокровищ», когда Джим на ялике ночью пробрался на «Эспаньолу».

Оказавшись на нижней палубе, Астраханцев пригласил всех в просторную кают-компанию. Здесь на стенах горели бра. В центре стоял массивный стол со стульями с высокой спинкой. Вдоль окон, уголком, но раздельно друг от друга — два черных дивана. Но безусловно, совсем не это приковало детское внимание. Здесь на стене висел настоящий деревянный штурвал; рядом, между баром и шкафом с посудой, стоял огромный, ростом с Алешу, глобус, а на самом баре — роскошная модель трехмачтового судна. Словом, здесь было чем поживиться. Штурвал после «Дерзкого» сильно не впечатлял, но остальное… От восторга у Алеши перехватило дыхание. Глобус крутился во все стороны, и на нем можно было отыскать почти все, что угодно. А корабль… Его, наверное, можно рассматривать часами и тут же посадить на него своих воображаемых героев, чтобы отправить навстречу приключениям. Заняв детей, для своих взрослых гостей Астраханцев сообразил по сто грамм. Они сидели за столом, громко разговаривая, но глебовские внуки ничего не слышали до тех пор, пока не зашла речь о празднике Дня летнего солнцестояния. Странно, взрослые сразу понизили голос. Сначала Алеше показалось, что дед произнес его имя, затем несколько раз прозвучало слово «праздник». Дальше возглас Павла Антоновича: «Это будет гениально!» Последнее заставило удивленных ребят обернуться на взрослых.

— Ребята, вы тут поиграйте, пока мы с вашим дедом и отцом кое-что обсудим в моем кабинете на верхней палубе. Гоша, покажи им что-нибудь еще! — сказал Астраханцев, увлекая за собой Сергея Ивановича и Вадима.

Так неожиданно возникшая сумасшедшая идея празднования Дня летнего солнцестояния получила новый импульс и реальные очертания.

Глава 33

ЯБЛОКИ, ЯГОДЫ И ЦВЕТЫ

Конечно, в известном смысле начало лета на даче еще пустое. Еще толком ничего и нет из того, что так щедро обещает природа, и вообще, все ее посулы кажутся враньем. Когда внуки были совсем маленькими, они часто спрашивали, что им делать на даче, когда там нет ни клубники, ни малины, ни смородины? Так роптала в свое время Марина, и буквально еще в прошлом году на это сетовал Алеша. В ответ на это Елена Федоровна начинала терпеливо проводить разъяснительную беседу. Она обращала внимание ребят на вдруг открывшийся после тесного города простор, на молодую сочную зелень, на траву, по которой можно бегать босиком, на теплое, в меру жгучее солнце и первый загар. И это убеждало. Дети втягивались в дачное лето, после чего уже категорически отказывались съездить в город вплоть до конца августа, когда нужно было готовиться к школе. А потом, начало лета — это время, когда цветут пионы, и праздник двадцать первого июня. И ничто не может сравниться с ранним утром и вечером в эту пору, потому что после зимы все чувства обострены, и земля слышится как нельзя лучше.

Но все прекрасно контрастами, а потому еще одним плюсом лета для Глебовых был исход жаркого сезона и наступление осени.

Осенью Глебовых-самых-старших тянуло на классику. В конце сентября — начале октября Сергей Иванович и Елена Федоровна могли пересматривать нетленку Бондарчука, причем это могла быть какая-то одна серия из всей эпопеи. «Но почему „Война и мир“?» — спрашивала Марина, а потом и внуки. «Я уже и не помню почему», — отшучивался Сергей Иванович, а Елена Федоровна признавалась: «Наверное, потому, что там осень вся красивая, как аллея из желтых листьев старого князя Болконского, и бодрящая, как в эпизоде охоты, и еще потому, что в сценах, где в фильме показана зима и завывает вьюга, внутри дома Ростовых очень уютно и тепло. Как барсуки накапливают жир перед зимой, так и мы накапливаем себе тепло на даче и через этот фильм в том числе». Тихая осенняя негромкая радость опускалась на «Зеленую листву».

В конце августа и в сентябре дача приносила свои плоды. Магия раннего утра и вечера исчезала, но взамен этого появлялась роскошь полудня. Так нелюбимый за свою жару летний полдень осенью вдруг становился бриллиантом, в блеске которого хотелось находиться как можно дольше. Он не обжигал, не утомлял, но приятно обнимал своим медленно остывающим теплом. И это было необыкновенно приятно.

Созревали яблоки. У хозяина «Зеленой листвы» были две любимые культуры — огурцы и яблоки. Как только Сергей Иванович решал оторваться от книг и заняться дачными делами, в первую очередь он спешил к огуречным плетям. Все домашние хорошо знали, что сорвать огурец — почти табу. Это разрешалось лишь одному человеку. И дело тут не во вкусовых пристрастиях или эстетике. Здесь господствовал чистый азарт грибника, потому что зеленое в зеленом непросто отыскать. С яблоками обстояло все гораздо серьезней. По отношению к ним было что-то гораздо более глубокое, настоящее. За ними следовала целая вселенная из названий, смыслов, аллюзий и реплик. Все это вращалось по своим орбитам вокруг яблочного ядра, увлекая за собой по спирали целые эпохи и культуры, а вместе с ними все человеческое стадо и каждого человека отдельно.

Сергей Иванович любовно ухаживал за яблонями, которых на «Зеленой листве» было немало. Ранней весной он, бывало, по нескольку раз опрыскивал деревья, потому что вид червивых яблок вызывал огромную досаду и служил укором в собственной нерадивости как хозяина. Он сам белил стволы деревьев, сам, хоть и с трудом (слишком непросто было решиться на такое), обрезал лишние ветки осенью. Сокрушался, если на ветвях замечал мумифицированные плоды, радовался как ребенок, когда на дереве висело много яблок, и, соответственно, огорчался, если год выпадал неурожайным.

Часть яблок шла на сок, сидр, раздавалась соседям и друзьям, остальное укладывалось в деревянные ящики и затем постепенно перевозилось в город, в гаражный погреб. Фрукты не спешили увозить не только потому, что все не умещалось разом. Скорее это служило лишь оправданием. Дело в том, что все Глебовы безумно любили дышать настоянным на яблоках воздухом. Пока они стояли в доме и во флигеле, все пропитывалось их прохладным свежим ароматом. И, зайдя с улицы, с первым вдохом тотчас разливалось в груди приятное тепло, сразу же делалось хорошо и спокойно. Это успокаивало, что в осеннюю пору никогда не может быть лишним. Этот запах — он какой-то ладный, чистый, уютный, совершенно ненавязчивый. И это так по-русски, по-толстовски. Было в этом что-то от добротной дворянской усадьбы с большой семьей.

Еще осенью появлялись они — вторые. Есть ягоды-аристократы вроде винограда, малины, ежевики, клубники, а есть ягоды второго порядка, вторые. В случае «Зеленой листвы» вторые — это калина, боярышник, рябина, черноплодка. Они, разумеется, с характером, немного дикие. Их вкус так и остается до конца неприрученным: горьковатым, вяжущим, с кислинкой. Но Глебовым все нравилось. Они даже отдали им довольно большой кусок земли за домом. С тех пор как там обосновались вторые — многое изменилось. Невозможно представить, чтобы по соседству с виноградом появилась избушка на курьих ножках, мельница или мостик над сухой речкой. Последние могли появиться лишь в окружении вторых. И дело не только в ландшафтном дизайне. «Это чистой воды метафизика», — так любил говорить Сергей Иванович. Никто не понимал точного значения фразы, но все знали, что это то, к чему испытывают благоговейный трепет.

«Бабушка, зачем так много кустов калины?» — как-то спросили внуки, гоняясь друг за другом в самый разгар лета. «А что вам не нравится?» — «Нам очень нравится. Как же без них мы бы играли в прятки?» — отвечали дети.

Елена Федоровна понимала, что вторые начинаешь ценить лишь с возрастом. До них нужно дорасти. Она знала, что всему свое время, и потому отложила ответ до осени. А в сентябре, как-то после бани, она напоила домашних вкусным теплым напитком из яблок, калины и меда. Гера немного мурзился, но Алеше и Лизе он понравился. Правда, в этом «понравился» было больше доверия к бабушке, чем настоящего удовольствия от вкуса. «Ничего, они все поймут со временем», — не сомневалась Елена Федоровна. Слегка разомлевший Сергей Иванович вместе с зятем и мальчишками сидел в предбаннике и вспоминал фильм Михалкова. «Помнишь, там Обломов и Штольц в бане размышляют о смысле жизни. За окошком зима, на стенах развешаны пучки душистых трав, на столе штоф и… веточки с ягодами калины. Калина чрезвычайно важна в этом эпизоде, просто жизненно необходима». — «А почему?» — не удержался Алеша, для которого заключение деда выглядело неочевидным. «А спроси почему, я и объяснить не умею», — тихо посмеиваясь, отвечал Сергей Иванович цитатой из кино.

Именно через вкус со многим впервые знакомила своих домочадцев Елена Федоровна. Часто случайно, без специального знания, следуя за своим чутьем, и не более того. Многие из открытий она делала по наитию, и сама искренне радовалась, когда такое получалось, как, например, в случае с курильским чаем.

Солнце-янтарь запрыгнуло в бокал с мелкими желтыми цветками, когда однажды Елена Федоровна добавила в него кипяток. Он стоял на перилах беседки, за которым в небе висел раскаленный диск. Над бокалом медленно поднимался пар. Лепестки цветков, расправившись, сквозь прозрачность стекла вдруг показали свою красоту и изящество. Они начали оживать. Вода окрасилась в золотистый цвет; она казалась густой, насыщенной, необыкновенной. Постепенно от бокала стал исходить еле уловимый аромат. А вкус… В нем были нотки яблока, меда, лесных ягод и еще того, что не из здешних мест. Последнее вовсе не удивляет, ведь курильский чай родом оттуда, где раньше всех встречают солнце.

Буквально за пару минут до этого в беседке шел оживленный разговор, но теперь все резко изменилось. Все сидели загипнотизированные этим зрелищем и, как какие-нибудь гимнософисты, не могли оторваться от пойманного в бокал небесного светила. А затем, опомнившись, побросали тот чай, который был уже налит в чашках, и поспешили разделить янтарный напиток между собой.

Осенью дача отдавала и то, что, как принято считать, не имеет утилитарной ценности и призвано лишь услаждать наш взор, с чем принято носиться и сюсюкать. Однако у Глебовых этот неизменный атрибут изысканных объяснений воспринимался по-своему, беспардонно нарушая сложившийся стереотип. В этой семье даже в проявлении телячьих чувств никогда не было слащавости. Не было ее и в отношении цветов.

Уход за цветами, разумеется, полностью лежал на плечах Елены Федоровны. Она определяла, чему цвести на «Зеленой листве» и где именно этому случиться уместнее всего. Время от времени к этой заботе подключалась Марина, имевшая свои пристрастия в области цветущего мира, но из-за ее эпизодического включения в уход за растениями на даче полностью доминировало понимание прекрасного Елены Федоровны. Впрочем, оно было столь гармоничным, что учитывало совершенно разные вкусовые предпочтения.

Елена Федоровна любила самые разные цветы. Самым главным садовым (и не только садовым) принципом женщина считала многообразие. С помощью цветов Елена Федоровна старалась привить внукам чуткость и внимание к деталям. Чаще именно осенью она устраивала для них небольшие уроки, посвященные тому или иному цветку. Так и говорила: «Сегодня у нас урок по гайлардии и по клеоме!» И они все вместе шли в цветник, чтобы поговорить об очень важном и даже, собственно, не столько поговорить, сколько порассматривать, вглядеться, принюхаться, потрогать.

«Какие милые девочки!», — как-то иронично сказал взрослый Гера на цветы одной из клумб в ответ на восторги Лизы. «Девочки? Это вам не девочки», — тут же парировала Елена Федоровна. И далее последовала небольшая лекция о том сложном явлении, которое представляют цветы:

«Я думаю, что цветы на самом деле совсем не такие, как принято о них думать. Их хрупкость явно преувеличена, а умилительная слащавость навязана. Некоторых из них вообще стоит опасаться и обходить стороной, ведь никто не знает, что там у тех на уме.

Цветы — это вам не экзальтированные девочки. Напротив, их облик говорит о неспешной основательной продуманности и разумной соразмерности. Безусловно, здесь присутствует математика. Но вместе с тем в них есть нечто абсолютно необъяснимое. Только вдумайтесь: они — живые, но при этом не способны двигаться, как другие живые существа, у них нет головы, глаз, рта, ушей, нет легких или жабр, нет рук или крыльев, у них даже нет сердца, как двусмысленно это ни звучит. Право, в этом есть что-то фантастическое. По многообразию причудливости форм им соперниками могут быть разве что только обитатели дна океана. Это-то и восхищает. Заметили, что цветы у нас повсюду на даче? Это неспроста. Каждый из них — форпост на своих невидимых рубежах, потому что необъяснимое такого рода не должно исчезать из жизни человека».

Осенью, когда на даче оставались только Сергей Иванович и Елена Федоровна, жизнь на «Зеленой листве» делалась более размеренной, но не праздной. Она становилась немногословной и безраздельно подчинялась заботам о земле. «И это к лучшему, что мы без внуков, — говорил Сергей Иванович жене, — больше успеем». Пара методично вырывала помидорную и огуречную ботву, сажала в зиму чеснок, готовила к холодам виноград и розы, занималась пересадкой, обрезкой… Много чего делала. Сосредоточенно, негромко, поодиночке каждый в своем углу, а во время обеденного перекуса удивлялись, было ли лето вообще и есть ли у них на самом деле большая семья, — таким это казалось далеким.

Но в выходные все менялось. Приезжали дети, а вместе с ними и шум, и суета, и множество самых разных «почему».

Днем жглись осенние костры, пробуждая особые чувства. После города, школы, всей этой зажатости стенами и правилами дети шалели, оказавшись на «Зеленой листве». Если выпадали солнечные дни, их счастью не было предела. Они выдумывали новые игры, бесились, просто бегали вместе с Люмпиком и Перзиком. Крики, смех, лай — все это дружным клубком каталось по даче, едва не сбивая с ног взрослых. Те хотя и занимались делами, но как-то легко, по-праздничному, прерываясь на разговоры и перекусы, без малейшего намека на обреченность тяжестью труда.

И конечно, собственно костры. Дети обожали участвовать в сожжении сушняка и ветоши. Иногда, нацепив на себя старое тряпье, они устраивали вокруг костра туземные пляски и состязания. Марина не узнавала своих чад. «Как же их меняет дача!» — делилась она наблюдением с матерью. Еще более она удивлялась, когда видела, что ряды аборигенов вдруг пополнял Вадим. Бывало, проходя с лопатой или тачкой мимо шабаша, Вадим на пару минут делал перерыв в праведных трудах, чтобы поиграть с детьми. Войдя в раж, он выписывал такие невероятные пируэты, что все юные участники действа громко хохотали. «Папа, давай еще, еще», — просила Лиза.

А потом, уже на другом костре, обязательно готовилось что-то вкусное. В проголодавшихся детях еще более нарастал азарт, вершиной, подлинным ликованием которого становился праздничный пикник семейства. Когда же короткий осенний день подходил к концу, все уходили в натопленный дом. Наступало время уединения, где каждый углублялся в свое, и лишь к концу вечера все собирались вместе вновь, чтобы почитать вслух или посмотреть сериал. Перед самым сном Елена Федоровна совершала обход по спальням, лично убеждаясь, что всем тепло, что все отправляются ко сну в добром здравии и расположении духа.

Глава 34

А ЧТО, ЕСЛИ ДИКЕНЬКИЙ МУЖИЧОК ЖИВЕТ В ПИЧУГИНО ТОЖ?

Мальчишки сидели на чердаке беседки «Зеленой листвы». Треугольная крыша когда-то позволила устроить здесь чердак, чтобы сушить лекарственные травы, яблоки да хранить всякую всячину, которой не нашлось места в хозблоке. Сначала чердак не планировался вовсе, но однажды, сидя в кресле, Сергей Иванович запрокинул голову и увидел, что под коньковой крышей остается слишком много пустого места. «А что, если нам…» — подумал он. И действительно, учитывая, что фронтоны беседки были заделаны деревоплитой, оставалось всего лишь соорудить чердаку пол и вырезать в нем дырку для люка. Собственно, так и появилась у глебовских пацанов штаб-квартира. Конечно, это место не могло заменить какого-нибудь роскошного шалаша на дереве, но все же лучше так, чем вообще ничего. Сергей Иванович провел туда свет, а Елена Федоровна отдала старые диванные подушки, и вдобавок к этому на чердаке в любое время могли оказаться какао и пирожки. В общем, был не чердак, а мечта!

С двух сторон беседку плотно обступали взрослые яблони, ветви которых по-хозяйски обнимали крышу, вальяжно расстелившись по ее поверхности. Если бы не их зелень, то на чердаке летом от духоты невозможно было бы дышать. Разумеется, все равно душно, но в пасмурную погоду или вечером было вполне сносно, а лучше всего — во время ливня, когда тяжелые капли дождя что есть мочи барабанили по жестянке. И тогда все тотчас менялось. Вдруг сразу хотелось чего-то укромно-заговорщицкого, секретного, что захватывало бы и объединяло всех собравшихся в кружок, связанный одной общей тайной. Постепенно чердак стал таким местом, и если днем начинался дождь, то с высокой вероятностью это означало, что скоро сюда наведаются мальчишки Шестнадцатой улицы. Так вышло и на этот раз.

Это был второй дождь за лето, но не как в прошлый раз перед грибным чемпионатом, а какой-то ленивый, нерешительный и оттого неприятный. Гера, Костян, Славка и Алеша сидели на чердаке уже четверть часа. Все началось с риторического вопроса Славки: «А что, если бы у каждой дачи на нашей улице на воротах висел свой герб, каким бы он мог быть?»

— У Воротынских, наверное, театральная маска? — предложил Костян.

Гера отрицательно помотал головой:

— Слишком просто.

— А что тогда?

— Старый театральный фургончик — это же очевидно, — ответил Славка и тут же в своем блокноте набросал эскиз герба. Славка, конечно, очень хорошо рисовал, и по всему было видно, что этим вопросом он уже задавался ранее. Слишком уж он быстро и красиво справился с этим заданием.

— Ну если плясать от названия дач, то на «Цветущих клематисах» должен висеть герб с цветами? Так, что ли? — усмехнулся Костян.

Славка задумчиво прикусил карандаш.

— Здесь нужны ассоциации с теми, кто живет на этих дачах, — сказал Гера.

— Например? С чем ассоциируется у тебя Плакущева? — спросил Славка.

— Маленький домик, увитый цветами, полная женщина в шляпе с широкими полями…

— Ты предлагаешь на гербе нарисовать толстую тетеньку в соломенной шляпе?

— Нет, зачем? — засмеялся Гера вместе со Костяном и Алешей. — Нужно же с чего-то начать. Пусть каждый назовет свои варианты, а потом выберем самый удачный. Кто продолжит? Костян?

Костян почесал затылок.

— Ну… цветы, то есть клематисы… Пропеллер, как у Карлсона…

Все снова прыснули со смеха.

— Какой еще пропеллер? — спросил Славка.

— Чего ржете? — улыбался Костян. — Это моя ассоциация. Пропеллер — потому что она очень шустрая, всегда бегает по участку, все делает быстро, энергично. Могу вместо «пропеллера» сказать «шило», но едва ли это будет лучше.

Мальчишки засмеялись еще громче, представляя Веру Афанасьевну с шилом в одном месте.

— Все у тебя? — уточнил Славка у брата.

— Так, что еще… Может быть, шприц или…

— Клизма, — пошутил Гера.

— Или градусник, слушалка — она же медик, — не обращая внимания на всеобщий хохот, продолжал гнуть свою линию Костян, а затем не выдержал и рассмеялся сам.

— Лешка, что скажешь ты?

— Клематис, обвивший колонну дома.

— Отлично! Молодец!

Славка принялся быстро зарисовывать образ, который возник в его голове. Как выглядят точно клематисы, он не помнил, но по его замыслу крупные цветки с шестью лепестками должны были быть достаточно похожими. Гера терпеливо дождался, когда Славка закончит набросок, и обратился к нему, немного задетый тем, что тот использует заготовки, тогда как другие вынуждены импровизировать:

— Теперь дача Жанны. Начнем с тебя.

— Поза сидящего йога с третьим глазом, — выпалил Славка свою версию.

— Хм… Как-то слишком.

— А у тебя?

— Ладони, сложенные вместе.

— Класс! — признал Славка. — У кого-нибудь есть еще идеи?

Понимая, что лучше не придумать, Костян и Алеша молчали.

Славка быстро зарисовал ладони. Этот герб получился самым лаконичным и самым стильным.

— Какая дача дальше? — заканчивая свой рисунок, спросил Славка.

— Пасечника, — предложил Костян. — Пусть Лешка теперь начинает.

Кроме берез и ульев, Алеше ничего не пришло в голову — получалось слишком очевидным и неинтересным, но на всякий случаи озвучил:

— Береза, улей… а сам-то как думаешь?

— Леший, — ответил Костян.

Ребята снова захохотали.

— Между прочим, почему бы и нет? — просмеявшись, сказал Гера и, обращаясь к Славке, спросил: — Как тебе идея?

— Нарисовать можно, но получится как-то обидно для человека. Я думаю, он такого не заслуживает.

— Ты прав, хотя, зная, как Пасечник любит лес… Ведь леший выражает дух леса… Что же тут тогда обидного?

— А помните, дед нам рассказывал про Дикенького мужичка? — неожиданно вспомнил Алеша.

— И?

— Разве вам эта история никого не напоминает?

— Выражайся яснее, — просил Гера.

— А что, если Пасечник как раз один из таких Дикеньких мужичков?

— Леш, ты совсем с ума сошел? Что ты мелешь?

— А что? Почему нет?

Глаза Алеши загорелись. От мысли, что пришла ему в голову, он даже приоткрыл рот.

— Конечно, все сходится, — убеждался он в чем-то своем.

Пацаны переглянулись между собой, решив, что послушают, что придумал Алешка на этот раз. Они знали: порой он мог преподнести нечто совершенно непредсказуемое и занятное, такое, что редко может кому прийти на ум из сверстников.

— Вы же помните, дед говорил, что Дикенький мужичок почти не умирает, точнее, не умирает полностью, а его сущность перерождается в человеке?

— И ты веришь этим сказкам? — спросил Костян.

— Дед никогда не говорит напраслину!

— Допустим, — смягчил Славка. — Но с чего ты взял, что именно Пасечник тот самый Дикенький мужичок?

— Сам посуди, ему с природой лучше, чем с людьми. Он знает эти места как свои пять пальцев, живет один, молчаливый, замкнутый… Он носит бороду, у него косматые брови. И когда выходит на прогулку, то часто берет свой посох. Осталось только узнать самый последний и важный признак.

— Кстати, какой? — спросил Славка.

— Но правда, это вряд ли мы сможем проверить.

— Не тяни резину, — слегка раздраженно говорил Гера.

— Для этого нужно будет пробраться к нему в дом. Разве мы сможем это сделать?

— Блин… Ты уже скажешь или нет? — начинал терять терпение брат.

— Дед говорил, что в жилище у Дикенького мужичка должно быть что-то вроде… Как это называется, я забыл? Ну такое священное, что ли, место, чему поклоняются…

— Алтарь? — предложил Славка.

— Да, наверное.

— …Вот.

Ребята молчали, и было лишь слышно, как разогнавшийся июньский дождь начал лупить по крыше все сильнее и, кажется, совсем не собирался останавливаться. Идея разоблачить Пасечника казалась всем очень соблазнительной. Это было сопряжено с некоторым риском, а значит, обещало стать отличной авантюрой. Неплохое начало для лета!

— Мы проверим! — решительно сказал Гера. Он поспешил взять инициативу в свои руки, желая опередить Славку, с которым всегда немного соперничал. Это соперничество не было явным, но тем не менее всегда ощущалось, а иногда и вовсе прорывалось наружу, и тогда все ребята задерживали дыхание, ожидая, что будет дальше. Впрочем, это обстоятельство не мешало им быть хорошими товарищами. Будучи умными ребятами, оба отлично понимали, что от дружбы гораздо больше выгоды, чем от раздора. В их конкуренции не было злобы, скорее она возникала как средство от приторности дружеского единодушия, как жгучее желание порой ощущать свою автономность, индивидуальность.

Гере никто не возразил, и это могло означать лишь одно — все находили эту идею захватывающей. Оставалось лишь разработать план операции, к чему ребята тут же и приступили.

— Провернуть все довольно легко, — деловито рассуждал Гера. — Пасечник каждое утро уходит бродить по округе…

Тут Гера осекся, и все посмотрели на Алешу, который сидел с торжествующим видом, словно говорящим: «Вот видите, разве это не странно? Это так похоже на поведение Дикенького мужичка!»

— Так вот, — продолжал Гера. — Когда его не будет на даче, мы сможем проникнуть в дом…

Тут он снова запнулся, подумав о моральной стороне дела.

— Мы же ничего не собираемся брать. Просто посмотрим, и все.

— Да, но это как-то… — сомневался Славка.

— Что скажут бабушка и дед, если все узнают? — подливал масла в огонь Алеша.

— Вот именно. И нам ведь тоже достанется, — соглашался Костян.

— Выходит, струсили? — не сдавался Гера. — Да посудите сами, мы можем и так зайти к нему в гости под каким-нибудь предлогом, но лучше это сделать без него, чтобы спокойно все осмотреть.

Гера чувствовал, что ребята колеблются лишь для вида, поэтому решил надавить:

— Я пойду один, раз не хотите. Ну, кто со мной?

— Мы пойдем, — за всех сказал отчего-то раскрасневшийся Костян.

Улизнуть рано утром для Геры и Алеши было проще простого, ведь из гостиной второго этажа так легко незамеченными спуститься вниз и оказаться снаружи, а причина сходить в туалет была самой убедительной из всех возможных в мире причин. Единственной проблемой могли стать Сергей Иванович и Елена Федоровна, которые любили рано встать и как жуки расползтись по участку. По этой причине братья решили уйти, когда только стало светать, чтобы наверняка. Можно было не бояться, что их быстро спохватятся, так как спальня деда и бабушки находилась на первом этаже, а тех, кто спал на втором, не стоило опасаться: родители были в городе, Лиза же обычно раньше девяти не просыпалась.

Все прошло как нельзя лучше. В назначенное время Гера и Алеша без труда выбрались из дома. Правда, они не учли, что в это время было еще прохладно, выскочив в одних футболках. Начавшееся лето было полно контрастов: утром и вечером могло быть свежо, а днем нестерпимо жарко.

— Ничего, немного потерпим, скоро потеплеет, — подбадривал Гера младшего брата.

Решено было спрятаться в зарослях орешника в самом конце улицы, со стороны утеса. Оттуда хорошо просматривались дом и крыльцо, на котором должен был показаться Пасечник. Сюда же должны были подойти Костян и Славка.

— Главное, не заснуть, а то провороним Пасечника, — наставлял Гера.

— Как же, заснешь тут! — жаловался Алеша. — Такой дубак.

Пацаны из «Трех медведей» не заставили долго ждать. Они решили появиться эффектно, подкравшись сзади, заставив Глебовых вскрикнуть от неожиданности.

— Совсем дураки? — шепотом ругался Гера. — Вы хотите, чтобы мы спалились?

Славка догадался взять из дома старую накидку, справедливо полагая, что лежа на той будет гораздо удобнее наблюдать за объектом. Они улеглись бревнышками, плечом друг к другу. Стало не так холодно. Пригревшись, Алеша и Славка почти сразу задремали.

— А может, он уже ушел? — озадачился Костян.

— Нет, мы здесь с самого рассвета… Если только он не ушел ночью, — объяснил Гера.

— Кто знает, если он действительно этот, как его… мужичок… Что у него на уме? А?

— Да брось, не совсем же он того.

— Может, пойдем посмотрим?

— Не надо. Подождем еще. Рано.

Оба погрузились в раздумья на предмет того, чем закончится их операция. И вот, когда их веки потяжелели, на «Березовой роще» хлопнула дверь, на пороге появился ее хозяин.

Гера и Костян растолкали своих братьев и, проводив взглядом Григория Даниловича за калитку, а затем убедившись, что он ушел, направились к дому. Костян дернул за ручку двери. Та не поддавалась, она была заперта.

— Что будем делать? — нахмурил брови Славка.

Гера пожал плечами:

— Я думал, он ее не закрывает, он ведь тут поблизости бродит.

— Думал он!

Славка начал осматривать дом и вдруг показал рукой наверх:

— Окно приоткрыто. Влезем в дом через него.

В траве неподалеку как раз лежала лестница. Первым полез Костян, за ним Гера, затем Славка. Алешу оставили стоять на стреме. В случае провала он должен был громко покашлять и задержать Пасечника до тех пор, пока товарищи не выберутся из дома.

Оказавшись внутри, «сыщики» пришли в полное замешательство. Непонятно было все-таки, что именно надо найти и, собственно, где это могло находиться.

— Этого мелкого засранца нужно было сюда притащить, чтобы он искал. Наболтал с три короба, а сам на улице, — ругался Гера. — Может, это какая-нибудь шкатулка, которая лежит под подушкой. Нам что, весь дом теперь перевернуть?

— Но ты же сам предложил насчет дома, — напомнил Славка.

— Ладно, посмотрим по верхам везде и уйдем.

Похоже, что в спальне ничего такого не было — кровать, шифоньер, комод, кресло. Заглянули в ящики комода — там аккуратно сложенные носовые платки, носки, нижнее белье и прочее; в шифоньере тоже ничего необычного. На первом этаже кухню почти сразу оставили в покое, сосредоточившись на кабинете.

Кабинет действительно был немного странным для среднестатистического дачника. Тут было нагромождено много разных вещей натуралиста, чего стоил один лишь стеллаж с гербарием. Его полки оказались заставлены деревянными ящиками, под стеклом которых печально покоились образцы листьев, цветов и всего такого прочего. Здесь же находилось несколько инсектариев. Один шкаф был буквально забит книгами, в другом стояли различные баночки, пузырьки, пакетики и коробочки. Особое внимание ребята обратили на микроскоп, лабораторные колбы и устройство, напоминающее горелку.

— О, а это прям как у нас в кабинете химии! — воскликнул Славка.

— Я ничего не слышал про его опыты, — удивлялся Гера. — Зачем это все тут? Для чего? Чем-то похоже на жилище маньяка из ужастика.

Вдруг послышался грохот. Это Костян открыл дверцу старого серванта, и оттуда вывалился ворох бумаг, папок и коробок. Мальчишки бросились помогать незадачливому следопыту убрать все обратно.

— Нет, без Алешки мы не найдем никаких улик, — сказал Гера. — Нужно его позвать. Я думаю, еще пятнадцать минут не будут критичными.

Входную дверь нельзя было открыть изнутри. Алеша стоял снаружи около нее. Ребята быстро с ним переговорили. Вскоре он оставил свой пост и уже приглашенным экспертом важно расхаживал по кабинету.

Алеша внимательно рассматривал комнату, иногда что-то брал в руки и вертел, разглядывая со всех сторон, выдвигал какой-нибудь ящик, открывал дверцу.

— Можешь побыстрей? — подгонял Гера, но Алеша не обращал никакого внимания на его слова.

Наконец он указал на невзрачный предмет, стоявший в углу:

— Вот же.

Алеша показал на старый пень, который был зажат между шкафом и окном в углу комнаты. Присмотревшись к коряге, на ней можно было разглядеть вырезанное лицо с близко посаженными друг к другу глазами, тонким носом и открытым ртом, уголки которого опустились вниз. Это была грозная гримаса, маска, призванная внушать ужас и трепет любому, кто смотрел на нее. Перед этим образом на сучковатом отростке как на подставке стояла маленькая деревянная платформа — очевидно, своеобразное место для жертвенных подношений. Здесь лежали сосновая шишка, кусочек мха и гриб. Увиденное, особенно тем, кто искал что-то подобное, безусловно напомнило языческое капище. У всех мальчишек, кроме Алеши, пробежал холодок по спине. И действительно, было в этом что-то пугающее и, самое главное, разоблачительное, казавшееся в тот момент абсолютно неопровержимым доказательством того, кем на самом деле являлся Пасечник.

Первым вышел из оцепенения Славка:

— Все, хватит, валим отсюда!

Ребята снова поднялись на второй этаж, а оттуда по приставной лестнице спустились вниз, не забыв после положить ее туда, где взяли. Перевели дух мальчишки уже в зарослях орешника, откуда в самом начале наблюдали за домом.

— Что скажете? — спросил Алеша у сбитых с толку товарищей.

Ребята еще не выровняли свое дыхание, сидели в кругу на корточках и смотрели друг на друга.

— Это идолище, кстати, вовсе не обязательно то, о чем ты думаешь, — наконец сказал Гера. — Просто поделка.

Ему никто не спешил отвечать.

— Наверняка, — наконец согласился Славка, но таким тоном, как если бы на самом деле он утверждал обратное.

По правде, говорить действительно было не о чем. Что тут скажешь? Признать Пасечника Дикеньким мужичком нелепо, хотя и очень хотелось. Даже если и признать, что делать дальше с этим знанием? Однако расходиться без обсуждения тоже неловко, нужно было что-то сказать, сделать общий вывод. К счастью, всех выручил Ян из «Трех медведей», который позвал своих племянников домой. В итоге решили все оставить в тайне и продолжить разговор как-нибудь после.

— Эх, мы даже забыли сфоткать ту штуковину! — сетовал Костян по дороге домой.

Глава 35

ЧУВСТВА

Алеша, равно как его брат и сестра, никогда не видели, чтобы между их родителями происходило то, что порой показывают в кино. Поцелуи в щечку на день рождения и дежурные похлопывания-объятия, конечно, в счет не шли. Дети не слышали, чтобы отец и мать говорили друг другу нежные слова, ну разве что шутя. «Птичка» и «Козлик» было ужасно милым, но это не могло считаться серьезным в полной мере. Лишь по утрам в воскресные дни, когда дети прибегали в комнату родителей, они видели, как отец, свернувшись калачиком, спал, прижимаясь к матери, которая лежала на боку, отвернувшись от него. И даже в этих случаях Марина говорила Вадиму: «Не липни. Мне жарко».

Такая сдержанность сбивала с толку. Она не отражала всей привязанности, которая на самом деле была между супругами. Их взаимозависимость и родственная срощенность не вызывала сомнений, но непроницаемость выражения эмоциональной близости их натур накладывала печать некой тайны. Это ощущалось всеми, кто знал семью. Чувствовали это и дети.

Трудно сказать, кто из супругов являлся законодателем подобного поведения. Скорее всего, каждый из них в определенной мере внес свою лепту, хотя все же глебовского здесь было явно больше.

Будучи детдомовским, Вадим не знал, как нужно правильно демонстрировать свои чувства. Что поделать, перед его глазами не было должного примера. Вынужденный пробираться на ощупь в этих потемках, он действовал интуитивно и сильно комплексовал, если вдруг понимал, что делает что-то не так. С его внешними данными и способностями ему бы в детстве отдельное внимание да персональную заботу — и тогда, возможно, он стал бы более уверенным и деликатным в этом деле. Та же среда, где он формировался, была ему противопоказана, впрочем, как и любому другому. Она вредна для всех одинаково, единственное отличие лишь в качестве и формах эмоциональных травм.

Когда Вадим стал Глебовым, вместе с фамилией он принял все правила семьи. Мужчина очень старался понравиться родителям Марины, всем их родственникам и друзьям. Собственно, принятие фамилии было первым шагом в этом направлении. Даже не оглядываясь на его личную историю, освобождающую от обязательств перед теми, кто произвел его на свет, это было решение, которое для мужского самолюбия не могло быть таким уж проходным. Вадим был готов на многое, чтобы его приняли, потому что в детстве он никогда не был своим — ни для сверстников, ни для воспитателей. Мягкому от природы Вадиму детдом привил кучу комплексов. Нельзя сказать, что к нему жестоко относились или подвергали каким-то унижениям. Вообще ничего экстраординарного, всего лишь пара инцидентов за все время пребывания, но ему хватило. Хватило того, что он считался отщепенцем. Почему-то его всегда воспринимали в качестве белой кости, задирать не задирали, но и не считали своим. Все это привело к тому, что в браке больше вела Марина. Особенно поначалу, именно она задавала характер и тон общения. И если жена при детях не хотела проявлять нежность к мужу, то так оно и было.

От природы Марина была очень чувственной, но сдержанность, унаследованная от матери, правила бал. Это все потому, что в их семье женщина всегда — прежде всего мать, а затем уже жена и любовница. Это родилось из страха потери. Удивительно, как этот вид страха может раскрывать материнство. Оказывается, растопив его, можно получить неиссякаемый источник нежности и заботы, а еще необыкновенную силу, которую ничто не в состоянии опрокинуть. Сконцентрированная на детях забота словно кругами по воде расходилась далее, распространяясь на мужа, на родителей, на весь дом. В ней, разумеется, было много от контроля, от желания держать всех при себе, чтобы было спокойней. Иной раз это переходило в форму гиперопеки, особенно в случае Елены Федоровны. Но в Марине и не было той самой ее крайности.

Марина выбрала творческую профессию и мужа из того же цеха, а значит, вместе с этим она проголосовала за ненормированный рабочий день, творческий хаос и непредсказуемость, то есть за то, что не поддается рациональному контролю в принципе. У нее была суперзаботливая мать, и потому она могла себе позволить побыть немного просто женщиной. Между прочим, если как следует поковыряться в этом, можно было увидеть не столько желание матери сбагрить детей, сколько стремление порадовать бабушку внуками. Марина понимала, что для Елены Федоровны, да и для Сергея Ивановича без внуков все резко потеряет смысл. В конечном итоге, находясь все лето на «Зеленой листве», дети ничего не получают, кроме любви и свежего воздуха. К тому же ведь никто не бросает их. Каждые выходные, а то и чаще родители воссоединяются со своими чадами, соскучиться не успеешь.

Между Еленой Федоровной и Мариной всегда существовала странная тесная связь, которая то делала их очень похожими, то иногда превращала в противоположности. Обе они были, что называется, с норовом. Видимо, чувственная сдержанность матери и дочери являлась частью так до конца и не укрощенной строптивости, что бунтовала против малейшего намека на домострой. В их сдержанности проявлялась независимость, нежелание мириться с условным патриархальным укладом, который, кстати, никогда им не угрожал по-настоящему. Скорее их поведение было превентивной мерой. В телесной близости женщина принадлежит мужчине, но Елена Федоровна и Марина не хотели лишний раз затрагивать тему обладания, пусть даже и в безобидных мелочах, оставив это за дверью абсолютной приватности.

Дети никогда не слышали, чтобы родители всерьез говорили друг другу: «Я тебя люблю». В торжественных случаях «я» заменялось на обезличенное «мы» — «мы тебя любим». А когда еще шестилетний Алеша после какого-то фильма спросил у родителей, есть ли между ними любовь, Марина ответила: «Конечно, дорогой, что за вопрос такой? Если постоянно говорить слово „любовь“, то оно очень быстро потеряет значение. Знаешь, на Руси вообще вместо „люблю“ говорили „жалею“. Любить можно вкусный обед и удобную кровать, а вот жалеть — только живое существо». — «Как это?» — продолжал допытываться Алеша. «А как наша бабушка. Она именно всех нас жалеет; всегда готова помочь, поддержать, терпеть даже, когда кто-то невыносим, и прощать обидчика. Иногда лучше не болтать, а доказывать делом свое отношение. Ты же видишь сам, что мы почти не ругаемся, заботимся — я о папе, а папа обо мне».

В «почти не ругаемся» очень уместное «почти» спасало Марину, без него она была бы тут же уличена во лжи, и, как это принято говорить, «мгновенная карма» в виде пытливого Алешиного вопроса сразу настигла бы обманщицу.

Иногда между супругами так и летели искры. Когда Вадим проявлял мягкотелость и нерасторопность, Марина корила его и, случалось, повышала голос в присутствии детей. «Я не хочу все решать, — могла она бросить в сердцах. — Я хочу быть замужем. Что ж ты за мужик такой!» По правде говоря, в этом было немного лукавства, так как ее саму ни за что не устроил бы образ непроявленной, тихой мужниной жены. Ее натура не смогла бы довольствоваться безынициативной ролью. Она хотела и могла сама решать многие вопросы. В большинстве случаев Вадим не пылил в ответ, отмалчивался или говорил «ну ладно тебе», но чем старше он делался, тем чаще раздражался в ответ на эти вспышки, а то и вовсе сам их провоцировал. И тогда его взгляд делался очень колючим, тут же происходило кратковременное «разроднение», как оборотень, он превращался в до того незнакомого и чужого человека, что Марине становилось не по себе. Была пара случаев, когда после конфликта с чужими людьми он брался за молоток и был полон решимости жестоко расквитаться со своими обидчиками. В такие минуты Марина даже думала: кто знает, какие у него гены, что там? И действительно, про родителей Вадима, подброшенного в детдом, практически ничего не было известно. Такой вот подранок, все свое детство и отрочество мечтавший о собственном доме.

Однако обретение Вадимом семьи не означало страховку от лихорадок чувственных соблазнов. Одно время Вадим задумывался над тем, какой была бы его семья, выбери он в жены другую. Это происходило не от недовольства Мариной, а от осознания того, что, выбрав одну, он упустил множество других семейных историй. Марина однажды вдруг обратила внимание, что ее муж в компании друзей все больше общается с другими дамами, танцует с кем угодно, но только не со своей женой, с которой пренебрежителен, даже груб, а к концу вечера так напивается до поросячьего визга, что потом его рвет фонтаном. Одно время в состоянии алкогольного опьянения в нем просыпался деспот и он начинал искать любой повод, чтобы сорваться: мог разбить тарелку, обозвать, хлопнуть дверью и уйти из дома. Марина плакала, у них уже был Гера — что с ними будет? Она ничего не рассказывала родителям, не желая признавать себя жертвой, не справившейся с трудностями, поэтому плакала от обиды и бессилия в одиночестве. Это повторялось до тех пор, пока однажды Марина не нашла в себе силы сказать мужу: «Отдавай ключи и уходи отсюда!» Услышанное подействовало на бузотера отрезвляюще, превзойдя все возможные ожидания. Тогда Вадим наконец понял, что, сокрушаясь о недоступности для него других женщин, он серьезно рискует потерять то, что у него уже есть. Все наладилось.

Елена Федоровна видела проблемы в их паре, но не влезала, молчала, а однажды, не вытерпев, сказала дочери:

— Ты знаешь, наш глебовский мир — мир бабий. Так уж сложилось, и ничего с этим не поделать.

Марина казалась удивленной:

— А как же отец?

— А что отец? — спросила в ответ Елена Федоровна. — Такой же рохля в сущности… Нет, конечно, он другой совсем, но все важные решения в семье всегда принимала я. Это я позволяла ему ездить по своим экспедициям, и я решила, когда пора с этим заканчивать. Я выбирала, с кем мы будем дружить, — все как у вас, между прочим.

И действительно, все друзья Марины и Вадима были прежде всего друзьями дочери Елены Федоровны. Друзья Вадима никогда по-настоящему не входили в их общую компанию, но зато он отлично находил общий язык с мужьями подруг своей второй половины.

— Только я решала, как будет у нас в доме и здесь, на даче, — продолжала Елена Федоровна. — Именно я решала, как воспитывать тебя. Я, лишь я решала, рожать или не рожать.

— Что, были варианты? — сыронизировала Марина, но тут же пожалела о своем неуместном вопросе.

Лицо Елены Федоровны мгновенно превратилось в маску беспросветного горя, за секунды состарившую ее лет на двадцать. Как будто воронкой она утянула ее куда-то в ледяную черноту, в ужасный мрак, где от пронзительного холода потери стынет кровь. Там, в черной дыре, находился ее антимир.

— Знаешь, у нас с отцом были тоже свои сложные времена. Ты была совсем маленькой, а у нас все рушилось. Он на какое-то время даже ушел от нас, а я поняла, что…

Голос Елены Федоровны стал чужим, глухим, потеряв свою обычную ясность и мелодичность.

— Мама… Ты мне ничего не говорила. Боже мой…

Слезы начали душить Марину. Она обняла мать, но та уже давно уже свое выплакала. Марина не могла поверить, что это все говорит ее родная мать, которая с таким трудом когда-то сама родила ребенка, для которой счастье материнства было священным и безусловным. Как она могла? Вмиг в голове Марины пронеслось, как в детстве она сильно хотела иметь брата или сестру, и оказывается, это вполне могло быть реальным. И сейчас досада на мать и безграничное сострадание смешались в едином непонятном коме.

— Дочка, — сказала Елена Федоровна. — Я очень рада, что ты не сделала моих ошибок. Ты молодец! Может, в этом есть и моя небольшая заслуга.

— Конечно! Кто же еще меня воспитывал… Я обязана тебе всем, что у меня есть.

Марина гладила лицо матери, как будто хотела стереть ту гримасу отчаяния, что сейчас печатью сковала Елену Федоровну. Женщина очень хотела вернуть ее прежнее выражение лица, и ей казалось, что она в силах это сделать.

О сексе у Глебовых не было принято говорить, и, разумеется, с детьми в том числе. Эту тему не то чтобы исключили, ее как-то удавалось обходить, а если и упоминали, то не в лоб, а активно используя эвфемизмы.

Как-то Марина услышала от еще маленького Геры глупый детский анекдот, где фигурировала проститутка. Марина спросила: «Ты знаешь, кто это?» — «Нет», — отвечал Гера, наивно хлопая ресницами. «Это нехорошее слово. Им называют расхлябанных женщин. Не нужно больше так говорить». Конечно, «расхлябанная женщина» — весьма авторское определение проститутки, не исчерпывающее всей полноты его содержания, и к тому же вряд ли Гера точно понимал его смысл, но это максимум, что тогда могла объяснить Марина. Глебовы не поднимали тему полового просвещения, позволяя себе лишь слегка затрагивать щекотливые вопросы. И хотя Елена Федоровна не была строга со своей дочерью на этот счет, но тем не менее Марине передалась ее скупость в обсуждении подобных вещей. У женщин Глебовых не было традиции бесед с детьми на подобные темы, а у мужчин отсутствовали даже попытки.

Гера и Лиза, в свою очередь, ничего не рассказывали родителям о своих симпатиях и влюбленностях. Это было явным ответом на выстроенную со стороны старших стену. Невозможно было ничего выведать ни у Геры, ни у Лизы на этот счет. Всякий раз они закрывались, если разговор заходил про «это». Марина понимала, что сама виновата и что переломить их, скорее всего, будет невозможно. Оставалось лишь верить, что они не наделают глупостей, приглядывать и надеяться. В противовес старшим брату и сестре радовал Алеша, который всем делился с матерью и бабушкой, рассказывая, какие девочки ему нравятся и про первые поцелуи тоже. Отчасти это происходило из особенностей характера мальчика, а отчасти из линии поведения, которую мать смогла немного скорректировать. Марина решила не повторять ошибок, которые она допустила с двумя старшими детьми, и теперь старалась быть более открытой и к таким вопросам младшего.

Вадим же не старался ни раньше, ни сейчас. «А меня вообще никто ничему не учил: ни плавать, ни на велосипеде кататься, ни как за девочками ухаживать. Я всему научился сам. И они научатся тоже!» — говорил он. Когда-то услышав это, Марина ухмыльнулась: «Кто это тебе, интересно сказал, что ты умеешь ухаживать за девочками? Чушь!» Это касалось не только мужских тем разговоров. Вадим сознательно не занимался воспитанием своих детей вообще. Он любил их и был очень добр к ним, может, так добр, как ни один отец в мире, но не считал воспитание каким-то специальным процессом. Он полагал, что жизнь мудрая и она все расставит по своим местам. Того, что дети растут в благополучной семье, ему казалось ему вполне достаточным, чтобы они выросли хорошими людьми.

Конкурировали ли родители за любовь детей? Если да, то только в самом начале, затем Вадим быстро сдался, и Марина стала абсолютной победительницей. И это несмотря на то, что с Лизой у нее шло не так гладко, как она того хотела. Иногда Марину мучили угрызения совести, словно это была ее вина, что у детей контакт с отцом слабее, чем с матерью, и определение «он сам такой» было верно лишь отчасти.

Занимаясь с детьми, Вадим обычно не включался полностью в процесс, мысленно витая в других местах. Дети не могли не ощущать такое, и на одни и те же вопросы от родителей они отвечали по-разному. Если у Алеши спрашивала Марина: «Ты замерз? Ты голоден?» — он часто отвечал «да», но на эти же вопросы от отца Алеша всегда давал отрицательный ответ. Ему нравилось, как заботится о нем мать, а как отец — не очень. Мать включалась полностью, отец — отчасти. Порой Марина думала: а не потворствовала ли она этому, будучи единоличной государыней в своем бабьем мире?

Когда речь заходила о детях, у Марины и Вадима возникали большие разногласия. Странное дело: в каком-то смысле дети их не объединяли, а разобщали. Марина упрекала Вадима за поверхностность общения с ними, говоря, что он мог бы быть более внимательным и чаще проявлять инициативу. «Ты играешь с ними в игру, а сам в это время смотришь телевизор, разве это правильно? А вчера, когда Гера с Алешкой бесились… Ну да, они кривлялись, шумели, они же дети. Ты назвал их задрочками. Это хорошо, по-твоему?» — возмущалась Марина. Вадим на это, как правило, приносил нелепые извинения, говорил, что больше так не будет, что, разумеется, было неправдой.

Однако со временем благодаря детской наблюдательности младшие Глебовы научились распознавать истинную интимную симпатию между родителями. Особенно та была заметна в их общих порывах увлеченности, с которой взрослые порой обсуждали некоторые дела. Часто это были разговоры, связанные с работой, с их общими знакомыми, с планами на отпуск или с желанием совершить какое-то крупное приобретение для всей семьи. В таком ладу единодушия было приятно находиться. Дети прибегали из своих комнат, как мотыльки на свет, чтобы полюбоваться на мать и отца, которые были прекрасны в своем сдержанном акте любви. Это все, что было разрешено увидеть мелким из области интимного общения родителей, но это было немало. Дети видели, как отец и мать смотрят друг на друга, как нежно соприкасаются посредством слов, как они в союзничестве своего диалога вяжут настоящие магические узоры, в которых уютно, будто в дачном гамаке. Они, конечно, еще не понимали, почему именно им так хорошо, просто слушали своих маму и папу, продолжая заниматься планшетом или листая книгу. Чаще слушали вроде бы вполуха, сильно не вникая в суть, но при этом было необъяснимо хорошо, безусловно хорошо, и так хотелось, чтобы это никогда не заканчивалось.

Глава 36

СЕМИНАР

Каждый год (несколько раз за лето) на «Зеленой листве» Сергей Иванович устраивал семинары. Он всегда подчеркивал, что вместе со своими гостями только учится рассказывать истории, что он совсем не дока в этом деле, а лишь любитель, и определенный успех здесь — просто счастливое стечение обстоятельств. Он был убежден, что этот мир состоит из сплошных историй, и кто интересней их рассказывает, тот и владеет им безраздельно.

Все началось с одного разговора Сергея Ивановича с Гошей — племянником его лучшего друга Астраханцева. У того был маленький бизнес, который шел из рук вон плохо.

— Расскажи мне о нем, — как-то попросил у него Сергей Иванович.

— Да что говорить, ничего особенного. Что можно взять с закусочной на колесах? Фудтрак — он и есть фудтрак. Я думал раньше, классная идея, можно ставить в многолюдных местах, неплохо зарабатывать. Убедил крестного, он дал мне денег. Но сейчас понимаю, что лучше бы я занялся чем-то другим.

— Чем кормишь людей?

— Хот-доги, гамбургеры, кофе, чай.

— Так. — Сергей Иванович барабанил пальцами по ноге. — Ну а какую историю рассказываешь при этом?

— В смысле?

— В коромысле — так мои внуки говорят.

Гоша с недоумением смотрел на Сергея Ивановича, искренне не понимая, где здесь подвох.

— Кому? — уточнил Гоша.

Сергей Иванович тяжело выдохнул:

— Людям… Но ты меня не совсем так понял. Ведя свой бизнес, ты какую историю рассказываешь? Про что?

— Ничего я не рассказываю. Я сосиски с кетчупом продаю.

— Вот в этом как раз и есть твоя ошибка. Ты продаешь сосиски, а нужно продавать историю. Понял?

— Нет.

Сергей Иванович не питал иллюзий, что с Гошей будет легко, но он искренне хотел помочь парню. Не семи пядей во лбу, непоседливый, нетерпеливый, Гоша был простым и непосредственным. Сергей Иванович знал его еще совсем мальцом. Он нравился ему своей целеустремленностью, а еще желанием пробовать себя в разных делах.

— Смотри, — начал объяснять Сергей Иванович. — Надо научиться видеть за товаром или услугой историю. Я долго думал об этом. То материальное, что мы продаем, — это всегда обналиченная история. Почему мы носим те или иные часы, одежду, обувь, покупаем машины и мебель? Потому что они красивые, удобные, безопасные, качественные. Так?

— Так.

— Отлично. Но как вещи они безлики и сами по себе ни о чем нам не говорят. А вот если мы их упакуем в историю, новеллу, то тогда они тут же обретут нужную неповторимую индивидуальность. Понятно?

— Нет. То есть понятно, — поправился Гоша. — Но не ясно, как конкретно это может работать.

— Давай попробуем сделать вот что. Ты хорошенько подумаешь о том, про что ты бы хотел рассказать людям своим трейлером. Вычлени какой-то образ, приятный для себя. Начни с названия. Как сейчас называется твой фудтрак?

— «У нас вкусно».

— Ну что это за название? Какая за ним следует история? Значит, ты подумаешь над названием. Затем обратишься к тому, как должен выглядеть твой фудтрак. Украсит ли его фирменный знак, логотип? Возможно, трейлер надо перекрасить или как-то разрисовать, может, повесить лампочки. Дальше ты пересмотришь меню. Хот-доги — это же ужасно! Включи в меню несколько новых, свежих позиций, а лучше пересмотри его полностью. Затем подумай над фирменной одеждой персонала, атрибутикой. И наконец, было бы здорово, если бы появились какие-нибудь маленькие фишечки. Например, фирменное приветствие, сувенир каждому сотому клиенту, стенд с занимательной информацией, музыка. Запомнил?

Гоша кивнул.

— Итак, название, логотип и дизайн, меню, одежда, фишечки. И теперь самое главное условие — все эти элементы должны быть объединены твоей историей, которую ты хочешь рассказать своим клиентам. Сначала придумай легенду, а потом воплоти ее в конкретных деталях. Понял?

— Кажется, да.

— Вперед. Через неделю расскажешь, что получилось.

— Не хочу через неделю, — возразил Гоша. — Буду готов послезавтра.

— Превосходно.

Как и договаривались, через день Гоша пришел в гости к Глебовым. Он деловито прошел на кухню, держа в руках папку формата А4. По его воодушевленному виду можно было предположить, что он действительно что-то придумал и, похоже, был доволен собой. Елена Федоровна налила чай, но Гоша сделал лишь глоток и тут же поспешил достать из папки листы с рисунками. Как опытный рекламщик, он не спешил их показывать Сергею Ивановичу, а начал с предыстории.

— Короче, так. Я подумал: раз это закусочная на колесах, то моя история будет тоже бродячей. Бродячие артисты-циркачи, песни и танцы, ночное звездное небо, свобода, путешествия по городам, знакомство с новыми людьми. Романтика, одним словом. Вот. — Гоша громко выдохнул. — И свою закусочную я решил назвать «Бродяга».

Гоша в нерешительности посмотрел на Сергея Ивановича.

— Продолжай, — сказал тот.

— Мне одна моя знакомая вчера помогла набросать эскизы трейлера.

Гоша протянул рисунки. Сиреневый фудтрак был разрисован сюжетами из бродячей жизни цирковых артистов. Тут были и цирковой шатер, и кибитка, и цыганка, и воздушные гимнасты, и фокусник, и, как водится, силач, и кудрявые пудели.

— Что ж, неплохо, — одобрил Сергей Иванович. — Рассказывай дальше.

Приободренный похвалой, Гоша расправил плечи.

— Я пересмотрел меню. Основной акцент сделаю на горячие бутерброды, ну еще немного сэндвичей и разные чаи.

— Так.

— Что касается униформы, то пока точно не знаю, в стиле босоногого мальчика… Там рубаха такая свободная, типа парусиновая, и штаны такие же. Что-то типа этого. А фишки? Одну я точно украду у вас. Мне понравилась идея с занимательной информацией на фудтраке, которая будет периодически меняться: какие-то факты, цифры, что-то оригинальное…

— А теперь кратко расскажи саму историю.

Гоша почесал переносицу.

— Пересказать как сюжет фильма?

— Да.

— Значит, жил однажды один человек — мой ровесник. Больше всего на свете он любил свободу. Не терпел он офисной жизни с восьми до пяти, глупых начальников и тупых поручений. Он носил строгий костюм, а хотел просторную рубаху и рваные штаны, носил короткую стрижку, а мечтал отпустить волосы, любил громко смеяться, но вместо этого был вынужден молчать и кивать головой. И вот однажды ему все это очень надоело. Тогда этот человек бросил свой офис и решил во что бы то ни стало отыскать один бродячий цирк, артисты которого были свободны и счастливы. Это был особый цирк. Никто не знал, где он находится. Как какой-нибудь «Летучий голландец», тот всегда неожиданно появлялся в одном из городов не больше чем на три дня. Кому посчастливилось побывать на его представлении, у тех исполнялись мечты и жизнь складывалась совсем иначе. И вот наш герой купил себе фудтрак и пустился на поиски цирка, лелея в душе надежду стать частью его труппы.

Сергею Ивановичу в целом понравилось услышанное. Конечно, он не мог не попровоцировать — задал несколько каверзных вопросов, сделал тройку замечаний, но затем благословил концепцию. Идея в дальнейшем была довольно успешно воплощена. И его друг Павел Астраханцев уже спешил поделиться этим со своими многочисленными друзьями и знакомыми. Так возникло неожиданное новое амплуа Сергея Ивановича — консультанта по придумыванию историй для бизнеса.

Когда к Сергею Ивановичу обратились первые желающие получить консультацию, он был категорически против и всячески ругал своего товарища за такую рекламу. «Я ничего не понимаю в бизнесе, да и в рассказывании историй — дилетант. Отстань от меня с этим», — сопротивлялся он. Но Астраханцев продолжал продюсировать свой новый проект, всячески убеждая своего старинного друга попробовать это: «Твоя задача — всего лишь выслушать и задать наводящие вопросы. Для тебя это раз плюнуть. Все равно сидишь без дела». Решающим оказалось мнение жены. «Да попробуй, Сережа, — говорила она. — Это же интересно!» И в конце концов Сергей Иванович согласился.

Он решил для себя, что не будет никаких индивидуальных консультаций, хаотично разбросанных по всему календарю. Ничего размазанного и вязкого, никаких вылизываний и нянчений клиентов. Всего два семинара в году по пять-шесть человек каждый, и точка.

Семинары проводились только на «Зеленой листве» в период дачного сезона. Обычно сессии длились два дня — субботу и воскресенье. На газоне за домом ставилась армейская палатка, взятая напрокат у Жанны. Такая большая, в ней было удобно не только с комфортом ночевать, но и посидеть, подумать, сделать необходимые записи. Она была и спальней, и кабинетом, и гостиной, объединяла и женщин, и мужчин, совсем юных и зрелых, словом, людей совершенно разных.

Заезд происходил утром. Гости размещались, знакомились, шли купаться на Волгу. После обеда в беседке — а на время семинаров именно она становилась основной учебной «аудиторией» — гости делились своим случаем. Они рассказывали про свой бизнес и проблему, которую хотели бы решить. Первый день Сергей Иванович вообще называл диагностическим. Необходимо было всех внимательно выслушать и задать нужные вопросы. Уже вечером, у костра Сергей Иванович рассказывал что-то очень важное, размышлял вслух и приводил различные примеры. Там же давались установки, с которыми нужно было переспать, чтобы завтра весь день придумывать свою историю. Второй день гостям отдавалась почти полная свобода действий. Весь день они думали над рассказом, чтобы на закате поделиться им со всеми остальными.

На этот раз гостями «Зеленой листвы» стали четверо. Как на подбор они оказались из очень разных сфер, и сами очень разные, совсем не похожие друг на друга. Сергей Иванович всегда радовался, если такое происходило. Это сулило непохожие истории, которые невозможно украсть друг у друга за совершенной бесполезностью действия.

— Люба — девушка из туристической компании, вроде бы автобусные туры. Высокая, любознательная, с чуть вздернутым носиком и ямочками на щечках. Она мне понравилась больше всех. Денис — парень, владеющий магазином часов. Зазнайка, с ежиком на голове, из тех, кто считает, что им все дозволено. Диана — бывшая жена хозяина ночного клуба. Такая важная, строит из себя самую красивую на свете, но на мой взгляд, ничего особенного. Владимир — владелец похоронного бюро. Он уже был однажды у нас, приезжал с дедушкой поговорить. Несимпатичный, неинтересный, даже неприятный, — такую характеристику гостям «Зеленой листвы» дала Лиза, рассказывая обо всем Аллочке. Наверняка Елену Федоровну удивила бы резкость тона внучки, но к счастью для обеих, она не слышала этого разговора.

Как и братьям, Лизе не очень нравилась идея дедовых семинаров. Нет, ей, пожалуй, она не нравилась еще больше. Дети считали, что это нарушало их привычный уклад жизни, не давая быть собой. Задающая здесь тон Лиза рассуждала так, что при чужих людях невозможно до конца быть расслабленными, при постороннем ты не такой, какой есть на самом деле, а значит, всегда немного напряжен. Что же тут хорошего? Но приходилось мириться. Да и в сущности, кроме участников семинаров, чужих на «Зеленой листве» в остальное время не было. Можно было потерпеть. Елена Федоровна когда-то провела с детьми большую разъяснительную работу, терпеливо объясняя, как эти семинары важны для их деда. В конце концов она аргументировала тем, что занятно понаблюдать за новыми людьми и слушать, что они там понапридумывали. Однако правом посидеть вместе с гостями у вечернего костра дети пользовались нечасто — лишь в том случае, если гости их чем-то заинтересовывали. Ребятам разрешалось смотреть и слушать, но категорически запрещалось встревать в беседу, кроме тех случаев, когда Сергей Иванович давал им слово.

Хотя гостей предупреждали, что все они будут спать в одной общей палатке и ходить в летний нужник (между прочим, довольно комфортный), все равно отношение у людей было самым разным. Мухи, комары, колючки, пыльца, жара и духота в палатке заставляли некоторых морщить лица и даже сожалеть о принятом решении приехать сюда. Дети любили наблюдать именно за первой реакцией гостей, переглядываясь и посмеиваясь. Но к их удивлению, несмотря на ожидания, приехавшие на этот раз весьма спокойно отнеслись к неудобствам палаточной жизни на даче.

Даже Диана — женщина с накачанными губами, наращенными ногтями и ресницами, от которой веяло брезгливым отношением к любым спартанским условиям, — принимала все как есть. Производивший на первый взгляд впечатление самовлюбленного наглеца Денис казался уважителен ко всему, что его окружало. Владимир был сдержанно вежлив, а Люба вообще источала саму приветливость и улыбчивость.

Гости приехали в десятом часу утра. К этому времени Гера и Алеша вместе с Сергеем Ивановичем уже поставили палатку и провели туда электрический провод с лампочкой. Елена Федоровна подготовила каждому спальное место: подушечку, плед, полотенце. У нее было все готово для окрошки на обед, поставила тесто, чтобы к вечеру напечь своих фирменных плюшек. Дорожки были вымыты, сорняки прополоты, завалы разобраны.

— Великолепная четверка, добро пожаловать на «Зеленую листву»! — приветствовал Сергей Иванович.

Он всегда называл гостей великолепными: тройкой, четверкой, пятеркой, шестеркой. Здоровался со всеми за руку и сразу же проводил экскурсию по даче. Он водил их везде, показывая все, кроме дома. Для участников семинара дом был не то чтобы запретной зоной, но ясно давалось понять, что все необходимое для их двухдневного пребывания находится вне его стен.

— Да, к сожалению, палатка у нас одна, и мальчикам и девочкам придется переодеваться по очереди, а спать вместе под одной крышей. Ну вы люди взрослые, договоритесь не мешать друг другу. В бане есть душ, под навесом в летней кухне — чайник, — наставлял Сергей Иванович. — Можете рвать с куста все, что хотите, и вообще все пространство участка в вашем распоряжении.

Гера и Алеша сидели в корзине на мачте, наблюдая за новенькими. Обычно Сергей Иванович просил ребят пройтись по улице, показать гостям дачный поселок, а затем отвести их на пляж. Гера был вроде старшего вожатого, а Алеша — младшего. И сейчас они сверху наблюдали за своим будущим маленьким отрядом и тем, как они осваиваются на новом месте. Люба с Дианой болтали на скамейке под Акулиной Гавриловной. Денис крутился возле оракула, а Владимир о чем-то разговаривал с Еленой Федоровной.

— Интересно, что эти придумают, — сказал Алеша.

— Ты думаешь, будет интересно? Что может такого нам рассказать та блонда или вон тот лобастый слизняк? — копировал Гера Лизин скепсис. — Ладно, нам уже машут, пора на прогулку.

Ребята спустились с мачты. Гера быстро собрал гостей и браво отчеканил:

— Я — Гера, а это мой брат — Алешка. Надеюсь, вам понравится у нас. Сейчас мы проведем вам экскурсию по поселку, а потом спустимся к реке, там можно будет искупаться и немного позагорать. Как вернемся, будем обедать. Принимается?

Хорошо, что было облачно, а значит, идти по бетонке было вполне комфортно.

— Я была здесь давно на дне рождения у подруги… лет пятнадцать назад, ее дача где-то на въезде, на первых улицах. Помню, мне было так хорошо, — сказала Диана.

— Да, у нас всем нравится, — подтвердил Гера. — А кто-то еще был в Пичугино тож?

Остальные отрицательно покачали головой.

— Я была только проездом на горе, стояла, любовалась видами, — призналась Люба. — Да кто не бывал там из местных?..

Выдержав небольшую паузу, Гера продолжил:

— Наш дачный поселок — настоящим маленький городок. Мы сейчас идем по самому главному проспекту Пичугино тож. В народе его прозвали взлетной полосой, потому что он очень длинный, тянется от самого начала дач и до самого парка. И еще собой он делит поселок на две части: справа — дачные улицы, слева — Волга.

— У вас есть парк? — спросил Владимир, попавшись в ловушку Геры.

— Да, большой и красивый, мы зайдем туда обязательно. Там же мы увидим Летний театр. А еще у нас есть музей и библиотека.

— Невероятно! Не верю своим ушам! — удивлялся Владимир.

— Ну я же говорил, что Пичугино тож — это маленький городок. Мы особенные. В субботу и воскресенье музей и библиотека работают, так что обязательно заглянем.

В музее в это время была выставка картин двух пичугинотожских художников. Пейзажи с ковылем и васильками в предзакатном солнце, дачные натюрморты с виноградом, яблоками и сливами, портреты двух девочек-сестер и лунная дорожка на реке понравились всем гостям без исключения. Краеведческая же экспозиция заинтересовала лишь Дениса, и то только потому, что там висели старинные ходики. Утюги, прялки, самовары, кочерги — все это было не для этой компании.

Библиотека порадовала подшивками советских газет и журналов, маленькими тематическими книжечками о здоровье, еде, воспитании, уходе за комнатными растениями, садоводстве. Здесь была неплохая подборка книг из серии ЖЗЛ, «Библиотеки мировой литературы для детей», «Библиотеки приключений». Из двухсот томов «Библиотеки мировой литературы» тут хранилась добрая четверть. Диане и Любе приглянулись два шедевра Уилки Коллинза. Люба захотела взять «Женщину в белом», а Диана — «Лунный камень».

— У деда большая библиотека во флигеле, чего тащить отсюда? Наверняка эти книги есть у нас, да и потом, они такие толстые. Вы не успеете прочитать все равно, — отговаривал Гера.

— Правда? — спросила Люба.

— Не факт, таких, может, и нет в нашей библиотеке, — сказал Алеша, впервые вступивший в разговор за все время, пока они ходили с гостями. К дедовым книгам он относился очень щепетильно, как и сам Сергей Иванович, который в былые времена неохотно отдавал их и был категорически против загибания страниц и карандашных заметок на полях.

— Да откуда ты знаешь? — не уступал Гера.

— Уж побольше твоего в библиотеке бываю. Таких не помню.

— Ладно, — вмешалась Диана. — Давайте мы их все же возьмем. Гера, сможешь записать на себя? Да, мы, конечно, не успеем их прочитать, но хотя бы начнем, а если зацепит, в городе купим и дочитаем.

Гера скептически покачал головой, но книги взял.

Когда они пришли в парк, выглянуло солнце. Гера повел их по самой старой аллее из лип к Летнему театру, где маленький отряд устроил себе привал.

— Вы как сюда попали? — спросила Люба у Дениса.

— Давай на «ты», не люблю я эти условности, — попросил Денис. — Мне отец посоветовал. А ты?

— А мне одна из клиенток. Убедила, что надо попробовать.

— И что ты думаешь?

— Рано еще делать какие-то выводы, но знаешь, могу сказать, что мне здесь уже нравится, независимо от того, как оно будет дальше.

— Мне в целом тоже неплохо. Только я не представляю, как это все будет. Я никогда в жизни не сочинял никаких историй и всего такого.

— Посмотрим. — Люба улыбнулась, и неулыбчивый Денис не смог не ответить ей тем же.

Затем гости спустились к пляжу, но купаться никто не стал.

— В принципе еще успеете, сегодня после обеда или завтра — весь день ваш, — по-хозяйски рассуждал Гера.

Люба и Диана, разувшись, зашли в воду, пока мужчины рассматривали лежащие на берегу лодки.

— Все же для меня вода еще прохладная, я люблю теплее. Знаешь, я давно не купалась в реке, несколько лет точно, брезгую и потому выбираю только море, — сказала Диана.

Люба ничего не ответила и, приподняв подол платья, зашла в воду по колено.

— Ой, как освежает хорошо! — смеялась она. — Завтра утром обязательно пойду плавать.

— Я мечтаю когда-нибудь приобрести яхту, — в то же самое время говорил Денис Владимиру, разглядывая одну из лодок.

— Ох, это такая морока! У меня друг как-то купил небольшую яхточку, столько денег вложил в нее, а потом все равно продал.

— Понимаю, но хочется все равно.

— Ну значит, будет.

Они вернулись на «Зеленую листву», заметно проголодавшись. Открытие такого в высшей степени необычного места вкупе с голодом обострили восприятие и побуждали к действию.

После обеда Сергей Иванович начал занятие:

— Попрошу вас ответить на один вопрос: какая проблема вас привела сюда? Очень простой вопрос, но очень важный. Кто начнет?

Гости переглянулись.

— Давайте я, — предложила Люба. — Я работаю в туризме, у нас очень большая конкуренция, и плюс сейчас для туризма настали не очень легкие времена… В общем, тяжеловато, но я не хочу уходить из этого бизнеса. Он мне интересен. А еще знаете, автобусные туры — они не очень привлекательные из-за определенного дискомфорта. Что там говорить, автобус будет всегда проигрывать самолету и поезду. Поэтому, честно говоря, у меня в связи с этим всегда было какое-то чувство неполноценности. Все в кучу свалила. Да? Вот такая я.

Сергей Иванович поблагодарил и затем поинтересовался:

— Кто продолжит?

— Я могу, — сказала Диана. — У меня все просто и банально, как в дешевом сериале. Значит, мой муж недавно меня бросил, ушел к одной… Но не будем. В качестве отступного при разводе я получила ночной клуб, и теперь ума не приложу, что с этим делать. В принципе, мне любопытно попробовать им заняться, но не в том виде, в каком он существует. Сейчас это обычная рыгаловка с претензиями. Собственно, все.

Следующим взял слово Денис, начавший с шутки:

— В каком-то смысле мой случай похож на случай Дианы. Только меня никто не бросал, а даже напротив — одарил. Короче, отец передал мне свой магазин часов. Он совсем убыточный для нашего небольшого города. Дорогие часы мало кто покупает, а дешевым ширпотребом завалены все рынки. Если я что-то не предприму, то уже скоро магазин придется закрыть. Короче говоря, хочется отцу, да и себе тоже доказать, что могу магазин сделать успешным.

Последним говорил Владимир:

— Управляю похоронной службой. Как вы понимаете, проблем с бизнесом не имею, клиент стабилен. — Он нервно хихикнул в сторону. — Я достаточно много лет в этом деле и недавно понял, что если не найду сверхидею, то засохну, что ли, кончусь весь. Словом, мне очень важно для себя понять, зачем я всем этим занимаюсь. Для чего я живу, делая это? Мне нужно обменить это самому себе, если угодно, придумать. Сейчас же просто невыносимо. Мне кажется, я дошел до края.

Это было самое эмоциональное высказывание из всей четверки. Самое сильное, самое пронзительное. Все молчали, ждали, что скажет Сергей Иванович. Тот был серьезен и непроницаем, но Алеша, стоявший за беседкой у яблони и слышавший весь разговор, понял, что деду понравилось то, о чем говорили гости. И ему самому тоже понравилось, особенно слова Владимира.

Наконец Сергей Иванович прервал молчание:

— К вечеру я попрошу вас вспомнить самый приятный случай, связанный с вашей работой, пусть даже очень давнишний. Такой, когда вы поняли, что то, что вы делаете, — это больше, чем работа, больше, чем услуга или продажа товара. Пусть это будет даже незначительный эпизод, главное, чтобы он вдохновлял вас. Его во что бы то ни стало важно вспомнить, вытащить, даже если это почти невозможно. После для этого случая нужно подобрать метафору, образ, с чем он ассоциируется…

— А можно ваш пример? — перебила Диана.

— Да, разумеется. Я в этом смысле счастливый человек, и таких эпизодов у меня была куча. Я много работал корреспондентом в разных странах, писал о культуре, образе жизни и быте народов, делал такие зарисовки, или, как принято говорить сегодня, скетчи. Одна из таких историй произошла в Марокко, в Танжере…

До вечера гости были полностью предоставлены самим себе. Диана дремала в палатке, Люба и Денис пошли купаться на речку, Владимир отправился побродить по Пичугино тож в одиночестве. Все думали над заданием Сергея Ивановича. Если его первая часть была ясна, то со второй оказалось довольно сложно. Какая метафора? Что за метафора? Когда незадолго до ужина армейская палатка собрала всю группу, никто не затрагивал эту тему вслух, каждый был с ней наедине, и, разговаривая на какие-то общие темы, все равно возвращался к предмету своей интеллектуальной заботы.

Вечером после ужина все собрались у костра. Сергей Иванович не фиксировался на рассказанных случаях, они являлись лишь отправной точкой дальнейшего действия. Работать можно было только с образами. Лишь они были подлинными, но и то при условии честно выполненного задания, что сам случай не был фальшивкой. По каждой метафоре он задавал уточняющие вопросы, как бы обходил ее со всех сторон, разглядывая на солнце, доводил до такого качества, чтобы ею можно было любоваться.

А дальше говорил сам. Он объяснял, что этот образ должен стать сердцевиной будущей истории, его атмосферой и главной эмоцией. Сергей Иванович говорил, что в основе каждого серьезного дела должна лежать своя мифология, праистория, легенда. Если таковая есть, она потом обязательно облекается в нужную форму, и не надо мучительно искать способы, как это отразится в практическом смысле, она потом обязательно сама найдет выход в конкретном. Он не давал никаких рекомендаций по ведению бизнеса, да и не мог этого делать, так как ничего не понимал в этом. Он просил лишь одно — рассказать историю и далее держать ее в уме, пока та не начнет работать самостоятельно.

Весь следующий день гости работали над своими историями.

В отличие от брата и сестры, Алеша почти всегда посещал заключительную встречу, чтобы послушать, что в итоге получилось. Он сидел чуть поодаль ото всех на бревнышке, а когда уставал, садился на траву, обнимал колени руками и, как на подставку, клал на них голову.

Все сидели в кругу, пили травяной чай и рассказывали свои свежепридуманные истории. Начала Диана:

— Простите, я, может, все не так поняла, конечно. Отупела, засидевшись дома без работы. Вчера почувствовала себя полной дурой в вашей библиотеке. Многие книги знакомы по названиям, но не читала. Стыдно. Ладно, начинаю.

Итак, в одной стране существовал один город. Жизнь там была какая-то нерадостная: дела, заботы, проблемы. Сплошные дедлайны, сроду все не успевают что-то сдать: дети — домашние задания, взрослые — отчеты. И все что-то требуют друг от друга — хороших оценок, высоких зарплат, взаимной любви… — Тут Диана сделала паузу. — Я хоть правильно рассказываю? — Все рассмеялись, а Сергей Иванович одобрительно кивнул. — Хорошо. И погода там была вся такая серая, унылая. И было мало радости у горожан. Они жили в постоянном напряжении и тревоге. Ужасно устали от этого и мечтали о переменах к лучшему. И однажды в этом городе несколько актеров открыли кабаре, с настоящим, красиво оформленным залом и шоу-программой. Здесь играла живая музыка, читали стихи, пели песни, разыгрывали смешные и красивые миниатюры. Люди, приходившие туда, расслаблялись, они отдыхали по-настоящему, забывая о том, что их угнетало. И там не было никакого пьянства и драк, всей той мерзкой пошлости, что случалась в кабаках города. Кабаре дарило посетителям совершенно иной опыт — опыт жизни-праздника, доступной каждому. Вот такая моя коротенькая история.

— Изысканно, — заметил Сергей Иванович.

— Правда?

— Вне всяких сомнений. Теперь вы знаете, что надо воплощать в вашем ночном клубе.

— Я думаю, это все несбыточно.

— Может, и да, а может — нет. Все зависит от вас.

— Моя история, так получилось, она как бы не относится к автобусным турам… — сказала Люба.

— Это все лишнее, — мягко перебил Сергей Иванович. — Переходите к делу.

— Да, хорошо. Но мне она понравилась самой, так что с большим удовольствием поделюсь ею с вами. Одной молодой семье с ребенком шести лет бог знает какими судьбами перепал старенький автобус. Сначала они не знали, что с ним делать, даже хотели продать, но потом увидели в каком-то журнале или, может, фильме, что из него можно сделать дом на колесах. В итоге у них получился отличный дом — конечно, скромный, без изысков, однако очень уютный. Муж и жена работали в школе, поэтому весь свой большой летний отпуск они стали проводить колеся по дорогам страны. Вот прям уезжали в самом конце июня, а приезжали за неделю до первого сентября. В своих путешествиях они наслаждались красивой природой: тихими озерами, зелеными лесами, необъятными горами и бескрайними морями. Они посещали интересные города и селенья, крепости, дворцы, монастыри, музеи. Случалось, подбрасывали тех, кто голосовал на трассе, и тогда их дом-автобус наполнялся свежими историями, ведь в каждом доме непременно должны бывать гости. Случалось, когда семья устраивала пикник в каком-нибудь прекрасном месте, к ним спонтанно присоединялись другие семьи, и тогда происходил настоящий праздник. Приятной беседой и веселым добрым смехом наполнялась вся округа, и эти случайные люди, с которыми наши герои никогда больше не встретятся, на это время становились для них самыми близкими и родными. В своем доме-автобусе семье было хорошо и в нестерпимую жару, и в проливной дождь, и в сильный ветер, и днем, и ночью. Всегда. В нем они ощущали свободу. Только благодаря ему они по-настоящему узнали, что такое счастье.

Собравшиеся сейчас на «Зеленой листве» смотрели на огонь. Могло показаться, что это они путешествуют в автобусе-доме и теперь просто сделали вечерний привал, чтобы посидеть у костра. Здесь было все так же, как могло бы быть в тысяче мест, — луна, сверчки, сосны…

— И все-таки, — не вытерпела Диана. — Меня все же не отпускает вопрос: как история Любы, равно как и моя, может повлиять на бизнес?

Сергей Иванович ответил не сразу. Он выждал паузу, чтобы собрать внимание гостей в абсолютной степени.

— Просто держите в уме вашу историю, заприте ее там, не выпускайте. А затем постепенно, элемент за элементом старайтесь внедрить ее в жизнь. Ну то, что можно внедрить на данный момент времени. Например, таким маленьким элементом в только что озвученной истории может оказаться рекламный постер, созданный вокруг идеи дома-автобуса. Ведь даже если это и обычный туристический автобус, в нем все равно может быть что-то домашнее: горячий чай, пледы, кино, музыка, беседа, интересные брошюры за спинками кресел… Это надо лишь все усилить, подчеркнуть.

Денис собирался принять эстафету с явным удовольствием. Это было заметно по улыбке на его лице. Такая бывает у тех, кто слегка взволнован перед тем, как сделать что-то очень важное, — смесь нерешительности и предвкушения.

— Когда я думаю о времени, прежде всего возникают мысли о его эстетике. Мне кажется это самым главным, особенно если учесть его холодную необратимость. Может, банальность, но все равно ее скажу: не зря же время любят сравнивать с беспристрастным судьей. Этого судью нельзя ни подкупить, ни запугать, ни соблазнить. Мы никак не можем на него повлиять, хоть тресни.

Время может протекать как красиво, так и уродливо. Есть тысячи вариаций этого прекрасного и безобразного, миллионы оттенков. И если оно изначально одинаково ко всему, точнее нейтрально, значит, именно человек его делает красивым или противоположным этому. И скажите, с чего начинается эстетика времени простого человека, отдельно взятого жителя нашей планеты? Да, конечно, с часов: наручных, настенных, напольных, с будильника или уличного табло, в конце концов. Механические, кварцевые, электронные часы, арабские и римские цифры циферблата, форма часов, их цвет, ремешки и браслеты, украшения, надписи, стоимость — все это выбирает покупатель, а вместе с этим — и определенную эстетику времени, своего времени. Но сегодня часы вытесняются телефонами и другими устройствами, куда они встроены, где они всего лишь незначительное дополнение. Чем это грозит? А тем, что тема заботы об эстетике собственного времени исчезает. Часы отмирают за ненадобностью. И магазин часов — сегодня такой жалкий анахронизм, и он останется таким, если будет просто магазином часов. Чтобы переломить ситуацию, он должен стать чем-то большим — местом, где позволяют задуматься об эстетике своего личного времени. Я готов двигаться в этом направлении.

Убедительная речь Дениса вызвала всеобщее одобрение. Алеша даже похлопал. Он чувствовал внутреннюю правоту услышанного и еще испытывал некоторый стыд за то, что к своим часам, подаренным ему на десятилетие, относился явно без должного уважения.

— Какая интересная тема! — сказала Люба. — Ты прям воодушевил меня. Я уже включилась и стала фантазировать, что можно сделать, про рекламный слоган, оформление магазина цитатами великих на эту тему… Наши темы перекликаются…

— И наши тоже, — охотно подтвердила Диана.

— Тогда я уже молчу про себя, — иронизировал Владимир. — Просто стопроцентное совпадение.

Все дружно засмеялись, удивляясь тому, насколько естественным получился переход к истории последнего рассказчика.

Владимир сделал глоток чая. Он смотрел на огонь не отрывая глаз, как будто больше никого не было рядом. Минуту назад все смеялись над его удачной шуткой, а теперь как будто до всех дошло, что их ожидает история не из легких.

— Как вы понимаете, мне сложнее сделать свою историю уютной, — начал говорить Владимир. — То есть просто невозможно. Уютной — нет. Тогда какой? Пожалуй, единственное, что остается, — благородной. Для кого она — эта история?..

Присутствующие молчали, но даже не потому, что не знали ответа на этот вопрос, а потому, что были уверены в его риторичности.

— Ну для мертвых или живых? — продолжил Владимир. — Разумеется, для живых. Тогда о чем?

Был такой французский историк Филипп Арьес, который считал, что есть два типа отношения к смерти: игнорировать ее, как в западной цивилизации, и примирить со счастьем, как в некоторых незападных культурах. Второе — нам вообще сложно понять, снос башки, а первое — тоже неправильно, ведь как ни крути, смерть — это часть жизни, и стараться делать вид, что ее нет, значит совершать какую-то ужасную ошибку против самого жизнеустройства. Я это все веду к тому, про что должна быть история в конечном итоге.

Если говорить про процесс умирания, то тут мне все ясно. Здесь история про заботу и благодарность, потому что этот умирающий приоткрывает остальным некое важное интимное знание, таинство, отдает, если хотите, долг, который ему отдал когда-то кто-то другой. Умирание не меньше, а может, и больше, чем рождение, связывает поколения людей между собой. Так заведено, что умирание нуждается в свидетельствовании. И верю, что это неспроста. Так заведено, так нужно, в первую очередь людям, которые остаются жить. Еще кто о ком заботится в этом случае. Получается, ходящие за умирающим больше нуждаются в нем, чем он в них, хотя, конечно, здесь все взаимозависимо.

Мой бизнес — это организация торжественного свидетельствования смерти. Почему так? Почему торжественное? Потому что происходит одно из великих таинств, не зря здесь у всех движения медленны и осторожны, если говорят, то тихо, а пространство делается невероятно плотным. Каждый заслуживает достойного торжества как в день прихода в мир, так и в день ухода из него. Мне выпало организовывать второе. Кстати, любопытно, что и там, и там это торжество устраивается для других. Сам виновник в первом случае еще не понимает, что происходит, а во втором уже не понимает. Такая сложная тема, что у меня кружится голова, когда я начинаю во все это вдумываться.

О чем моя история? Она про любовь к людям, про мою любовь к людям, которая может выражаться в том, чтобы эта торжественная церемония была организована с максимальной заботой, чтобы там оказалось как можно меньше конвейера и как можно больше индивидуального, человеческого. Мой рассказ — это завершение истории свидетельствования отдельно взятого умирания, его финальная точка, когда умерший отдал нам свой долг окончательно. И моя задача — сделать это достойно. Помните, как у Толстого в «Смерти Ивана Ильича», когда подлинное сочувствие являл лишь слуга Герасим, выполняя нехитрую работу для своего заболевшего хозяина — поднося воду и поправляя подушку. Это все мелочи, но очень важные. Кто-то должен ими заниматься, и заниматься правильно. И никаких сотрудников-пьяниц и пройдох, никакой пошлой эстетики, раз мы уж сегодня говорим и о ней, никакой наживы на горе. Только вежливость и деликатность.

Владимир закончил. Пораженные этой странно-страстной речью, все молчали. Она приковала к себе своей жуткой притягательностью и сложностью обрушившихся аргументов, над которыми, очевидно, рассказчик думал уже много времени. Алеша впервые слышал нечто подобное. Этим летом он уже думал о смерти Икара, но как-то в общем, без надрыва и ужаса. Сейчас он смутно понимал, что там на репродукции погибал Икар, а этого никто не заметил, не видел, не засвидетельствовал. А значит, его гибель напрасна? Для кого тогда она была? Алеша сначала сильно расстроился, но затем его внезапно осенило: ведь он-то видел, он-то был свидетелем! Выходит, тот успел все-таки выполнить свой долг, передал эстафету.

Вместе с тихой беседой вечер неожиданно перешел в ночь. Гости продолжали общаться, но Алеша уже этого не слышал. Елена Федоровна загнала внука спать домой.

Глава 37

ДНЕВНИК ЕЛЕНЫ ФЕДОРОВНЫ. ФРАГМЕНТ ПЯТЫЙ

Поговорить. Поговорить можно, главное, что говорить и как говорить, кому, зачем и нужно ли? Говорить — это значит наполнить тем, что ты представляешь собой: твоим звуком, твоей вибрацией, твоим качеством, голосом, данным тебе Богом. Наполненность зависит от того, что говоришь, что отдаешь, как играют все струны твоего голоса, как он распирает тебя и увеличивает. Идущий из тебя и в тебя. Ведь голос может очень многое. Иногда достаточно произнести одно слово, и оно будет солиднее длинной речи. Нужно просто подобрать музыку голосу, нужно найти правильные ноты для него, чтобы он зазвучал и донес всю суть сказанного. Но только настроившись на свой голос, можно посылать ему нужные импульсы, избавить от взрыва, от внутреннего гнева, от грубых резких вибраций. Голос нужно выпускать. Его не надо прятать. Его нужно освободить, дать ему силу, идущую из глубины себя, сделать его неповторимым, незабываемым, доступным для восприятия. Не нужно лести, не нужно раболепства, не нужно смятения, не нужно трусости.

Чистый — звонкий.

Спокойный — утверждающий.

Доходчивый — восприимчивый.

Ласковый — непоколебимый.

Вот что может голос. Нужно уметь говорить, не тратя свой внутренний резерв.

Поговорить — передавать неглубокое, поверхностное знание.

Говорить — передавать смыслы посредством силы внутреннего голоса.

Далекое далеко, близкое рядом. Далеко бежать, близкое повидать.

Складывается так сегодня, что необходимо находить источник света.

Источник света — что это такое? Что он делает? Сигналы источника совпадают с сигналами Вселенной. Источник света — это субстанция, которая касается разных объектов зарядом, сигналом, энергией, заполняет матрицу.

Необходимо учиться и учить, стремиться постигать, брать и отдавать во благо Вселенной. Все устроено так, что имеет свой личный код, происходит набор материала, а это энергия. Все силы Вселенной сосредоточены на отдаче и принятии энергии.

Обращение: Позволь мне узнать неузнанное. Позволь мне услышать неуслышанное. Позволь мне всегда нести силу и любовь, не останавливаться на достигнутом. Позволь мне достойно, стойко переносить все невзгоды. Позволь мне быть зрячей и видеть то, что не хочу видеть. Видеть свои ошибки, свои проступки и не сбегать, не искать оправданий. Позволь мне самой разобраться тогда, когда в этом необходимо, не уклоняться, а расстаться с тем, что мне мешает.

Мирно и ладно не всегда складно.

Что значит быть прощенным в жизни человека?

Когда он прощен, на него ложится большая ответственность, он обретает силу духа. Просить прощения у Бога, у святых, у кого-либо из людей — это очень сложно. Ведь это означает измениться самому, чего без прощения себя достичь невозможно.

Мольба о прощении может быть очень разной. Можно сказать: «Прости меня, Господи» (легко, просто, привычно), а можно сказать: «Господи, прости!» (когда больно, тяжело, когда все внутри разрывается от боли, ища прощения).

Помилуй! Помилуй! Помилуй!

Сложные чувства вызывает одно только произнесение этого слова. «Помилуй» — это значит миловать, простить, принять. Просить прощения так несвойственно для многих. Помиловать — это еще и страх за содеянное, сделанное, сказанное. Страх перед Высшим, страх ожидания, страх неведения. Добиться помилования — это сложно, для этого недостаточно просто произносить слово «помилуй» один или сорок раз. Будет ли человек помилован, зависит только от него самого. И значит, только он сам может даровать себе истинное обновление, вдохнуть новые смыслы в свое существование. Он должен понять, что нет другого пути, что даст новую жизнь при жизни.

Звучание сердца

Я слышу скрипок чудесные звуки,

Звучащее сердце, звон хрустальный,

То музыка сердца, натянуты струны,

Оно (сердце) переполнено, как бокал с чудесным вином.

Хочется дать людям любовь и силу, снять с них печаль, помочь обрести искренность духа. Снять тяжесть всего бытия. О, если б могла я! Обогреть всех сердечным теплом! Нисколько себя не жалея, очистить их души, разбудить от вечного сна. Проснитесь, о люди! Раскройте сердца! Я буду вечно с вами всегда!

Истовой любви достоин тот,

Кто сам себе дорогу ищет.

Незрим тот будет,

Шагнув в поток неведанных страстей.

Ты ощути ту суть, ту нить,

Которые тобою созданы будут.

Ну что ж, на многое придется посмотреть

Своим незрячим взором,

Чтобы увидеть все, открыв глаза,

Ступай вперед, расти и укрепляй свой дух,

Оставь мирские ты невзгоды,

Они везде, повсюду, для тех, кто замечает их,

Но это лишь мираж страданий и страстей,

Достойной будь, будь выше ты того,

Кто не сумел в себе открыть то, что живет внутри,

И то святое проявление,

Что получил от Бога он.

Дай им понять, открыть себя,

Пусть будет так, как суждено,

И пусть воздастся каждому,

К чему стремится он.

Так будет ныне и всегда,

И благословен твой путь,

Хранит тебя Господь.

При произнесении звуков «си-ла», «си-ла» энергия устремляется в ноги, вызывая ощущение распирания. Затем она поднимается и растворяется в области живота, снова наполненность, обозначается точка в области пупка. СИ… СИ… ЛА… ЛА… Расслабление. Подключаются руки, они приходят в движение, прикасаются к груди. Там тоже ощущается поток энергии — тепло, жар. Происходит наполнение всего организма. Произносится следующее: Сила, побеждающая болезнь и боль, приди. Сила, дающая мощь, свободу тела, свободу духа. Власть.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

Глава 38

ДАЧА «ЦВЕТУЩИЕ КЛЕМАТИСЫ»

Дом, располагавшийся на участке «Цветущих клематисов», был самым маленьким на Шестнадцатой улице. Такой домик синьора Тыковки: кухонька, зал и спаленка. Хотя здесь и был второй этаж с одной большой комнатой, но там никто не жил. Помещение использовалось больше как кладовка. За многие годы там накопилось столько всего, что для того, чтобы все разобрать, потребовалось бы, наверное, убить дня два. «А жаль, — говорили ей ее подруги. — Могла бы получиться отличная спальня с видом на Волгу». Но Вера Афанасьевна была не из тех, кто плачется и говорит о неудобствах. «Да ничего, — отвечала она. — Нам пока хватает. Для гостей есть зал, там диван и раскладывающееся кресло. Найдем, куда положить, если что».

И действительно, «Цветущие клематисы» славились тем, что тут никогда не унывали. Даже когда было совсем невмочь, Вера Афанасьевна говорила, что у нее все замечательно. Совсем-совсем редко в минуты откровения она могла признаться, что ей нелегко одной, но то не было жалобой. Стоило словам только сорваться с губ, а женщина уже находила смыслы, чтобы жить дальше. А их и не надо было искать долго; самый главный из них — звонкоголосая Аллочка в кепке с длинным козырьком — бегала по дачным дорожкам с лейкой. Сложнее было, когда заканчивалось лето, приезжал сын и увозил внучку до следующего дачного сезона. Плакущева ездила к ним на Новый год, на весь январь, но этого было катастрофически мало.

Вера Афанасьевна не представляла свою жизнь без дачных хлопот. По мере своих сил она старалась поддерживать дачу в соответствии со своими представлениями о порядке, которые были почти такими же взыскательными, как и у Елены Федоровны. Конечно, на многое не хватало рук, но выручали подружки, которые почти еженедельно десантом высаживались на ее грядках. Причем на место одних приезжали другие. Плакущева умело распределяла гостей в течение всего лета. «А что? И отдохнут на природе у реки, и сделают доброе дело. В конце концов, сами же будут есть то, что вырастет», — размышляла Вера Афанасьевна. Женщина была не жадной, она легко делилась, будь то урожаем или своими знаниями.

Шестнадцатой улице очень повезло с Верой Афанасьевной, ведь благодаря той у них был собственный врач. Чуть что — к ней сразу шли за советом. И она никогда не отказывала. Ее огромный опыт в этом деле на даче не раз оказывался весьма кстати: и когда Логинову укусила гадюка, и когда чем-то сильно отравились Воротынские, и когда у Пасечника случился сердечный приступ, и еще во множестве самых разных происшествий.

Вера Афанасьевна очень любила клематисы. Эта привязанность шла из юности и была прочно связана с мечтами о благополучной дачной жизни. А поскольку Плакущева считала себя счастливым человеком, то во многом чувствовала себя обязанной именно этим цветам. Клематисы закрывали стены дома со всех сторон, благодаря чему каждое лето здесь появлялся симпатичный цветочный домик. Интересно, что, несмотря на всяческое содействие со стороны Веры Афанасьевны, клематисы не приживались ни на одной из соседских дач. В какой-то момент Елена Федоровна махнула на это дело рукой: «И правда, не зря же именно дача Плакущевой зовется „Цветущими клематисами“ — пусть там и растут тогда».

Праздники, организованные Плакущевой, были весьма скромные. По своему почерку они очень походили на праздники ее соседа Пасечника, но в отличие от него, в сценариях Веры Афанасьевны все же было больше веселого, соответствующего ее жизнерадостному нраву. Она очень любила петь и любила, когда поют другие, поют все вместе. Поэтому, когда выпадал черед Плакущевой, все знали: будет что-то музыкальное. Да, она и Пасечник были предсказуемы в своих сюжетах, но, во-первых, это было мило, а во-вторых, нужно же хоть иногда отдыхать от безумного креатива других дач.

Последнее торжество, что проводила Вера Афанасьевна — а это было в прошлом году, — она полностью посвятила своей внучке. «Кто знает, сколько мне осталось, доведется ли еще провести праздник? Хочу, чтобы у Аллочки осталась хорошая память», — признавалась Плакущева Елене Федоровне.

С раннего детства Аллочка успешно занималась гимнастикой и втайне от родителей мечтала стать воздушной гимнасткой. Втайне — потому что, когда она однажды заикнулась об этом за ужином, мать строго-настрого запретила ей даже думать об этом. Но Вера Афанасьевна считала иначе. Почему бы девочке не попробовать? Тем более если позаботиться о технике безопасности и хорошенько потренироваться. Конечно, Вера Афанасьевна не хотела проблем со снохой — у них и так не очень клеились отношения, но праздник Дня летнего солнцестояния — такой замечательный повод, чтобы сделать исключение.

Открыв телефонный справочник, Вера Афанасьевна нашла Валерку — давнишнего друга своего сына, который работал на эвакуаторе. Эвакуатор с краном-манипулятором идеально подходил для творческого выступления.

На Шестнадцатой улице долго ломали голову, зачем к Плакущевой вот уже несколько дней приезжает спецтехника. Соседи могли наблюдать, как Валерка что-то грузил в машину, затем Вера Афанасьевна и Аллочка уезжали часа на два в неизвестном направлении. Когда Елена Федоровна поинтересовалась происходящим, Вера Афанасьевна ловко сыграла на своих филантропических качествах. «Езжу в соседнюю деревню ставить капельницу. Надо помочь людям», — нехотя врала она. И они действительно отправлялись в направлении той самой деревни, но, свернув на проселочную дорогу, принимались репетировать.

Первое время Вера Афанасьевна стояла под краном, чтобы в случае чего можно было бы поймать Аллочку. Высота была совсем небольшой, но все же… Получалось очень хорошо. На второй репетиции, когда Аллочка попросила поднять кран выше, Плакущева не раздумывая кивнула Валерке. А однажды, за два дня до праздника, они отправились репетировать в сумерках. У дачных сторожей Вера Афанасьевна раздобыла прожектор, чтобы попробовать, как будет с ним. Она все боялась, не будет ли он слепить глаза девочке. И верно, прожектор был таким сильным, что сначала не хотели рисковать, но Аллочка настояла.

Решено было делать праздник во время наступления первых сумерек, чтобы прожектор уже смог проявить парение воздушной танцовщицы. Аллочка как знала — взяла свой белый купальник, расшитый золотыми блестками. Вера Афанасьевна тут же придумала легенду, что внучка будет олицетворять последний солнечный луч особого Дня летнего солнцестояния, а участники праздника должны зародить добрые намерения на следующий год и загадать желания. Для этого она рассадила всех вокруг костра наподобие отрядного круга в детском лагере и с комсомольским энтузиазмом пионервожатой объяснила, что нужно делать.

В условленное время в полной тишине на площадку выступления медленно вкатился кран-манипулятор. Вот он — звездный час Аллочки! Гимнастка подошла к воздушным полотнам. Зазвучал «Весенний вальс» Шопена. Номер начался.

Никто из жителей Шестнадцатой улицы прежде не видел Аллочку в деле. Даже сама Вера Афанасьевна до этого смотрела выступление внучки лишь на видеозаписи и лишь недавно — на репетиции номера. Она никогда не подумала бы, что у ее девочки столько силы. Аллочка взмыла ввысь, и начались растяжки, стойки, повороты, кувырки. Она делала все очень музыкально и женственно. И непонятно, чего было больше в ее движениях — акробатики или танца. Мальчишки смотрели завороженно, а Лиза немного с завистью, думая о том, что у нее тоже непременно должен быть свой бенефис. Для всех жителей улицы Аллочка была открыта совершенно заново, кто-то и вовсе только сейчас обратил внимание, что она существует. В переполненных гордостью глазах Веры Афанасьевны стояли слезы. Это была ее девочка. Она была восхищена ее смелостью. Молодец! Вот взяла и обратила на себя всеобщее внимание, заставив всех дивиться. А ведь так важно иногда обращать на себя внимание других, напоминать им о том, что ты есть на белом свете, но обязательно делать это красиво, чтоб до мурашек.

Наверное, из-за выступления Аллочки и еще из-за Шопена в этот вечер не было громких раздольных песен. Хотелось чего-то мягкого, нежного, лиричного. До глубокой ночи Шестнадцатая тянула задушевные песни, и Волга так же неспешно, в унисон, несла свои воды к древнему морю, которое прежде называлось Хвалынским.

Глава 39

ТЯГА К ПРИКЛЮЧЕНИЯМ

Летом детям хотелось приключений. Дача — это, конечно, очень хорошо, но иногда ужасно не хватает походов или какого-нибудь шалаша, на худой конец. Когда дети начинали «страдать по шалашу», им говорили, что у них и так уже есть и чердак в беседке, и мачта «Дерзкого», и даже целая крыша на флигеле. Что им еще нужно? После истории с лесом строго-настрого запрещалось уходить далеко от дома без взрослых. «Второго раза я просто не переживу», — говорила Елена Федоровна. Ради спокойствия бабушки внукам приходилось идти на уступки.

Алешу больше занимали всякие индейцы, ковбои, пираты, кладоискатели и следопыты всех мастей, чем «Майнкрафт» и гонки. За последние полтора года он сделал большой скачок от «Чиполлино» и «Трех толстяков» до отрывков романов Дефо и Стивенсона. Еще прошлым летом бабушка читала им про муми-троллей, зимой «Тома Сойера», а теперь вот уже взялись за «Приключения Гекльберри Финна» — книгу местами совсем не детскую. Вслед за героями Марка Твена Алеша мечтал пуститься в путешествие на плоту, чтобы можно было жить в палатке, готовить на костре, встречать новых людей. Плавучий дом Астраханцева еще больше распалил его мечты. В определенном смысле он снял табу на их масштаб, фактом своего существования показал, каким поистине безграничным может быть этот размах. Теперь можно было грезить о гораздо большем.

— Послушай, у нас где-то в кладовке лежала двухместная палатка. Ее можно поставить на газоне, и следопытствуй себе на здоровье круглые сутки. Можешь рядом с ней даже еду готовить себе сам на костре, — предложила Елена Федоровна.

— А пока живешь в палатке, что-нибудь смастеришь, — тут же включился Сергей Иванович, проходя мимо по каким-то своим делам.

— А что? — спросил Алеша.

— Не знаю. Но ты же должен понимать, что не будешь сидеть в палатке все время. Нужно чем-то себя занять.

— Хорошо, ты прав. Я подумаю.

— Подумает он! — пробурчал дед в ответ, но Алеша этого уже не слышал.

Елена Федоровна возилась с грядками, когда к ней подбежал Алеша:

— Может, я буду делать плот, как у Марка Твена? — спросил Алеша у бабушки.

Елена Федоровна не сразу поняла, о чем идет речь:

— Какой еще плот?

— Да как в книге про Гекльберри Финна.

— Ну я не знаю, мой хороший… А зачем он тебе нужен? Что с ним делать-то?

— Как что, бабушка? Плавать, конечно.

Елена Федоровна покачала головой. Алеша знал, что в данном случае это не означает ничего хорошего, но Елена Федоровна никогда не резала по живому в отказах, предпочитая мягкую силу убеждения.

— Дорогой, надо подумать хорошенько. Может, все же ты будешь строить что-нибудь другое? Ты уже говорил с дедушкой?

— Но почему нет?

— Сам подумай, плот — довольно большая штуковина. Нужно будет искать бревна. А где их взять? У нас их нет. Потом все это тащить к воде, затем где-то хранить. Нет, я не представляю всего этого. А главное, самостоятельно ты не сможешь его построить — значит, надо будет нагружать дедушку. Ему придется все бросить и делать тебе плот? Он и так устает. Давай его пожалеем.

Алеша искренне соглашался с доводами Елены Федоровны, но и плот — его так сильно захотелось построить, что отказаться от этой, пусть и внезапно возникшей идеи было непросто. Елена Федоровна это прекрасно понимала, но в отношении предложений «помастерить» ничем не могла помочь внуку.

— Дорогой, поговори с дедушкой. Я думаю, что он подскажет что-нибудь интересное.

Не то чтобы Алеша не хотел идти к деду. Вовсе нет. Но он обращался к нему, когда предмет разговора полностью вызревал с его стороны, когда за этим заключалось что-то выношенное и более-менее завершенное. Елене Федоровне можно было спонтанно задать вопрос, повинуясь импульсу, а к Сергею Ивановичу так было нельзя подходить. Причем это «нельзя» Алеша установил для себя сам, никто, разумеется, к этому его не подводил.

Сергей Иванович ставил хомут на трубу для полива, которая снова дала течь, а перед этим прочищал засор. Больше всего он не любил работу сантехника, но, как назло, на даче ему приходилось регулярно упражняться именно в этом деле. Сейчас Сергей Иванович вспомнил данное себе обещание поменять этой весной трубы и то, что он его не сдержал, — и вот теперь расплачивался за свой «авось».

— Дед, — позвал Алеша согнувшегося в три погибели Сергея Ивановича у поливной трубы. — Хочу с тобой поговорить.

— Отличное время нашел для этого, самое подходящее, — шутил Сергей Иванович.

— Я могу потом.

— Ничего, говори.

— Ну… Я хочу что-нибудь смастерить, как ты говорил, но вот только не знаю что. Вообще, я хотел плот, но бабушка…

— Бабушка сказала, что это плохая идея?

— Да. А я не знаю, что тогда вместо него.

— Понятно.

Поглощенный работой Сергей Иванович молчал. Алеша терпеливо наблюдал, как он затягивает последнюю гайку. Он видел, как вздулась вена на его шее, как он вспотел, слышал, как кряхтит. Алеша подумал, что, безусловно, бабушка права — не стоит его перегружать, — но при этом совсем сдаваться все же не собирался.

Когда Сергей Иванович начал складывать инструменты, Алеша повторил вопрос:

— Что скажешь?

Сергей Иванович встал с корточек и внимательно посмотрел на внука:

— Не передумаешь?

— Нет. Я буду жить в палатке, готовить на костре и что-нибудь строить, — повторил, как выученную мантру, Алеша. — Только давай сразу договоримся не предлагать мне делать новый скворечник или чинить ту табуретку, которая сломалась под Герой в прошлом году. И я не хочу…

— Что-то больно много условий, — усмехнулся Сергей Иванович.

Алеша поджал нижнюю губу, словно соглашаясь с этим и одновременно давая понять, что ничего не может поделать.

— Ладно, пойдем, — сказал Сергей Иванович, приглашая Алешу за собой.

Они поднялись на второй этаж «Хема», в библиотеку.

— Двигай стул к письменному столу и садись, — по-деловому, словно обращаясь к взрослому, сказал Сергей Иванович.

Старший Глебов занял свое кресло по другую сторону письменного стола. Его лицо сделалось серьезным, как если бы предполагался какой-то важный разговор. Он барабанил пальцами по столешнице.

— Ты знаешь, что скоро будет праздник Дня летнего солнцестояния. У меня уже почти все готово к нему, остались лишь небольшие, но очень важные доработки.

Алеша с удивлением смотрел на деда. «Почти все готово», — но он ничего не слышал про это, и другие, скорее всего, тоже, иначе он все равно что-то, да знал бы… Если… если, конечно, это не держится в секрете. Что за тайна такая?

Сергей Иванович понял недоумение внука.

— Особенности праздника в этом году таковы, что все узнают обо всем только двадцать первого июня. В этот раз такая игра, понимаешь?

— Да, — выпалил Алеша, который хотя и ничего не понимал, но почувствовал запах приключений.

— Я хочу, чтобы ты кое-что подготовил к празднику, но так, чтобы никто ничего не узнал. Сможешь?

— Конечно.

— Замечательно!

Сергей Иванович нагнулся. К внешней стороне стола была прислонена деревянная дощечка. Он взял ее в руки и положил на стол перед Алешей. Доска была уже обработана — белая, гладкая с двух сторон.

— Вот, смотри, — показывая пальцем на доску, объяснял Сергей Иванович. — Она будет приделана к одному предмету, который на празднике окажется самым главным. Твоя задача — выбрать рисунок, который будет перенесен на эту доску, а потом нанести его при помощи выжигателя.

— А что за рисунок?

— Подожди, дослушай. Рисунок должен отражать, как тебе объяснить… Ну то, ради чего стоит жить на этом свете. То, ради чего живет наша семья, ради чего думаешь жить ты сейчас и когда вырастешь. Кстати, это не обязательно должен быть рисунок. Это может быть какой-то знак, символ или просто фраза. Может даже, всего лишь одно слово. Вся библиотека в твоем распоряжении.

Алеша хлопал глазами. От сложности задачи у него захватило дух. Он подумал, что, пожалуй, это будет поинтереснее плота.

— Я тебе помогу, разумеется, — засмеялся Сергей Иванович. — Давай договоримся так. Завтра и послезавтра ты думаешь, что будет изображено на этой, скажем так, табличке, а на третий день здесь, в это самое время, ты предложишь мне свои варианты. Согласен?

— По рукам, — сказал Алеша, протянув деду свою руку.

Весь оставшийся день Алеша пребывал в некотором замешательстве. Он был слегка отстранен и тогда, когда с Герой ставил палатку, и когда под руководством бабушки варил уху в котелке на костре, и даже когда вся соседская детвора набилась в его новый брезентовый дом, Алеша мысленно витал совсем в других измерениях.

— Да что с тобой? Ты не рад? — спрашивала Елена Федоровна.

— Конечно рад! — словно оправдывался Алеша.

Ночевать в палатке бабушка ожидаемо не дала — «Что еще за фокусы? Что за необходимость такая?» Но зато он лежал там допоздна. Голова была полна идей, но ни одна из них ему не нравилась. Он вспомнил, что говорил ему про библиотеку дед, но какие именно книжки нужно взять, не сказал. Да и разве возможно все это прочитать за два дня?

Алеша слушал сверчков. Он решил завтра каждого из членов семьи аккуратно расспросить о том, ради чего стоит жить на этом свете. Да, это единственно верное решение. Довольный таким решением, Алеша пошел домой, где быстро провалился в сон.

Алеша решил начать с самого легкого, то есть сначала расспросить бабушку. С ней было всегда просто. С ней можно было говорить обо всем на свете, она быстро подхватывала тему, вспоминая разные случаи, и при этом не учила, как жить, не морализаторствовала. Даже в тех случаях, когда Елене Федоровне не нравилась тема разговора или позиция собеседника, она никогда не ругалась, а всего лишь задавала наводящие вопросы, после которых мягко, но уверенно озвучивала свою позицию. Больше Алешу настораживала ее проницательность, ведь она могла быстро обо всем догадаться, отличить праздный вопрос от серьезного.

Когда мальчик увидел Елену Федоровну, выходящую из дома, сразу понял: надо действовать.

— Ба, давай я тебе помогу. Скажи, что нужно делать? Но так, чтобы вместе.

Елена Федоровна улыбнулась в ответ:

— Ну давай. Чисть картошку, а я пока приберусь на летней кухне.

Летняя кухня всегда немного раздражала Елену Федоровну — тесно, неудобно. Большая часть кухонной утвари и сами продукты находились в доме, поэтому за день приходилось ходить туда-сюда несчетное число раз. К этому маршруту прибавлялась беседка, где в летнее время завтракало, обедало и ужинало все семейство. Накрыть на стол, убрать со стола. Беседка — летняя кухня — дом, дом — летняя кухня — беседка. Ей помогали дети, но все равно значительную часть этих «кругов» приходилось наматывать Елене Федоровне самой.

Алеша любил чистить картошку, потому что во время этого процесса можно было думать о чем-то своем. В этом они были очень похожи с дедом, который использовал для того же самого полив.

— Бабушка, а ты кем хотела стать, когда была маленькой?

Елена Федоровна мыла овощи для салата, но этот вопрос заставил ее на минуту прерваться и взглянуть на внука.

— А почему ты спрашиваешь?

— Так просто. Интересно.

Елена Федоровна продолжила заниматься овощами.

— В детстве я хотела стать следователем.

— Что? Серьезно? — удивился поначалу Алеша, хотя потом добавил: — А вообще-то, у тебя получилось бы.

Они засмеялись.

— Ты считаешь? — спросила Елена Федоровна.

— Не сомневаюсь. Чем тебе это нравилось?

— Подростком я, наверное, начиталась детективов. Мне нравилось, что в них сыщики разгадывают тайны и сложные головоломки. Тогда я думала, что это романтично.

— А потом? А сейчас что думаешь?

— А сейчас я думаю, что преступление — это и есть преступление. И нет в этом ничего романтичного, ни-че-го-шень-ки. Что хорошего, когда убивают, воруют, грабят, вымогают или просто хулиганят? Конечно, следователь — очень нужная профессия, но тут надо понять, сможешь ли ты быть в этом мире. Я — нет. Просто я думаю, что то, что окружает человека… может сделать его таким же… Словом, это не проходит бесследно. Короче говоря, лучше каждый день видеть радость, чем слезы.

— И поэтому ты выбрала кормить свою семью? Теперь я, кажется, понял, — одобрительно сказал Алеша. — Когда вкусно — все довольны.

Елена Федоровна улыбнулась и погладила внука по голове.

— Ты сам-то кем хочешь стать? — спросила она. — Давно мы на эту тему не говорили. В прошлый раз ты сказал, что хочешь быть ветеринарным врачом.

— Да когда это было… Уже в прошлом, — деловито махнул рукой Алеша.

— А что теперь?

— Наверное, я хотел бы стать путешественником, чтобы увидеть разных интересных людей, красивые города, природу.

— Как папа и дедушка?

— Что-то вроде того.

— Так, мне нужна картошка. У тебя все готово?

Алеша радовался тому, что удалось вычленить для себя из этого разговора. Очень важно, что нас окружает, потому что это каким-то образом оказывает влияние, — так считала Елена Федоровна. И оно должно нас радовать и делать счастливыми. А еще Алеша подумал, что бабушке нравится заботиться о близких и что даже не к близким она все равно добра и всегда готова помочь.

С этими мыслями он залез в свою палатку. Тут было мягко — два матраса и куча одеял на полу. Можно было валяться вдоль и поперек, как на огромной кровати. Сквозь маленькое окошко внутрь проникал луч света, отчего, по мнению Алеши, делалось особенно таинственно. Для этой атмосферы непременно должен быть полумрак, а снаружи яркий свет. Это было самым лучшим для того, чтобы мечтать и прерываться лишь на атлас мира или книжку про приключения, да еще на вырезки.

Внезапно все залилось светом. Это была Лиза.

— Чем занят? — спросила она, показавшись в «дверях» с коробкой игры «Лабиринт». Не дожидаясь ответа, девочка влезла вовнутрь, поджав ноги уселась напротив брата и сняла с коробки крышку.

Вдруг Алеше пришла в голову идея.

— Слушай, Лиз, нам на лето дали сочинение писать про то, чему стоит посвятить свою жизнь. Ты бы про что написала?

— Какая странная тема! А мы ничего такого не писали… Вообще, я хотела тебе предложить поиграть…

— Подожди. Ответь на мой вопрос.

Но Лизе явно не хотелось вести разговор про сочинение и про школу.

— Лето только началось. Ты еще успеешь написать свое сочинение, — сказала она.

— А мне надо сейчас. Очень надо. Ответь, и будем играть.

Лиза пожала плечами:

— Откуда я знаю? Наверное, жизнь нужно посвятить чему-то красивому, а главное — интересному. Чтобы она увлекала, как эта игра. Понимаешь?

— Понимаю, — задумчиво согласился Алеша, понимая и то, что большего сестра не скажет. — Давай, раскладывай карточки.

От идеи позвонить отцу и матери Алеша отказался. В самом деле, разве это телефонный разговор? Он и так знал, что для них главное. Если бы он был постарше, то сформулировал бы примерно так: семья и профессиональная творческая деятельность. Семья, конечно, была очень важным для них делом, но лишь как часть чего-то более общего. Отец и мать ему напоминали родителей Малыша из советского мультика про Карлсона — вечно на работе. Они хотя и очень любят своего сына, но повседневная забота о нем на фрекен Бок и смешном человечке, который живет то ли на крыше, то ли только в голове Малыша.

Осталось найти Геру. Его нигде не было — наверное, куда-то убежал с Костяном и Славкой. Алеша подумал, как бы брат ответил на его вопрос, и потерялся в догадках. Уж точно в этом ответе не было бы ничего мечтательного. Брат не церемонится, все делает порывисто и быстро, и никогда особо не рассуждает, что да как могло бы быть. Для него все есть как есть, и не более того. «Где же Герка?» Алеше не терпелось задать ему вопрос.

Гера вернулся вечером весь грязный и потный. Ему не влетело только потому, что он позвонил Елене Федоровне и предупредил, что поедет рыбачить с Логиновыми на лодке. В нужный момент Гера передал трубку Яну, и тот клятвенно заверил бабушку, что все трое пацанов будут находиться под его пристальным вниманием.

— Что же ты такой чумазый? — спросила Елена Федоровна.

— Мы изучали береговую линию, причалили к берегу, а там глина…

— А где же рыба?

— Понимаешь, ба, Славка такой неуклюжий. Он опрокинул ведро в реку. И все — нет у нас улова.

— Ладно, я не очень-то и рассчитывала на твой улов. Иди мыться. И оставь футболку и шорты в бане. Я брошу их в стирку.

Алеша уже лежал на своем раскладном кресле, готовясь ко сну, когда на соседний диван завалился Герман.

— Гера, — позвал Алеша брата.

— Что?

— Помнишь, ты мечтал о лодке?

— Я и сейчас о ней мечтаю. А что, ты мне хотел ее подарить?

— Скажи, если бы у тебя была лодка… Или когда она появится, какой девиз ты бы написал на ее носу?

— Я хочу спать.

— Ответь мне, пожалуйста, — не отставал Алеша.

— «Любознательность уму не помешает» — что-то типа этого, — буркнул Гера.

Алеша узнал в этой фразе перевернутое изречение древнего философа, о котором им как-то рассказал дед. Ну что ж, неплохо. Алеша подумал, что Герман весьма достойно справился с его вопросом.

Глава 40

МАЛЕНЬКАЯ ЖЕНЩИНА В ОКОШКЕ

У Веры Афанасьевны была одна давняя мечта. Она свилась вокруг образа, который ей однажды то ли приснился, то ли пригрезился наяву. Он так сильно запал в душу, что с тех пор не отпускал; несмотря на горечь своей несбыточности, всегда оставался с ней. И невозможно было прогнать его прочь. Оставалось лишь свыкнуться, поэтому Вера Афанасьевна, как женщина прагматичного склада ума, решила извлечь максимальную выгоду от присутствия оного в своей жизни. Так, она полюбила думать об этом образе, когда в одиночестве принимала пищу, и тогда еда становилась вдруг потрясающе вкусной, но особенно она любила засыпать с мыслями об этом чуде, чтобы во снах увидеть, как оно оживает.

Много лет Вера Афанасьевна мечтала о маленьком белом домике на берегу океана. Ей представлялось, что сидит она у распахнутого оконца и под песни босоногой певицы провожает взглядом уходящее за бескрайний горизонт солнце. И ветер доносит до нее соленые брызги и крики летающих над побережьем птиц, а ей хорошо-хорошо. Когда она думала об этом, в ее организме случалась моментальная химия, и если до этого на сердце была черная тоска, то теперь она тут же превращалась в светлую sodade[1], где, как известно, всегда остается место надежде. Тогда хотя в глазах Веры Афанасьевны все же и могла читаться тихая грусть, но губ уже касалась задумчивая улыбка. Ее взор обращался куда-то вглубь себя, и она ощущала, как наполняется светом. Никогда больше она не чувствовала такого покоя и умиротворения, как в эти минуты. Тихое счастье. Вера Афанасьевна удивлялась себе: куда-то разом исчезала ее вечная суетливость и непоседливость, проваливался в небытие страх остаться наедине с собой. Ей нравилась эта метаморфоза. Она ощущала в ней себя, несомненно, лучшей, более правильной своей версией.

Однажды Вера Афанасьевна поняла, что дача в Пичугино тож — это такой компромисс на пути к мечте. «Цветущие клематисы», безусловно, не могли заменить собой маленький белый домик на берегу океана — здесь было совсем другое. Однако дача тоже делала ее счастливей, причем заражала такой беспричинной радостью, нерасщепимой на какие-то отдельные элементы. Это чувство невозможно препарировать — вскрытие ничего не покажет.

Вера Афанасьевна читала книгу, когда к ней подсела Аллочка:

— Бабушка, а что ты читаешь?

Не дожидаясь ответа, Аллочка наклонилась вниз, чтобы увидеть название на обложке.

— «Антуанетта», — прочитала она вслух. — Про что это?

Вера Афанасьевна сняла очки.

— Про несчастную судьбу одной женщины из девятнадцатого века.

— Интересно?

— Чужие несчастья всегда интересны, — философски заметила Вера Афанасьевна, но затем быстро перевела тему: — Ты мне лучше скажи: чем ты собираешься заниматься?

— Не знаю… К Лизе хотела сходить.

— Сходи, вы сегодня с ней еще не виделись. Кстати, как пойдешь, позови Елену Федоровну к нам на кофе. Я буду ее ждать.

Соседки пили кофе чаще у Плакущевой. «У тебя много народа. У меня спокойней, тише», — весомо аргументировала Вера Афанасьевна. Она с удовольствием принимала предложения пообедать или поужинать у Глебовых вместе со всем семейством, но вот на кофе всегда звала Елену Федоровну к себе. И тогда они могли тихо беседовать под вьющимися клематисами, как две лучшие подруги, позволяя друг другу немного пооткровенничать. Это не было похоже на обычные в таких случаях признания в досадных разочарованиях, никаких жалоб, самое большее, что могло быть, — приоткрытая дверь в обеспокоенность за то, что будет дальше. В основном они делились текущими делами. История, рассказанная без свидетельства ее главных героев, всегда приобретала немного иной оттенок, хотя сама ее фактическая часть никак не искажалась. Интонации голоса, мимика, междометия давали гораздо больше, чем слова. В своих диалогах соседки без лишних слов улавливали все эти значения. В этом состояла особая деликатность общения, установившаяся между ними.

Елена Федоровна не заставила себя долго ждать.

— Здравствуй, Вера!

— Привет.

Елена Федоровна села в кресло напротив Веры Афанасьевны. На столике уже стояли чашки на блюдцах, а в турке остывал кофе.

— Ты что-то уставшей выглядишь, — заметила Елена Федоровна.

— Да? — Вера Афанасьевна оживилась. — А я как раз сегодня почти ничего и не делала, разрешила себе побездельничать.

— Значит, не уставшая, а задумчивая.

— Вот это очень может быть, я перед тобой книжку читала, хотя столько дел…

И действительно, на даче было очень много дел, и Вере Афанасьевне не помешала бы пара дополнительных рук, причем желательно мужских. Конечно, Елена Федоровна не стала говорить, что сын соседки, привезя внучку, мог бы остаться здесь больше чем на пять дней и помочь матери по хозяйству, но зачем бередить раны? Елена Федоровна за это всегда немного жалела Веру Афанасьевну, как могла подбадривала ее и с удовольствием делала разные мелкие одолжения. В последнем случае нужно было быть очень аккуратной, потому что Плакущева не могла терпеть ни малейшей жалости к себе. У нее всегда все было хорошо.

Они обе вздохнули, как если бы каждую из них что-то беспокоило. Потом Елена Федоровна будто бы спохватилась:

— Я же с собой принесла шоколадную колбасу. Мы вчера делали, и, по-моему, вкусно получилось. Давай пробовать.

— Что они там? Общаются? — поинтересовалась Вера Афанасьевна об Аллочке и Лизе.

— Да, что-то уже придумали, бегают, суетятся. Мне очень нравится, как дружат наши девочки. Они очень хорошие у нас!

— Это правда.

Женщины ели нарезанный на кусочки десерт и пили кофе.

— Представляешь, вчера Аллочка спросила меня, мол, бабушка, а какая твоя самая главная мечта? — сказала Вера Афанасьевна. — Между прочим, действительно вкусная колбаса.

— А ты что?

— Я ответила, что хочу, чтобы у тебя, у папы и мамы было все хорошо. А она говорит: так не считается, какая у тебя мечта для себя?

Соседки рассмеялись. Впрочем, эта сиюминутная вспышка смеха быстро погасла, лицо Веры Афанасьевны неожиданно сделалось серьезным.

— Она видит, я одна-одинешенька. Ей жалко меня стало — вот поэтому и спросила. Она умница, все чувствует, но лишнего никогда не скажет, чтобы не причинить боль… Хотя… я совсем не даю повода, чтобы меня жалеть, и чего это она меня жалеет? Я ведь и так не хандрю, а уж летом, когда дача, и Аллочка приезжает, так у меня вообще все просто великолепно.

— Это она так заботится о тебе. Позволь ей это делать.

— Да я и не против. Она мне здорово помогает и в огороде, и на кухне. Уж очень любит в доме делать генеральные уборки, от матери научилась. И ты знаешь, я не очень люблю там всякие «сю-сю», а тут Аллочка подойдет, прижмется, приучила меня к этому.

Елена Федоровна подумала, что хотя в ее доме и не любят приторности в общении с детьми, однако ведь это совсем не исключает того, чтобы приобнять и сказать ласковое слово. Она не понимала, как можно быть матерью (или бабушкой, не важно) и не прикасаться к своему чаду в порыве нежных чувств, ведь в этом и состоит смысл материнства. Настолько не понимала, что по молодости осуждала таких женщин за жестокосердие. Разве можно жить, чтобы время от времени не обнимать и не целовать своего ребенка? Не иметь такой потребности для Глебовой было нечто противное самому существу женской природы. Ничто не могло быть главней и выше детей. Только они являлись центром вселенной под названием Семья, поэтому каждый из них обязательно должен быть доласкан. И здесь не имеют никакого значения собственные пристрастия, любимчики или нелюбимчики — доласкан, и все.

Елена Федоровна вернулась обратно в разговор, когда Вера Афанасьевна вспоминала историю из юности своего сына.

— Он стоит передо мной весь испачканный, помятый, видно, что ему крепко досталось. Мне его ужасно жалко, хочу обнять, но не могу. Я его, конечно, не ругала, а, наоборот, всячески подбадривала, но обнять — не обняла.

Елена Федоровна поняла, что, вероятнее всего, Вера Афанасьевна впервые об этом говорила кому-либо, что тут же подтвердилось.

— Сколько раз после хотела поговорить с ним, не держит ли он обиду на меня за это, но все никак. А поговорить бы надо.

— Обязательно поговори, не откладывай.

— Что-то у нас грустный разговор получился… Ты скажи…

— Нормальный разговор, хороший.

— Ты скажи, как у вас с праздником продвигается?

— О, это тайна за семью печатями. Скоро все сама узнаешь, — ответила Елена Федоровна. Она понимала, куда клонит Вера Афанасьевна. Наблюдательная соседка не видела никаких приготовлений к празднику, и ее разведка в лице внучки тоже ничего не могла сообщить. Однако несмотря ни на что, Елена Федоровна решила не признаваться, что в этом году весь праздник продумал муж без нее. Для всех соседей у них все шло по плану. — Много дел с этим, как всегда, сама знаешь.

— Это верно.

— Слушай, Вера, хотела тебя спросить: как Сара? — перевела тему Глебова.

Накануне произошел неприятный инцидент. Люмпик и Перзик забежали на «Цветущие клематисы» и загнали кошку на старую яблоню, напав на нее, когда она отдыхала в теньке. Та хоть и не из робкого десятка, но сильно перепугалась и после этого не отходила далеко от дома.

— Ничего, отойдет. В самом деле, не ставить же теперь забор между нашими участками! Будем считать, что они ей отомстили за то, что она в мае их поцарапала.

— Ох они у нас и бестолковые! Сколько мне одной только рассады поломали. Как вспомню… Спасибо тебе, что выручила.

— А у меня в этом году что-то зелень плохо идет, особенно рукола и кинза. Придется попробовать посеять еще. У тебя не остались семена?

— Да вроде бы остались. Приходи. Хочешь, я с Аллочкой передам, мне все равно уже пора идти.

После ухода Елены Федоровны Вера Афанасьевна решила немного поработать в огороде. Чтобы молодые помидоры, перцы, баклажаны и огурцы вошли в силу и хорошо росли, их нужно было регулярно подкармливать. Об этом знал каждый дачник в Пичугино тож.

Она зачерпнула ведро в старой бочке с намешанной вонючей бурдой, чтобы из ковшика полить под каждое насаждение. И вот уже по узеньким дорожкам «Цветущих клематисов» быстро засеменили ножки маленькой женщины — нужно успеть все сделать до ужина. В своем балахоне в привычной манере она, как гигантская предзакатная бабочка, перелетала от растения к растению, наклоняясь к ним и заботливо охаживая. Это совсем не было похоже на повинность, скорее дачный балет тех, кому за шестьдесят. Возможно, в этот момент Вера Афанасьевна представляла себя копошащейся у своего домика на берегу океана, когда во второй половине дня начинает спадать нестерпимый тропический зной и уже одни только мысли о приближающейся вечерней прохладе бодрят и придают силы. А может, она и не думала ни о чем таком, а просто танцевала свою работу, сосредоточившись на том, чтобы никого не обделить своим вниманием.

Закончив дела на грядках, Вера Афанасьевна пошла на кухню. Ей остро захотелось жареной картошки с чесноком и сосисок. Вчера в дачном магазине она купила очень вкусные сосиски, те, что сюда привозили нечасто. Она проголодалась, и теперь с жаром принялась за дело, которое любила не меньше, чем заниматься подкормкой растений. Ведь, в сущности, нет никакой разницы, кого кормить — людей или их зеленых друзей. Включив инструментальную музыку из времен своей молодости, Вера Афанасьевна начала свое священнодействие. Может быть, это музыка создавала такой эффект, но казалось, эта женщина не только не из этих времен, но вся она, ее выражение лица, пластика и предметы, которых касались ее руки, из какого-то другого мира. Можно было легко представить, что жарит она не картофель, а африканский маниок, и что есть они его будут не с сосисками, а с тунцом, заправленным шафраном и лимонным маслом.

Пришла Аллочка и принесла от Глебовых семена разной зелени. Назавтра было решено взять реванш за неслучившиеся пряные травы на грядках.

За ужином бабушка и внучка почти не разговаривали. Аллочка так набегалась и наболталась с Лизой, что теперь была полностью поглощена едой, а Вера Афанасьевна поймала себя на мысли, что у нее сегодня действительно хороший день, когда на душе тихо и спокойно.

— Что там нового у Глебовых? — спросила Вера Афанасьевна.

Аллочка задумалась.

— Вроде все как обычно… А Лешка странный какой-то сегодня, что-то скрывает, по-моему. Закрылся в своей палатке и чего-то там задумал. Я сразу поняла.

— Ну что ж, каждый человек имеет право на уединение. Это нормально.

— Наверное.

Они поели и, довольные, откинулись на спинки стульев. Аллочка заметила лукавую улыбку Веры Афанасьевны, как будто та что-то задумала или хочет что-то сказать.

— Чего ты? — спросила Аллочка.

— Знаешь, что мне сейчас хочется?

— Мороженого?

— Да ну тебя…

— А тогда чего же?

— Сегодня такой теплый вечер… — намекала Вера Афанасьевна.

— И?

— Пошевели мозгами.

— Ты хочешь прогуляться по бетонке?

— Много лучше.

Глаза Аллочки загорелись.

— Неужели? Да, но ты же сама отругала меня недавно за то, что мы так долго не вылезали из воды, и теперь несколько дней не видать мне Волги.

— Даю тебе пять минут на сборы.

— Я мигом, — выпалила Аллочка и бросилась из-за стола, задев тарелку, так что та громко ударила по столу.

Она убежала в дом, но тут же высунулась в дверях:

— Кстати, посуду я вымою сама. Оставь все как есть.

— Хорошо, хорошо, — отозвалась Вера Афанасьевна, собирая тарелки и вилки и ставя их в раковину.

Аллочка шла довольная по Шестнадцатой улице, демонстративно накинув на плечи большое банное полотенце. Она считала, что все непременно должны ей завидовать.

— Здравствуй, Соня! — сказала Аллочка Воротынской, когда они поравнялись с «Театральным вагончиком». Соня сидела на корточках и возилась с цветами, которые высадила вдоль внешней стороны своего забора.

— Ой, здравствуйте, здравствуйте, — звонко приветствовала она соседей, подняв голову.

— А мы купаться идем с бабушкой, — поставила в известность Соню Аллочка.

— И правильно делаете. Молодцы!

Но особенно Аллочка ликовала, когда они проходили мимо «Зеленой листвы». Она знала, что Сергей Иванович и Елена Федоровна тяжелы на подъем. Сергей Иванович — тот еще иногда выбирался с внуками на утес или днем на речку, а вот Елена Федоровна почти не покидала пределов дачи вместе с детьми, разве что изредка выходила с кем-то из них прогуляться по бетонке, но чтобы посчитать количество этих прогулок в году, было достаточно пальцев на двух руках. Аллочка сейчас очень хотела похвастаться перед подругой, но той, как назло, не было в поле зрения. «Может, на обратном пути нас увидит», — успокоила себя она.

На пляже предсказуемо никого не было. Вода была приятной, гораздо теплей, чем ожидалось. Вера Афанасьевна и Аллочка зашли в реку.

Они медленно поплыли на глубину, работая в унисон руками и ногами. Вдох, выдох, вдох, выдох. Когда-то Вера Афанасьевна научила внучку, что на глубине никогда нельзя суетиться. Где мелко, у берега, там пожалуйста, играй, резвись сколько хочешь, но когда плывешь — шутки в сторону. И лучше бы не болтать в это время, но сегодня Вера Афанасьевна сама нарушила правило:

— Смотри, какие облака впереди!

Огромные, будто взбитые сливки или куски ваты, они были разбросаны по небосклону и уже розовели от отблесков заходящего за гору солнца. В этот момент Вере Афанасьевне ничто не мешало представить себя плывущей в соленых водах океана, оставив за спиной поросшую тропическим лесом горбушку материка с высоченными пальмами и маленький домик с распахнутым окошком. И кто знает, может быть, она решила повернуть к берегу, побоявшись, что местные акулы могут их принять за морских млекопитающих. Возможно, все так и было.

— Ни капельки не холодно, — сказала довольная Аллочка, когда они вышли на берег.

Вера Афанасьевна как следует растерла полотенцем внучку, затем вытерла насухо себя. Они шли по бетонке домой совершенно расслабленными и счастливыми. Опустились первые сумерки, запели сверчки, и луна уже выпрыгнула из своего убежища. На дороге были слышны голоса, доносившиеся из разных дач. Где-то гремели посудой, только собираясь ужинать, где-то громко делились новостями и что-то азартно обсуждали, отдыхая в семейном кругу, другие смеялись, а четвертые пели. Это многоголосье сливалось воедино, потом разъединялось, затем снова сплеталось между собой, как волны того океана, откуда только что вышли бабушка и внучка. И в этом вечернем щебете Вера Афанасьевна так легко могла принять услышанное за испанскую или португальскую речь, что на несколько минут происходящее сейчас на пичугинотожских дачах казалось неотличимым от жизни одной из бесчисленных деревушек, что рассыпаны вдоль линии экватора. Мечта Плакущевой облекалась плотью. Вера Афанасьевна поймала себя на мысли, что она живет сразу как бы на два мира. Тот мир, та реальность постоянно прорывалась в этот. Выходит, за один раз она проживала сразу две жизни — здесь, на «Цветущих клематисах», и там, в своем выкрашенном в белый цвет доме на берегу океана. Как удивительно и славно, и еще немного грустно и тоскливо от обреченности жить в таком междумирье, когда хочется сидеть на стуле удобно! Ах, наверное, это все sodade. Что с ним поделать…

Глава 41

ЧУЖАКИ

— Женя, там Митю бьют! — кричала Соня, врываясь в калитку «У горы Меру».

Евгений оказался поблизости. Он мыл машину.

— Сколько их? Кто они?

— Не знаю. Скорее всего, не местные.

— Где?

— У театра.

— Так, я туда, а ты позови Яна, Вадима, короче, всех наших мужиков (остальными мужиками были два пенсионера — Глебов и Пасечник).

Они выбежали из калитки и побежали в разные стороны.

Как каждой отчизне, так и Пичугино тож временами приходилось отражать нашествие своих «рыжих псов» и «орков». Так устроен мир, что к свету всегда слетается много нечисти, и даже если место отмечено особым благословением, это вовсе не означает, что ему сулит сплошная безоблачная жизнь. Пичугинотожцам порой приходилось доказывать свои права на поселок в довольно неприятных историях. По неписаным правилам, часто такое испытание выпадало не самым смелым и отважным, как будто мерой служили те, кто мог дрогнуть. Должно быть, в этом заключался какой-то большой смысл — по нехрабрым определять всеобщую доблесть, потому что героизм сильных, если разобраться, не является уж таким достижением.

Митю нельзя было назвать трусливым человеком, даже напротив, он порой сам лез на рожон и был ершистым, но лишь самые проницательные могли заметить, что вся природа этой задиристости рождена банальным страхом. И если присмотреться внимательнее, то можно было увидеть, что все проявления Митиного бесстрашия преимущественно случались там, где ему по-настоящему ничто не угрожало. Сам он, прекрасно зная, что при малейшей возможности жизнь испытывает его на прочность, как будто ведет с ним не очень добрую игру, всегда старался упредить ее удар. Но она в своей непредсказуемости всякий раз подлавливала его.

Так вышло, что тот инцидент в Пичугино тож спровоцировал Митин страх. Он стал тем «тонко, где рвется» и еще увлек за собой соседей по улице.

Произошло это в начале мая, когда по случаю открытия сезона в первое воскресенье месяца организуется всеобщее застолье. В пичугинотожском календаре этот праздник всегда отмечался с особой энергией. Обновленные зимой (а после суровых зим и отчасти обнуленные) дачи своим видом сигнализировали, что нужно заново браться за дело и облагораживать участки. Но эта весть не омрачала и не превращала усилия в сизифов труд, как при борьбе с травой в разгаре лета. Сейчас она лишь вдохновляла. Погрызенные зайцами молодые фруктовые деревья, вымерзшие кусты лаванды и роз или лопнувшая труба, конечно, могли сильно расстроить, но ненадолго. В мае ни у кого не было никакого желания увязнуть в сожалениях. Впереди ожидало лето, нужно было налаживать дачную жизнь, чтобы это время стало по-настоящему счастливым.

Праздник открытия летнего сезона всегда был стихийным и, в отличие, скажем, от празднования Дня летнего солнцестояния, никогда не имел строгого регламента. Его общий ход, сложившийся за многие годы, заключался в том, что в первое воскресенье мая все дачники обязательно приезжали на свои участки, работали у себя до обеда, а затем начинали пировать. Для этого за бетонку выносились столы, ставились в квадрат и заполнялись привезенными из городских кухонь дачников угощениями. Это походило на настоящий форум или базар — шумный, многоголосый, задорный. После зимы нужно было обменяться новостями и поделиться планами. И так хорошо, что еще никто не надоел, что кто-то еще почти не раздражает, а кому-то, сильно соскучившись, радуешься, как ребенок.

Накануне Митя загорелся идеей сделать капустник. Что сидеть просто так? Наевшись и наговорившись, можно и поиграть. Все привыкли, что порой он брал на себя роль тамады и придумывал что-нибудь эдакое. Отец его всегда клевал за это, дескать, «десакрализация театра», «растрачивание таланта». «Что тебе, театра на работе не хватает?» — ворчал он. А Мите, да, не хватало. Быть вторым не хотелось, ждать не хотелось, хотелось самому все решать, пусть хоть так.

Вот и в этом году он взял на себя инициативу. День выдался солнечный, но немного прохладный. В дачный поселок приехало много народу. Было видно, как на утес то и дело заезжают машины, чтобы полюбоваться видами. Сергей Иванович по этому поводу хмурил брови и ворчал, что эти «любители красот» скоро вытопчут макушку горы и «сделают ее совсем лысой, как мой череп». «Надо с Пасечником шлагбаум поставить», — сказал он в ответ на предложение Геры взимать с чужаков экологический сбор.

Утром Мите пришла идея использовать реквизит в капустнике, но в доме под рукой не было ничего интересного. В таких случаях всегда выручала костюмерная Летнего театра. Ну как костюмерная? Конечно, строго говоря, ее нельзя было так назвать. К эстраде примыкали две пристройки: гримерная, разделенная ширмой на мужскую и женскую половины (откуда сразу был выход на сцену), и собственно костюмерная, похожая на большой чулан, сверху донизу забитый всякой всячиной. Кроме нескольких старых бальных платьев, камзола, треуголки, плаща с капюшоном, фрака и еще нескольких национальных костюмов здесь было кое-что из реквизита. Тут среди бутафорских яблок и груш, фужеров, шпаг, подсвечника, распятия, двух корон и пиратского сундука можно было отыскать что-нибудь интересное. Как у главного режиссера Летнего театра, у Мити был ключ. Это давало заметное преимущество Шестнадцатой улице во время проведения праздников и дней рождения, которым ее жители охотно пользовались.

Летний театр находился в парке, то есть в самом конце дачного поселка. Он идеально вписался в парковый ландшафт, став его неотъемлемой декоративной частью. Ему было здесь просторно, удаленность от дач не создавала для их обитателей неудобств от музыки и звуковых спецэффектов. Мите нравилась здешняя пустынность. Он любил в этих местах гулять и с Соней, и в одиночестве, чтобы подумать о спектакле, который он когда-нибудь поставит в качестве главного режиссера. Эстрада порядочно обветшала, нужно было тормошить правление, чтобы сделать хотя бы небольшой ремонт, но Митя оттягивал этот момент. Ему нравилось такая эстетика. Она напоминала любимый мультфильм Норштейна «Цапля и журавль», декорациями которой стала заброшенная беседка. «Я безнадежный меланхолик, — любил про себя говорить Митя. — Люблю осенние дожди и дряхлеющие усадьбы». Однако он любил не только их. Когда Митя оказывался в крупных городах (особенно за границей), часто он посещал старое кладбище, где уже давно никого не хоронили. Там в надгробиях еще прочитывались старинные истории и слышались элегии, было грустно, но возвышенно. «Ты знаешь, что ты извращенец?» — любила подшучивать над мужем Соня. Митя не спорил. Что спорить, если и впрямь его пристрастие несколько выходило за границы нормального. И театр, который он так любил, — он ведь тоже выходил за известные пределы, а смерть и есть, в сущности, переступание за любую черту, проведенную хоть мелом Хомы Брута, хоть кулисами.

Когда Митя подходил к Летнему театру, заметил каких-то людей на сцене. Двое парней по-хозяйски расхаживали взад и вперед, а двое других крутились около дверей гримерки и костюмерной. Один из них наклонился, пытаясь рассмотреть в замочной скважине, что находится по ту сторону.

— Что вы хотели, ребята? — спросил Митя.

Мужчина почувствовал недоброе. Опасность он всегда хорошо ощущал. Тотчас в животе возникала какая-то пустота, как будто там что-то проваливалось, образуя огромную пещеру, по которой гулким эхом разносились страшные хтонические голоса. В нем одновременно нарастали страх и гнев, адское сочетание которых всегда давало непредсказуемый эффект, но больше разрушительный для своего носителя, чем для тех, кто являлся тому причиной. Эти два мощных чувства схлестывались в титанической битве, угрожая миру разлететься на куски.

Незнакомец с головой в форме дыни повернулся назад:

— А ты чё, главный тут?

— Что касается театра, то да.

— И чё?

— Дай мне пройти.

Дынеголовый не шелохнулся. Митя попытался его подвинуть, но ничего не вышло. Тот хоть и худощавый, но стоял крепко. Воротынский хотел было повторить усилия, однако в тот же самый миг оказался сбит с ног. Что-то сзади резко опрокинуло его и бросило вниз. Сердце выпрыгивало из груди, Митя подумал, что сейчас будут бить ногами. Однажды зимой с ним уже случалось подобное: тогда его отлупили без всякой причины, и страницы пьесы, которую он нес с собой, разлетелись вокруг. Тогда он сумел сгруппироваться, поэтому удары пришлись только по рукам и спине, а потом быстро вскочил и убежал, глотая слезы от стыда за трусость. Митя добежал до полицейских, чтобы вместе с ними вернуться и забрать пьесу. Он нашел ее в мусорном ведре местной забегаловки. Обидчик не побрезговал собрать листы, чтобы избавиться от улик.

После Соня говорила, будто что-то предчувствовала. Митя оставил телефон на даче. Ему позвонили из театра по важному вопросу, и нужно было в течение четверти часа дать ответ. А мужчина мог серьезно застрять в костюмерной. В конце концов, ему нужно было проверить театр после зимы, хорошо ли тот перезимовал. Поэтому Соня решила сама отнести мужу телефон. Она шла и думала, что сегодня вечером испечет шарлотку, а потом они посмотрят какое-нибудь хорошее кино, а после, возможно, займутся любовью. Она широко улыбалась, представляя, каким может быть сегодняшний вечер. Но радостное выражение лица быстро сошло на нет, когда Соня увидела свою подругу детства Таньку, у которой здесь тоже была дача. Та бежала к ней навстречу.

— Я как раз к тебе. Твоего лупят в Летнем театре какие-то незнакомые типы, — хватая ртом воздух, протараторила она.

— Что?

— Да, да, не стой.

Забыв, что у нее в руках телефон, Соня было бросилась к Летнему театру, но ее окликнула знакомая:

— Да куда ты собралась? Беги за подмогой к своим. Я хотела сама позвать кого-нибудь, но тут рядом были в основном бабы да дети. А сама я никогда не встреваю, когда мужики дерутся.

Митю не били ногами. Ему позволили встать, чтобы плотно обступить со всех сторон. Дынеголовый, коротышка, верзила и еще один неприятный сипатый тип, похожий то ли на зэка, то ли на вертухая.

— Ключи давай, — приказал сипатый.

— Нет, — ответил Митя. Он услышал свой голос словно со стороны, вздрогнул, потому что не узнал его — таким чужим он казался. Митю приятно удивило, что в нем не было никакой дрожи, ни малейшего признака паники или неуверенности, и это притом, что его внутренние Помпеи вовсю засыпало пеплом животного страха.

Сипатый усмехнулся и повернулся к коротышке:

— Нет, ну ты посмотри на него, прям театральный петух!

Все четверо громко заржали.

Все произошло очень быстро. Щеку Мити обожгла пощечина, которую ему отвесил сипатый. Компания снова громко заржала. Митя не шелохнулся, только густо покраснел от еле сдерживаемых эмоций.

— Ключи давай, — повторил свой приказ сипатый, но теперь как будто иронично, словно играя со своей жертвой.

Митя молчал. Он решил, что больше ни слова не скажет, что бы ни происходило. Прилетела еще одна пощечина, а затем вторая и третья. Митя отшатнулся, он непременно бы упал, если бы не дверь за его спиной.

— Глухой, ты его одними пощечинами замочишь сейчас, — бросил сипатому коротышка.

— Неплохой аттракцион, как там — парижская карусель… — ответил тот. — Присоединяйтесь.

Митя больше боялся пощечин верзилы, хотя больнее оказались от коротышки. Маленький коренастый урод так его ударил, что брызнули слезы. Затем добавил дынеголовый, снова сипатый, опять коротышка, верзила. Пощечины ходили по кругу. Все тотчас закружилось и завертелось. В Митиной голове пронеслись вопросы школьников на одной из творческих встреч: «Что делают актеры, чтобы заплакать, когда нужно для роли? Они целуются по-настоящему или только делают вид? А как поступают с пощечинами? Ведь больно, наверное?» Митя отвечал, что актеры — это очень терпеливый народ, несмотря на то что в театре представлена лишь условная жизнь. Хотя случается так, что на сцене актеры умирают вполне по-настоящему.

«А как поступают с пощечинами?» — снова и снова раздавался в ушах звонкий детский голос в такт хлестким ударам. «Ведь больно, наверное?» И всякий раз кровь снова приливала к лицу, или, точнее, она не успевала отступать от него. Митя почему-то думал, что его лицо должно сейчас напоминать половинку арбуза — такой же розовый и рыхлый мякиш. Но только во рту он начинал ощущать не сладкий вкус крюшона, а соленый кровяной. «А как поступают с…?», «Ведь больно?», «Ведь больно?», «А как больно?» Вопрос уже слипся в одно неразличимое, а потом… Потом Митя услышал нечеловеческий рев, совершенно животный, отчаянный, способный вызвать самый настоящий ужас. Лишь спустя несколько секунд он понял, что этот рев исходит из его нутра. Он видел, что своим рыком привел в замешательство всю четверку, в их глазах мелькнул если не страх, то заметное волнение. Это придало Мите сил, чтобы толкнуть в грудь сипатого, так, что тот упал, а коротышке отвесить смачный хук и заставить его схватиться за ухо. Воспользовавшись сумятицей, Митя рванул вперед, сделал несколько шагов, прыгнул со сцены и побежал через амфитеатр прочь из Летнего театра.

Он не оборачивался, но знал, что за ним бегут, слышал их прямо у себя за спиной. По парковым дорожкам было приятно пробежаться иной раз, а сейчас ноги вдруг вспомнили это чувство и потому понесли с удвоенной скоростью. Митя начинал отрываться, он уже поверил, что у него все получится, и бетонка была близка, а там уже люди и финишная прямая. Но на самом выходе на бетонную дорогу, на проклятом повороте его левая нога споткнулась о камень, и Митя Воротынский упал во второй раз за этот день и зажмурил глаза. Вот теперь настигшие его преследователи и правда прошлись ногами по его телу.

Митя как будто оказался под водой: все звуки доносились откуда-то сверху, над ее толщей. Они были далекими, гулкими, едва различимыми и разложимыми на отдельные слова. Удары были тоже глухими, как если бы сталкивались с каким-то мягким сопротивлением, которое топило их в себе. Поэтому Мите не было больно, можно даже сказать, что он почти ничего не чувствовал, лишь горело лицо. Но что это? Вдруг к прежним голосам прибавились другие, а затем все стихло, Митю будто вытащили из воды. Открылись глаза, вернулись звуки. Он увидел Евгения, Яна и Вадима, которые сцепились с дикой четверкой.

Евгений дрался лучше всех. Собственно, только он один из всей Шестнадцатой улицы и умел драться, сразу вырубив дынеголового и коротышку. Мужчина любил иногда таким образом размяться, а тепличные условия спортзала никогда полностью не удовлетворяли его потребностей. Он был очень хорош в ситуациях, требующих быстрого принятия решений, легко отзывался на такого рода авантюры, но, справедливости ради, никогда сам не провоцировал драку. После того как он сошелся с Жанной, ни в чем похожем не участвовал, потому что та была категорически против насилия. Она терпеливо учила его, как переводить эту энергию в другое русло, например в секс или в динамическую медитацию. Однако если с первым у Евгения все было хорошо, то со вторым приходилось тяжеловато.

Ян взял на себя сипатого, а Вадиму выпал верзила. Здесь ни у кого не было перевеса, досталось всем, хотя все же Вадиму от верзилы, наверное, больше. Мужчины дрались молча, словно боялись разбудить детей в соседней комнате или как если бы делали самую привычную рутинную работу.

Вадим не умел драться совсем. Однако в отличие от Мити, жизнь по-серьезному его испытывала крайне мало — очевидно, он был ее любимчиком в этом смысле. Еще в юности достойно проявил себя в паре случаев, и этого оказалось достаточно, чтобы убедить богов отстать от него с такими глупостями. Ему удавалось вовремя справиться со страхом, поэтому он не притягивал к себе плохих парней. А еще всех подкупало его обаяние, природа которого всем представлялась связанной с заграничными корнями. Бывает так, что красивый человек вызывает у окружающих вполне понятные зависть и раздражение. Тогда великим наслаждением станет всякое его унижение, пусть даже и малое. История человечества богата такими расправами внутри мужского и женского племени. Ничего не поделать — конкуренция за супротивный пол. Однако Вадиму необыкновенным образом удавалось избегать такой участи. Что-то было в нем сродни ален-делоновскому, какой-то иностранный шарм, что привлекало внимание и вызывало уважение даже у тех, кто изначально не имел добрых намерений. Это, собственно, и составляло главный борцовский прием Вадима. Перед ним немного робели, заискивали, хотели дружить. Если же дело действительно доходило до чего-то опасного, что было крайне редко, Вадим забывал про свое неумение драться и, совершенно не думая о последствиях, становился преградой, с абсолютной готовностью нацеленной принять удар на себя, чтобы отвести его от своих близких. Инстинкт защитника брал верх над инстинктом самосохранения.

Что касается Яна, то, будучи немного увальнем от природы, он не был быстрым, зато его ширококостная рука была тяжелой и безжалостной. Если уж она на кого опускалась, то этот человек еще долго ощущал на себе ее удар. Ян тоже не умел драться, просто если с размаху он бросал кулак на человека — это вызывало нестерпимую боль, больше ему уже ничего делать было не нужно. Его ахиллесовой пятой была малая маневренность, но козырем — ясное понимание этой своей слабости. Поэтому Ян всегда старался нанести удар первым.

Как это часто бывает в жизни, развязка наступила внезапно. Подоспевшая женская эскадрилья, состоящая из Сони, Марины и Ларисы, была способна и не на такое.

— Что вы делаете! — кричала Соня, но ее тут же перекрыл мощный голос хозяйки «Трех медведей».

— Пошли вон! — орала Лариса. — Убирайтесь отсюда!

Она принялась колошматить сипатого по спине ладонью. Тот развернулся, и на него посыпались удары по рукам, шее и груди, он начал отступать назад, не решаясь ударить Логинову. В это же время Марина принялась оттаскивать своего мужа и Евгения от верзилы, испугавшись, что для бугая это может закончиться совсем плохо.

— Убирайтесь, пока здесь не собрался весь поселок и не линчевал вас! — проорала Логинова.

Отморозки убрались восвояси. Шестнадцатая улица победила!

Этот майский праздник прошел без костюмов и бутафории — от них решили отказаться, выбрав естественность. Вышло очень символично, ведь пощечины и драка не были фарсом. Как ни странно, но пикник выдался очень смешным. Митя словно ошалел после всего этого — так ему хотелось веселья и смеха. И сам он, весь красный от пощечин, напоминал какого-нибудь клоуна, и потому очень к месту пришелся клоунский нос, который он тут же себе нацепил. Нос и щеки оказались созданы друг для друга. И придумать образ удачней для него в тот день было невозможно.

Глава 42

ПРИВЫЧКИ И ПРИСТРАСТИЯ ЖИТЕЛЕЙ ШЕСТНАДЦАТОЙ УЛИЦЫ

Как известно, каждый человек состоит из привычек и пристрастий. Он обрастает ими с самого рождения и до своего последнего часа, с их помощью как якорями цепляется за эту жизнь. Убери их — и что останется от него? Ровным счетом ничего, пустая болванка. Можно сказать, что привычки и пристрастия есть суть самого человеческого, его мера и главный признак. Взять хотя бы очень рационального человека вроде Канта — и тот соткан из пристрастий, которые будут еще более устойчивыми, чем у человека эмоционального.

Вопрос привычек достаточно интимен, поскольку содержит много того, что составляет уязвимость. В случае квартир все проще. Там люди опосредованы друг от друга бетоном и повседневной рутиной. Но как удержать свои привычки в согласии с другими, когда границы, разделяющие соседей, условны и прозрачны? Как не выдать себя? Здесь все на виду, так недалеко и до мизантропии. И хотя в случае Шестнадцатой улицы участки дач были сдвоены, а значит, позволяли людям не быть нос к носу, но все же скрыть свою жизнь от любопытных глаз в полной мере не удавалось. Дача, знаете ли, природа, свобода — они расслабляют, заставляют забыться, и вот тогда случайный сосед увидит то, что не для постороннего, или услышит такое слово, какое лучше бы и не слышать вовсе.

Как-то давно у Елены Федоровны был период, когда ее ужасно раздражали соседи. Сам факт, сама мысль, что они могут наблюдать за ее семьей, делать какие-то выводы и давать оценки, была для нее унизительной. Ей не нравилось, что рядом находятся чужие люди, те, кого она не выбирала, но в окружении которых приходилось жить каждое лето. Здесь все на виду, не то что в квартире, где не видишь, что у тебя за стенкой делают соседи. По мере того как Елена Федоровна замечала за соседями привычки и пристрастия, она смягчалась сама, пока наконец полностью не освободилась от переживаний. Можно сказать, что соседи для нее очеловечились в тот момент, когда она стала замечать за ними детали, составляющие их характер.

У каждого было что-то свое.

Вера Афанасьевна имела привычку каждую неделю топить баню и приглашать гостей. На вопрос о том, как дела, она неизменно отвечала «Замечательно!», и этот ответ был частью ее характера. Ее главным пристрастием были люди, без которых она не могла физически. Каждое лето выручала внучка, но и ее было мало, поэтому на «Цветущих клематисах» несли вахту многочисленные подружки Плакущевой. Самой сложной для Елены Федоровны привычкой Веры Афанасьевны было ее нежелание признавать свои ошибки и радоваться чужим успехам. Елена Федоровна считала это именно привычкой, поскольку за ней был автоматизм и шаблонность. Но была у хозяйки соседней дачи и другая привычка — угощать и делиться, она очень нравилась всем на «Зеленой листве», и Вере Афанасьевне отвечали тем же. Плакущева дружила со всей улицей, и даже ее привычка совать нос в чужие дела никого не раздражала всерьез.

Пасечник привык жить один. Его утомляли люди, хотя он совсем не был человеконенавистником. Просто ему было хорошо среди берез и ульев, а общение с посторонними быстро надоедало. Его привычка молчать шла на благо всей улице, так как энергия, расходуемая на слова, у Григория Даниловича тратилась на общественно полезные дела. Уж так сложилось, что мир его привычек оказался сопряжен со словом «мало»: мало говорить, мало есть, мало спать, мало отдыхать. Аскетичная, интровертная «Березовая роща» и экстравертные, немного праздные «Цветущие клематисы» составляли яркое соседство, они взаимодополняли, помогали проявить друг друга, узнать о подлинной ценности, но соединиться вместе так и не смогли.

Самой незаметной дачей в отношении своих привычек был участок Воротынских. Молодость Мити и Сони и их принадлежность к театру, казалось, должны были сделать эту пару гораздо более обозначенной, яркой, но они являли собой обратное. Наверное, это было их своеобразной привычкой — держать все при себе. У них всегда было тихо и спокойно. Единственным и вполне предсказуемым их пристрастием оказывались театральные вечера, на которые приглашались все жители Шестнадцатой. Часто соседи играли в этих спектаклях небольшие роли, как было по мотивам Овидия, и тогда эти встречи превращались в удивительные события, объединяющие дачников.

Да, на Шестнадцатой умели объединяться. Когда в прошлом году из-за сухого лета загорелась трава на горе, никого не нужно было уговаривать идти на зады улицы, чтобы тушить пожар. Огонь очень близко подступил к дачам Пасечника и Логиновых, угрожая поглотить все, что тому было по зубам. Но смогли отстоять. Даже дети бегали с ведрами воды и поливали траву.

На Шестнадцатой улице было две дачи, слава о пристрастиях которых ходила по всему Пичугино тож.

Первой из них была «У горы Меру». Ввиду того, что привычки Жанны имели особое происхождение, они не могли оставаться в тени. Своей экстравагантностью она традиционно возбуждала интерес у местных и гостей поселка, чего стоило только одно углехождение. Каждую неделю на территории собирались участники действа и зрители, чтобы поглазеть, как босые ноги высекают под собой столп искр. А эта привычка петь гимны солнцу по утрам, странная музыка, всюду развешанные знаки… Впрочем, больше всего Елену Федоровну раздражало не это, а частые гости, посещавшие «У горы Меру». Ей не нравилось, что многие из них не упускали возможность порассматривать, как там все устроено на «Зеленой листве». Поначалу женщине даже пришлось пару раз иметь с Капналиной серьезный разговор, но затем неожиданно они подружились.

Со временем Елену Федоровну совершенно покорили особые способности Жанны. Она убедилась, что та если и играла в гуру, то совсем немного, в каком-то незначительном, простительном объеме. У Глебовой не вызывало сомнений, что ее соседка наделена определенными способностями, а следовательно, она не была шарлатанкой. Елене Федоровне импонировали ее вегетарианство, отказ от алкоголя, забота о собственном теле. Она даже находила много общего с ней. В сущности, Елена Федоровна почти так же, как и Жанна, каждое утро встречала солнце, только делала это иначе, по-своему. А однажды она попросила у нее слова мантры и иногда, когда домашние спали, глядя на солнце, тихонько пропевала их. Елене нравилось это.

Другой приметной дачей Шестнадцатой улицы были «Три медведя» Логиновых. Энергичная Лариса и избалованный Ян, конечно же, ничего не знали про буддистский принцип, что желание порождает страдание. Пристрастия этой семьи всецело замыкались на приращении материальных благ, что причиняло известное беспокойство окружающим. На их участке постоянно что-то строилось, и потому, кроме шума, приходилось терпеть грузовые машины, которые на одном из мест улицы проделали большую колею. Безусловно, всем повезло, что эта дача находилась в конце улицы. Иначе слышать бы еще и то, как разгоряченные друзья Яна из бани прыгают в бассейн, а затем горланят песни в караоке.

Долгое время соседи бойкотировали Логиновых — в Пичугино тож не было принято кичиться достатком. Дачи в поселке держали люди небедные, но все дома были скромными, добротными, красивыми, без излишеств и вычурности. Это являлось чем-то вроде неписаного кодекса. Глубокое возмущение охватило жителей Шестнадцатой, когда они узнали, что Логиновы хотели выкупить участки Воротынских и Капналиной. Логиновы хотели разбить маленькое поместье, и двенадцати соток им было крайне мало. Можно только догадываться, как выглядел бы их конечный замысел. В это время Лариса и Ян переругались почти со всеми соседями. С одними за то, что им делали замечания вести себя чуть тише, с другими за строительный мусор, с третьими за нежелание принимать участие в субботнике.

Логиновых укрощали всей улицей. Старший по проезду Пасечник строго контролировал всю их деятельность. Он внимательно следил за тем, чтобы забор «Трех медведей» не оказался выше установленной нормы, чтобы бассейн имел правильный слив, а столб линии электропередачи, что они завалили, был поправлен, чтобы, в конце концов, они вовремя платили взносы, о которых почему-то периодически забывали. Деятельная Лариса, привыкшая, что ее голос должен быть услышан, натыкалась на глухую стену. В первое время с ней не общались ни Елена Федоровна, ни Вера Афанасьевна, ни Жанна, ни Соня. Все ее предложения по благоустройству улицы встречались молчанием. В конечном итоге Логиновы сдались, они что-то поняли, а может, это все воздействие утеса, и подготовили замечательный праздник Дня Летнего солнцестояния, после которого улица приняла их.

Если Пичугино тож было особенным дачным поселком, подобного которому не сыскать во всем мире, то его Шестнадцатая улица отличалась от своих сестер. Определенно она имела свой характер и даже привычки. Смогла объединить очень разное — например, быть одновременно строптивой и домашней, уметь радоваться и горевать, обижаться и прощать. Казалось, это не люди сдвоили здесь участки, а сам утес, нависавший над улицей, проредил ее, выполов посторонних, будто сорняки. Так было для чего-то нужно. Очевидно, он специально собрал в Пичугино тож именно эти семьи. Сергей Иванович и Елена Федоровна часто об этом рассуждали между собой, но не находили ничего общего у соседей, разве что празднование Дня летнего солнцестояния. Праздник любили все без исключения. Это стало главной ежегодной привычкой и пристрастием Шестнадцатой. Единственное, что огорчало во всем этом, — целых шесть лет, шесть долгих лет нужно было ждать, чтобы снова выпал «свой черед».

Глава 43

СТРАННОЕ И МАГИЧЕСКОЕ

Елена Федоровна всегда прекрасно понимала, что принадлежит роду, представители которого обладали особыми способностями. Из поколения в поколение передавались невероятные истории о чудесных исцелениях и жутких проклятиях, о возможности управлять людьми на расстоянии, читать их мысли, поворачивать обстоятельства в нужную сторону. Об этом маленькой Лене поведали ее тетки — сестры отца. Они рассказывали ей множество странных историй, где граница между вымышленным и реальным была явно очень условной.

В маленьком подмосковном поселке, где сердце заходит от красоты ромашкового поля, а в лесу растут изумрудные папоротники, тетки готовили девочку принять родовой дар, и та хотя никогда специально не стремилась к этому, но ощущала приближение неотвратимого. Собственно, то, что ее к чему-то готовили, Лена поняла много позже. Она просто жила в той среде, в которой было принято заговаривать ячмень и бородавки, отливать людей на воске и в сенях развешивать пучки трав и кореньев. Во всем этом не было никакой черноты или желания нажиться. Помогать людям — разве это плохо? Сама же Лена со своим двоюродным братом, вечно что-то придумывая в праздных детских заботах, бегали по лесам и оврагам. Они собирали грибы, землянику и цветы, радовались новому платью и рубашке, вкусным городским конфетам и пряникам. Босоногое счастливое детство.

Сестры отца долгое время жили с ними в одном доме, хотя это очень и не нравилось матери девочки. Это раздражало хозяйку дома, приводило к кратковременным вспышкам ссор с мужем, а тот жалел своих сестер, личная жизнь которых не сложилась. Одна так и прожила всю жизнь без мужа и детей, другая родила «для себя». Однако обе не сетовали на судьбу, понимая, что за дар нужно платить. Елене Федоровне так сильно врезались в память эти слова, что она всю жизнь задавалась вопросом: заплатила ли она уже за него или еще нет?

Магическое шло от отцовой матери, которая была родом из Прикарпатья. Елена Федоровна никогда не видела своей бабки, но знала, что, когда в детстве ее, недоношенную, выхаживал отец на руках, через эти руки ее качала и бабушка тоже. Позже она поняла, что руки являются их родовым проводником. Не зря маленькая иконка Троеручицы была самой ценной семейной реликвией. На ней Иоанн Дамаскин, молитвенно склонив голову, сидел перед своей отрубленной рукой. Та надутой перчаткой лежала перед ним на полу, а из места отсечения сочилась кровь. Это было возвышенно и жутко одновременно, завораживающе, отчего собственная кровь стыла в жилах. Но вместе с тем здесь еще была и большая надежда, и безграничное утешение, дарующее чудо. Тут было «вверяю в руце Твоя». Зачем мне своя рука, когда есть Твоя? И пусть Твоя рука станет моей. Так и стало.

Еще одной родовой особенностью были черные точки на радужке глаз женщин — маленькие черные дыры Вселенной, космическое сияние в отдельном взятом человеке. Серо-зеленые глаза Елены Федоровны смотрели словно из другого мира, они всегда пробуждали. Многих это смущало, поэтому у Елены Федоровны никогда не было большого количества подруг. Не все могли выдержать ее взгляд.

Елена Федоровна была жилистой. Так сложилось, что ее осознанность росла через боль. Физическое страдание стало той самой платой, о которой она всегда боялась думать. В некотором смысле это даже делало ее счастливой, потому что такая цена не затрагивала самое дорогое — семью. В детстве Елена Федоровна совсем не болела, разные проблемы со здоровьем заявили о себе, когда она стала взрослой. Больше всего мучили мигрени, и женщина быстро поняла, что за этим стоит нечто, идущее от рода, будто в ней начинали шевелиться какие-то силы.

Дремавшие силы окончательно пробудились, когда Сергей Иванович потерял икону. Она висела на ковре, который, как полагается зимой, надо чистить в свежевыпавшем снегу. Глебовы переворошили весь снег, где лежал ковер. Все напрасно. Эта потеря для Елены Федоровны явилась большим потрясением, но одновременно с ней она поняла, что теперь может сама, без иконы. Она вдруг открыла в себе огромные силы, сдерживать которые было больше невозможно. Она обрела еще одну руку.

Все знали: если сделать Елене Федоровне плохо, то жди беды. Сколько раз этот закон действовал безотказно… При этом сама она ничего специально не делала, но понимала, что кара настигнет обидчика сама, хочет женщина того или нет. Последний такой инцидент произошел полгода назад. Тогда на подъезде к даче Сергей Иванович невольно подрезал одну машину. Разъяренный водитель обогнал автомобиль Глебовых, выскочил из своей машины и угрожающе провел рукой по горлу. «Да что он, в самом деле», — только и сказала Елена Федоровна, недоумевая на такую ненависть. Наутро выяснилось, что водитель этой машины пытался съехать с горы, с той ее части, с какой и бежать-то было опасно. Машина несколько раз перевернулась, изрядно намяв бока своим пассажирам. Конечно, сами виноваты, и все же возмездие. Узнав, что все остались живы, Елена Федоровна вздохнула с облегчением. Она всегда боялась, что когда-нибудь придется взять на душу такой невольный грех.

Стремление защищать и оберегать, возникшее после потери ребенка, видимо, усиливалось родовым наследием. Елена Федоровна как под куполом держала всю семью, что, однако, не избавляло ее от волнений и страхов за близких.

Женщина обладала целительским даром. Правда, своих секретов она никому не раскрывала и вообще лечила лишь своих. Внуки уже с самого раннего детства хорошо знали, что если они заболеют, то придет бабушка, пошепчет молитвы или споет песню, состоящую из одних гласных звуков, а то и просто приложит ладони к телу, а от них пойдет жар, как от печи. Она прикладывала руки к животу, груди, шее, глазам. Руки тотчас нагревались; стремительно и верно они излучали в такой мере тепло, в каком нуждался человек. При этом «пациент» часто проваливался в состояние между сном и явью, как будто на несколько минут попадал в темную комнату, где показывали важные для его случая кадры хроники.

Елена Федоровна приняла решение не связываться с чужими после того, как однажды сильно обожглась. Одна из ее приятельниц написала в православную газету о том, что ее приятельница принимает информацию извне, общается с незримыми сущностями-наставниками, получая от них мантры, сакральные знаки, письмена и даже ноты. Мнения эксперта газеты вертелись вокруг двух главных версий — одержимостью дьяволом и сумасшествием. Он писал, что в любом случае заблудшую грешную душу нужно немедленно спасать, и в этом состоит основная задача родных и близких этой несчастной. Знакомая Елены Федоровны пришла к ней со статьей как с неопровержимым доказательством ее глубокого духовного кризиса. Отречься от бесовщины и покаяться — только так, лишь в этом случае может произойти возвращение блудной дочери.

Елена Федоровна вела дневники. Это были очень разные тексты, слова рождались сами собой из-под карандаша. Кроме рассуждений и загадочных стихотворений, записи включали в себя и нечто похожее на древние восточные заклинания, и на руны, и на индейские письмена, и на санскрит. В другой раз это могли быть цифры, знаки, таблицы, схемы. И порой действительно ноты, из которых складывалась настоящая мелодия. А еще Елена Федоровна цветными карандашами создавала яркие рисунки с причудливыми фантастическими узорами, которые на самом деле были не рисунками, а настоящими энергетическими картинами.

Свои дневники хозяйка «Зеленой листвы» вела исключительно ночью. В это время будто разверзалось что-то незримое, не дающее уснуть, заставляющее взять в руки карандаш и тетрадь. По этой причине Сергей Иванович научился прекрасно спать даже при включенном свете или сам полуночничал в библиотеке во флигеле. Записи жены он комментировал сдержанно, мол, это все предмет иррациональной природы человека, а значит, наука здесь бессильна. В его отношении к этому читался некоторый скепсис, но, как ни парадоксально, Сергей Иванович умел его гасить рассудительностью: ведь если у него не было такого опыта, это еще не означало, что такого опыта не может быть у другого.

Между тем Елена Федоровна всегда горячо желала знать, что написала ее рука, что за всем этим стоит, о чем им всем хотят сообщить через нее. Все эти формулы — верно, они для того, чтобы спасти человечество? Иногда Сергей Иванович брал словари и пытался расшифровывать отдельные послания и что-то вроде нащупывал, прочитывались хоть и переиначенные, но все же слова и фразы из канонических вариантов, но затем он спотыкался и сетовал, что тут нужна помощь более компетентных людей. «Чтобы это все прочитать, — говорил он, — нужны специалисты по нескольким древним языкам, этнографы, математики, физики, астрономы, химики». Старший Глебов отлично понимал про себя, что больше являлся поэтом, нежели исследователем. Поэтому дневники жены ему нравились чисто эстетически. У понятного нет монополии на красоту, и Сергей Иванович наслаждался видом диковинных знаков, словами стихотворений-заговоров, звуками неведомого архаического языка. Во всех этих деталях он любил свою жену и нежно гладил страницы записей, словно лицо любимой.

Сергей Иванович не удивлялся и любил странности жены. В конце концов, если всю жизнь ты сам фиксируешь странные истории, то нечего удивляться, если однажды жизнь тебе в подарок материализует одну из них. Это же счастье! И он воспринимал это как счастье. И относился к этому дару как к хрустальной вазе, которую нужно беречь и лишний раз не ставить гостям на стол, чтобы не разбить. Он собирал истории, и, кажется, жена была самой драгоценной жемчужиной его коллекции.

Сергей Иванович как губка впитывал странности этого мира. Его сдержанность помогала не расплескивать подмеченное, а использовать в нужный момент в необходимой концентрации. Тому, кто его плохо знал, могло показаться, что он образцовый интроверт, малоэмоциональный и не очень дружелюбный, но, когда удавалось увидеть его в деле, мнение тотчас менялось на противоположное. Мужчина словно копил силы, чтобы произвести сильное впечатление. Становилось понятно, что он все-все замечает, куда-то складывает, сортирует, комбинирует, хранит, а затем в нужный момент являет людям и миру.

Друзья семьи считали, что его сделали таким командировки в дальние земли, где все полно странной причудливости. Кто-то даже думал, что они его развратили, что он начал брезговать понятным и обычным, стал высокомерным, требующим все новых и новых впечатлений от жизни. Но Елена Федоровна понимала, что никакие командировки здесь ни при чем. Сергей Иванович родился таким. Это не они его сделали, это он их выбирал, дал возможность им случиться в своей жизни. Всю жизнь он следовал внутреннему зову, не очень совместимому с прорастанием в основу семейной жизни, со стабильностью в целом. Но ему удалось невозможное — выцарапать при этом семью. Сейчас Сергей Иванович блаженствовал: он утолил свою страсть к странному и мог спокойно жить на даче в окружении близких. Как летнее море отдает ночью накопленное за день тепло, так и он, напитанный разными историями, теперь не спеша отдавал их всем, кто в них нуждался.

«Иногда как таковой отчетливой истории и нет поначалу вовсе, — любил говаривать Сергей Иванович. — Просто видишь интересное лицо человека в привычном для него деле или еще в каком эпизоде, может, не больше минуты, а потом за этим вырастает целая новелла». В этой встрече с другим миром всегда происходило и узнавание этого самого мира, особенно на Кубе.

Он любил рассказывать, как однажды открыл для себя Новый Свет, это случилось, когда он прилетел в Гавану шестнадцатого ноября — в день ее небесного покровителя святого Кристобаля. Это было совершенно непреднамеренно с его стороны, но еще как умышленно со стороны хода вещей, которых он коснулся. Такое стечение обстоятельств молодой Сергей, еще совсем Сережа, посчитал небесным благословением задуманному и тотчас уверовал в успешность своего путешествия. А как могло быть иначе, ведь в нужный день, загадав желание, он трижды обошел священную сейбу возле часовни. Инициация состоялась. Та сейба была еще довольно молодая. Она еще только приближалась к своему жизненному и магическому расцвету. Тем лучше — она была полна силы, но вместе с тем уже все знала от матери и своих сестер, что должно было знать священное дерево. «Я обнимал ее ладонями, я что-то шептал ей, а она, там, в вышине, слегка покачивала листьями, что однозначно принималось мной за одобрение. А позже пронзила мысль, что это меня подвели к ней, чтобы показать, чтобы она посмотрела и решила, как поступить со мной дальше», — рассказывал Сергей Иванович.

Пока царственная сейба размышляла, ему дали время познакомиться с этим миром поближе, проверить, случится ли узнавание.

Конечно, легче всего было узнать детей в красных пионерских галстуках, которых вечно куда-то водили колонной по городу. Они всегда шли, беззаботно и радостно болтая друг с другом, делясь впечатлениями и новостями, жужжа, как веселый пчелиный рой.

Он узнал одну чернокожую пантеру с огромной копной волос из времен беспечного диско. Женщина стояла среди зевак, слушая выступление уличных музыкантов. Как королевская пальма, она гордо высилась среди всех остальных, сложив руки на груди, и чуть покачивала головой в такт музыке.

Узнал чернокожего пожилого разносчика газет с грустными глазами. Он уже был весь седой, немало видевший на своем веку, много переживший всякого.

Узнал товарок с цветными платками на голове. Одна из них торчала в зарешеченном окне первого этажа, а другие три стояли внизу и мило беседовали.

Узнал кубинца, стоящего в дверях своего дома, глазеющего, что происходит на улице. Это было так понятно тут. Так замечательно выйти на балкон или высунуться по пояс в окно, не чтобы увидеть что-то конкретное, а лишь затем, чтобы просто наблюдать, повинуясь приступам экстраверсии.

Узнал парней, вытащивших поздним вечером стол прямо на проезжую часть дороги для игры в домино. Они азартно стучали своими доминошными костяшками и сосредоточенно курили, как американские гангстеры тридцатых за карточной игрой в казино.

Узнал таксистов, чьими услугами достаточно часто пользовался на острове. Все они были разные: молодые, пожилые, худые, полные, белые, цветные. Он их всех узнал.

Узнал субтильного паренька, который вышивал на пяльцах в своем ателье.

Узнал даже тех сморщенных старух-мулаток, которые специально наряжаются для туристов и не выпускают изо рта сигару.

Узнал уличных музыкантов, служащих, официантов, торговцев, стайки молодежи на набережной Малекон и еще великое множество людей, которых видел всего лишь мгновения в своей жизни.

Странное и магическое оказывало воздействие на всю семью. Степень этого влияния на всех была, конечно, разной.

Вадим почти никогда не комментировал это открыто. Он признавался, что не чувствует в себе никаких способностей к восприятию чего-либо выходящего за границы привычного, но слегка подвыпив, говоря о необычных интересах тестя и тещи, признавался, что «это все не пустое и за этим кроется какая-то реальная сила». Мужчина знал, что был везунчиком по жизни, а значит, и такую семейную особенность понимал тоже в качестве дара — дара уникальности, отличающей его семейство от тысяч других.

Гера и Лиза начинали осознавать себя частью мира, не похожего на остальной (этим они были близки отцу). По своим сверстникам они видели, что существует совершенно другой уклад жизни, в котором «скучно, холодно и все неправильно». Мир, где отсутствовали исцеляющий бабушкин голос и диковинные истории деда, казался им слишком понятным и неинтересным. Там не было приятной недосказанности.

На Марину странное и магическое рода влияло так, что она держалась от этих тем на расстоянии. Она любила конкретное и понятное, неопределенность ее раздражала, а неизвестное настораживало. К увлечению отца Марина относилась как к его работе, к способностям матери — как к тому, в чем она могла бы себя дополнительно реализовать. Вместе с тем Марина прекрасно осознавала, что обречена на присутствие этих тем в своей жизни. Взять хотя бы Алешку. Хотя он и не проявлял еще чего-то экстраординарного, Марина чувствовала, что именно он станет самым ярким продолжателем традиций рода. Уже сейчас было ясно: ему интересно все необычное, но не то динамичное необычное, что привлекает каждого из подростков, а скорее медитативное, созерцательное, требующее вдумчивого отношения.

Вот и «Падение Икара» было картиной весьма странной, со множеством загадок и тайн, и то, что Алеша ухватился за нее, служило лучшим доказательством проявления его натуры. Она впечатлила его так же, как однажды в детстве Марину впечатлила икона с Иоанном Дамаскином. В первом случае торчащие из воды ноги утопающего, во втором — отрубленная кисть руки. Разные сюжеты, но одинаковы завораживающее непонимание и сочувствие персонажам. И если икона стала предвестником обретения руки духовной, то почему бы репродукции известного шедевра не оказаться предвестником обретения духовных крыльев?

Глава 44

ГЛЕБОВСКИЕ ИСТОРИИ

Марина проснулась от громкого стука. Будто кто-то кинул камень в окно второго этажа, пытаясь разбудить хозяев дачи. Это заставило ее подняться с постели, чтобы подойти к окну. На улице никого, все спокойно.

— Что это было? Ты ничего не слышал? — спросила Марина у Вадима, но в ответ услышала лишь храп мужа.

За завтраком тему утреннего происшествия продолжила Елена Федоровна:

— Сначала я подумала, что это хлопок газового баллона. Такой сильный был звук…

— Это птица ударилась о стекло, — сказал Вадим, только что вернувшись с выгула собак. — Люмпик и Перзик ее быстро нашли под окном. Жаль птичку, красивая была.

Дети тут же повскакивали со своих мест и побежали рассматривать несчастную. Довольно крупная, с зеленовато-серыми крыльями, она лежала вытянув лапки — совсем не воробей. В клюве птица держала насекомое. Видимо, в азарте охоты бедняга не рассчитала сил и врезалась в стекло.

— Иволга, — заключил Сергей Иванович, когда Гера принес ему показать птицу на совке. — Ее нужно закопать за бетонкой. А пока прошу всех задержаться на минуту в беседке. Есть маленькое объявление.

Подобное обычно сулило какую-то творческую задумку, потому что все рутинные задания, связанные с работами на даче, озвучивались без всякого анонса.

— Сегодня вечером мы будем рассказывать истории. — Сергей Иванович сделал многозначительную паузу и оглядел всех членов семьи.

— Ну пап! — пыталась возражать Марина.

— Да, да. Мы должны это обязательно сделать накануне праздника.

— Какая ж тема? — интересовался Вадим, который хорошо понимал, что возможное препирательство ничего не даст и только окончательно испортит утро.

— Истории и легенды нашего дорогого утеса.

Пару раз в месяц в дачный сезон Сергей Иванович собирал семью, чтобы делиться историями. Он считал это сродни некой гигиенической процедуре, чрезвычайно важным делом, заботой, укрепляющей дух семьи. Особенно значимым представлялось благотворное влияние, которое оказывает придумывание и рассказывание историй на детей. Больше историй — больше выбора возможностей.

Объявление темы историй утром за завтраком обычно означало, что вечером после ужина они уже должны были быть рассказаны. Против этого порой открыто протестовала лишь Марина, считавшая все это блажью, Вадим не противился, но и не демонстрировал рвения, у Елены Федоровны все зависело от настроения. Самыми преданными участниками этих вечеров предсказуемо были внуки. Весь день они серьезно, сосредоточенно готовились, разбредясь по углам, старались придумать такой рассказ, чтобы удивить всех домашних, а особенно деда. Здесь важно было не повторяться. Причем это не являлось каким-то общим правилом, просто так сложилось, что дурным тоном считались повторы и перепевки прошлых историй.

— Давайте попробуем на этот раз придумать истории в соавторстве двух человек, — предложил Сергей Иванович.

— То есть? — уточнила Лиза.

— Например, ты с мамой придумываешь свою, а бабушка с Герой — свою, папа с Алешей свою. Ну, как вам идея?

Марина недовольно закатила глаза. Вадим удивленно поднял бровь.

— Мне кажется, в этом есть определенный смысл, — продолжал Сергей Иванович, не обращая внимания ни на глаза одной, ни на бровь другого. — Что скажете?

— Отличная мысль! Принимается, — за всех решила Елена Федоровна.

— Но нас же семеро, — заметил Алеша. — Мы не сможем поровну поделиться.

На что Сергей Иванович сказал:

— Свою историю я расскажу на празднике.

Решили, что пары будут образованы по принципу мальчик-девочка: Марина с Герой, Вадим с Лизой, Елена Федоровна с Алешей.

Придумывать историю в паре оказалось занятно, но одновременно и сложно. Нужно было договориться со своим партнером, а когда напарники находятся в разных возрастных группах, это бывает сделать довольно непросто. По логике вещей взрослые вроде бы должны были уступить детям инициативу, но проснувшийся вдруг у них азарт сочинителя не позволил отдать инициативу.

— Конечно, истории про утес надо бы рассказывать на самом утесе, но коли послезавтра праздник, то не будем сейчас суетиться, — великодушно рассудил Сергей Иванович.

— Надо же, какое счастье, — в сторону пробурчала Марина.

— Кто начнет?

— Давайте мы, да, мам? — предложил Гера.

Марина дала добро:

— Валяй.

— Много-много лет назад на самой вершине утеса стояла высокая круглая башня…

— Так нечестно! У нас тоже про дом, — запротестовала Лиза.

— Ну и что теперь? Пусть уже будет как есть. Да потом, если ты внимательно слушала, у нас не дом, а башня. У вас что, тоже башня?

— Нет.

— Тогда не вижу причин для твоего протеста.

— Мы продолжаем. Так вот эту башню возвели, когда здесь орудовали шайки разбойников — окраина государства все-таки. Чтобы башню не спалили, ее сделали каменной, на манер европейских, что для тех времен было в новинку. Почти донжон.

— А это что? — спросил Алеша. — Это как?

— Ну как центральная башня в средневековых замках, самая высокая, башня-крепость.

— А кто ее построил? Кто там жил? — спросил задумчиво Алеша, у которого уже, очевидно, начала вовсю работать фантазия.

— Можно меня не перебивать? — возмутился Гера.

— Спокойно, — сказала Елена Федоровна Гере. — Не надо злиться. Если задают вопросы, значит, твоя история кажется интересной. А ты, Алеша, наберись терпения и сначала дослушай до конца, а потом спросишь все, что хотел.

Гера кивнул и продолжил:

— В башне жил один чародей, вернее, все вокруг считали его таковым, а кто он на самом деле был, неизвестно. Так? — И Гера посмотрел на мать, которая дала понять, что он все правильно рассказывает. — Известно было, что он объездил много разных стран, где набирался премудрости. И вроде как однажды ему явилось откровение, что он должен поселиться на нашем утесе, что он и сделал.

— Ты забыл сказать, для чего он поселился на утесе, — напомнила Марина.

— Да, точно. Он работал над созданием… — Тут Гера запнулся, пытаясь правильно сформулировать мысль.

— Над созданием алхимической формулы, и это требовало строго определенного места. Нужное превращение могло совершиться только здесь, — сказала Марина. — Давай я продолжу дальше. Вскоре после того, как он выстроил башню и поселился там вместе со своими двумя слугами, в округе пошла молва, что под самой крышей башни чужеземец кого-то прячет. Слухи говорили о бедной девушке, которая стала жертвой колдуна и его обрядов, и даже может поплатиться жизнью за свою красоту и непорочность. Якобы однажды ее милую головку видели в окне сразу двое путников, проезжавших мимо башни, а один торговец сообщал, что отвозил в башню товары, предназначенные не иначе как для юной девы весьма высокого происхождения. К этим свидетельствам добавилось еще много всяких небылиц, и вот уже башню, которая и так вызывала подозрения одним своим видом, окружила стена всеобщего недоверия и страха. Ситуацию усугубило известие, что в соседней долине пару месяцев назад таинственно исчезла дочь одного знатного вельможи. Как только страдающий отец узнал о возможном месте заточения своей дочери, он тут же собрал свою челядь и окружил башню.

— Что такое челядь? — не выдержав, спросил Алеша.

— Слуги, сын. К осаждавшим присоединились зеваки из близлежащих селений, которым не терпелось пробраться в башню и поживиться богатством, которое, по их мнению, наверняка там хранилось. Послы вельможи просили впустить хотя бы одного человека, чтобы убедиться, что девушки нет в башне, и тогда они уйдут, никого не тронув. Слуга чародея откуда-то сверху прокричал, что у них нет никакой пленницы, что в башню они никого не впустят и вообще лучше бы им разойтись для своего же блага.

Так началась осада. Дубовая дверь, обитая железом, никак не поддавалась тарану. Окна находились высоко, и забраться через них тоже не представлялось возможным. Сидящие в башне настолько были уверены в своей безопасности, что даже не стали закрывать ставни. К вечеру задул холодный северный ветер, а так как дело было в октябре, Гера вам забыл сказать, то на горе сделалось очень холодно.

— Я могу продолжить дальше сам. Хорошо?

— Продолжай.

— Начался дождь. Не обошлось без суеверных предположений, что это дело рук колдуна и он всех погубит. Селяне разбрелись по своим деревням, часть отряда вельможи отправилась в город, чтобы раздобыть лестницы, веревки и орудия для штурма, другая часть осталась возле башни следить за осажденными. Вокруг нее они разожгли костры, которые было видно далеко с противоположного берега реки. Утес стал похож на самый настоящий маяк. Ночью ветер усилился. Огонь перекинулся на сухую траву. Гора загорелась. Произошедшее посеяло панику.

— Тебя невозможно слушать! У тебя сначала дождь идет, а потом вдруг сухая трава загорелась. Как такое может быть? Мам, давай ты лучше будешь рассказывать? — просила Лиза.

— Не перебивай. Просто сначала было одно, а потом мы кое-что поменяли. Очень скоро мы послушаем твою замечательную историю. — защищался Гера.

— Ой, напугал!

— Пусть Гера завершает, — вмешалась Марина.

— Короче говоря, гора запылала вся в считаные минуты, — продолжал Гера. — Челядь не смогла ее потушить. Ближе к утру пошел дождь, огонь погас. Утром все вокруг заволок густой туман, почти ничего не увидеть. Башня зловеще выступала из него, и еще долго никто не решался к ней приблизиться. Уж больно жутко она выглядела. Когда удалось сломать дверь, выяснилось, что башня пуста. Там не оказалось ни одной живой души, и, вместе с ее обитателями, очевидно, исчезли многие вещи. Они испарились. Но как? Уползли по туннелю, улетели, воспользовались пожаром и прошли сквозь огонь? Этого никто так и не узнал, а башню было решено разрушить до основания.

Гера закончил свой рассказ.

— Добренькую вы придумали, однако, историю! — прокомментировала Лиза. — С благодарностью к нашей горе, ничего не скажешь.

— А мне понравилось. — сказал Алеша.

— Да тебе все нравится.

— По-моему, ты чересчур строга. Немного мрачновато, да, но зато здесь есть таинственность какая-то. И почему ты думаешь, будто наш утес весь такой милый, как розовый пупс? — заметил Вадим.

Последняя реплика, вроде брошенная совершенно случайно, была неожиданной, потому что про утес говорили всегда исключительно хорошо. Им было принято восхищаться, он открывал перспективы, и не только в отношении долины, но и того, что именно может приводить восхищающегося в состояние восторга. Он раскрывал не столько красоту природы, сколько возможности самого человека. Подумать о нем в ином ключе означало покуситься на общеизвестную истину, что требовало не только определенной свободы мысли, но и дерзости. Однако сейчас никто не стал развивать эту тему.

— Продолжим? — обратилась Елена Федоровна к Вадиму и Лизе.

Отец кивнул дочери, а перед этим все же решил добавить несколько слов:

— Если предыдущая история была про прошлое, то наша история будет про будущее. Лиза, начинай.

— На вершине нашего утеса двухэтажный дом. На той его стороне, что обращена к Волге, такие большие окна в пол. Дом выкрашен в темно-синий цвет. Это особенно бросается в глаза на фоне теплого оранжевого света настольных ламп из его окон. Здесь верхний свет почти никогда не включается, только лампы.

На первом этаже просторная гостиная с удобным диваном и камином, с полочками на стенах, на которых фотографии и милые безделушки. К гостиной примыкает просторная светлая кухня. На втором этаже спальня с роскошной круглой кроватью и ванная комната. Ванна на старинный манер — овальная, на ножках, с блестящими кранами из бронзы. Принимая ванну, можно видеть потрясающую панораму волжского пейзажа с высокого правого берега.

Хозяйка дома — молодая красивая девушка с безупречной фигурой и шикарными волосами. У дома стоит ее спортивный автомобиль. Он возит свою хозяйку в город за покупками, к парикмахеру, косметологу, фитнес-тренеру, на встречи с подругами в кафе. Девушка любит дорогую одежду и дорогой парфюм, сумочки, колечки, серьги… Она свободна и независима, умна, у нее хороший вкус. И она очень обеспеченна. Девушка смогла не только построить дом, но и купить десять соток земли вокруг, огородив территорию и повесив табличку «Частная собственность. Проход запрещен». Теперь уже никто не может заехать на макушку утеса, чтобы полюбоваться видами. Любуется она одна и ее гости.

— Вот это бейба! — прокомментировал старший внук Глебовых.

— Гера, — одернула внука Елена Федоровна.

Лиза продолжала:

— Часто ее спрашивали: ты не боишься здесь одна? «Если бы боялась, то не жила здесь», — отвечала девушка. Чем же она занимается? — спросите вы. Тут мы с папой долго спорили.

— Не выдавайте своей кухни. Это не всегда нужно делать, — наставлял Сергей Иванович.

— Поняла? — сказал Вадим, посмотрев на дочь с ироничной укоризной.

Было ясно, что Лизе хотелось, чтобы все знали, что ее версия оказалась лучшей, что это она главный автор и идейный вдохновитель.

— Это выглядит действительно странно: молодая современная особа ведет уединенный образ жизни на вершине волжского утеса. У нее есть все, все возможности выбрать любую лучшую жизнь, но она здесь. Вот… Мы решили на этом остановиться, в смысле закончить историю. Пусть будет так.

— То есть как? — удивленно спросила Марина, услышав в рассказе дочери явную провокацию. — Лиза, Вадим, я вас не поняла?

— Ну вы даете! — засмеялся Гера. Вслед за ним засмеялся Алеша, внимательно следивший за повествованием и за лицами своих родных, полными недоумения.

В ответ тишина. Вадим, улыбаясь, пожал плечами, дескать, делать нечего.

— Я только добавлю, — сказал он, — что это была история про один гордый утес и одну независимую девушку. А может, это история любви между ними? Только он и она. А? Как вам? Кстати, — обращаясь к жене и сыну, — ваш рассказ тоже остался незавершенным, мы так и не узнали, что случилось с героями.

— Но у нас хотя бы был какой-то сюжет, — защищалась Марина.

— А пожалуй, в истории, в которой ничего не происходит, тоже что-то есть, — заметил Сергей Иванович.

Елена Федоровна подумала, что ее зять поступил очень мудро, дав свободу выражения девочке. Лиза входила в «колючий» возраст, ей нужно было дистанцироваться от семьи, чтобы поменять «мы» на «я». С другой стороны, Елена Федоровна осталась довольна и реакцией дочери. Внучка хотела всех немного задеть и, верно, осталась бы недовольной, если бы это не произошло. Возможно даже, оскорбилась бы, посчитав, что к ее словам отнеслись невнимательно. «Все хорошо! Отец разрешил ей сказать, что она захотела, мать недовольно удивилась, мальчики рассмеялись, дед похвалил, а я промолчала», — заключила про себя Елена Федоровна.

— Теперь мы, бабуля, — сказал Алеша Елене Федоровне.

— Да, дорогой, начинай.

Алеша выпрямил спину, сложив руки на коленях, как прилежный школяр. Он широко улыбался. Когда ему приходилось перед кем-то выступать, то есть в тех случаях, когда становился объектом всеобщего внимания, он всегда старался сделать это хорошо, даже перед своими домашними. Здесь не было никаких исключений. Ему нравилось нравиться другим.

— Наш рассказ про молодой дуб, который растет на склоне горы. Когда мы с бабушкой начали придумывать историю, обратили внимание, что чуть ниже вершины утеса, в его ложбинке растет дуб, а вокруг никаких других дубов-то и нет. Сколько до ближайшей дубовой рощи километров? Очень много. Как попал этот дуб на наш утес и что это за дерево? Почему оно особенное? Об этом наша история.

Алеше понравилось это выученное наизусть вступление. Получилось естественно, как в какой-нибудь передаче по телевизору. Сначала они долго придумывали с бабушкой историю, после чего Елена Федоровна переложила ее на бумагу.

— Это было во времена Сотворения мира. Расстелив Волгу скатертью по земле, боги позаботились, чтобы в месте, где проходит середина реки, возвышался высокий утес. Они не просто сделали его высоким, но и устроили так, чтобы правый берег реки был выше левого. Боги приберегли это место для себя. Они любили здесь спускаться на землю и любоваться своим творением. На вершине они устраивали вечеринки и пикники, стеля на траву свои пушистые воздушные одеяла. Сочные фрукты, вкусные лепешки, медовые сладости, сыр и много других кушаний. Они вкушали амброзию, а потом начинали играть на флейтах, лирах, трещотках и барабанах, затем принимались водить хороводы и весело танцевать. Вдоволь наплясавшись, полные приятного утомления, боги укладывались на свои ложа и начинали петь песни. Это были красивые, немного грустные песни о любви. Их можно было слышать далеко от утеса, во всех четырех сторонах света от него.

Пока боги слетались на нашу гору, земля давала щедрый урожай, реки были полны рыбы, леса — дичи. Природа не страдала ни от пожаров, ни от наводнений, ни от ураганов. Люди ладили между собой и решали все вопросы исключительно мирно. Не было раздоров и войн. На земле царило согласие.

Но однажды… Бабуль, ты продолжишь?

Алеше непременно хотелось, чтобы все получилось по справедливости, ведь эта история являлась совместным творчеством его и Елены Федоровны. В мальчике не было (или еще не было) желания тянуть одеяло на себя в общении с кем бы то ни было. Поэтому если, например, играя ему приходилось проигрывать, то он делал это достаточно легко, как настоящий победитель.

— Хорошо, дорогой, я продолжу, — сказала Елена Федоровна. — Итак, однажды золотой век благоденствия закончился. Так было заведено, что во вселенной добрый и счастливый цикл сменялся злым и жестоким. И боги были не в силах что-либо изменить. Они могли лишь ждать, когда закончится скверное время, чтобы вернуться на свой утес. Но им было очень тяжело расставаться с ним, Волгой, людьми, которые жили внизу. Ведь они часто наблюдали за людьми, как те трудятся и отдыхают. У каждого из богов были свои любимчики. Обычно они не вмешивались в дела смертных, но порой не могли удержаться и чем-то помогали, особенно если это касалось угрозы жизни. Они могли спасти умирающего больного или предотвратить несчастный случай. Разумеется, это не поощрялось, но что поделать, если ты обзавелся привязанностями. Так вот, покидая утес, боги, посоветовавшись, решили оставить вместо себя священный дуб, который смог бы давать надежду и утешение всему живому. Священный дуб был хранителем утеса и всего, что было вокруг. По мере его роста росла сила его благотворного воздействия. Как мог он помогал утесу и его миру, но в злое время это делать очень сложно. Наступившая эпоха всячески препятствовала росту дерева. Поэтому наш дубок выглядит совсем юным, а на самом деле ему тысячи лет. Но! Радует, что злая эра подходит к концу, и скоро боги вернутся на наш утес.

— А как мы узнаем об этом? — спросил Сергей Иванович.

— Это случится одним солнечным утром. Что-то еле уловимое изменится прежде всего внутри каждого из пичугинотожцев. Это невозможно будет не почувствовать, как будто тебя будут слегка щекотать перышком, но не в носу, а в душе. И от этого станет легко, радостно и спокойно.

Последнее для Алеши стало таким же открытием, как и для всех остальных. Это была импровизация Елены Федоровны, или же она придумала такую концовку заранее, но почему-то ничего ему не сказала.

Глава 45

ДНЕВНИКИ ЕЛЕНЫ ФЕДОРОВНЫ. ФРАГМЕНТ ШЕСТОЙ

1. Помни, что, проживая жизнь, нельзя впадать ни в чью зависимость. Цени свою свободу.

2. Уступи в чем-то, если считаешь нужным, не делая себе одолжения.

3. Не держи никого у себя в подчинении. Это разрушает.

4. Спокойно воспринимай все и всех.

5. Не суди, не ряди, не стыди, не говори тому, кто безразличен.

6. Вразуми того, кто слышит тебя.

Ночь семи колец, надетых на один стержень, который заостренным концом упирается в темное небо. На нем пять одуванчиков, три колокольчика, восемь зверушек, двенадцать игрушек. Возьми одну игрушку, отдай четвертой зверушке, той, которая мяучит, а потом поставь колокольчик над шестой зверушкой, которая стонет да воет, ужас нагоняет. Зазвенит третий колокольчик, и загорится пятый одуванчик. Одуванчик не простой, он, конечно, золотой. Поиграли, поплясали и забыли. Второй колокольчик зазвенел, зверушек успокоил, и игрушки все разбежались. Тайн непростая, осмыслить надо, понять трудно. Это для тебя ново.

В один и тот же день, в один и тот же час, ровно через сто лет текст передается от сердца к сердцу. Когда встречаются две звезды Лоя и Наму, они соединяются, и тогда сила их свечения становится необыкновенной. Они светят неописуемо красиво, светят недолго (с 16:00 до 22:00). И, хотя в этот (в какой именно, ты почувствуешь сама) вечер ты не увидишь звездного неба (пасмурно), но знай, что, когда наступит глубокая ночь, их свет уйдет до следующего столетия.

— То, что хранилось в вышине, теперь с тобою — выполнимо,

Но тайну эту сбереги, и не утратишь силу!

Несешь ты предо мной ответ. Согласна ты иль нет?

— Ответ держать готова я, коль таинства не будут злыми.

Согласна я дать руку помощи, чтоб поддержать других…

Призываю тебя!

Бог мой! Великий учитель Силы совершенства в Великом и Малом, на небе и земле сотворивший разум, дав жизнь всякой твари разумной и неразумной, человеку. Призываю Тебя и сливаюсь с Силой света Твоего для осознания принятия силы жизни и силы смерти. Дабы быть полезной, оставаясь с истиной, учась мудрости, приняв любовь, отдавая ее страждущим. Вразумив закон небытия.

Мой Бог! Ты во всех проявлениях Силы огня, ветра, воды. Ты то изначальное, давшее жизнь моей земле. Тебе подвластны все религии, так как они из одних уст. Твои очи — это свет, исходящий на землю. Нет сильней радости чувствовать это, прикасаться к этому, зная всю глубину сделанного и сказанного.

Что есть окружающий мир? Это божественная субстанция, проявленная во всё и вокруг.

Что есть я? Это божественное проявление, ищущее Любви, Силы, Страсти, Порыва, Мудрости, Проявления, ищущее Изменения в окружающем мире, Гармонии!

Я есть сила того, что меня Создала,

Я есть мысль, что меня Наполнила,

Я есть звук, что я Услышала,

Я есть боль, а значит, я Сострадаю.

Я дочь Звезды, отец мой — Млечный Путь…

Сколько света и добра,

Сколько силы и тепла,

Сколько весен, зим и лет,

Ты оставила свой след.

Свет той звездочки земной,

Свет сиянья голубой,

Голубее голубых,

Чистый, светлый и родной.

Посмотри, ты вся горишь,

Свет неся не угасая.

Свети днем, свети в ночи,

Ты гори не уставая,

Голубая, Голубая!

Всегда во всем, во всем всегда!

Когда настанет время, когда наступит час,

Когда сойдутся два потока, потока верности судьбы,

Настанет миг, настанет время найти мудрейшие слова.

Слова, что слышатся внутри, слова судьбы.

Возьми с собой ты семь дорог,

Возьми с собой ты семь ветров,

Возьми семь звезд,

Возьми ты семь снопов,

Возьми семь ливневых дождей,

Возьми семь колосков, семь горсточек земли,

Возьми грозу, весеннюю зарю,

Возьми осенний листопад и семь метелей и капелей,

Наполнись светом ты добра, ума и сердца пониманьем,

Почувствуй все свои семь так, чтобы на мир взглянула свысока,

Добром и радостью делясь,

Возьми семь истин для себя,

Своих, не сочиненных.

Слезы покаяния (молитва)

Царица Небесная! Слезы Твои материнские падают на землю исстрадавшуюся, русскую. Матерь Божья, спаси нашу землю, укрой своим крылом, излечи раны своим оком, обогрей всех нас своим теплом, огради нас от беды. Спаси души людские. Наполни сердца наши песней Твоей. Останови людей от лихой беды, чтоб не шли войной брат на брата, чтоб не поднялась рука для убийства, чтоб не застилала глаза добыча подлая, лихая. Не оставь сирот-сиротинушек. Пусть не льются слезы вдовьи, не терзаются сердца материнские. Да не покинь Ты нас в трудный час, в час больших испытаний. Дай нам силы выстоять, не склонить головы перед врагами посланными.

Матерь Божья! Царица Небесная! Лебедь белая, крылья тонкие! Защити и помилуй нас. Попроси у Бога — Отца нашего, за нас — детей Его, прощения за грехи, нами содеянные. Прими Ты, Матерь Божья, слезы покаяния.

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ

Глава 46

ПОСЛЕДНИЕ ПРИГОТОВЛЕНИЯ

Алеша был доволен реакцией деда на свою работу для той дощечки к празднику. Мальчик очень хорошо знал, когда немногословный Сергей Иванович оказывался по-настоящему доволен, то есть, собственно, считал сделанное внуками за успех. По своему обыкновению старший Глебов никогда не бросал красивых фраз, а просто говорил «хорошо», как и во многих других случаях. Но только это «хорошо» сопровождалось какой-то особенной, теплой улыбкой и блеском в глазах, словно в них загоралась сигнальная лампочка. А если при этом Сергей Иванович, как сейчас, еще прибавлял «молодец», то можно было уже смело считать, что жизнь прожита не зря. Единственное, что смущало Алешу, так это то, что он так и не получил ответ на вопрос, к чему именно будет крепиться эта табличка, и что собой будет представлять сам праздник, и какова роль Глебовых, как его организаторов.

На дощечке было выжжено: «Мечтай и воплощай». Только эти слова сложились в голове Алеши по итогам собственных размышлений и ответов родных. Ему казалось, что они лучше всего передают смысл услышанного, являются очень правильными по своей сути. Когда в его голове уже сложился замысел, Алеша спохватился, что не проинтервьюировал деда. Ходить вокруг да около не было смысла, Сергей Иванович сам дал такое задание.

— Слушай, дед, хочу у тебя спросить.

— Ага.

— Я думаю про надпись на дощечке, и уже почти со всеми поговорил, кроме родителей. Но их сейчас нет, и в принципе я знаю, что бы они ответили. Остался ты, короче говоря.

— Ну спрашивай.

Алеша задумался о том, как лучше сформулировать свой вопрос, надеясь, что Сергей Иванович поможет. Однако тот не собирался помогать, хотя и отложил в сторону шуруповерт.

— Я тебя внимательно слушаю, старина.

«Ну и хитрющий ты, дед!» — подумал Алеша.

— Я хотел у тебя спросить: какую надпись ты сам хотел бы видеть на дощечке?

— Хм. Если я скажу, то боюсь, ты так и напишешь ее, а мне бы очень этого не хотелось. Я хочу, чтобы ты сам ее придумал.

— Но я же пишу общее, для всей семьи. Значит, все и должны участвовать в этом деле.

«Стервец», — подумал Сергей Иванович.

— Хорошо. Тогда переформулируй вопрос.

— Что для тебя является главным?

— В каком смысле? — упирался Сергей Иванович.

— Для чего нужно жить, по-твоему?

— Что, у остальных ты спрашивал такое же?

Алеша немного стушевался, видя за этим упрек за неудачную постановку вопроса.

— Вообще, ты сам говорил, что вопросом на вопрос не отвечают. Нет, я всем задавал разные вопросы.

— Молодец, — похвалил внука дед. — Это правильно. Что ж, жить надо так, чтобы было интересно. Только в этом случае человек может быть счастлив.

Алеша вдруг вспомнил, когда, будучи маленьким, он с мальчишками Шестнадцатой отрывал стрекозам крылья, а кузнечикам головы. В последнем случае они пытались головы двух кузнечиков поменять местами, потому что Гера утверждал, что те якобы прирастут к другому тельцу. Сейчас Алеша понимал эти эксперименты как нечто жестокое по своей сути, и не важно, что речь шла всего лишь о каких-то козявках.

— А если то, что интересно мне, причиняет вред другим? Это тоже хорошо?

— Нет, не хорошо, — категорично отрезал Сергеи Иванович. Дед смотрел на внука очень серьезным взглядом: — Так бывает, к сожалению, но это плохо.

— Ну а если для хорошего дела нужно сделать какое-то нехорошее? Что тогда?

Сергей Иванович мотнул головой:

— Понимаешь, всегда важен конкретный случай. Тут нельзя вывести единое для всех случаев правило. Очень сложная тема. Делать плохо другому ради блага — это все же исключение. Нельзя, чтобы твое увлечение причиняло вред кому бы то ни было. Это, знаешь, своеобразный тест: если от того, что ты делаешь, кому-то плохо — такое дело вредное. Смотри, тут такая штука. Когда ты делаешь то, что тебе нравится, например любишь рисовать, скорее всего, есть к этому способности, ты стараешься, у тебя рано или поздно получится написать красивую картину. И она будет радовать и вдохновлять тех, кто ее увидит. И так со всем. Если человеку нравится лечить людей, он поможет им выздороветь, если нравится учить — сделает их образованными и так далее. От здоровых интересов всегда будет какая-то польза тем, кто вокруг. Ну а если человек любит мучить и убивать, как ты можешь догадаться, никто ему за это спасибо не скажет.

Утром гуляя с собаками, Алеша заметил на столбе на доске объявлений приглашение соседей на праздник:

«Уважаемые дачники Шестнадцатой улицы!

Как вам известно, в этом году День летнего солнцестояния случится 21 июня в 9 часов 13 минут 49 секунд! Рады вас пригласить в оный день на вершину нашего утеса, чтобы всем вместе встретить праздник.

Глебовы

Р. S. На место празднования приглашенные добираются самостоятельно к 8 часам 30 минутам».

Алеша загнал недовольных, еще не успевших набегаться собак домой, чтобы все как следует разузнать.

Он забежал в дом:

— Бабушка! Бабушка!

— Не кричи, — откуда-то сверху донесся голос Лизы. — Ее нет в доме.

Алеша помчался на огород, но ее там не было. Елены Федоровны не было и в цветнике, и в саду, и на летней кухне.

— Бабушка! — вбежав во флигель, крикнул Алеша. — Дед, ты тут?

Здесь никого не было.

— Бабушка! — заорал за домом, чуть не плача от досады, Алеша. — Ну бабушка! Где же ты?

Алеша бегал по газону в полной растерянности и звал Елену Федоровну, пока, наконец, не услышал ее голос.

— Что? Что случилось? — спрашивала перепуганная Елена Федоровна. Она шла от Веры Афанасьевны и теперь уже была на мостике над сухой речкой.

Алеша бросился к ней навстречу и крепко обнял. Первоначальный вопрос внезапно сменился страхом потери. Оказывается, это очень страшно, когда ты зовешь близкого человека, а тебе не отвечают. И чем громче ты кричишь, тем страшнее становится. Тишина в ответ дыхнула ледяным ужасом, посеяв панику. Алеше вдруг на миг показалось, что бабушки больше нет, а значит, нет и деда, потому что они не могут отдельно. И что делать теперь? Как жить?

Мальчик прижимался к ней и ощущал себя самым счастливым на свете, а Елена Федоровна гладила его по голове своими мягкими руками и, понимая, что опасности никакой нет, говорила: «Все хорошо, мой дорогой. Все хорошо».

Через четверть часа они сидели в беседке и как ни в чем не бывало пили какао с плюшками — Елена Федоровна, Гера, Лиза и Алеша. Елена Федоровна приучала детей уважать чувства друг друга, она учила их особому такту — не замечать того, что не надо замечать, и не задавать лишних вопросов, не любопытничать в деликатных моментах, но приходить на выручку всегда, когда необходима помощь. Вот и сейчас, заслышав крики Алеши, и Гера и Лиза прибежали на его голос, но, увидев брата, стоящего в обнимку с бабушкой, молча ушли, и в беседке об этом не расспрашивали.

— А где дедушка? — спросила Лиза.

— Он уехал сегодня утром в город. Вернется вечером, — ответила кратко Елена Федоровна, будто избегая расспросов и проигнорировав немой вопрос детей «Зачем?». — Родители приедут завтра утром. Мама звонила недавно, сегодня у них никак не получается.

— Наверняка это связано с завтрашним праздником, — предположил Гера, возвращаясь к теме отсутствия деда, заодно уминая плюшку.

Елена Федоровна ничего не ответила.

— Бабушка, а ты знаешь про объявление о празднике? Ты его читала? — спросил Алеша.

— Читала.

— Расскажи нам, что там будет?

— Дорогой, я практически ничего не знаю. Это сюрприз, который дедушка готовит для всех — не только для соседей, но и для нас. А сюрпризы, как известно, не выпытывают, иначе они перестают быть таковыми. Ясно?

— Ясно, — вздохнул Алеша.

Он хотел было сказать, что, вообще-то, тоже участвует в празднике и даже кое-что собственноручно сделал для него, в отличие от всех остальных. Очень сложно было удержаться, но слово, данное деду, нарушить никак нельзя. Пришлось промолчать.

Дообеденное время дети провели в палатке. Все дети Шестнадцатой улицы, то есть все шестеро, набились в нее, чтобы сначала поиграть в карты, а затем обсудить завтрашний праздник, о котором ровным счетом никто ничего не знал. Сгорая от любопытства, Костян, Славка и Аллочка специально прибежали на «Зеленую листву», чтобы увидеть хоть какие-то признаки надвигающегося праздника. Но к их разочарованию, здесь было все совершенно обычно, за что и Гере, и Лизе, и Алеше даже сделалось немного стыдно. Они решили, что ни за что не признаются в своем неведении, но будут многозначительно отмалчиваться и давать пространные ответы.

— Странно все это. Обычно чем грандиозней праздник, тем больше к нему приготовлений. А у вас ничего такого нет. — Аллочка явно провоцировала.

— Это потому, что ты так привыкла думать, — объясняла Лиза. — На самом же деле может быть по-разному.

— Как? Расскажи, — допытывалась Аллочка.

— Да они сами ничего не знают, — вмешался Славка.

— Как же… Так мы вам и рассказали! — засмеялся Гера. — Завтра все узнаете сами.

— Ну хотя бы намекните, — просил Костян. — Мы же вам намекали в свое время.

— Да, вот именно. Это будет по-честному, — поддержал Славка.

Гера и Лиза в замешательстве переглянулись. Никто не решался взять на себя инициативу, а уйти, чтобы сговориться, означало вызвать подозрения.

— Я скажу, — вызвался Алеша.

Лиза нахмурила брови и сердито посмотрела на брата:

— Ты уверен?

Алеша кивком головы дал понять, что все под контролем.

— Это будет самое-самое сокровенное ото всех нас, самое дорогое, чем мы можем поделиться, — сказал он.

— Это как? — не отставала Аллочка.

— Такое, что не связано с деньгами, — уточнял Алеша.

— Все, хватит. — Лиза решила прервать допрос. — Достаточно. Ты — больше ни слова.

Когда соседские дети ушли, Лиза накинулась на младшего брата:

— Что ты там наплел про самое-самое? Ты чуть всех нас не подвел!

Алеша серьезно посмотрел на сестру и не стал ничего отвечать.

После обеда Елена Федоровна сообщила:

— Отдохните немного, а через два часа мы начнем делать приготовления к торжественной трапезе.

Так как в этом году праздник был назначен на первую половину дня, все необходимое следовало подготовить накануне. Гостей было решено угощать двумя видами салатов в тарталетках и канапе, а на десерт подать фруктовое желе и торт с клубникой и взбитыми сливками. Работы нашлось много и для каждого: от сбора клубники до замешивания теста и подготовки овощей. К вечеру, когда приехал Сергей Иванович, все чертовски устали, но были довольны. Во всяком случае, в своей съедобной части праздник обещал получиться.

Алеша все пытался понять, в каком настроении вернулся дед, все ли получилось из задуманного. Но разве у него можно было что-то разобрать, когда он не хотел о чем-то говорить? Наверняка можно было лишь сказать одно: он очень сильно устал.

Ни Елена Федоровна, ни дети ничего не расспрашивали у Сергея Ивановича, как будто он вернулся домой с самой обычной работы в самый обычный вечер. И все же перед самым сном, когда Алеша пришел во флигель пожелать деду спокойной ночи, он не удержался и спросил:

— Скажи, все идет по плану?

— Конечно, — отвечал Сергей Иванович, отрывая глаза от книги. — А ты что, сомневаешься?

Алеша чуть виновато пожал плечами.

— Просто волнуюсь. Я же не знаю, каков план.

Сергей Иванович улыбнулся и потрепал внука по голове:

— Завтра все узнаешь… Тебе уготована особая роль. Можно даже сказать, что завтрашний праздник — твой.

Полными изумления глазами Алеша смотрел на деда, ожидая подробностей. Ведь это в корне меняло дело. Что это означало, как не огромную ответственность перед семьей и всей улицей? Алеша всегда волновался, когда неожиданно оказывался в центре внимания, и не любил таких сюрпризов. Именно по этой причине дни рождения были для него бременем, работой, и он по-настоящему расслаблялся только к вечеру, когда расходились гости. И теперь Алеша испугался, что завтрашний праздник будет так походить на то торжество, когда нужно задувать свечи на торте. И тень разочарования тут же скользнула по его лицу.

По тому, как встревожился внук, Сергей Иванович понял, что сказал лишнего. Он поспешил исправиться:

— Только не думай, что ты — пуп земли! Завтрашний праздник — он и твой, и всех нас одновременно. И вообще, никто не знает, что он твой. Это наш с тобой секрет. Все. Больше ни слова. Спать!

Алеша на автомате умылся и почистил зубы, поцеловал бабушку перед сном, залез под одеяло на свое раскладное кресло.

Он долго лежал с открытыми глазами в полной темноте, все думал про завтра, про то, как понимать фразу, что праздник для него, но никто об этом не узнает. Что это может быть? И не задумал ли дед какой фокус? От этой мысли сердце Алеши начало бешено колотиться и вспотели ладони. Алеше не нравилось это состояние. Он решил подумать о чем-то другом, закрыл глаза и принялся по памяти, мысленно перечислять людей и предметы, изображенные на «Падении Икара». Такое он проделывал не раз, и всегда это гарантировало быстрое, спокойное засыпание. И сейчас проверенное средство действовало надежно. Перед его умозрительным взором предстала знакомая панорама: белый город и остров на дальнем плане, корабли. В этот вечер Алеша остановился на то ли крепости, то ли скале, которая выступала из моря недалеко от берега серой макушкой айсберга. В скале-крепости отчетливо просматривался вход в грот. Она стояла эдаким домиком, со своей узенькой полоской пляжа и зеленым садиком на задах. Алеша решил ее исследовать. Что там? Кто там живет? Может быть, она стала прибежищем для какого-нибудь смотрителя или беглеца, нелюдимого затворника. И вполне могло статься, что здесь, почти у всех на виду хранилась вожделенная человечеством маленькая магическая вещица. Все с ног сбились в ее поисках, а она лежит тут себе преспокойно и ждет своего часа. Что же это может быть?.. Алеша вскоре заснул.

Глава 47

БРЮХО МИРА

Утес, прозванный в народе Маячной горой, с левого берега Волги был виден издалека. Все знали, что он заключает в себе некую тайну.

Он был необыкновенен со всех сторон. На его вершине у каждого захватывало дух при виде открывающейся панорамы. Справа — изрезанный холмами живописнейший берег и молодой дуб на склоне, слева виднеется золотой купол монастыря, позади — раскинувшиеся поля, за которыми покрытые лесом горы, но самое интересное впереди, точнее внизу. Там море синей прохлады, блестящей на солнце своими гребешками, а под ее водами три острова и легендарная деревня. А может, там и не деревня вовсе, а тот самый град Китеж или его брат-близнец, или сама Атлантида странным образом переплыла в здешние края. Но, стоя на утесе, нет места грусти — ее полностью вытесняет чувство возвышенного. Все печальное тут же уносит ветер, который здесь затем, чтобы не только трепать волосы. Река, ветер, небо. Высота. Тут все создано для парения, и, стоя на вершине, ты уже паришь. Правда, совсем близко солнце, но какая разница, если твои крылья не скреплены воском.

Совершенно другое, но не менее захватывающее впечатление производил утес, если смотреть на него снизу вверх. На его вершине хотелось летать, а у подножия — отыскать вход в пещеру. Она непременно должна быть. Колосс стоял стеной между дачным поселком и остальным миром. Он разграничивал потусторонний и посюсторонний миры. Оставалось лишь понять, по какую сторону какой из них находится. Своей пышной зеленой мантией утес накрывал землю вокруг, и представлялось, что в этих складках сокрыто много вполне осязаемых тайн. Он казался совершенно живым, как в той вьетнамской сказке про «Гору смешливую, говорливую», набитую сокровищами. Домики дачного поселка жались к утесу, и непонятно было: то ли утес исторг их из себя, то ли, наоборот, медленно подтягивает к себе, чтобы однажды поглотить. Он обхватывал дачи со всех сторон, словно держа в сложенных лодочкой ладонях. Только идиот не понимал, какая глубокая связь существовала между ним и дачным поселком.

Утес что-то излучал. Это приводило к тому, что, по приезде в Пичугино тож у дачников переставала болеть голова, не ныли вены и суставы. Уходили прочь любые спазмы, колики, а заживление ран на удивление шло очень быстро. Утес успокаивал. Рядом с ним легко находились решения сложных вопросов, отступали тревоги. Он придавал силы. Но бывало даже, что тут умирали (за много лет существования дачного поселка и такое, естественно, случалось тоже). И тогда говорили, что это утес забирает человека к себе.

Утес заботился о своих обитателях и дарил блаженство. Особенно чуткие открывали вдруг, что, оказавшись в Пичугино тож, они перемещались внутрь чего-то огромного, нежного, полного безусловной заботы и любви. Они вдруг обнаруживали себя в гигантской утробе. То было великое брюхо мира, не рассеченное, ничего не отторгнувшее, обнимающее всех, заполняющее собой весь мир, дарующее причастность каждого к каждому. Волжские воды, как и всякие вообще, — они же дородовые. Это ведь несложно уяснить. И тогда понятно, откуда такое умиротворение.

Здесь было хорошо, ладно. Тут восстанавливалась человеческая родословная, полная усекновений и изгнаний. Вместо отсечений здесь происходило соединение, вместо разрывов — объятия. Все дачники, находясь в этом брюхе мира, возделывали свой сад не только для себя. Своим трудом они залатывали незримые дыры, как будто ткали удивительное полотно, узорами которого были цветы, виноградные лозы, пушистые сосновые ветки, ягоды, фрукты, поющие птицы и смех детей.

Глава 48

ПОЛЕТ ИКАРА

В день праздника Елена Федоровна разбудила детей необыкновенно рано.

— Всем быстро умываться! — скомандовала она. — Через десять минут мы собираемся в беседке на завтрак, дедушка хочет нам рассказать, как пройдет этот день.

Лучшей мотивации для быстрых сборов придумать было невозможно. Дети сидели в беседке, наверное, уже минут через пять. Однако Сергей Иванович не вышел к ним ни через десять, ни через пятнадцать, ни через двадцать минут.

— Ждем ваших маму и папу, — поясняла Елена Федоровна, ставя на стол чайник. — Они уже свернули с трассы на поселковую дорогу.

Это ожидание внесло нервозность. Лиза разразилась градом критики в адрес родителей:

— Постоянно они где-то болтаются. Неужели даже в этот день нельзя было вовремя приехать! Работа для них важней, чем мы. Вообще уже!

— Да заткнись ты, — не выдержал Гера, который не терпел нытье сестры.

— Сам заткнись! — парировала Лиза.

— Ты лучше скажи это им, а не нам.

— И скажу.

— И скажи.

— Отвали.

Алеша закрыл уши руками. Он не любил, когда домашние ругались, никогда не ввязывался сам в разборки, тут же замолкая, а если не было возможности уйти, закрывал уши ладонями и зажмуривал глаза. Когда слова особенно больно ранили его (к счастью, такое случалось редко), он не мог сдержаться и плакал. В такие минуты Алеша был ужасно зол на себя за то, что давал слабину, и из-за этого плакал еще сильнее.

— Прекратите! — строго сказала Елена Федоровна.

Она только что вышла из флигеля, и по ее озадаченному лицу можно было предположить, что у нее состоялся не очень приятный разговор с мужем. Алеша убедился в этом, когда бабушка села в кресло беседки.

— Что сегодня за день такой… — вздохнула Елена Федоровна. Расстроенная, она смотрела впереди себя на Волгу и о чем-то думала. Так уже бывало. Перед очень ответственным делом Сергей Иванович начинал сильно нервничать и тогда делался капризным, как ребенок. В подобных случаях оказывалось бесполезно за ним ходить, уговаривать, потакать или злиться. Нужно было просто переждать.

Внуки молчали, не решаясь спросить, все ли в порядке. Очень тревожило то, что не показывался дед. Это наводило на мысли о риске отмены праздника. Было около семи утра, через два часа должно было начаться торжество, но кроме еды, для пикника ничего не готово.

— Будете завтракать сейчас или со всеми? — спросила наконец Елена Федоровна.

— Со всеми, — ответил Гера.

Но ждать долго не пришлось. Раздался сигнал «шкоды», подъехавшей к «Зеленой листве». Затем громыхнула калитка, в которой с полными сумками показались Марина и Вадим. Очевидно, встревоженная тем, что их никто не встречает, Марина не задержалась в доме.

— А что это у вас такое похоронное настроение? — спросила она, показавшись в беседке.

— Сходи за отцом, он во флигеле, — несколько сердито ответила Елена Федоровна.

— А что ты так разговариваешь?

— Я нормально разговариваю. Сходи за отцом, и давайте уже завтракать. Лиза, подогрей чайник. Он совсем остыл.

Дочь и внучка удалились по своим заданиям. Это было так несвойственно для Елены Федоровны — раздавать указания, как фельдмаршал. Обычно она просила по-другому или делала все сама. Гера и Алеша переглянулись. Было неловко сидеть без дела.

— А мне что делать? — спросил Гера.

— Режь хлеб. Да, и еще нужно из дома принести масло. Алеша, сбегай, пожалуйста.

Завтрак проходил в полном молчании — лишь звуки ложек, размешивающих чай, да прихлебывания. За все время только одно «не чавкай», сказанное Мариной в адрес Вадима. Такая непривычная тишина за столом могла объясняться одним — общей взволнованностью перед значимым событием. Когда все поели, никто не расходился. Все ждали Сергея Ивановича, который явно не спешил и сегодня был самым последним. Наконец, когда он управился с завтраком, торжественно обвел всех взглядом и заговорил со своими домочадцами:

— Ну что, у меня все готово! Обещаю, что сегодня будет очень интересно!

Алеша обратил внимание, как бабушка скептически покачала головой.

— Что от вас требуется? Да ничего… Вернее, нужно организовать пикник, который в этом году пройдет на вершине нашего утеса. Придется ехать на двух машинах, а может, сделать и несколько рейсов, чтобы отвезти все, что нужно для этого. В общем, у нас много дел… Приступим?

— Папа, подожди, — не выдержала Марина. — Что, пикник и все? Что там будет-то на горе кроме него? Может, ты все-таки расскажешь всем?

Сергей Иванович повернулся в сторону утеса, и все повернули головы вслед за ним.

Кроме коробок с едой и посудой (кстати, никакого пластика) на утес нужно было перевезти четыре раскладных стула, два кресла, два маленьких столика и несколько одеял с подушками, которые можно было бы постелить на траву, а также бумбокс, потому что ну какой праздник без музыки. Все это хоть и не без труда, но удалось разместить в двух машинах. Выручили старенькие «Жигули» Сергея Ивановича с багажником на крыше, без которого пришлось бы делать вторую ходку.

Собирались споро, но на повышенных тонах. Нельзя было что-то упустить из виду, по этой причине Елена Федоровна и Марина переживали. Они всегда нервничали, когда собирались в дорогу. От Елены Федоровны обычно доставалось мужу и дочери, от Марины — всем остальным. Впрочем, домашние прекрасно знали об этой их особенности, а значит, давно не обижались.

Наконец все семейство покинуло «Зеленую листву», что для лета выглядело экстраординарным. Хотя нет, на даче все же было решено кое-кого оставить. Решили не брать Люмпика и Перзика, так как эти дурни своим бешеным темпераментом могли сорвать сценарий любого праздника. Процессия из двух машин медленно двинулась по бетонке, чтобы обогнуть утес и затем оказаться на его вершине.

Алеша понял, что только бабушка знала о том, что их ожидает на утесе, и он также был уверен, что она взволнована. Его сердце бешено колотилось, потому что всю дорогу в ушах стояли слова деда, что это праздник для него. Он боялся думать, какое может иметь к нему отношение, но это было так соблазнительно, что совсем не думать не получалось. Благо короткий путь до места назначения не позволил ему окончательно разволноваться.

— Ого! Вот это да! — закричали дети, когда увидели на земле гигантского воздушного змея.

Он был не меньше десяти метров в длину, и еще бесконечной длины трос. Казался невероятно огромным, потому даже немного пугал своей мощью. Укрощенный змей лежал под тяжестью груза, ожидая своего часа. Ветер трогал его за краешки, иногда заставлял слегка надуваться и пузыриться, но гнет не пускал, слишком хорошо зная свое дело. Змей был приятного песочного цвета, как будто пожелтевшая от времени бумага. На огромном треугольнике был изображен витрувианский человек Леонардо. Как и полагается, он стоял во вписанном в круг квадрате с раскинутыми в стороны двумя руками и двумя ногами.

Глебовы столпились вокруг воздушного монстра, чтобы получше рассмотреть рисунок, — уж очень стало любопытно, что там. Они восхищенно разглядывали его, опешив от такого неожиданного поворота событий.

— И он полетит сегодня! — сказал загадочно Сергей Иванович. — И если же вы думаете, что это единственный сюрприз, то ошибаетесь.

Он выдержал паузу, затем хлопнул в ладоши:

— Так, все потом. Теперь у нас совсем мало времени. За работу. Скоро приедут гости.

И семейство загудело. Как пчелы, выпущенные из улья, они дружно налетели на сумки и коробки, которые следовало срочно разобрать. И вот уже на утесе сервированный стол, красиво расставленные стулья и кресла, расстеленные одеяла и разложенные подушки. Играет музыка Марчелло Бенедетто. Чем не пикник богов из истории Алеши и Елены Федоровны?

Утром Глебовы были всегда на своей территории, где бы они ни находились. Природа, омытая ночной прохладой, отдавала свою свежесть людям — только в это время и жить. Утром каждого дня заново рождался мир. Здесь, в Пичугино тож, это ощущалось особенно явно, а в каком-то смысле только здесь и чувствовалось. Город, он ведь что? Постоянно отвлекает, шумит, воняет… В нем сложно. Он переворачивает все с ног на голову и портит, безнадежно портит. Глебовы старались заставать в Пичугино тож каждое утреннее сотворение мира. Всякий раз их охватывала деятельная радость, словно птиц в рассветные часы. Это было самое продуктивное время, когда легко трудится и думается. Утром никогда не нападала усталость, не одолевала апатия. О, если б только оно длилось дольше… И сейчас они летали по вершине утеса, не чувствуя под ногами землю. Это было так привычно для Глебовых. В этой суете приготовлений к ним внезапно пришло настроение настоящего праздника.

Сначала Алеша не поверил своим глазам. По дороге на гору на велосипеде ехал Пасечник. Но что с ним? Он сошел с ума, впал в детство? К рулю его велосипеда был привязан озорной воздушный змей с широкой белозубой улыбкой и ямочками на щечках — странно и комично одновременно.

За ним по бетонке двигался джип Логиновых, над которым парил огромный воздушный змей. Его связь с машиной поддерживалась через леску, пропущенную сквозь приоткрытое стекло дверцы, но все равно складывалось ощущение, что он, как гигантский скат, которого, собственно, и изображал, независимо парит в своем океане над диковинным движущимся предметом, что вызывало у него неподдельный интерес.

Вскоре вслед за Логиновыми на некотором расстоянии показалась «тойота» Капналиной. И над ней тоже парил змей, но уже совсем другой — в виде бабочки, полный эзотерического смысла. Можно было подумать, что это та самая бабочка из притчи про китайского императора, которая прилетела сюда, на берега Волги. Но на самом же деле по-прежнему все очень неясно, где сон, а где явь.

Над последним коричневым седаном Воротынских летело сразу два змея. С первым из них было все понятно сразу: на его крыльях театральные маски, и сам он такой нарядный, будто на сцене. По методу исключения можно было догадаться, что второй — змей Плакущевой из «Цветущих клематисов». Он на самом деле был весь выполнен в цветочно-травчатом орнаменте, словно из сказки про добрую старушку-волшебницу.

Процессия двигалась медленно и торжественно. Это Пасечник на своем велосипеде задавал общий черепаший темп. Издалека кортеж смотрелся совсем по-мультяшному: маленькие божьи коровки-почтальоны карабкались на вершину утеса, неся за собой летучие письма. В этой работе читалось столько доброй трогательной наивности, что у Сергея Ивановича на минуту покраснели глаза. Впрочем, взволнованы были все Глебовы. А как иначе, когда между зеленым и голубым парят яркие разноцветные самолетики! Хотя они и не таких огромных размеров, как дремлющий змей на вершине, но все равно не отвести взгляда.

Сергей Иванович воткнул флажок в то место, где должны были встать соседи со своими змеями. Под флажком к штакетнику была прибита та самая дощечка, над которой работал Алеша. «Мечтай и воплощай!» — так гласил слоган праздника этого года.

Показавшись на утесе, соседи быстро укротили своих «питомцев», взяв их в руки. Ветер дул со стороны утеса в направлении Волги, это означало, что сегодня всем повезло — змеи полетят в сторону реки, и все остальные пичугинотожцы смогут наблюдать за зрелищем. Алеша увидел в бинокль, как некоторые дачники уже задрали свои головы вверх, заметив на вершине утеса столь необычные перемещения.

Перед запуском змеев Сергей Иванович произнес речь. Алеша, пожалуй, впервые в своей жизни видел своего деда таким эмоциональным. Он говорил не так, как обычно на даче, а совсем как в кино — громко (из-за ветра иначе было нельзя) и с особым вдохновением. Старший Глебов поздравлял всех собравшихся с этим днем, сердечно благодарил за отзывчивость и участие. Он сказал, что главный дачный праздник этого года посвящен небу и полетам, и всем детям Шестнадцатой улицы.

Не будет большим преувеличением заметить, что все присутствующие оказались сильно взволнованы. Нельзя определенно сказать, что именно явилось тому причиной. Утренний утес, виды окрестностей, распаленный собственной речью Сергей Иванович или желание жителей Шестнадцатой удивить друг друга своими летучими «друзьями»? Ясно было одно: вот оно — событие года, кульминация долгих ожиданий! Вместо барабанной дроби — шум ветра. Можно было подумать, что все собрались на высокой вертолетной площадке, а ветер и шум — не что иное, как следствие работы готового к взлету винтокрылого пегаса. И уже давно объявлена посадка, но оторопь брала оттого, что вскоре можно будет обозреть всю здешнюю красоту с высоты птичьего полета. Впрочем, довольно рефлексии. Пора к делу!

В небо змея надо было отпускать очень осторожно, чтобы он не улетел навсегда. Сергей Иванович взял в руки трос и показал жестом своим домашним, чтобы они присоединялись. Впрочем, никого не нужно было уговаривать. Все без исключения взялись за трос, даже Елена Федоровна.

Запускать змея было непросто. После того как он немного поднялся вверх и почувствовал волю, эта задача внезапно стала адски сложной для семьи, где было всего двое взрослых мужчин. Истосковавшийся по свободе змей отчаянно рвался в небо и выкручивал руки. Слишком тяжелый. Сергей Иванович подумал, что совершенно не учел этого, совсем не подумал про это обстоятельство. Как же так могло случиться?.. Происходящее было похоже на перетягивание каната, и змей казался явно сильнее. Что-то тяжело. «Старый дурак», — корил себя расстроенный Сергей Иванович. Он понял, что без помощи соседей не обойтись, иначе змей вырвется, улетит и, не дай бог, еще кого-то травмирует. Он обернулся, чтобы позвать на помощь, но в это время трос рванулся вперед, и Сергей Иванович повалился на землю, а вместе с ним и потерявший равновесие Вадим. Вся команда вмиг сложилась, как костяшки домино. И лишь один из Глебовых, вцепившись в эту «пуповину», взмыл в небо вместе со строптивым змеем.

Как так получилось, что Алеша ближе всех стоял к змею?.. Когда мужчины Шестнадцатой улицы все же схватили трос, Алеша болтался на высоте четырехэтажного дома. «Держись! Держись крепче! Сынок! — слышал он голоса. — Не смотри вниз! Сейчас мы тебя спустим на землю».

Все дачники, какие были на вершине, вцепились в трос. Но из-за несогласованности действий и излишней суеты получалось из рук вон плохо. Поначалу вместо того, чтобы тянуть на себя, тянули в разные стороны, шумели, толкались. Еще этот ветер… Задачу осложняло то, что змей поднялся достаточно высоко, и теперь его заносило то в одну, то в другую сторону.

— Вашу мать! А ну, заткнулись все! — закричал Сергей Иванович. — У нас очень мало времени, он там не продержится долго. Взялись за трос вот так крепко, как я. Встали друг за другом, как в «Репке». Читали? Понятно? По моей команде тянем в сторону шоссе. Поехали!

Этот день зарождался в муках. Схлестнулись два змея: один — крылатый в небе, другой — из цепочки людей на утесе. Настоящая титаномахия. Они делили между собой добычу, утреннюю жертву. Кому она достанется? От этого поединка очень многое зависело. Возможно, даже решался вопрос о судьбах мира, о том, сможет ли человек летать? Сможет ли он вообще после этого смотреть на небо и думать о чем-то подобном?

Алеша не смотрел вниз и вверх, как и было велено. На ум приходили строчки из Овидия: «…зато небеса — свободны, по ним понесемся!», «Запрещаю тебе на Боота или Гелику смотреть и на вынутый меч Ориона».

Он завис над тем местом, где заканчивался утес, а значит, хотел мальчик того или нет, но его взгляду открылась пропасть. Это означало, что между ним и землей было расстояние не в четырехэтажный дом, а гораздо больше. Он видел Волгу, поля, солнце. «Как красиво!» — подумал Алеша. Ему было почти не страшно, нет, конечно, он боялся, но без паники. Интуитивно Алеша понимал, что нужно экономить силы, и потому держал рот на замке. А вообще, если бы еще не болтанка, не желание разжать пальцы, и если бы знать, что ты привязан страховочным ремнем, то почти удовольствие… Очень быстро устали руки, да так, что от боли брызнули слезы. Алеша вспомнил, как совсем недавно плакал в лесу, когда заблудился. А потом подумал, что сейчас он как на той картине про Икара, только здесь людям внизу было небезразлично, что с ним произойдет. Впрочем, Алеша не обольщался, ведь Икар упал в море, а тут, в случае чего, уж совсем жестко.

Но вот канат начал уверенно подаваться назад. Мелкими, отрывистыми рывками дачников воздушный змей возвращался на землю. Только Алеша в сердцах задавался вопросом, почему же так медленно, ведь сил держаться совсем не оставалось. «Не могу больше», — прошептал мальчик. Глаза зажмурились сами собой. Что будет? Он выпустил трос из рук метра за три до земли.

У Елены Федоровны подкосились ноги сразу, как только все произошло. Она сидела на траве не шелохнувшись и за все время не произнесла ни слова, лишь отмахнулась от Веры Афанасьевны, когда та ей стала что-то говорить. Елена Федоровна была предельно сосредоточена на внуке, она буквально впилась в него взглядом и не отпускала. Только на секунду она зачем-то бросила взгляд на дочь. Та, вся заплаканная, вместе со всеми пыталась тащить канат на себя. А затем Елена Федоровна увидела, как ее внук выпустил трос. Люди побежали к нему, бросив свою работу, и воздушный змей наконец обрел желанную свободу.

— Ногу он сильно ушиб, а на руке, скорее всего, перелом. Нужно в травмпункт, — заключила Вера Афанасьевна.

Алеша держался очень хорошо. Рука ныла, но терпимо. А когда он понял, что его повезут в город, весь зареванный, начал резко протестовать:

— Подождите! Бабушка, а хлеб? Я без него никуда не поеду!

Елена Федоровна держала в руках поднос с кусочками черного хлеба, натертого чесноком. Каждый присутствующий брал один кусочек, от которого он должен был отломить часть и поделиться с другим, получая взамен свою краюшку или мякиш. Дачники улыбались друг другу, заключали в объятия, ели хлеб, который казался невероятно вкусным. Все происходило в абсолютной тишине, если не считать ветер, и можно было даже подумать, что это уже совсем другой день. Когда Елена Федоровна с внуками накануне готовила хлеб для ритуала, она и представить не могла, какое значение он приобретет в день праздника.

Алешу в город повезли родители. Вся Шестнадцатая улица, собравшаяся на утесе, провожала машину. Теперь, после пережитого стресса и церемонии с хлебом, стало так легко. Так хотелось жить, делать что-то интересное, но чтобы для всех, чтобы непременно делиться. У многих возникло чувство, близкое то ли к зависти, то ли к ревности, только беззлобное: как здорово удалось этим Глебовым все организовать, как красиво придумано про запуск змеев с утеса, и ритуал с хлебом, и даже это происшествие с Алешкой хоть и могло обернуться трагедией, но ведь не обернулось же, а украсило. Все подбадривали юного героя и говорили, что все заживет, что это ерунда и что он стал сегодня настоящим мужчиной.

Уже после того, как дверца машины захлопнулась, Алеша опустил стекло:

— Деда, можно тебя?

«Деда» — это было непривычно, потому что так он обращался к нему, когда особенно нуждался в поддержке. Сергей Иванович наклонился к внуку.

— Помнишь, ты вчера говорил про мою особую роль на празднике, что он будет для меня?

Сергей Иванович, кажется, понимал, куда клонит внук, но не спешил отвечать. Снова неудобный вопрос, снова неизвестно, как на него реагировать. А Алеша с широко открытыми глазами ждал объяснений.

— Э-э-э… Видишь ли, мой хороший… Я очень виноват, что так вышло. Прости меня.

Сергей Иванович прищурил глаза. Он опустил голову, думая о чем-то, а затем вдруг быстро выпалил:

— Ты же хотел полетать? Вот и полетал.

Хотя Алеша не помнил, что когда-нибудь формулировал такое желание, но все же послушно кивнул, и дед тихонько ущипнул его за щеку.

— А картина та, — продолжал Сергей Иванович, — она о том, что к своей мечте надо стремиться несмотря ни на что, даже если летят перья.

Машина быстро удалялась в сторону шоссе. С вершины утеса хорошо просматривалась и эта сторона тоже. Автомобиль то исчезал в низинах, то появлялся снова в поле видимости, как сноубордист на снежной трассе. Пичугинотожцы смотрели ему вслед. Они видели, как изменивший свое направление ветер погнал воздушный змей в противоположную от реки и дач сторону, и вот он уже догнал машину Глебовых и теперь летел над ней, словно ангел-хранитель или как преследователь Безликий из «Унесенных призраками».

Глава 49

ВОСПОМИНАНИЯ «ЗЕЛЕНОЙ ЛИСТВЫ»

«Нужно мечтать на ветер, — говорила Елена Федоровна. — Как построенный корабль спускают на воду, так и созревшую мечту нужно отдавать ветру, чтобы она быстрей дошла до Того, Кто может ее исполнить». Женщина напоминала об этом всегда, когда было особенно ветрено.

Созревшие мечты, отделившись от своего хозяина, казалось, стремительно и безвозвратно уносились прочь, но на самом деле их еле заметный аромат еще долго оставался на листьях яблонь, вишен и липы, на хвое сосен и можжевельника, на лепестках клевера и лобелии, на ягодах, фруктах и душистых травах. Несмотря на сильные ветра, что здесь дули, дом, беседка и флигель задерживали самые важные переживания семьи, укладывая их подобно плотным годичным кольцам дерева в тугие свитки памяти. Словно ловушки они ловили наиболее ценное из происходившего на «Зеленой листве». Не случайно постройки были расставлены на одной линии, как игроки на игровом поле в соответствии со своим амплуа. Дом ловил дневные и ночные сны, беседка — неспешные разговоры и жаркие споры, флигель — сокровенные мысли и чувства. Ветер перемешивал все эти воспоминания, развешивая их невидимой гирляндой на виноградные лозы и ветви деревьев. Они не тревожили понапрасну, лишь иногда давали знать о себе, когда нагревались под жаркими солнечными лучами или когда промывались дождем, и, конечно, во время ветров.

Воспоминания «Зеленой листвы» не мешали случиться настоящему. Когда есть дети, можно не бояться, что прошлое захватит в свой плен. Их звонкий смех, игры, мелкие ссоры, сто тысяч «почему» прогоняли что угодно. Другая причина крылась в ежедневном труде, который заставляет быть больше в настоящем. Труд только иногда дает повод обращаться к будущему как к желаемому результату своих усилий и совсем уж редко заставляет уходить в прошедшие дачные сезоны, чтобы сравнить этот год и сделать вывод, насколько он плох или хорош. Подлинная забота знает лишь настоящее время.

Воспоминания «Зеленой листвы» оживали, когда хозяева покидали дачу. Тогда она сначала в недоумении замирала, а затем как бы сворачивалась внутрь себя и начинала вспоминать.

«Зеленая листва» помнила шаги каждого из членов семьи: вразвалочку, семенящие, шаркающие, скользящие, легкие, тяжелые. Могла распознать, чьи руки касались выключателя в бане, кто сорвал малину. По одному дыханию она могла определить, кто именно вышел из дома и в каком он настроении. Даже по молчаливому завтраку в беседке безошибочно угадывала, как сложится день. Да, она даже знала, кто как молчит, потому что все Глебовы молчали по-разному. Сергей Иванович густо и плотно, Елена Федоровна мягко, Марина резковато, Вадим простодушно, Гера порывисто, Лиза задиристо, Алеша тихо.

Иногда можно было подумать, что «Зеленая листва» — некая разумная сущность. Она вмешивалась в разные дела, но совершала это исключительно по необходимости, когда иначе было никак. Однажды она вмешалась в хозяйскую одержимость высадить за домом сосновый бор из тринадцати деревьев! В ужасе дача отторгла десять из них, пока те еще были совсем крошками, а значит, не очень страдали. По какой-то причине она невзлюбила лиственницу, глубоко затянув ее в землю, сделав карликовой. А вот большой виноградник в три ряда и розарий она приняла сразу почти весь. «Зеленая листва» в самых мелких деталях помнила, как совсем маленьким на дачу принесли казацкий можжевельник и посадили перед домом. Она холила его и лелеяла, и вот теперь он превратился в нечто могучее, выше человеческого роста исполина и такой ширины, что разве лишь вся семья могла его окружить цепочкой.

«Зеленая листва» любила все причуды Глебовых, приветствовала арт-объекты и странных гостей Сергея Ивановича. Главную блажь хозяина — флигель, то ли кабинет, то ли библиотеку, то ли музей, — она сделала своей неотъемлемой частью, надежным союзником.

«Зеленая листва», конечно, помнила и воспаления легких Сергея Ивановича, и головные боли Елены Федоровны, и ссоры между Мариной и Вадимом, и детские обиды, и собак, что причиняли вечное беспокойство, однако больше всего она любила вспоминать счастливые моменты. Сама она некогда явилась материализацией идеи счастливого лета и вполне осознавала свою миссию, усвоив простое правило: все жители дачи должны быть счастливы.

Она просто обожала детей, любила до безумия, баловала первыми ягодами и мягким загаром, прогоняла с дорожек змей на их пути, качала в гамаке и на качелях. Оставаясь одна, «Зеленая листва» любила перебирать в памяти, как дети, играя в догонялки, петляли между соснами, кустами калины и орешником, как прятались в малиннике и сарае, как, внезапно обнаружив спрятавшегося, громко орали от испуга, причем оба — и тот, кто прятался, и тот, кто искал. Она любила детей любовью взрослой большой собаки, которая понимает, что перед ней малыш, а значит, его нужно оберегать. Взрослых она любила по-другому, побуждая их к действию и труду. По отношению к Сергею Ивановичу и Елене Федоровне «Зеленая листва» выступала таким духовным ламой, придумывая для них все новые и новые задания-послушания. Взять хотя бы борьбу с сорняками, ведь это почти то же самое, что носить воду в решете, — бессмысленно, но без этого никак. По своему неведомому плану дача постоянно корректировала поручения, уверенной рукой направляя своих учеников к обретению сатори. Она все знала про них.

«Зеленая листва» помнила Сергея Ивановича еще совсем молодым лопоухим юношей. Она не без оснований считала его своим воспитанником, ведь очень много чего произошло на ее глазах. Чего стоила только одна первая неразделенная любовь юного Сережи. В тот год ему сделался ненавистным город, где жила та, которая была к нему равнодушна. Почти на все лето он укрылся на даче, а «Зеленая листва» всеми силами старалась утешить своего друга. Она отвлекала его красивейшими лунными дорожками и соловьиными трелями. Приводила людей, с кем было ему интересно, занимала хорошими книгами. Она одарила дачу необыкновенно щедрым урожаем, которого не видели уже несколько лет. А когда ничего не помогло, немного разозлившись, обвалила старый сарай, заставив упрямца выкинуть дурь из головы работой, помогая отцу.

Другой волнительный эпизод оказался связан с поступлением в университет. Интуитивно Сережа понял, что готовиться к экзаменам следует на «Зеленой листве». Она спрятала его, закрыла словно в бутоне, чтобы он смог лучше сосредоточиться. Для пущего эффекта пару раз пролила сильный дождь, на весь день заперев его дома, чтобы не было соблазна бросить учебу и удрать с пацанами на речку. Сережа сидел за письменным столом и радовался тому, как все удачно складывается. Он понимал, что ему не просто хорошо на даче, чувствовал, что за этим стоит нечто большее. Несмотря на то что, будучи малышом, он не бегал по ее дорожкам и его дед не то что не посадил здесь ни одного дерева, но даже и не знал о существовании Пичугино тож, Сергей Иванович всегда воспринимал «Зеленую листву» как часть общей глебовской родовой истории. И даже когда он уехал учиться в университет в Москву, а затем остался там, выиграв лотерейный билет в виде места спецкора одного популярного издания, их незримая непорочная связь продолжалась.

В конце семидесятых и в восьмидесятые годы Сергей Иванович приезжал на дачу крайне редко. Бывало, он отсутствовал здесь годами, если и выбирался домой, то часто не в дачный сезон, или же родители сами приезжали к ним в гости, застав сына на месте между командировками. Ему было совсем не до дачи, но все это время он знал, что она у него есть, и «Зеленая листва» тоже о нем знала и напоминала о себе через гостинцы матери и отца — варенье, травяной чай, ягодную настойку — и бесчисленные приветы.

Елену Федоровну «Зеленая листва» приняла быстрей, чем свекор и свекровь, которым поначалу девушка скорее не понравилась. Она втайне догадывалась, что именно дача выбрала ее себе в снохи. Не просто приняла, а именно выбрала, притянула, все решила сама.

В первое лето знакомства с Леной Сережа, конечно, привез ее показать родителям, и они, разумеется, все вместе отправились на «Зеленую листву». Там под перекрестными взглядами отца и матери своего жениха Лена постоянно ощущала на себе еще чей-то незримый взгляд, как будто за ней кто-то наблюдал. В обычном случае это наверняка было бы неприятно, но сейчас Лена чувствовала другое. Она была уверена, что этот кто-то смотрит на нее с интересом и нежностью. Этот кто-то был за нее. И хотя будущее еще не показывало ничего определенного, Лена уже знала, что когда-нибудь она будет здесь хозяйкой. Дремавшие, но уже готовые к пробуждению таинственные силы девушки здесь, на «Зеленой листве», дали о себе знать. Именно тут у нее случилось ее первое видение. Ее поселили в маленькой спальне с видом на утес. Глядя на него, она просыпалась, глядя на него, засыпала. И вот в кратком миге между сном и бодрствованием Лена увидела, как над Маячной горой, точнее над ее складкой, швом посередине, возвышается огромный треножник, похожий на Эйфелеву башню. «Если есть треножник, значит, должна быть и пифия! — смеялся Сережа в ответ на рассказанный полусон-полуявь. — И еще выходит, наше Пичугино — это новые Дельфы». С этого момента связь Елены Федоровны с «Зеленой листвой» стала такой же крепкой и необратимой, что и у ее мужа. И, находясь от дачи за тридевять земель, она часто говорила: «Сереж, хочу на дачу! Давай поедем».

Ситуация изменилась в начале девяностых. К этому времени для издания, где он работал, настали тяжелые времена. Глебова больше ничего не держало в большом городе. Однажды Сергей Иванович проснулся и понял, что ему остро не хватает запаха степных приволжских просторов, но проблема была, собственно, не в том, что он находился далеко от него, а в том, что никак не мог вспомнить этот самый аромат. Казалось бы, что в нем: разнотравье, земля, ветер, солнце, река. Все просто. Но ничего не просто. Его слагаемые элементы — подлинные магические компоненты, без всяких там жабьих слюней и когтей летучих мышей. Это эссенции всех стихий, всего того, что плавает в воде, растет на земле и бегает по ее поверхности, летает по воздуху, горит в огне. Все запахи мира соединились здесь, на берегу Волги.

Чем старше делался Сергей Иванович, тем чаще он стал приезжать на «Зеленую листву». С каждым годом все больше росло и крепло его желание проводить там лето. И вот однажды совершенно неожиданно для своих домочадцев на семейном совете он заявил, что они возвращаются на Волгу. Принятое решение, горячо поддержанное Еленой Федоровной, он считал одним из лучших в своей жизни. Своевременнее и разумнее этого шага было сложно придумать. А как радовалась сама «Зеленая листва»… «Это все ее происки, — ухмылялся Сергей Иванович. — Вот хитрюга, ну шельма!»

Действительно, другого выхода не было. Дача нуждалась в уходе, а не в трех неделях заботы во время отпуска. Лучше уж продать, чтобы она не чахла в запустении. Пробовали решить проблему, наняв присматривать за «Зеленой листвой» одну семью из соседней деревни, но даче эта затея ужасно не понравилась. Она упрямо выскальзывала из-под навязанной опеки: срывала шланги и рвала трубы, заливая землю вокруг; стряхивала с деревьев и кустарников содержимое опрыскивателя, так что червяки и тля пожирали листья и плоды; сбрасывала укрывной материал, замораживая виноград и розы; гнала грунт вниз, так что дом и флигель дали трещины; почти обрушила старый деревянный забор. Сергей Иванович понимал, что идея с удаленным присмотром за «Зеленой листвой» не работала. Дача рассыпалась на глазах.

Возвращение на «Зеленую листву» ознаменовалось открытием второго дыхания для всех участников воссоединения. Будто произошло обновление, вызвавшее прилив небывалой энергии. Дача была во многом заново отстроена и отсажена. Это сейчас, когда уже прошло около двадцати лет, заметно сдавшие Сергей Иванович и Елена Федоровна не могли продолжать тот стремительный темп и дача начинала немного тускнеть, зарастать и ветшать. Однако пока это заметил бы лишь тот, кто мог сравнить ее с не очень давним прошлым, и то скорее он открыл бы только наметившийся симптом, а не случившийся очевидный факт. Старики еще держались молодцом и справлялись весьма достойно, но уже не подлежало сомнению, что «Зеленая листва» начала постепенно готовиться к очередной смене поколений.

Глава 50

ДНЕВНИК ЕЛЕНЫ ФЕДОРОВНЫ. ФРАГМЕНТ СЕДЬМОЙ

Вчера заговорили с Сережей про ужасы античных мифов и трагедий. И я вот что подумала: правы были древние греки, выводя вселенскую историю человечества из Вселенной отдельно взятой семьи. Всё так, всё в ней, в ней все ответы на вопросы. Зная собственную фамильную космогонию, тотчас приоткрываются многие тайны, и отнюдь не только собственные, но становится явным всеобщий условный алгоритм пути каждого. Хотя это страшно — вот так открыть ее невзначай, потому что незнание склонно мифологизировать. Прошлое затягивает пеленой, дурманом первых воспоминаний трех-четырехлетнего возраста, и тогда хаосом отдельных непромытых фрагментов образов и звуков мыслится начало нашей жизни. И многих такое устраивает, но ведь это ложь, все начинается гораздо раньше — в дородовые архаические времена нашего предсуществования. Каждая биография — это целый эпос, разыгрывающий свою драму, словно в древнеафинском театре.

Когда-то Фрейд решил одним махом разобраться со всем этим, смело взявшись за препарирование античной трагедии, и надо сказать, у него многое получилось.

Реконструкция собственной космогонии, как правило, весьма болезненна, ибо мир под названием «ты» рождался в титанических битвах, поэтому рождение — всегда через боль и опасность, некрасиво по форме и жестоко по содержанию. Таково Сотворение мира, и оно, верно, не может остаться незамеченным.

Отец Агамемнона — оскорбленный Атрей — убил детей брата-близнеца Фиеста и скормил их ему же; жена Агамемнона — Клитемнестра — убила своего мужа, совершая мщение за свою дочь Ифигению, что была принесена в жертву Артемиде собственным отцом; дети Клитемнестры — Орест и Электра — убили свою мать, мстя за отца; матереубийца Орест был обречен за это на скитания и безумие. Месть за месть, наказание за наказание бесконечны, как род человеческий. Каждый новый рожденный появился вследствие наказания и породит новое племя, обреченное на жажду мщения.

Господи, неужели и для нас так? В каком-то смысле да, ведь каждое новое поколение отменяет предыдущее — Марина отменяет нас с отцом, а внуки отменяют Марину и Вадима. Как там у Пушкина: «мне время тлеть, тебе цвести». Мы все конечны, тлен. И только «Зеленая листва» была, есть и будет…

Хочу писать, хочу сказать, хочу кричать так, чтобы меня услышали. Любите! Любите того, кто с вами рядом, любите тех, кого вы встретили, проходя мимо. Любите! Любите! Любите небо голубое и начинающийся день — его тоже любите. Он вам принесет столько всего интересного, а может помочь расстаться с кем-то, с чем-то, с правилами и убеждениями. Важно принять день как науку жизни, как текст любимой книги, которую можно прочитать лишь один раз. Нельзя перелистать и перечитать страницы жизни, не успеть. Все страницы распределены строго на каждый день. Как можно не читать эту книгу — один лист — один день, а если их несколько или целая глава? Что может быть больней осознания потерянной части жизни?

Время, которое проживается в нелюбви… А что потом? Что за этим? Но в любом случае есть шанс, есть возможность. Нужно только сконцентрироваться, и можно прожить хоть один день от восхода солнца и до заката, вздохнув полной грудью. А может, и не один! Дай Бог!

Жить! Быть в действии! Тогда не будет угрызений совести, тогда душа не будет болеть и плакать, сожалеть. Те чувства, что переполняют меня сейчас, — это любовь. Нельзя терять интерес к жизни. Если этот момент проявился, не жалей себя, ломай свое эго, переходи к действиям, только живи с радостью и во благо. Жизнь так прекрасна!!!

БЛАГОДАРНОСТЬ

Выражаю бесконечную благодарность моей семье, особенно моей маме Наталье Хилимовой, без участия которой появление глав, посвященных дневникам Елены Федоровны Глебовой, не оказалось бы возможным.

Примечания

1

Смесь чувств ностальгии, меланхолии и нежности, где ностальгия — своего рода чувство утраты настоящего. Иначе — светлая печаль (креол.).

Content

Юрий Хилимов
ИКАР ИЗ ПИЧУГИНО ТОЖ

ОТ АВТОРА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1 ПРЕДЛЕТЬЕ

Глава 2 АЛЕША ЗАДАЕТ ВОПРОС

Глава 3 ДАЧА «ЗЕЛЕНАЯ ЛИСТВА»

Глава 4 ПИЧУГИНО ТОЖ

ГЛАВА 5 ДНЕВНИК ЕЛЕНЫ ФЕДОРОВНЫ. ФРАГМЕНТ ПЕРВЫЙ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 6 ДАЧА «У ГОРЫ МЕРУ»

Глава 7 ОБЫЧНОЕ УТРО

Глава 8 КТО ПОСЛЕДНИЙ, ТОТ ДУРАК

ГЛАВА 9 ПРО УТЕС, ВЕТЕР И СУРКОВ

Глава 10 МАХОЛЕТ

Глава 11 ДЖЕЙ ГУРУ ДЕВ

Глава 12 ТРУДЫ И ДНИ НА «ЗЕЛЕНОЙ ЛИСТВЕ»

Глава 13 ДНЕВНИК ЕЛЕНЫ ФЕДОРОВНЫ. ФРАГМЕНТ ВТОРОЙ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА 14 ДАЧА «ТЕАТРАЛЬНЫЙ ВАГОНЧИК»

Глава 15 МАРИНА И ВАДИМ

Глава 16 ЛЮМПИК, ПЕРЗИК И ДРУГИЕ

Глава 17 ПОЛЕТЫ И ПОДЗЕМНЫЕ ХОДЫ

Глава 18 ПОЛЕТИШЬ СРЕДИНОЙ ПРОСТРАНСТВА

Глава 19 ПОУЧИТЕЛЬНАЯ ИСТОРИЯ О ПОЛУЭКТЕ И ДИКЕНЬКОМ МУЖИЧКЕ

Глава 20 РАДОСТЬ

Глава 21 ДНЕВНИК ЕЛЕНЫ ФЕДОРОВНЫ. ФРАГМЕНТ ТРЕТИЙ

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава 22 ДАЧА «ТРИ МЕДВЕДЯ»

Глава 23 ДАЧНЫЕ УРОКИ

Глава 24 КОГДА ЦВЕТУТ ПИОНЫ

Глава 25 ПОЕЗДКА В ЛЕС

Глава 26 ЕЛЕНА ФЕДОРОВНА И МАРИНА НАСТАИВАЮТ

Глава 27 НЕ УСТУПАЯ ПЕРЕПИЛИХЕ

Глава 28 АКУЛИНА ГАВРИЛОВНА

Глава 29 ДНЕВНИК ЕЛЕНЫ ФЕДОРОВНЫ. ФРАГМЕНТ ЧЕТВЕРТЫЙ

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Глава 30 ДАЧА «БЕРЕЗОВАЯ РОЩА»

Глава 31 ЦИКАДЫ СТРЕКОЧУТ

Глава 32 ГОСТЬ ИЗ ПЛАВУЧЕГО ДОМА

Глава 33 ЯБЛОКИ, ЯГОДЫ И ЦВЕТЫ

Глава 34 А ЧТО, ЕСЛИ ДИКЕНЬКИЙ МУЖИЧОК ЖИВЕТ В ПИЧУГИНО ТОЖ?

Глава 35 ЧУВСТВА

Глава 36 СЕМИНАР

Глава 37 ДНЕВНИК ЕЛЕНЫ ФЕДОРОВНЫ. ФРАГМЕНТ ПЯТЫЙ

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

Глава 38 ДАЧА «ЦВЕТУЩИЕ КЛЕМАТИСЫ»

Глава 39 ТЯГА К ПРИКЛЮЧЕНИЯМ

Глава 40 МАЛЕНЬКАЯ ЖЕНЩИНА В ОКОШКЕ

Глава 41 ЧУЖАКИ

Глава 42 ПРИВЫЧКИ И ПРИСТРАСТИЯ ЖИТЕЛЕЙ ШЕСТНАДЦАТОЙ УЛИЦЫ

Глава 43 СТРАННОЕ И МАГИЧЕСКОЕ

Глава 44 ГЛЕБОВСКИЕ ИСТОРИИ

Глава 45 ДНЕВНИКИ ЕЛЕНЫ ФЕДОРОВНЫ. ФРАГМЕНТ ШЕСТОЙ

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ

Глава 46 ПОСЛЕДНИЕ ПРИГОТОВЛЕНИЯ

Глава 47 БРЮХО МИРА

Глава 48 ПОЛЕТ ИКАРА

Глава 49 ВОСПОМИНАНИЯ «ЗЕЛЕНОЙ ЛИСТВЫ»

Глава 50 ДНЕВНИК ЕЛЕНЫ ФЕДОРОВНЫ. ФРАГМЕНТ СЕДЬМОЙ

БЛАГОДАРНОСТЬ

Примечания