Даниэль Клод

Хюгге от коал. Жизнь среди деревьев

Посвящается всем защитникам природы, тем, кто заботится об окружающей среде, исследователям, работникам национальных парков и заповедников, а также любителям природы, неустанно трудящимся на благо и во имя будущего дикой природы.

Автор выражает благодарность истинным владельцам австралийских земель и признает их знания и традиционную связь с землей, водами и дикой природой. Она отдает дань уважения старейшинам прошлого, настоящего и грядущего.

Danielle Clode

KOALA

A Life in Trees

© Danielle Clode, 2022

© Землеруб Т. Б., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2024

КоЛибри®

* * *

Ничего не упуская из внимания, «Хюгге от коал» успешно углубляет наши познания об этих весьма недопонятых животных.

Bookpage

Очаровательно и интеллектуально… запоминающееся путешествие в удивительный уголок природы.

Kirkus Reviews

Живущие на деревьях коалы – один из наиболее известных видов Австралии – сейчас могут потерять среду обитания. Натуралист Даниэль Клод написала познавательную книгу, которая углубляет наши представления об этих удивительных животных и обращает внимание на проблему их выживания.

Петер Воллебен, натуралист, лесничий, автор книги «Тайная жизнь деревьев»

Увлекательно… информативное знакомство с миром коал… это та самая вещь, которая необходима любителям животных, хотя они и не подозревали об этом.

Publishers Weekly

Карта ареалов обитания коал

Окаменелые останки коал находили в южных и восточных регионах Австралии в местах, указанных на карте. За последние 200 лет зона распространения коал сократилась и сдвинулась к востоку. Карта показывает численность популяций коал в настоящее время: самым темным цветом отмечены участки наибольшей численности коал, более светлые участки соответствуют меньшей численности.

Генеалогическое древо коал

Генеалогическое древо для коал с названиями и иллюстрациями представителей рода. Вымершие группы выделены серым цветом.

1 Среди исследователей нет единого мнения насчет ранга этой группы. – Здесь и далее, если не указано иное, прим. науч. ред.

2 Употребляется латинское название.

3 Семейства Ilariidae и Wynyardiidae относятся к вымершим группам.

Часть I

В лесах

Прохладный ветерок взъерошил шерстку коалы, и она пошевелилась во сне. Ее было почти не разглядеть в развилке стволов дерева в угасающем свете дня. Прижавшая голову к груди, она была похожа на серый ком, и только большие уши животного медленно поворачивались, улавливая звуки вокруг. Коала подняла голову, не открывая глаз, вдохнула влажный ночной воздух и прислушалась к вечерним звукам.

Она слышала журчание ручья внизу и ритмичный ночной хор сверчков. Шум безумного дня стих. Почти все птицы уже сидели в гнездах, за исключением разве что одинокого какаду, чей низкий скрип эхом разносился по долине, когда он пролетал мимо, разыскивая свое семейство.

Сон не отпускал, и время завтракать еще не настало. Деревья гудели, не растратив энергию солнца уходящего дня. Пройдет несколько часов, прежде чем они перейдут на ночной цикл дыхания[1]. Тогда их защитные силы ослабеют, а листья станут сочными и вкусными[2].

Тем не менее пришла пора двигаться. Деревья здесь источали запах других коал, их листья уже изрядно объели. Коала вытянула заднюю лапу и почесала за ухом, а затем неожиданно быстро спустилась по стволу. Раздался хруст – животное спрыгнуло на груду осыпавшейся сухой коры и направилось по тропинке, где ранее еще не ходило.

Каждую ночь коала прокладывала себе новый маршрут. Тропы были незнакомые, и на любой из них животное подстерегали опасности. Путь коалы пролегал через заросли вереска, по скалам, через ручьи и поляны или в лесную чащу. Но каждую ночь, задолго до рассвета, она останавливалась и, прежде чем вернуться к дереву, с которого спустилась, некоторое время сидела на задних лапах.

Подобные походы занимали совсем не много времени, но были весьма утомительны, и она едва успевала поесть до возвращения. Иногда ей приходилось есть днем, когда листья острые и горькие. Но у нее не было выбора: нужно двигаться дальше.

Сегодня вечером месяц опускался к горизонту, словно тонкая крошечная серебряная запятая. Вскоре коала покинула убаюкивающие ароматы рощи, где родилась и провела большую часть своей жизни, и пересекла вырубку. Идти было легко, несмотря на то, что ей могли угрожать гигантские иглоногие совы, бесшумно пролетающие над открытой местностью. Облака затянули небо, как темное покрывало, затмевая даже яркий звездный свет Млечного Пути.

Невысокие растения постепенно сменились вереском, и коала продиралась сквозь вересковые пустоши, прокладывая себе тропинку, а затем вереск уступил место низкому кустарнику. Пробираясь через открытый подлесок, она ускорилась. Почувствовав запах влажной земли, повернула на него в надежде найти воду.

Вскоре влага сконденсировалась, сначала образовалась небольшая струйка, а затем ручеек. Коала спустилась по тропинке в овраг. Над головой возвышались деревья, а путь преграждали заросли – папоротники, но она упорно шла вперед, время от времени шлепая по редким лужицам.

В животе у коалы заурчало, а лапы заныли. Она прошла дальше, чем обычно. Ей нужно было найти еду или вернуться, но что-то в воздухе манило пройти еще немного.

Путь коале преградил скалистый выступ, перед ней открылась пропасть. Она развернулась и спрыгнула назад, держась за край передними лапами, а задними пытаясь найти опору, растопырив черные когти как крюки и скользя ими по гладкой поверхности. Спустившись, она остановилась и принюхалась. В овраге, поросшем большими деревьями, было сыро и прохладно. В самый раз. Коала чувствовала запах хрустящей акации и сладких бурсарий[3], пряный оттенок орляка, но под всем этим скрывался мягкий, благоухающий запах зрелого эвкалипта прутовидного. Она направилась к нему, ведомая пьянящим ароматом.

Она шла к старому, огромному развесистому дереву, возвышающемуся над ней, и кора и листья хрустели у нее на пути. Она вытянулась на задних лапах, опираясь о дерево, и сделала несколько коротких, размеренных вдохов. Чего-то не хватало.

Она снова вдохнула, втягивая воздух через нёбо. Ни намека, ни следа запаха, с которым она всегда жила: запаха других коал не было.

Этот участок принадлежал ей и только ей. Она вскарабкалась на дерево, и в серо-зеленой изобильной листве обрела новый дом.

1

Коалы, которых мало, но в то же время много

Поздним вечером возвращаюсь я домой из города, и за поворотом дороги в свете фар замечаю покачивающийся из стороны в сторону пушистый белый зад – это коала переходит дорогу. Я останавливаю машину, выключаю дальний свет и жду, когда она пересечет шоссе. Коала останавливается, садится посреди дороги и оглядывается через плечо, будто возмущенная моей наглостью.

В боковом зеркале видны приближающиеся автомобили. Это тихий сельский район, но мне не терпится вернуться домой, и нет никакого желания сидеть в машине там, где можно ехать со скоростью 80 км/ч.

Я по чуть-чуть двигаюсь вперед в надежде, что животное сдвинется с места, но оно смотрит в сторону и не уходит. По положению волосков на ушах я понимаю, что коала прислушивается. Не слишком ли яркие фары, подумала я, и не ослепила ли я зверя, поэтому включаю аварийку и приглушаю основной свет. Коалы не склонны принимать необдуманные решения. Их не следует торопить. Я делаю глубокий вдох, готовая к длительному ожиданию.

При более тусклом свете кажется, что коала стала спокойнее. В конце концов она встает на четыре лапы и, не оглядываясь, неторопливо и на вид невозмутимо скрывается в придорожной растительности.

Остаток пути домой я еду медленнее: на этом участке дороги полно диких животных. Стайка пасущихся кенгуру волнуется, когда я приближаюсь. Животные поднимают головы и подергивают ушами, и каждое из них напряжено как пружина, готовое отпрыгнуть от опасности и броситься на обидчика. Здесь попадают под машины южные малые бандикуты, ящерицы, змеи и даже ехидны. Мне не нужно сильно торопиться домой. Возможно, я должна быть благодарна за неожиданную встречу, не стоит раздражаться. Мне есть чему поучиться у коалы: замедлить темп жизни и не спешить.

В регионе Аделаидские холмы, где я живу, коалы – не редкость. Их, конечно, далеко не так много, как кенгуру, которые с наступлением темноты разбегаются по паркам и лужайкам, но большинство местных жителей так или иначе близко сталкивались с коалами и имеют что рассказать о них. Они прогуливаются по газону под окнами маминой гостиной, останавливаясь, чтобы посмотреть на нее, пока та смотрит телевизор. Они носятся друг за другом, их пугают собаки, загоняя во двор или в заросли кустарника. Весной их хрюканье разносится по лесам на холмах, а летом они спускаются вниз, чтобы попить воды из прудов и бассейнов.

Аделаидские холмы являются частью хребта Маунт-Лофти. Они тянутся вдоль одной из небольших столиц штатов Австралии, где скромные фермерские угодья перемежаются растущими поселками и участками остатков леса, охраняемыми либо как заповедники, либо заказники, предназначенные для лесного хозяйства и водосбора. Этот район славится биологическим разнообразием, здесь много диких животных, однако коалы здесь жили не всегда. Мои родители росли в Аделаиде, но никогда не видели коал в дикой природе. Они бывали на ферме, где выращивали коал. Ферма находилась на территории городского парка, и там можно было понаблюдать не только за медвежатами, но и за выпрыгивающими из воды тюленями, поросятами, встающими на задние ноги, питонами и кенгуру. После того как ферма коал закрылась, люди стали ездить в Парк дикой природы Клиланд, расположенный на холмах напротив Аделаидских, чтобы посмотреть, сфотографировать и даже потрогать этих животных.

Я спрашиваю соседку, которая выросла в этих краях, помнит ли она коал в детстве. Она мотает головой.

– Большую часть времени я каталась на велосипеде по лесам и диким местам, – говорит она. – Но 50 лет назад тут не было коал.

– Мы часто проезжали через Аделаидские холмы в 1940-х и 1950-х, когда ездили за ежевикой, – говорит другой мой знакомый, – но и в мыслях не было, что можно увидеть коалу на дереве.

Коалы живут в основном в восточных материковых штатах. Их естественный ареал обитания простирается от Северного Квинсленда через Новый Южный Уэльс и вплоть до Виктории, образуя небольшой выступ на карте в дальнем юго-восточном углу штата Южная Австралия. Мне довелось пожить в лесах Квинсленда, Нового Южного Уэльса и Виктории, но я никогда не видела там коал в таком изобилии, как здесь. Друзья, живущие на восточном побережье, рассказывают мне, что редко встречают там этих животных. Большинство из них видели коал только в зоопарках.

Я не знаю, когда именно коалы появились в Южной Австралии, пришли ли они туда случайно или их завезли намеренно, и мне также неизвестно, почему они так распространились и их ареал обитания увеличился начиная с 1980-х годов. Но к 2019 году в горах Аделаида-Хиллз и Маунт-Лофти проживало (оценочно) около 150 000 коал, еще 48 000 – на острове Кенгуру, кроме того, были и чуть меньшие популяции в юго-восточной части штата, на оконечности полуострова Эйр и вдоль реки Мюррей. В некоторых местах коалы настолько многочисленны, что в настоящее время контрацепция является одним из методов контроля популяции, необходимого в связи с чрезмерным поеданием коалами листвы деревьев.

В других местах дела с популяцией коал обстоят не так хорошо. Если оценки точны, то в настоящее время в штатах южного побережья – Южной Австралии и Виктории – больше коал, чем общее их число в штатах восточного побережья – Новом Южном Уэльсе и Квинсленде, где совокупная популяция коал, по некоторым данным, сократилась, и сейчас там живет менее 80 000 особей.

Я постоянно вижу тревожные сообщения о том, что коал описывают как «функционально вымерших» в дикой природе. Этот термин обычно используется для видов, у которых выжила только одна особь[4]. Мимо проносятся образы бездомных коал, сидящих на деревьях, поваленных лесозаготовительной компанией, перевязанных и обожженных после лесных пожаров, сбитых машинами или раненных собаками из-за постоянно растущей городской застройки. Численность коал в Новом Южном Уэльсе и Квинсленде неуклонно сокращается на протяжении десятилетий. В 1988 году правительство Нового Южного Уэльса поддержало «коала-саммит», где собрались исследователи, представители правительства, отвечающие за природные ресурсы, специалисты по планированию землепользования, представители частных и общественных интересов, а также государственные, местные и федеральные органы власти, чтобы совместными усилиями спланировать будущее коалы. Прошло 30 лет, но, похоже, ничего не изменилось. Интересно, что же происходит с самым культовым австралийским животным? Почему в одних местах они хорошо приживаются, а в других плохо? Что нужно коалам для поддержания здоровой и крепкой популяции во всех частях ареала обитания? Что мы делаем не так?

Я понимаю, что просто недостаточно знаю об этом знаменитом австралийском животном, чтобы ответить на все вопросы. Сколько всего здесь коал? Какая среда обитания им нужна? Что именно они едят в разных частях страны?

Меня поражает, что столь знаковое и характерное для Австралии существо представляет собой загадку. Когда европейцы впервые прибыли сюда, им потребовалось 10 лет на то, чтобы просто заметить этих странных животных на деревьях, и только через 30 лет они были научно описаны. Два столетия спустя, только в последние 50 лет, этих замечательных животных стали тщательно исследовать.

Чем больше я пытаюсь узнать о коалах, тем больше понимаю, как многого мы еще не знаем о них. Мне не терпится разгадать тайны, которыми они окутаны, разоблачить мифы, исправить неточности. По сравнению с коалами приматы, как известно, импульсивны, поспешны и несдержанны. Коалы и люди не похожи примерно настолько же, насколько зайцы и черепахи.

Изучив все полки в библиотеке, я обнаружила сотни детских рассказов о коалах и всего несколько книг о них для взрослых, и те на довольно общие темы.

– Возможно, в них не так много интересного, – сказал муж. – Живут на деревьях, едят листья эвкалипта и много спят. Может, просто больше нечего о них знать?

Мне кажется, это не так. Научных работ и правительственных отчетов о коалах больше, чем о любом другом австралийском животном. Коалы не так просты, как кажется на первый взгляд. Если я хочу по-настоящему понять коал, нужно жить в их темпе, следует замедлиться и посмотреть на мир с их точки зрения. Это займет некоторое время.

* * *

Тридцать лет назад, когда училась в университете и изучала поведение животных, я снимала комнату в большом доме. Я не помню никаких коал на деревьях рядом с домом, хотя мне кажется, что к соседу как-то забрела одна. Но я помню желтые предупреждающие знаки с изображением силуэта коалы на дорогах-серпантинах. Однажды ночью нам и машине, идущей навстречу, пришлось остановиться и переждать, пока коала перейдет узкую дорогу. Попав в свет фар, животное с трудом преодолело скользкий стальной отбойник на крутой обочине дороги. Водитель нашей машины выскочил и осторожно подсадил коалу сзади, тогда она вскарабкалась на отбойник и скрылась в кустах, где оказалась в безопасности. Тогда я спросила себя, скольким коалам не повезло так, как этой, – и почему не делать отбойники с большим зазором между перекладинами или из менее скользкого материала, чтобы дорога не представляла такой опасности для обитателей дикой природы, равно как и для людей.

Однако, если не считать случайно замеченного как-то раз пушистого серого шарика на дереве, моя первая близкая встреча с коалой произошла, когда я работала временным смотрителем в Аделаидском зоопарке во время gap year[5] между получением степени бакалавра и поездкой за границу для изучения природоохранной биологии. По долгу службы я замещала других смотрителей, когда те болели, были в отпусках или в декрете. И благодаря этой должности я поработала на разных этапах с огромным количеством птиц и млекопитающих – от лисиц-фенеков Сахары до красочных попугаев ара из южноамериканских джунглей.

Австралийские животные занимали центральное место в зоопарке. Первым, что видели посетители, оказывалась большая пирамида, сложенная из камней, увешанная колонией изысканных желтоногих скальных валлаби. Спасение этих кенгуру от неминуемого вымирания путем разведения в неволе, а также защита их среды обитания и повторное заселение в дикую природу стало одной из самых заметных историй успеха зоопарка.

Я научилась ухаживать за ехиднами, которые деловито носились по своим вольерам, как маленькие шипастые танки, не обращая внимания на шумную болтовню крыланов, висящих над ними. Я готовила смесь семечек и нарезанных овощей для молчаливых прутогнездных крыс; смесь из ароматных листьев Corymbria[6], кусочков фруктов и вареных яиц – для щеткохвостых поссумов и мышей; я готовила мучных червей и куколок мух для дерзкой маленькой двугребнехвостой сумчатой мыши. Я варила морковь для казуаров, кормила рыбой сказочных пингвинов и взвешивала банки специальной смеси семечек для попугаев. Я убирала, подметала, сгребала и разгребала, возила и таскала, полоскала и скребла. Если оставалось время, мы разрабатывали стратегии, как отвлечь гиперактивных тасманийских дьяволов, чтобы те перестали ходить туда-сюда, или затопляли вольер с сороками, чтобы стимулировать гнездование.

При этом ухаживать за коалами было проще, чем за многими другими животными.

Они всегда были готовы показаться, с удовольствием сидели в свежесрезанных ветках эвкалипта, которые каждый день приносили им в вольер и приделывали к стволам больших старых деревьев, структурировавших пространство вольера. Они никогда не устраивали беспорядка, как хулиганистые краснохвостые черные какаду, и не тревожили чопорных посетителей антиобщественными проявлениями распущенности или насилия, как широконосые обезьяны и павианы. После них было легко убирать. Только садовники жаловались на этих ненасытных животных, которым постоянно требовалось много свежих листьев эвкалипта. Кроме того, коал совершенно не смущал постоянный поток поклонников, проходящих мимо.

Часть зоопарка, где жили коалы, почти никогда не пустовала. Служащие зоопарка тоже были фанатами коал.

* * *

Однако коал любят не все. Интернет полон историй о том, что коалы далеко не так милы и приятны, как думают люди, что они агрессивны, от них пахнет, что они мочатся на вас сверху, и кроме этого эти дикие вредители уничтожают леса. Их называют медлительными, вялыми, глуповатыми обладателями маленького мозга, примитивными уродцами, способными выжить только в определенных условиях, вырождающимися, подверженными болезням и неадекватными. В прошлом мы охотились на коал, из-за чего они почти полностью исчезли, и каждый день продолжаем безжалостно вырубать деревья, на которых они живут, сводить леса, фрагментировать их среду обитания[7], прокладывать через нее дороги, городить заборы и застраивать собственным жильем. Может быть, нам проще так поступать, считая, что они все равно обречены на вымирание?

Возможно, интернет не всегда является лучшим местом для получения точной информации, но противоречивые взгляды на коал свидетельствуют о том, насколько мы по-разному относимся к дикой природе. Коалы бывают ласковыми и замкнутыми, приветливыми и воинственными. Это не медведи и не мягкие игрушки. Они одновременно находятся под угрозой исчезновения в одних регионах и при этом в других умирают от перенаселения. Они страдают от изменения климата, вырубки лесов, болезней, фрагментации среды обитания, природных пожаров, массовой застройки, лесного хозяйства, собак и машин.

Коалы одновременно являются символом уникальной дикой природы Австралии и символом вымирания, до которого мы довели многих животных.

В 1938 году биолог и специалист по дикой природе Эллис Троутон уверенно заявлял относительно будущего коал: «Не возникает сомнений, что кроткую коалу, которой требуются определенные условия жизни, питающуюся листьями, ждет окончательное вымирание».

Коалы сталкиваются с разными проблемами, но вот что интересно – не недооцениваем ли мы достижения и устойчивость этого вида? Коалы наилучшим образом приспособлены к своей окружающей среде. Коала – один из немногих видов, использующих эвкалиптовые листья, которых так много в современных лесах Австралии. В отличие от 34 видов млекопитающих, вымерших в Австралии после европейской колонизации, коалы не только выжили, но и расселились и успешно существовали в некоторых районах Виктории и Южной Австралии.

Коалы заслуженно стали одним из самых любимых и известных символов австралийской дикой природы. Однако они достойны большего, чем отношения как к мягкой игрушке и страданий из-за растущего числа болезней в постоянно сокращающейся среде обитания. Конечно, они заслуживают заботы и внимания, и нужно понять, что они собой представляют, как живут и что им нужно. Чтобы мы узнали это животное.

Коалы – это гораздо больше, чем просто милая мордочка на открытке. Следует узнать их историю, как они эволюционировали, как живут и чем питаются, где обитают, как взаимодействуют с людьми и хищниками, откуда они пришли и что их ждет в будущем. Эта книга – их история.

Часть II

Истории костей и окаменелостей

Коала плюхнулась на землю. Уже всходило солнце, так что пришло время укрыться на высоком дереве неподалеку. Коала шла по тропе вомбатов и остановилась на краю болота. Она чуть помедлила, прислушиваясь к звукам леса. Лучи утреннего солнца – длинные теплые пряди света – пронизывали кроны деревьев. Но внизу, на земле, устланной жухлыми листьями, было по-прежнему влажно и прохладно. Насекомые жужжали над спокойной гладью воды, пульсирующие трели раскрашенных роющих лягушек (Neobatrachus pictus) постепенно затихали. Кенгуровая крыса потору пробиралась сквозь подлесок, насторожив небольшую стаю валлаби, пасшихся неподалеку. Те застыли, сидя на задних лапах, широко раскрыв глаза и подергивая ушами. Но для тревоги не было повода: рядом не рыскали сумчатые (тасманийские) волки, среди деревьев не прятались сумчатые львы[8].

Коала снова посмотрела на болото. Существовали и другие угрозы помимо сумчатых хищников. В этих водах раньше обитали похожие на бегемотов виды животных семейства зигоматуриновые, опасные благодаря своим огромным размерам. Палорхестов с мощными лапами и длинными когтями, которыми те срывали с деревьев кору, тоже лучше было избегать. Но реальную опасность было не так легко заметить. У воды неосторожную жертву поджидали семиметровые констрикторы вонамби.

Из воды высунула голову черепаха, а затем с громким всплеском погрузилась обратно. Коала поворчала и повернула налево, держась неблизко от воды, обходя осоку и тростник, окаймлявшие болото.

Чуть дальше от воды начинался лес, где виднелись залитые солнцем прогалины на месте упавших от старости высоких деревьев. Добравшись до основания старого эвкалипта камадульского, коала снова остановилась, и ей в ноздри ударил резкий запах.

Совсем недавно кто-то взбирался на это дерево. Было не так много существ, способных отпугнуть коалу от излюбленного места: ни летяги, ни псевдокоала (Pseudokoala cathysantamaria), ни даже плотоядный, похожий на сумчатую кошку глаукодон[9]. Тут побывал кто-то другой. Как раз в тот момент, когда коала снова принюхалась, сверху донесся низкий гортанный рокот. Коала рванула прочь с нехарактерной для нее скоростью. Не было никакого смысла противостоять: новый обитатель был совершенно другим видом коалы, гораздо более крупным и мощным, буквально в два раза выше и тяжелее. Гигантом среди коал.

Коалу поманили качающиеся ветви молодого прутовидного эвкалипта неподалеку. Это была плохая замена взрослому эвкалипту камадульскому. Однако коала, выжитая с насиженного места, быстро взобралась на него, довольная тем, что дерево, по крайней мере, не занято другими представителями рода, и устроилась спать в удобной развилке. Теперь ее нос улавливал лишь прохладный успокаивающий аромат эвкалипта.

2

Загадочные падающие медведи в семье

Приезжая журналистка почти не смотрит в камеру. Ее явно беспокоит новое задание. Находясь в типичном дворе австралийского дома в предместье, где широкая желтеющая лужайка украшена наполовину заполненной вращающейся сушилкой для белья, горсткой детских игрушек и огромным бассейном, трудно представить себе даже небольшую опасность.

– Как вы себя чувствуете? – спрашивает ее гид-австралиец, застегивая на ней что-то вроде тактической брони с толстой подкладкой, которую он называет «защитным костюмом от падающего медведя».

– Меня немного беспокоит тот факт, – отвечает она, – что мне зачем-то нужна защита такого уровня.

– Падающие медведи – близкие родственники коал, но они очень злобные, отличаются от коал примерно как динго от домашней собаки, – объясняет ее спутник. – Они крупнее, и когти у них длиннее. На самом деле у них очень маленькие клыки, и самое интересное, что яд у них очень слабый. Не то что змеиный яд, вызывающий тошноту, он вызывает просто сильное местное раздражение. Собственно, это третья по распространенности травма у туристов в Австралии.

Журналистка явно напугана, особенно когда на нее надевают ботинки, кожаные перчатки и защитные очки. Она из Шотландии, и там самое свирепое существо, которое можно встретить, – странная дикая кошка.

– Нельзя резко двигаться, – поясняет один из коллег. – Успокойтесь, падающий медведь чувствует волнение человека.

Ей дают на руки большую серую коалу, которая крепко сжимает плечо женщины, безмятежно глядя на растительность вокруг, вероятно, думая, что там место лучше.

– Что она делает? – спрашивает журналистка, с тревогой поглядывая на растерянную коалу. За кадром ее коллеги впадают в панику.

– Быстрее!

– Снимите с нее это животное!

– Доставай дротики!

Коалу забирают, напряжение внезапно спадает. Члены съемочной группы улыбаются и даже смеются, а журналистка изображает ярость, понимая, что ее только что разыграли с помощью классической австралийской шутки: попытки убедить зарубежных гостей в том, что одно из самых милых и нежных созданий на самом деле – самый смертоносный хищник.

Австралия славится опасными животными. У нас действительно предостаточно ядовитых змей, пауков, медуз и моллюсков, но от них мало кто погибает. Время от времени на невезучих купающихся нападают акулы и крокодилы. Кенгуру бывают агрессивными, если их загнать в угол, и даже у утконоса имеются ядовитые шпоры, так почему бы коалам не поддержать собратьев? Но каждый, кто встречал дружелюбную, жующую листья коалу, знает, что насилие – это последнее, о чем они думают. Единственная известная жертва коалы – достоинство доверчивых туристов. И самое страшное, что может сделать коала у вас на руках, это случайно описаться.

Происхождение мифа о падающем медведе загадочно. Некоторые считают, что это – отражение истории о доисторическом сумчатом льве, Thylacoleo carnifex, который прятался среди древних деревьев и их крон и нападал из засады. Однако наибольшую популярность эта шутка приобрела в 1980-х годах, после того как Пол Хоган столкнулся с «коалами-убийцами» в короткой шуточной телепередаче, где он пародирует своего будущего знаменитого персонажа Данди по прозвищу Крокодил. Тем не менее справедливо сказать, что если бы гигантская или плотоядная коала существовала, то единственным местом, где ее можно было бы найти, было бы далекое прошлое.

* * *

В 1889 году один из первых хранителей музея Квинсленда Чарльз де Вис обнаружил в коллекции интересную окаменелую берцовую кость. На примере других ископаемых видов Де Вис знал, что когда-то Квинсленд был куда сильнее покрыт «роскошной тропической растительностью». Сегодня леса на восточном побережье Австралии, а также ареалы обитания животных, населяющих их, ограничены прибрежной полосой к востоку от Большого водораздельного хребта, однако в прошлом леса распространялись дальше на запад, вглубь континента, где ныне расположены засушливые равнины. Поэтому де Вис был удивлен отсутствием окаменелостей животных, обитающих на деревьях, таких как опоссумы и, в частности, коалы – доказательств, которых он долго «ждал и тщетно искал».

Берцовая кость, найденная де Висом, указывала на то, что она принадлежала близкому, но при этом более крупному родственнику коалы. Кроме того, он обнаружил фрагмент черепа, который, по его мнению, мог принадлежать тому же виду. Он очень напоминал череп современных коал, за исключением необычного клыка, как у хищников. Де Вис пришел в восторг, обнаружив первые свидетельства существования коалы в ископаемых находках, и назвал новый вид с юмором, но довольно недоброжелательно, в честь малоизвестного греческого бога глупости – Коалемус (Koalemus).

Неужели де Вис нашел гигантскую клыкастую коалу? Была ли она реально существовавшим предшественником мифического падающего медведя из современного австралийского фольклора? Вероятно, нет. Среди ископаемых находок Австралии много странных клыкастых созданий, в том числе травоядных, которые приспособились есть мясо. Грозные родственники коалы – сумчатые львы – являлись узкоспециализированными хищниками. Однако острые зубы и хорошо развитые клыки не всегда указывают на мясоедение. Существуют животные, у которых есть клыки не только для еды – свиньи, приматы, олени и даже крошечные бандикуты, любящие грибы.

Кем же на самом деле был загадочный Коалемус, остается неизвестным уже многие десятилетия.

* * *

Коалы – весьма своеобразные существа, неподражаемые и совершенно неповторимые. Иногда они напоминают людям медведей, иногда – вомбатов, ленивцев или даже панд. У них действительно есть общие черты со всеми перечисленными животными, однако они совсем другие. Просто коалы вообще не похожи ни на одно известное животное.

Но даже если и так, коалы живут не в изолированном мире, они представляют собой часть сложной и многогранной экосистемы животных, так же приспособившихся к жизни на деревьях и к австралийскому капризному климату. Кроме того, у них общее прошлое с родственными видами. У них есть как соседи, так и семейная история.

«И кто же входит в их семью?»

Этот вопрос врезался мне в память, прозвучав осуждающим тоном пожилой двоюродной бабушки. Он всегда раздражал строптивых племянниц, но в данном случае полезно его задать. У коалы есть свое место как в настоящем, так и в прошлом. Чтобы составить родословную коалы, генеалогическое древо, которое покажет, кто где находится, мне придется работать в обратном направлении, как специалисту по генеалогии. Если я хочу понять, что представляют собой коалы, мне нужно знать, откуда они взялись.

Большинство австралийских млекопитающих сумчатые, и коалы – не исключение, как и огромные прыгающие кенгуру, миниатюрные летяги, муравьеды намбаты и улыбчивый короткохвостый кенгуру – квокка. Вместо того чтобы вынашивать потомство в раздувающихся животах всю беременность, сумчатые рожают крошечных безволосых детенышей размером с фасолину. Новорожденные заползают по густому меху матери в мягкую стерильную сумку, присасываются к соску и «созревают» там до «второго рождения», когда становятся готовы появиться на свет из сумки у матери на животе.

Австралазия – сердце эволюции сумчатых. Пушистые сумки, в которых они держат своих детенышей, являются внешним признаком репродуктивной системы, отличающей их от гораздо более распространенных эутериев (ранее их называли «плацентарными» млекопитающими, что менее точно). Из более чем 300 видов современных сумчатых более двух третей вышли из некогда существовавшего материка, объединявшего современные Австралию, Новую Гвинею и связанные с ними острова. И более того, почти две трети местных млекопитающих Австралии – сумчатые. Ни на одном другом участке суши в мире сумчатые не доминируют так, как в Австралии.

Тем не менее сумчатые встречаются и в других местах. Они являются коренными жителями Северной и Южной Америки, что говорит нам о том, что различные виды сумчатых появились и эволюционировали в то время, когда Австралия, Антарктида и Южная Америка образовывали великий южный суперконтинент Гондвана.

Я знаю, что в Северной Америке живет какой-то опоссум, однако подробности мне неизвестны. Моя старинная подруга, приехав из Луизианы, довольно холодно о них отзывалась. Когда мы жили в Виктории, она с восторгом говорила о кенгуру у нас на лужайке возле дома и мечтала увидеть коалу в дикой природе. Однако, когда я предложила ей показать гнездовые ящики[10] посуммов, она скривила рот от отвращения.

– Поссумы уродливые, – заявила она.

– Как ты можешь так говорить? – спросила я, пораженная сказанным. – Поссумы прекрасные, у них мягкая шерстка, большие глаза и длинные хвостики.

– У нас есть опоссумы, это просто большие крысы, – сказала она и даже содрогнулась.

– Идем, покажу тебе их, – сказала я, – и тогда ты решишь, правда ли они похожи на больших крыс. Только тише.

Мы принесли лестницу к одному из эвкалиптов, росших неподалеку, и приставили ее так, чтобы посмотреть небольшое гнездо в деревянном ящике. Наши ящики пользовались большим спросом и никогда не пустовали. В них постоянно кто-нибудь жил: попугаи лорикеты и розеллы, козодои[11], поссумы, летяги и кистехвостые сумчатые крысы. В кои-то веки я надеялась, что там не живут сейчас тафы. Эти хищники с симпатичной черной кисточкой на хвосте были моими любимчиками, но, вынуждена признать, они действительно слегка похожи на крыс.

Я наблюдала за тем, как подруга вскарабкалась по лестнице, открыла крышку ящика и заглянула внутрь. Через несколько минут она спустилась обратно.

– Ладно, – сказала она. – Этот милый.

Ящик был полон сахарных летающих поссумов (они же – сахарные сумчатые летяги): крошечные полосатые мордочки, мигающие глазки. Они лежали, завернувшись в мембраны, на которых парят, как в мягкие пушистые пледы.

– Опоссумы совсем не такие, – признала моя подруга.

Действительно, нечестно судить обо всех сумчатых только по одному представителю семейства, который распространился в Северном полушарии без помощи человека. Однако так делают многие, даже ученые. Подозреваю, что во многом это вина виргинского опоссума, именно благодаря ему появились обобщения и предубеждения ко всем сумчатым. Но это несправедливо даже по отношению к огромному разнообразию опоссумов, обитающих в тропических лесах Центральной и Южной Америки. Я и понятия не имела, что их так много: водяные опоссумы, карликовые короткохвостые и мышиные опоссумы. Есть опоссумы стройные и грациозные; есть виды с хвостами толстыми, пушистыми и голыми. Опоссумы бывают мохнатые, полосатые, ярко окрашенные, белобрюхие и «четырехглазые» (названные так из-за отметин, напоминающих очки). Но все они при этом опоссумы: большинство размером от мыши до кошки, обитают обычно на деревьях, они прагматичны и едят все подряд.

С австралийскими сумчатыми все совсем не так. Они чрезвычайно разнообразны по форме и повадкам и бывают различных размеров: от крошечных до огромных. Северная сумчатая мышь – крошечный, но прожорливый сумчатый хищник, весящий всего 4 грамма. Это одно из самых маленьких млекопитающих на земле, размером едва ли с четверть домашней мыши. Она обитает на черноземных равнинах Северной Австралии. Благодаря уплощенному и вытянутому черепу животное может протискиваться сквозь трещины в земле и охотиться на пауков, многоножек, ящериц и даже млекопитающих крупнее его самого. На другом конце размерной шкалы находятся большой рыжий кенгуру и гигантский кенгуру ростом выше человеческого. У них характерная стойка на двух ногах, и некоторые из них весят до 90 килограммов. Сумчатые в Австралии занимают все экологические ниши, от тропических лесов до засушливых пустынь, от подземных нор до верхушек деревьев: они едят траву и побеги деревьев, охотятся и питаются отходами, однако всех объединяет биологический признак, позволяющий судить об их общем происхождении. И даже группа поедателей листьев, обитающих на деревьях, на других континентах представленная ленивцами, лемурами и обезьянами, в Австралии – это коалы и поссумы.

Генеалогическое древо австралийских сумчатых делится на две отдельные группы (см. схему в начале книги). Одна из них – это кроличьи бандикуты, бандикутовые и сумчатые плотоядные животные, такие как пятнистые сумчатые куницы (кволлы) и тасманийский дьявол. Здесь есть и странные представители: маленький полосатый сумчатый муравьед (намбат) и сумчатый крот, плавающий в песке. Другая группа гораздо более многочисленна и, возможно, более популярна. В нее входят различные кенгуру, потору, поссумы (кускусы) и летяги.

Именно из этой группы вышли около 70 видов поссумов, летяг и кускусов, а также еще около 60 видов кенгуру, валлаби и потору – основная часть наиболее известных и распространенных видов Австралии. Остается еще немногочисленное и менее распространенное семейство, которое не так часто вспоминают. Это вомбатообразные, группа, которая сегодня включает в себя трех вомбатов, промышляющих рытьем подземных нор, и одинокую коалу, сидящую высоко на ветвях.

* * *

Норы вомбатов – удивительные архитектурные сооружения. Они бывают до 30 метров в длину и несколько метров в глубину и представляют собой обширные подземные лабиринты, построенные несколькими поколениями вомбатов, нынешнее поколение иногда злобно и агрессивно охраняет свои родовые жилища.

В 2018 году группа студентов-зоологов третьего курса Мельбурнского университета установила камеру для записи ночной активности в точке входа в тоннели короткошерстного (или голоносого) вомбата. Вомбат, как положено, вылез из норы на минуту или две, а затем вернулся обратно. Через пару минут появилось еще одно животное. Однако это был не вомбат. На этот раз из той же норы вылезла коала, понюхала землю там, где только что был вомбат, и не спеша удалилась.

Это наблюдение удивило даже научного руководителя студентов, доктора Кэт Хандасайд, которая изучала коал в дикой природе уже более 40 лет.

– Фотоловушки – удивительные инструменты, позволяющие нам заглянуть в жизнь пугливых ночных сумчатых, – поясняет она. – Иногда мы наблюдаем такое, о чем и мечтать не смели.

О том, что коала, проводящая почти полностью свое время на дереве, делала в норе вомбата, можно только догадываться. Но Кэт не считает, что коала и вомбат встретились.

– Голоносые вомбаты бывают сварливыми. Если бы коала столкнулась с вомбатом, он бы немедленно ее прогнал и она никогда бы не выглядела такой спокойной, как на фотографиях, – сказала она.

Коалы и вомбаты – ближайшие родственники, оставшиеся в живых, и их часто связывают друг с другом. Первые европейские исследования иногда описывали этих животных как «вомбатов-коал». Само название Vombatiformes означает «вомбатообразный», выглядящий как вомбат. Как если бы раньше коалы были какими-то вомбатами, которые затем выползли из нор и поселились на дереве. Обычно считается, что коалы произошли от вомбатоподобных предков. Одна из глав книги об эволюции коалы называется «Из-под земли». Полагаю, оба животных коренастые, небольшие, без хвостов, при этом одно лазает по деревьям, а другое роется в земле. Но на самом деле коала не так уж похожа на вомбатов, и нет никаких оснований думать, что коалы когда-то жили под землей.

Различия становятся куда более очевидными, если посмотреть не только на ныне живущие виды, но и на вымерших представителей этой группы. Когда-то вомбатообразные были представлены во всех формах и размерах; они весили от 3 килограммов до почти 3 тонн. Эти существа жили на деревьях, под землей и даже в болотах и в водотоках. Среди них встречались представители нашей самой примечательной мегафауны – австралийская версия мамонтов ледникового периода Северного полушария, гигантские ленивцы, пещерные медведи и саблезубые тигры. Самыми крупными были дипротодоны – сумчатые травоядные размером с носорога, с сумками, набитыми огромными детенышами. Эти листоядные животные[12] населяли леса континента, когда-то покрывавшие большую часть Австралии.

Палорхесты обдирали кору с деревьев своими саблевидными когтями и хоботом, похожим на хобот тапиров, а зигоматурус прятался в болотах, как буньип[13]. Другие стали питаться мясом. Сумчатый лев (тилаколео) был размером с леопарда и вооружен втягивающимися когтями на длинных пальцах, режущими лезвиями вместо зубов и одним укусом мог сломать кости. С течением времени виды появлялись и исчезали, и одни сохранились в истории человечества и запечатлены в наскальных рисунках и легендах. От других остались лишь переломанные кости, следы когтей, оставленные на стенах пещеры, или длинная цепочка следов, погруженных в мягкую поверхность высохшего дна озера.

Все эти странные и разнообразные виды находятся между современными вомбатами и их более дальними родственниками, коалами, сидящими немного дальше, на боковой ветви древа эволюции. Коалы так же отличаются от вомбатов – поведением, внешним видом и анатомией, – как и от гигантских дипротодонов или палорхестов.

Однако все вомбатообразные очень редки. Из некогда многочисленной и разнообразной группы уцелели только коала и несколько видов вомбатов. Доисторические вомбаты вырастали размером с медведя гризли, представляя собой очень разные виды. Сегодня в дикой природе живет всего несколько сотен квинследских вомбатов (Lasiorhinus krefftii), находящихся под угрозой исчезновения. Длинношерстный (шерстоносый) вомбат (Lasiorhinus latifrons), вид, близкий к уязвимому положению (одна из категорий Международного союза охраны природы), обитает только в полузасушливых районах равнины Нулларбор и на изолированных участках ареала в Южной Австралии. Даже ареал обитания обыкновенного, или голоносого, вомбата сокращается. До недавнего времени они были одним из немногих местных австралийских животных, на которых открыта спортивная охота, однако пали жертвами быстрого темпа жизни человека, и их крепкие тушки усеивают обочины горных дорог.

Что касается коал, то из примерно 20 современных представителей семейства коаловых, существовавших в различное время на протяжении тысячелетий, остался только один вид единственного рода – Phascolarctos cinereus, или пепельный сумчатый медведь. Современные коалы сосуществовали какое-то время еще с одним-двумя видами коал, однако сейчас коала – последний живущий представитель своей ветви, по словам Троутона, «привлекательной, но филогенетически стерильной».

Я не уверен, привлекательны ли люди настолько же, как и коалы, но мы также филогенетически стерильны, то есть лишены близких родственников. Подобно коалам, наши предки Homo sapiens были не единственным видом; на Земле жили Homo neanderthalensis, Homo naledi и Homo erectus, и это лишь некоторые виды. Наш ближайший родственник, неандерталец, исчез примерно в то же время, когда исчез последний близкий родственник современной коалы. Но в своей обширной группе коала более одинока, чем мы. Мы можем считать дальними родственниками человекообразных обезьян и даже просто обезьян, но вомбаты столь же далеки от коал, как люди от крошечных долгопятов, приматов с большими глазами и лапами, похожими на лягушачьи, населяющих индонезийские тропические леса и цепляющихся, чтобы выжить.

Как с экологической, так и с эволюционной точки зрения коалы сидят на дереве в полном одиночестве.

3

Озерный край

Дорога на машине между Мельбурном и Аделаидой, столицами двух ближайших штатов Австралии, занимает чуть больше восьми часов. Времени на то, чтобы осмотреть достопримечательности, почти нет. Каждый год, когда мы ездили навестить семью из одного города в другой, я смотрела, как за окном проносятся виды на скорости 100 км/ч, и мне хотелось остановиться, побывать в этих местах.

– Смотрите, гигантская коала, – говорила я детям каждый раз, когда мы проезжали мимо города Дэдзуэлл Бридж. Они поднимали головы, смотрели в окно и прежде, чем снова уткнуться в экраны и книжки, успевали промямлить что-то невразумительное.

У дороги возвышалась 14-метровая коала из бронзы и стали – пережиток моды на «гигантские» достопримечательности в австралийских провинциальных городах, – отмечая съезд на Гэруорд, ворота в национальный парк Грампианс. Вдалеке были видны огромные гранитные выступы Грампианских гор – еще одна монументальная достопримечательность на фоне равнинного ландшафта. Подростком я однажды жила в палатке в окружении этих жутких скал и помню обилие коал, беззаботно прогуливавшихся среди высоких деревьев на стоянке.

– Давайте как-нибудь остановимся там на ночь, – предлагала я.

– В следующий раз, – отвечал муж, не отрывая глаз от дороги.

Самым старым окаменелым останкам коалы, или Phascolarctidae, примерно 24 миллиона лет, что соответствует переходу от теплого олигоцена к прохладной эре миоцена. Этот период совпадает с появлением многих современных групп млекопитающих и птиц, а также увеличением доли площадей травяных растительных сообществ. Появились узнаваемые виды псовых, медведей, оленей, китов и верблюдов, а также сов, уток, ворон и какаду. И в то же время, когда в Австралии появились коалы, в Африке возникла новая группа приматов – человекообразные обезьяны.

Возможно – и даже вероятно, – что коалы появились гораздо раньше. Согласно молекулярным исследованиям, коалы отделились от остальных вомбатовых примерно 37 миллионов лет назад. Однако не существует подтверждающих это окаменелостей. Собственно, никто не находил окаменелых останков сумчатых в Австралии, относящихся к периоду от 55 до 26 миллионов лет назад.

Ископаемые останки коалы встречаются относительно редко. Возможно, это животное никогда не было широко распространено. Или, может быть, коалы обитали в экосистемах, не благоприятствующих сохранности окаменелостей. Однако существуют окаменелости примерно 20 различных видов коал, найденных на территории Австралии и относящихся к разным периодам. Большинство из них включает лишь один фрагмент кости или зуб. Как это ни парадоксально, но многие из этих окаменелостей были найдены не на лесистом восточном побережье, где сейчас обитают коалы, а на территории ныне засушливых внутренних районов Южной Австралии.

У нас ушло несколько дней на то, чтобы добраться из города на самый север Южной Австралии, посетить школы и выступить с лекциями о письменности и окаменелостях. Даже по меркам австралийцев, привыкших путешествовать на дальние расстояния по прямым пустым дорогам, это слишком удаленное место. Взгляду открывается широкий горизонт; пейзаж совершенно плоский, ничто не нарушает идеальную сферу голубого неба, надрезанную красным диском Земли снизу.

Выйдя из машины, я, к своему удивлению, обнаруживаю, что почва мягкая и рассыпчатая: легкая, нетронутая пыль под ногами поднимается в воздух. Перед глазами развернулся совершенно лунный, даже почти марсианский, пейзаж. Повсюду лежат каменные глыбы, как будто кто-то рассыпал гигантские булыжники. Между ними, цепляясь за жизнь, вьются крошечные серые растения. На сотни и сотни километров нет ни одного дерева.

Однако когда-то давным-давно здесь росли деревья, и доказательства этого валяются вокруг меня. Везде на земле – фрагменты окаменевшей древесины. Бревна выглядят очень натурально, пока не возьмешь их в руки, – тогда понимаешь, что весят они, как каменные. Некоторые участки выглядели так, как будто бы по лесу прошел ураган и повалил деревья; другие – как если бы бревна смыло в море и там они опустились на океанское дно, когда моря высохли и суша обнажилась.

О затерянном мире свидетельствуют не только останки деревьев. О том, что когда-то этот район не был засушливым, говорят огромные переливающиеся пятна на плоских поверхностях: Кати-Танда, Нгарндамукия, Мунда, Пандо Пенуни и Карл Тулка, известные, соответственно, как озеро Эйр, Торренс, Фром, Хоуп и Морис. Некоторые сохранили первоначальные названия: озеро Бумбунга, Каллабонна и Кадибарравирраканна. Эти лужи – последние остатки огромного мелководного внутреннего моря, простиравшегося по всей Австралии 100 миллионов лет назад. Когда вода ушла, вместо моря образовались множество соленых озер, указывающих на огромный подземный Большой Артезианский бассейн, по-прежнему находящийся под пустыней.

Древняя озерная система занимает площадь более 20 000 квадратных километров, то есть больше территории Израиля или Словении. Сейчас не осталось бурных рек, которые снабжали бы водой эти озера, и они не посылают паводков в море. Это так называемые бессточные озера: водосборные бассейны в самых низких точках широкой равнины, на 15 метров ниже уровня моря и без очевидного выхода. Они десятилетиями стоят сухими под тонкой коркой соляных отложений и наполняются водой лишь раз или два в столетие, когда редкие ливни омывают внутренние пустыни. Озера удерживают эту воду несколько дней или недель, тогда по берегам в непривычном изобилии цветут цветы, а пустынные птицы преодолевают огромные расстояния, чтобы напиться, покормиться и обзавестись потомством. Животные тоже приходят к озерам полакомиться, пока вода не ушла под землю в артезианский резервуар или не испарилась под палящим солнцем.

На протяжении миллионов лет эти озера хранят память о тех, кто тут бывал. По берегам можно найти следы и ископаемые останки тел умерших животных. Их кости постепенно сливаются с поверхностью и, пролежав годами под дождями, в застоялой воде и во время засухи, все больше покрываются отложениями. Именно благодаря этим останкам мы знаем о некогда богатой экосистеме растений и животных в лесах вокруг озер.

Я возвращаюсь к машине. Невероятно, насколько негостеприимна и необычна эта местность, пустыня на месте пересохших озер, где были найдены древнейшие окаменевшие останки коалы возрастом 24 миллиона лет.

* * *

В 1953 году американский палеонтолог, профессор Р. А. Стёртон, приехал в Австралию на «поиски предков однопроходных и сумчатых». Стёрт – так его называли коллеги – приехал вместе с женой Лилиан и аспирантом Диком Тедфордом. Целью их исследования была область с окаменелостями рядом с озером Каллабонна на северо-востоке Южной Австралии, обнаруженная в 1893 году. Сюда было непросто добраться, и работать здесь тоже было нелегко. Нормальных дорог не было, и часто приходилось передвигаться по следам в песке или по старым железнодорожным путям. Летом температура днем поднималась выше 50 °C, а зимой по ночам опускалась до 6 °C. За 60 лет, с тех пор, как в этом районе впервые нашли останки гигантских птиц и млекопитающих, никто сюда не возвращался. Никто даже не был полностью уверен, где именно находится место первоначальной находки ископаемых и можно ли до него добраться по зыбучим пескам пустыни.

Американцы отправились на север в сопровождении таксидермиста из Южно-Австралийского музея Пола Лоусона, которому было поручено следить за работой группы и присматривать за ненадежным грузовиком времен Второй мировой войны. Первая поездка группы была на удивление холодной, мокрой и сложной.

«Пол – просто золото, – писал Стёртон в дневниках, – он никогда не сдается».

Им удалось обнаружить уже известное место с ископаемыми останками, а также привести назад новые образцы. Однако ученым нужны были более старые образцы, которые позволили бы получить больше информации об эволюции характерных австралийских сумчатых.

Вторая поездка группы на север была не лучше. Они нашли окаменелости, но не те, что искали. При этом время поездки в Австралию подходило к концу.

Дик Тедфорд написал в дневнике, что поездка «на протяжении 10 дней была на грани полного провала», когда неожиданно «искателям костей страшно повезло».

Надеясь спастись от безжалостных приставучих мушек, ученые взобрались на гребень песчаной дюны, обдуваемый ветром, чтобы пообедать без насекомых. С вершины открывался вид на скрытое до этого соленое озеро. Так они обнаружили озеро Паланкаринна.

Здесь наконец-то и нашлись разнообразные окаменелости современных австралийских млекопитающих. Ученые испытали облегчение, однако уже после того, как они закончили сбор сокровищ и были готовы упаковать их и отправиться в долгий путь назад, Пол Лоусон решил, что они что-то упустили. Он вернулся на место, которое они уже осмотрели.

«Удачный удар геологического молотка – и у него в руках крошечная челюсть коалы, – вспоминал Тедфорд. – Она стала типовым образцом самой ранней из известных коал, Perikoala palankarinnica».

* * *

Может показаться, что по зубам или челюстям можно сказать о животном довольно мало. Но зубы – самая твердая и минерализованная часть скелета, поэтому, как и раковины, они составляют непропорционально большую часть окаменелых останков.

У некоторых видов они срастаются с челюстной костью, которая сохраняется вместе с ними. К счастью для ученых, зубы разных животных сильно отличаются. Поскольку зубы необходимы для выживания, достаточно высоко давление отбора, приводящее к их изменениям, необходимым для адаптации.

В отчете Стёртона о Perikoala palankarinnica нет фотографий, но есть четкие рисунки зубов тушью. Они выглядят, как геологические карты – профиль горного хребта на горизонте или аэрофотоснимок вулканических кратеров на давно умершей Луне. Стёртон выстраивает их в ряд с современными видами, сравнивая старое с новым – древних поссумов с современными, Perikoala рядом с Phascolarctos. Родственное сходство на лицо. По зубам можно понять не только, насколько эти виды родственны (или нет), но и какого размера было животное, а также – чем оно могло питаться.

Perikoala palankarinnica весила примерно столько же, сколько домашняя кошка, а размером была с самых маленьких современных коал. Челюсть у нее была короткой, это говорит о том, что у животного была характерная короткая или приплюснутая морда, а не удлиненная, как у собаки или кенгуру. Зубы у нее более простые и плоские, чем у современных коал, это указывает на то, что она питалась более мягкими листьями, без жестких тканей. После первой находки в этом же районе был обнаружен еще один вид, немного меньше по размерам, но более крепко сложенный – Perikoala robustus.

Я пытаюсь представить, как выглядело это животное, но мне сложно вообразить себе что-нибудь, исходя из этих маленьких фрагментов. Насколько существо было похоже на современную коалу? Была ли это просто уменьшенная версия, или она выглядела совсем по-другому – возможно, больше похожа на опоссума? Воображение рисует только бледные тени известного мне животного, но слегка измененного. Изображение оставляет странное ощущение зловещей долины, но не дает никаких идей.

Я изо всех сил стараюсь придать им характер, сформулировать более четкие различия между ними, такие же, как между современными видами. Это требует большего, чем просто использование оттенков коричневого или серого, пятен или полос. Мне нужно множество подробностей, если я хочу, как сказал выдающийся палеонтолог Джордж Симпсон в 1926 году, «рассматривать очень древнюю и давно вымершую группу млекопитающих не как обломки костей, а как существ из плоти и крови».

По фрагментам я не могу сказать, были ли у этого животного короткие, сильные конечности, с помощью которых удобно лазать по деревьям, хватаясь за ветки, или оно больше ходило или бегало на четырех лапах. Были ли у него характерные для коалы кисти с тремя обычными пальцами и двумя отставленными, как большие пальцы человека? Или у них на ногах было по два пальца, сросшихся в странный палец с двумя когтями, и один крупный короткий большой палец, полностью утративший коготь? По одним только зубам ничего нельзя рассказать обо всем животном. Как будто бы в схематическом изображении коалы стерли половину линий.

Я оставляю попытки воссоздать персонажа и вместо этого пытаюсь вообразить окружающий его мир.

* * *

Вокруг мелководного озера Паланкаринна 24 миллиона лет назад простирался болотистый лес. Здесь обитали животные, приспособленные к жизни на деревьях и в воде. Наряду с древними коалами здесь существовало множество различных видов поссумов. На ветках охотились на насекомых маленькие плотоядные сумчатые, мало чем отличающиеся от современных сумчатых мышей и землероек, а в воде обитал зубастый утконос, по размеру и форме похожий на современного утконоса. Рядом паслись листоядные зигоматуровые (Zygomaturines) – изящно сложенные животные размером с миниатюрную козу. Их окаменелости часто находят во влажных, болотистых лесах, хотя вопрос о том, являлись ли они полуводными, остается спорным. Другие местные виды обитали, вероятно, на суше – пара травоядных животных размером с собаку, похожих на вомбатов, миниатюрный кенгуру и родственник бандикутов. Окаменевшие останки хищников встречаются реже, однако недавно были найдены редкие останки древнего лесного ястреба (Archaehierax sylvestris) на близлежащем озере Пинпа, и есть предположение, что самая серьезная угроза древним коалам находилась на небе.

Я помню, как мы жили в палатках в лесах Отуэй, в Виктории, вглубь континента от Великой океанской дороги. Нотофагусы антарктические (Nothofagus antarctica)[14] с изящными листьями, когда-то доминировавшие в олигоценовых дождевых лесах, перемежаются здесь с более современными видами эвкалиптов, такими как эвкалипт косой (Eucalyptus obliqua) и эвкалипт прутовидный (Eucalyptus viminalis). Высокие тенистые древовидные папоротники циатея возвышаются над лесной подстилкой, покрытой мхами и орляком. Ландшафт здесь по-прежнему богат болотами, ручьями и мелководными озерами, которые, периодически пересыхая, обнажают тропы представителей вымершей мегафауны. В этих местах нет следов древних коал, но их современные потомки встречаются в изобилии. Это самая близкая из тех, что я могу вообразить, модель болотистых лесов, которые когда-то окружали ныне горячие, высохшие озера в континентальной части Южной Австралии.

* * *

На языке народа Диери, коренных австралийцев, населявших территорию к востоку от бассейна озера Эйр, слово mada означает «новый». После столетий переименования ландшафтов и животных на европейский манер в научной литературе постепенно происходит узнавание слов коренных жителей и отражается сотрудничество с местными экспертами и знатоками природы, даже если научные названия даются на ломаном греческом, латинском или английском.

Madakoala, более крупный вид, чем Perikoala, описан по останкам зубов, а также фрагментов челюсти и раздробленной части черепа, впервые найденной Тедфордом на озере Пинпа во время второй поездки в Австралию в 1971 году. Наконец обнаружив опубликованное описание этого вида, я обращаю внимание на фотографии зубов Madakoala и Perikoala, выстроенных попарно, и мне требуется некоторое время, чтобы понять: они предназначены для просмотра в 3D. Я нахожу старые очки для чтения, разрезаю их пополам и устанавливаю на нужном расстоянии друг от друга, чтобы получился импровизированный стереоскоп.

Зубы отчетливо выступают из страницы. На объемном изображении гребни на зубах Madakoala более «заточенные» и расположены под более острым углом, чем у Perikoala. Это не столь заметно глазу, как ощущается на ощупь. Я ловлю себя на том, что провожу языком по собственным зубам для сравнения. Кажется, тут тоже есть острые гребни, но человеческие зубы – просто пологие холмы по сравнению с зубами этих животных, похожими на суровые горные хребты. Должно быть, они были острыми, как лезвия.

Рисунки, документы и фотографии показывают не так много. Иногда нужно просто увидеть реальный предмет.

* * *

Кажется, что в палеонтологических лабораториях всегда происходит что-то новое и интересное: захватывающие исследования, новые методы или крупные открытия. Шкафы, полки, ящики и столы завалены окаменелостями. Из-под салфеток торчат кусочки костей и камней, они везде: в лотках, под микроскопами и в ведрах. Часто окаменелости лежат в коробках годами или десятилетиями в ожидании, что появится какой-нибудь специалист в узкой области, заглянет в эти ящики, перелопатит содержимое и обнаружит что-то неожиданное или необычное. Определение значимости находки требует многих часов терпеливой подготовки, измерений и анализа. Самое интересное в окаменелостях – это не столько сами предметы, сколько истории, которые о них можно рассказать.

Воссоздание доисторических животных и описание того, как они жили, дышали и вели себя – задача практически невыполнимая. Можно реконструировать фрагменты их физиологии по найденным фрагментам костей. Можно предположить что-то по ныне живущим родственникам. А также можно найти зацепки, анализируя редкие следы лап, химические сигнатуры в горных породах, тонкие слои сохранившихся останков мягких тканей, яиц, гнезд, следов когтей, экскрементов или других останков.

После вымирания некоторых видов осталась поистине богатая летопись ископаемых. Мы точно знаем, что ели мамонты, по пище, замерзшей у них во рту и кишечнике. Нам известно, чем питались эласмозавры, по отпечаткам акульих зубов, вонзенных в кость. Знаем, какие нервные клетки искрили в мозге древней рыбы и какого цвета были перья птерозавра. А иногда даже мы в курсе, какие животные были живородящими, или где они откладывали яйца, или как долго их детеныши оставались в сумке.

Но от древних коал до нас дошло слишком мало, чтобы реконструировать целый вид: находки останков редко когда включали большее, чем зуб или фрагмент челюсти. Поэтому нам остается лишь предполагать, и не без оснований, что древние коалы выглядели более или менее похожими на современных и отличались только по размеру. Доисторических коал почти всегда изображают очень похожими на современных коал, одних – более серыми, других – ржаво-коричневыми.

Справедливо отметить, что у членов одной семьи действительно наблюдается высокое сходство. Псовые похожи на собак, кошачьи – на кошек, и большинство свинковых выглядят, как морские свинки. Но есть и существенные различия. Зуб неизвестного доисторического пса может оказаться похожим на зуб лисы, кустарниковой собаки, енотовидной собаки или волка или какой-то совершенно иной вариации формы псовых. Семейство гоминид, или ископаемых людей, включает двуногих, способных бегать по земле людей, древесных орангутанов, гигантских наземных горилл и лазающих четвероногих шимпанзе. Если бы было больше живых видов коал, мы представляли бы себе гораздо больше вариантов образа жизни и для них.

А если бы мы обнаружили целый скелет доисторической коалы или хотя бы чуть больше, чем несколько зубов? Другой тип задних или передних лап, кистей, ступней, позвоночника или ребер может говорить о том, что животное делало: ходило по земле, рыло норы или прыгало и раскачивалось, а возможно, даже перелетало между деревьями. Были ли доисторические коалы больше похожи на вомбатов, на поссумов или на кого-то совершенно иного?

Все ли древние коалы лазали по деревьям, используя передние лапы как для того, чтобы цепляться и карабкаться, так и для остальных действий? Или же они одинаково работали всеми четырьмя? Какие у них были уши – большие или маленькие, круглые или с кисточками? Каким был мех – полосатым или пятнистым, с оттенками бурого, золотистого или рыжего? Были ли коалы бесхвостыми, как вомбаты, всегда, или раньше у них были хвосты, как у сумчатых львов или дипротодонов? И если хвост все-таки был, то когда современные коалы его утратили?

Глядя на череп, можно сказать, что у других видов коал такие же маленькие глаза или большие носы. Была ли у древних коал слегка приплюснутая морда, как у современных, или же она была более вытянутой, как у многих поссумов? Коалы чаще всего кажутся нам привлекательными именно за счет формы морды. У людей глубоко в амигдале, или миндалевидном теле, есть специальные нейроны, функция которых включает распознавание лиц, и мы реагируем на определенные лица, особенно детские, выделением окситоцина. Была ли у древних коал симпатичная человеку мордашка?

Шансы найти целый скелет коалы невелики. Но если бы у кого-то получилось, это перевернуло бы все, что мы знаем об эволюции коал. Больше не пришлось бы сравнивать животных на основе зубов (как делает большинство палеонтологов), у нас имелся бы полный образец всех костей данного вида, что позволило бы идентифицировать другие, уже собранные, фрагменты и отнести их к определенным родам или видам. Мы узнали бы больше о том, как различные части тела увеличиваются в размерах в зависимости от изменения размеров зубов, и могли бы точнее оценить размер туловища.

Возможно, где-то там, на краю высохшего озера, на дне пещеры или в речных пойменных отложениях условия были как раз подходящими для того, чтобы какой-нибудь на редкость полный скелет лежал нетронутым достаточно долго, чтобы превратиться в камень. И достаточно долго, чтобы можно было его найти после того, как скелет вымоет дождями, выдует ветрами или его раскопают при помощи кирки или лопаты, отправят в палеонтологическую лабораторию и терпеливо обработают, изучат, опишут, а затем эти данные опубликуют.

Шансы малы, но никогда не знаешь наверняка. Остается только надеяться, что однажды нам повезет.

* * *

По дороге домой с севера мы останавливаемся в Вумере, где я выступаю с докладом в местной школе. Вумера – небольшой городок, построенный в глуши в 1950-х годах для обслуживания космодрома. Так сложилось, что именно здесь мои родители впервые встретились, и я провела первый год своей жизни.

Школа довольно большая, и тут учится не меньше сотни учеников, но меня уже предупредили, что записалось всего 12 человек. Однако к назначенной дате аудитория сокращается до одного человека, так как все остальные ушли домой с простудой. Город похож на телевизор 60-х годов: его поддерживают в полном порядке, но в нем ничего не происходит. Рядом с кафе и крошечным супермаркетом я замечаю небольшую выставку, посвященную району. В одной витрине лежит фрагмент горной породы с отпечатками характерных листьев и плодов. Это – коробочки и листья одного из эвкалиптов, которые теперь преобладают в Австралии. Внезапно я вспоминаю, что в 1962 году Тедфорд тоже нашел отпечаток листа, очень похожий на листья эвкалипта. Впервые пыльца эвкалипта встречается среди окаменелостей, сформировавшихся около 24 миллионов лет назад, – почти в то же время, что и первые коалы.

4

От залива к морю

Риверслей[15], расположенный далеко на севере Австралии, всегда поражает меня. Это немного волшебное место. Отчасти потому, что название напоминает мне Ривенделл, таинственное эльфийское пристанище, о котором писал Дж. Р. Р. Толкиен. Как и Ривенделл, Риверслей находится далеко от цивилизации, его секреты хранятся в скалах, испещренных знаками на давно забытом языке, который еще предстоит расшифровать.

Ландшафт Национального парка Буджамулла (Лоун-Хилл), охватывающий территорию Риверслей, впечатляет. Суровые коричнево-желтые крутые склоны и глубокие ущелья прорезают серо-зеленое море сухих эвкалиптовых лесов, простирающихся по всей континентальной территории Галф-Кантри на границе Квинсленда с Северной Территорией. Но под этой поверхностью скрыт другой мир – роскошный затерянный мир, которому 15–25 миллионов лет; мир с тропическими лесами и озерами, со множеством видов странных существ, иногда похожих, а иногда, наоборот, сильно отличающихся от современных.

Риверслей входит в список Всемирного наследия ЮНЕСКО и славится богатым разнообразием окаменелостей млекопитающих, по которым можно многое узнать об эволюции характерной фауны Австралии. Гигантские нелетающие птицы дроморнисы (михирунги) и эмуарии жили бок о бок с древними гигантскими крокодилами, бару, плотоядными кенгуру, зубастыми утконосами и сумчатыми кротами, а также огромным количеством предков кенгуру, летучих мышей, поссумов, сумчатыми волками, сумчатыми львами, вомбатами и, конечно же, множеством коал.

– Это средоточие разнообразия коал в Австралии, – поясняет доктор Гилберт Прайс, специалист по палеоэкологии позвоночных и геохронологии из Университета Квинсленда. – В Квинсленде найдено множество ископаемых видов коал.

Предмет исследования Гилберта – экологические следствия изменения климата в последние 2,5 миллиона лет. Безусловно, очень важно понять причины, почему вымерли близкородственные виды, это поможет нам сохранить современные исчезающие виды. По словам Гилберта, распространение ископаемых останков вомбатов, а также признаки вымирания указывают на то, что для выживания им были необходимы атмосферные осадки или запасы воды. Это заставило ученого задуматься о причинах вымирания коал.

Сейчас коалы нечасто встречаются в Квинсленде, несмотря на то, что раньше они были распространены в этих местах. Когда я жила в Кэрнсе, я не припомню, чтобы видела тут этих животных. Это самая северная граница их ареала обитания. Иногда они встречаются на севере в районе Куктауна, однако чаще предпочитают сухие районы с внутренней стороны хребта, где дождевые леса сменяются сухими эвкалиптовыми[16]. Ареал обитания коал сокращается, а их численность значительно снизилась.

– Я вырос в местности с сохранившимися остатками кустарниковой растительности бушлэнде, к западу от Брисбена, – рассказывает мне Гилберт. – И за всю свою жизнь я видел коалу в дикой природе всего два раза. Эти животные действительно редки. И ископаемые останки тоже встречаются крайне редко. Я начал интересоваться коалами, только когда впервые нашел окаменевший ископаемый зуб коалы.

В Риверсленде обнаружили, по крайней мере, три или четыре рода коал. Виды рода Litokoala были размером примерно с лисьего кузу (Trichosurus vulpecula) или домашнюю кошку, с большими глазами, что заставляет нас предположить, что они являлись ночными животными. Кроме того, зубы у них были невероятно сложно устроены, они представляли собой «несметное множество острых зубчиков и вспомогательных острых лезвий, которыми они разрубали пищу». Такие зубы скорее похожи на зубы представителей семейства кускусовых – обитателей тропических джунглей, чем на зубы современных коал, особенно учитывая, что животные рода Litokoala употребляли в пищу в основном богатые питательными веществами растения дождевых лесов миоцена, причем не только листья, но и семена и плоды.

Самая древняя из этих коал, Litokoala kutjamarpensis, была, похоже, широко распространена, поскольку ее останки находят в нескольких разных районах Риверслея, а также в Южной Австралии. Кроме того, в Риверслее нашли два похожих по размеру вида Litokoala, живших по соседству со своими большими и меньшими собратьями. Priscakoala были размером с современную коалу, но у них относительно простые гладкие коренные зубы. По сравнению с меньшим по размеру видом Nimiokoala greystanesi, Litokoala и Priscakoala были не так распространены, при этом у Nimiokoala greystanesi более сложно организованные зубы, приспособленные для питания более жесткими листьями. Треть всех ископаемых останков коалы, найденных в Риверсленде, принадлежат именно этой небольшой коале размером с поссума.

Некоторые из этих видов, вероятно, жили рядом друг с другом в одних и тех же дождевых лесах. Чтобы эволюционировать и превратиться в разных животных, они должны быть разделены во времени и пространстве или вести разный образ жизни. Если все эти коалы обитали вместе, лазая по деревьям тропического леса, то как могли образовываться разные их виды? Как бы им удалось избежать скрещивания и конкурирования друг с другом?

Возможно, более крупные представители вида, Priscakoala, днем жевали самые мягкие листья деревьев тропического леса, а затем сворачивались калачиком и засыпали, чтобы сохранить силы и тепло ночью. Nimiokoala, учитывая, что она была небольшой и ловкой, добиралась до листвы вне досягаемости Priscakoala. Кроме того, за счет более сложно организованных режущих зубов они могли питаться и более жесткими листьями широкого набора видов деревьев, в том числе недоступных для питания Priscakoala. А вот Litokoala, похоже, днем держалась подальше от опасности и спала, а бодрствовала прохладными ночами, чтобы не пересекаться с иными крупными и многочисленными собратьями.

В Риверслее встречался еще один вид коал, о котором нам известно очень мало. Stelakoala riversleighensis известна только по одному зубу, который крупнее, чем у других ископаемых коал этого региона и имеет характерный рисунок корней и гребней, больше похожий на таковой у современных животных. Эти животные тоже значительно меньше современных коал и находятся в начале размерного ряда (они весили примерно 6 кг). Однако сходство их зубов с зубами современного вида заставило ученых предположить, что именно этот вид может быть недостающим звеном между Litokoala и современным видом. Но все же большой уверенности нет. Ископаемые фрагменты скелетов коал, как и людей, неоднородны и разрозненны. Нам нравится искать взаимосвязь между видами, разделяемыми миллионом лет. Приматы, как известно, не терпят головоломок, которые сложно разгадать.

Я спрашиваю Гилберта о том, что говорят нам зубы об изменении рациона коал.

– Почти у всех других ископаемых видов зубы устроены просто, нет других настолько же сложных, как у современной коалы, вариантов зубов. Вероятно, они питались более мягкими листьями деревьев дождевых лесов. У современных коал рацион совершенно иной и давно состоит из гораздо более жестких листьев.

Как и современные коалы, Stelakoala питалась более жесткой пищей, чем ее собратья, с большим содержанием клетчатки. Stelakoala жила в «климатическом оптимуме» среднего миоцена, то есть 12–16 миллионов лет назад, во времена процветания дождевых лесов Риверслея. В течение следующих 2 миллионов лет температура упала на целых 7 °C, видовое разнообразие дождевых лесов сократилось, и их площадь сократилась, сохранились лишь те, которые были расположены ближе к побережью. На большой площади территории бывших дождевых лесов стали доминировать эвкалипты. В Австралии начался плавный переход к все более похожему на нынешний климату: более засушливому с выраженными сезонами. Подобное изменение климата привело к резким переменам в мире природы и сокращению площадей лесов, покрывавших восточные и южные регионы континента. Коалам тоже пришлось адаптироваться, поскольку они хотели выжить в новом мире.

Последствия изменения климата заметны по сей день в тысяче километров на юго-восток от Риверслея, в противоположном углу Квинсленда, в ископаемых отложениях Шиншилла-Сэнд в регионе Дарлинг Даунз. В середине плиоцена, 3,6 миллиона лет назад, климат здесь был на 3° теплее, чем сейчас, лесов становилось все меньше, и обширные площади стали впервые занимать травяные растительные сообщества, на которых питались травой животные так же, как это делают современные кенгуру. Расширяющиеся пастбища не интересовали коал, живущих на деревьях, однако на них влияли любые изменения, происходившие с лесами. По-прежнему оставались коалы, питающиеся в дождевых лесах. Представители рода Invictokoala, чьи окаменелости были найдены в 500 километрах на север в национальном парке Маунт Этна Кейвз близ города Рокгемптон в Квинсленде, был размером примерно с современную коалу, но простое устройство зубов животного наводит на мысли, что оно питалось преимущественно мягкими листьями дождевых деревьев. Однако другие коалы проявляли признаки адаптации к более жесткой пище. Это были виды рода Phascolarctos – представители семейства коаловых, относящиеся к тому же роду, что и единственный современный вид коал, Phascolarctos cinereus.

* * *

С тех пор как куратор музея Квинсленда Чарльз де Вис впервые описал гигантскую клыкастую коалу в конце 1880-х годов, ископаемые фрагменты дипротодонта из юго-восточного Квинсленда оставались покрыты тайной. Например, де Вис изначально описал один из фрагментов, Koobor, как опоссума, однако его относили и к вымершим вомбатоподобным Ilariids, и к собственному семейству наряду с вомбатами и коалами, и к коалам как ближайшего родственника Priscakoala. Точное местоположение большинства оригинальных образцов даже не было определено.

– У де Виса имелась гора материала, который нужно было классифицировать, – объясняет Гилберт Прайс. Будучи одним из немногих научных экспертов в стране, населенной новыми и незнакомыми видами, де Вис не делал вообще никакой работы, необходимой для содержания образцов коллекции музея в порядке… – Он как будто бросал дротики в мишень с завязанными глазами, – продолжает Гилберт, – 50 % попадания.

Только в 1968 году кто-то внимательно присмотрелся к гигантской клыкастой «коале» де Виса. К тому времени на юго-востоке Квинсленда обнаружили еще много окаменелостей останков. Они распределились по территории, растянувшейся на 800 километров вдоль внутренней стороны Большого водораздельного хребта от границы Нового Южного Уэльса до Рокгемптона. Следуя по стопам де Виса и став сначала куратором, а затем директором музея, доктор Алан Бартоломаи заметил, что эти останки сильно минерализованы и окрашены оксидами железа, характерными для окаменелостей из района Шиншилла-Сэнд, относящихся к периоду от 3,6 до 2 миллионов лет назад.

Сохранившиеся на сегодняшний день участки естественной растительности в этом регионе представляют собой леса и разреженный лес из крупных эвкалиптов и акаций, перемежающиеся лугами. В прошлом структура растительности была сложнее: мозаика болотистых участков, лугов и тропических лесов способствовала поддержанию видового разнообразия, лишь незначительную часть которой составляли эвкалипты. Сезонно затопляемые участки были домом для черепах и крокодилов и, возможно, для любящих валяться в жиже зигоматуринов, а по берегам селилось множество птиц. На занимавших все большие площади лугах жили эму, паслись кенгуру и охотились соколы. Рептилии – сцинковые змеи, вараны, даже вараны комодские – грелись в солнечных лучах на прогалинах, а в лесах скрывались сумчатые куницы и сумчатые волки, бандикуты и вомбаты, более мелкие дипротодонтовые, такие как палорхесты, прокоптодоны и валлаби, а также разнообразные грызуны и летучие мыши. Высоко на деревьях жили кускусы и коалы.

Алан Бартоломаи предположил, что таинственная большая берцовая кость, описанная де Висом, действительно похожа на кость коалы, но, будучи в 12 раз больше соответствующей кости современной коалы (и с ключевыми отличиями в структуре), она, скорее всего, принадлежала палорхесту или другому представителю семейства дипротодонтовых. Однако фрагмент черепа был определенно похож на череп современной коалы, но примерно в полтора раза крупнее. Бартоломаи решил, что этот фрагмент челюсти кажется очень похожим на челюсть другой, более полный фрагмент челюсти, принадлежащей гигантской ископаемой коале с Семент-Миллз, близ Гора на юго-востоке Квинсленда, которую он назвал Phascolarctos stirtoni в честь профессора-первопроходца в этом вопросе – Стиртона. Подобные фрагменты также были найдены в Мамонтовой пещере в Западной Австралии, что говорит о довольно широком распространении животного.

Конечно, Phascolarctos stirtoni был здоровенным для коалы, но не все соглашались, что это были представители отдельного вида, а не крупные особи современного Phascolarctos cinereus. Похоже, многие виды животных меняют размеры с течением времени, но только ли размер – критерий вида? Можно ли считать кенгуру Macropus titan, представителя мегафауны[17], отдельным видом, или он предок и более крупная версия современного гигантского кенгуру, Macropus giganteus? Одно дело определять вид в какой-то конкретный момент времени, но совсем другое – решать, что представляет собой отдельный вид, основываясь на фрагментах, собранных в разное время, возможно, даже в процессе видообразования. В то время как Бартоломаи также отметил значительные различия между зубами ископаемых Phascolarctos stirtoni и современным Phascolarctos cinereus, эти различия не столь выражены, как между другими ископаемыми видами. Возможно ли, что коала – это то, что некоторые ученые называют «временны́ми карликами»?

Этот вопрос Гилберт Прайс тоже задавал себе и изучал более тщательно.

– Зубы примерно на 30 % больше, чем у современной коалы, и гребни по бокам от зубов совсем другие, – говорит он. – Сейчас у нас есть много таких окаменелых останков для сравнения, и похоже, что эти два вида сосуществовали в одном и том же месте и в одно и то же время, – нет никаких доказательств того, что более крупный возник первым, а более мелкий появился позже.

– Так как же вы определяете, насколько большим было животное, имея только его зуб? – спрашиваю я Гилберта.

– Существует формула для расчета массы тела, основанная на нескольких измеренных параметрах зубов сумчатых животных во всех группах, – отвечает Гилберт. – Это только общая оценка, но я подсчитал данные, и получается, что вес животного составлял около 23 килограммов.

В два или три раза крупнее современной коалы. Скорее бультерьер, чем фокстерьер. Не то чтобы великан, но все же довольно солидное животное.

* * *

Возможно, существует какой-то физиологический предел, насколько большими могут быть лазающие животные, как у птиц с точки зрения их способности летать. Могут ли деревья оказаться недостаточно прочными, чтобы выдержать гигантскую коалу?

Конечно, мелким животным проще лазать по деревьям, но я не могу с полной уверенностью сказать, что размер является главным ограничением. Более крупные обезьяны (например, шимпанзе и гориллы), как правило, проводят больше времени на земле, чем более мелкие, однако есть и крупные животные, которые легко забираются на деревья, например леопарды, гепарды и ягуары[18]. Большинство медведей – превосходные скалолазы, от самых маленьких и проворных малайских медведей весом 60–80 килограммов до черных медведей и гризли, которые весят до 200 килограммов.

В прошлом тоже существовали более крупные любители лазать по деревьям. Стокилограммовый плотоядный сумчатый лев Thylacoleo carnifex явно был способен лазать не только по деревьям, но и по стенам пещер, где растил детенышей, о чем свидетельствуют многочисленные царапины, в том числе на их крутых участках. У дипротодона Nimbadon lavarackorum весом 68 килограммов были гибкие, вращающиеся суставы и короткие мощные конечности с цепкими когтистыми лапами, характерными для животных, лазающих по деревьям. И существовал даже гигантский древесный кенгуру Congruus kitcheneri, весом до 60 килограммов и ростом в метр. Он обитал в лесах, покрывающих ныне знаменитую безлесную равнину Нулларбор. Среди множества видов австралийских эвкалиптов встречаются одни из самых высоких и твердых деревьев в мире, с одной из самых твердых древесин. Уверена, они могли выдержать вес более мощной коалы.

Безусловно, среди всех представителей мегафауны прошлого должна была быть и гигантская коала.

5

В начале были гиганты

Дорога через центр полуострова Йорк тянется на юг длинной, прямой линией и исчезает в точке на горизонте. К востоку и к западу от дороги похожий на кости белый известняк покрыт широкими полями золотистой пшеницы, то тут, то там перемежающимися серебряными солончаками, мерцающими в летнюю жару, как миражи. Море и небо по сторонам попеременно смыкаются в голубой горизонт. Единственные деревья в этом пейзаже встречаются только вдоль обочин дорог. Густые и низкорослые, они редко вырастают выше 6 метров. Я люблю это место, эти открытые виды – пейзаж моего детства. Однако меньше всего здесь ожидаешь встретить коалу.

Я удивилась, прочитав, что когда-то коалы здесь жили. Впервые увидев название Phascolarctos yorkensis, я предположила, что окаменелые останки коалы нашли в Квинсленде – в пышных тропических лесах полуострова Кейп-Йорк, на самой северной оконечности Австралии. Как выяснилось, их обнаружили гораздо ближе к дому, на полуострове Йорк[19], недалеко от популярного места отдыха, куда приезжают на рыбалку и где мои бабушка с дедушкой жили много лет, всего в нескольких часах езды от Аделаиды. Я понятия не имела, что в этом районе есть какие-то пещеры, поэтому спрашиваю Гэвина Придо, одного из палеонтологов Университета Флиндерс в Аделаиде, как их найти. Так получилось, что он очень хорошо знает это место: у семьи его жены когда-то была собственная ферма именно там, где расположены пещеры.

– Пещера Корра-Лин на частной территории, – говорит мне Гэвин. – Туда можно попасть только со спелеоклубом. В университете есть такой, и они регулярно устраивают экскурсии в пещеру. Конкретно туда, где нашли окаменелости, не попасть, но можно получить полное общее представление о месте.

Кажется, это неплохая идея. Я не планирую полноценное спелеопутешествие, просто мне хочется увидеть, как выглядит пещера, попытаться представить себе, какими были эти места, когда вместо бескрайних полей пшеницы здесь были леса. Может, я смогу упасть на хвост серьезным спелеологам и, пока те занимаются своими делами, заглянуть внутрь пещеры и побродить вокруг.

Я отправляю несколько электронных писем, чтобы узнать, планируется ли в ближайшие несколько месяцев экскурсия в пещеру и есть ли какой-то шанс к ней присоединиться, и быстро получаю приглашение поучаствовать в поездке уже в следующие выходные. Коллега за чашечкой кофе проводит для меня ускоренный курс по основам спелеологии, а также щедро выдает мне всякие каски, фонарики, наколенники и аптечки первой помощи. Я настороженно смотрю на все это. Похоже, я влипла сильнее, чем думала.

– Ты можешь повернуть обратно в любой момент, – уверяет она меня. – Если тебе будет некомфортно, просто скажи об этом, и тебя проводят наружу.

Другой мой друг-спелеолог со всей серьезностью советует:

– Всегда оглядывайся назад, чтобы знать, как выбраться. И всегда носи с собой два комплекта запасных батареек.

Я от таких советов чувствую себя не в своей тарелке.

Руководитель экспедиции – Грэм Пилкингтон, заслуженный спелеолог лет семидесяти. По дороге туда он весело рассказывает мне обо всех группах школьников, которых недавно водил по пещерам, и о том, что самой большой проблемой всегда является учитель. Я не уверена, что мной руководит, отвага или здравый смысл, но точно знаю, что выпутаться из этой истории, сохранив хоть какое-то подобие достоинства, маловероятно.

Вход в пещеру скрыт посреди плоского на первый взгляд фермерского участка. На одной стороне пологого холма видна расщелина, за которой открывается темная пропасть, ведущая к маленькой стальной двери, запертой на тяжелый засов.

Мы спускаемся по пыльным ступенькам в сужающийся коридор и вскоре начинаем стукаться головой о жесткую крышу. Если бы ожидала, что буду блуждать по огромной пещере, проходить через залы, за которыми начинаются лабиринты, я быстро бы разочаровалась. Пещера заканчивается неперспективным отростком с парой темных углов и теней, дающих слабую надежду на то, что туда можно войти.

Мы ждем, пока соберется наша небольшая группа, и я замечаю сбоку небольшой проход, по размеру подходящий в лучшем случае для хоббита, но все-таки не слишком крошечный. Но Грэм поворачивается в другую сторону и быстро исчезает в небольшой дырке в земле, на которую, я уверена, даже вомбат посмотрел бы скептически. Когда ноги Грэма исчезают под землей, я с некоторым ужасом понимаю, что я следующая в очереди.

– Нормально, если ты пойдешь следом за ним? – спрашивает Сара, опытный спелеолог, стоящая позади меня. Лучше не думать об этом слишком долго, решаю я, делаю глубокий вдох и ныряю за Грэмом.

Туннели становятся меньше и длиннее, чем я ожидала. Иногда места едва хватает, чтобы ползти нормально, но чаще приходится извиваться, вытянув руки вперед и изо всех сил отталкиваясь от стен ботинками. Время от времени мне приходится поворачивать голову, чтобы каска пролезла. Если у вас клаустрофобия – вам здесь не место. Я снова и снова говорю себе, что я – самый маленький человек в группе, что сотни людей прошли эти туннели без эксцессов и что если вы вошли куда-то, значит, сможете выйти. По сути не было ни одной логической причины застрять там. Это становится мантрой, которую я повторяю, чтобы заставить себя перестать думать о других причинах.

Кроме того, я напоминаю себе, что приматы, несмотря ни на что, прекрасно лазают. Как и коалы, мы приспособлены цепляться, карабкаться и лезть вверх: нам для этого даны отстоящий большой палец, рельефный рисунок на подушечках пальцев, создающий трение, длинные конечности, короткое туловище и вращающиеся плечевые суставы. Все, что нужно для лазания по деревьям, удивительным образом подойдет и для скалолазания и лазания по пещерам.

Между древесным кенгуру и скальным валлаби, лазающим по камням, не так много различий, как может показаться. Я сосредотачиваюсь на каждом шаге, прохожу туннель за туннелем. Мое тело привыкло сидеть за столом, оно не приучено к подобной физической нагрузке, однако в усилиях, которые мне приходится прикладывать, есть ритм, приносящий удовлетворение. Он отвлекает меня от бесконечной темноты.

Периодически мы попадаем в узкие расщелины в скале, где вверх и вниз уходит черная бездна. Я понимаю, что туннели поменьше были вырыты специально, чтобы соединить разные пещеры. Это объясняет, почему в них только-только помещается человек. Мы садимся перевести дух в просторном закутке, что большая редкость, и ждем остальных участников; лучи света от налобных фонариков скрещиваются в темноте.

Я не ожидала, что пещеры бывают так устроены.

– Это сухие пещеры, – объясняет Сара, геолог с составе нашей группы. Она показывает мне карту структуры пещеры: неправильной формы многослойный рисунок, похожий на собачьи зубы, где подписаны своеобразные названия, например «Морж» или «Сжатие бороды». – Пещеры образовались в результате поднятия уровня грунтовых вод и растворения более мягких пород, которые заполняли трещины между более старыми и твердыми породами.

Затем она добавляет:

– Вероятно, под землей есть и другие пещерные системы, о которых мы не знаем. Фермеры, как правило, засыпают ямы на поверхности, чтобы в них не проваливался скот.

Я помню, как мы в детстве играли в прятки в известняковых выбоинах на пастбищах. Это были точно такие же углубления, которые могли быть входом в лабиринт, подобный этому, где бесчисленные поколения животных разбились насмерть и их кости усеивали пещеру. Только в нескольких пещерах с выходами на поверхность встречаются подобные окаменелости.

– Далеко ли до Страны Грез? – спрашивает один из участников. Именно там и были найдены останки животных.

– Два часа туда и столько же обратно, – отвечает Грэм. – Местами довольно тесно.

– Теснее, чем Ход Вомбата? – спрашивает кто-то.

– Хуже, чем Бандикутский проход, – доносится мрачный голос из темноты.

Грэм издает звук, выражающий пренебрежение. Этот человек открыл большие участки данной пещерной системы, выкапывая концы туннелей, где, по его мнению, они соединялись с другими системами. Он выносил из них грязь в карманах и пластиковом контейнере для завтрака, потому что туннели были слишком узкими и в них нельзя было оставить отвал породы. Грэм втискивался в такие шкуродеры, где ему приходилось выдыхать, чтобы просочиться внутрь, а затем соскребать достаточно породы, чтобы освободилось место для следующего вдоха. Не так давно он обнаружил, что сломал тогда несколько ребер.

– Сначала нужно пройти Почтовый ящик, – говорит Грэм, – затем Альберту, она такая узкая и длинная, что к концу устаешь. – Он указывает на участок карты, освещенный налобным фонарем. Он обозначен как «##*!».

Грэм продолжает:

– А затем он открывается в Портал. Это самый медленный участок.

Портал представляет собой 7-метровый вертикальный подъем по шкуродеру с одного уровня пещеры на другой. Его нужно проходить медленно и только по одному. Это единственный способ добраться до залов с окаменелостями: Скамейки, Участка Коал и Кладбища. В последний можно попасть через туннель, настолько узкий, что одному из последних побывавших там спелеологов пришлось снять комбинезон и раздеться почти догола, чтобы протиснуться туда.

В 1980-х годах Грэм в компании других спелеологов исследовали эти пещеры; они нашли здесь в углублениях, засыпанных красным песком, кости лягушек, змей, птиц и сумчатых крыс, а также зубы и челюсти коалы – все совершенно нормальные и обычные. Но в 1985 году трое из них провели выходные в ранее не исследованной пещере. В затвердевших отложениях красного песка, обрушившегося внутри пещеры, они нашли более старую челюсть коалы – по крайней мере, вдвое большую по размеру, чем челюсти современных коал. Это существо превзошло бы самого большого самца коалы в мире на сегодняшний день. Сначала его назвали Cundokoala vorkensis – «громобойная» коала на языке народа нарунгга, сейчас оно известно как Phascolarctos yorkensis.

– Должно быть, невероятно интересно, – говорю я Грэму.

Он пожимает плечами.

– Здорово, когда находишь что-то новое, – говорит он, – но на самом деле окаменелости немного мешают. Мешают рыть новые туннели.

Когда мы вышли из пещеры, мир внезапно наполнился светом, звуком и движениями. На открытых участках дул сильный ветер, и его порывы слегка дезориентировали после темной, глухой тишины. Я совершенно по-новому зауважала тех, о ком часто читаю в статьях по палеонтологии, когда мимоходом упоминаются «спелеологи, нашедшие ископаемые окаменелости…».

– Ты нашла окаменелости? – с энтузиазмом спрашивает меня приятельница.

– Нет, это не входило в мои планы, – объясняю я, однако мой ответ ее, похоже, огорчил. – Я просто хотела лучше понять, откуда взялись окаменелости коалы и как сочетаются друг с другом все известные мне факты.

– Думаю, это можно было бы сделать, не ползая пять часов в норе, – отвечает она.

Может быть. Но у меня такое чувство, что на мои вопросы о коалах будет нелегко ответить. Не всегда есть легкие пути.

Известняк, лежащий в основе полуострова Йорк, местами виден сквозь тонкий слой почвы. Он выходит на поверхность сверкающими белыми пластами или, вспаханный плугом, лежит кучами бесформенных комьев по обочинам пшеничных полей, как выбеленные на солнце кости, больше похожие на щебень, чем на сухие каменные стены. Подобный труд прошлых поколений напоминает мне о том, насколько изменился этот ландшафт, насколько другим он, похоже, был до того, как европейцы вырубили деревья, выкопали камни и осушили болота.

Только на южной оконечности полуострова я понимаю, насколько велика эта разница. На самом конце полуострова ряд солоноватых заболоченных озер отделяет небольшой мыс, по форме напоминающий ступню. О том, какие усилия предпринимали местные жители по развитию этого региона, свидетельствуют остатки старых дренажных сооружений и видимые последствия работ по добыче гипса. Но суровые условия берега, бедная почва и обширные озера помешали их усилиям, и в 1970-х годах этот район был объявлен национальным парком.

Глядя на болотистые озера, я вспоминаю аспиранта, который посещал один из моих курсов по подготовке и написанию научных работ. Он описал уязвимость пресноводных водоносных слоев под этими полуостровами и проникновение в них соленой воды из океана. Грунтовые воды под этими озерами становятся все более солеными, и существует риск образования скважин, которые нарушают хрупкие слои почвы, удерживающие воду, подобно внешнему слою воды в капле, балансирующей на поверхности стола.

Раньше мне никогда не приходило в голову, насколько сильно эти подземные воды сформировали ландшафт и насколько это было важно. Однажды, когда уровень воды был выше, он растворил мягкие породы, заполнявшие трещины в древнем кембрийском известняке, и так появилась пещера Корра-Линн. Еще раньше вода затопила низинные участки полуострова. Образовавшиеся мелководные пресные озера поддерживали леса, некогда покрывавшие южные районы Австралии, и населявших их доисторических коал.

Подобные давно исчезнувшие заболоченные леса то и дело возникают в историях о коалах. Везде, где есть окаменелости коал, независимо от эпохи и местности, были и болота, и леса. На первый взгляд, причина кажется очень простой: болота представляют собой благоприятную среду для образования окаменелостей. Если бы коалы водились в более сухих лесах, то окаменелостей бы просто не осталось.

Однако нельзя не заметить, что любимые деревья коал сейчас – такие как эвкалипт прутовидный, группа видов «болотных» эвкалиптов (включая эвкалипты яйцевидный, царственный и грубый) и эвкалипт камадульский – это все «прибрежные» виды эвкалиптов. Они растут во влажных местах и по берегам рек. В результате коалы по сей день обитают вдоль водотоков, пойм и во влажных лесах, то есть там же, где мы находим ископаемые останки их предшественников. Интересное совпадение.

– Правда, что yorkensis был великаном? – спрашиваю я Гэвина по возвращении.

Всегда заманчиво пытаться найти самое большое животное, великана.

Мне нужно знать такие вещи, и именно это я сейчас и пытаюсь выяснить. Но Гэвин работает преимущественно с мегафауной, и он особенно скептически относится к неподтвержденным заявлениям о гигантах.

– О, этот определенно больше и гораздо мощнее. Он примерно в три раза больше, – говорит Гэвин. – Вот, взгляни.

Он показывает мне челюсть современной коалы, а затем окаменелую челюсть Phascolarctos yorkensis. Говорить не о чем: она огромна, настоящая коала-громобой. Мое внимание приковывают к себе зубы: блестящие и белые, как будто на бледной кости сохранилась эмаль с нежным изумрудно-голубым оттенком, подчеркивающая фестончатый край зуба селенодонтов. Они неожиданно красивы – безупречные ряды перекрывающихся полумесяцев, как ракушки, выложенные рядком, или как тонкое кружево. Я переворачиваю их на бок и понимаю, что своей формой они напоминают мне Сиднейский оперный театр.

Придя домой, я снимаю с полки череп коалы, который подарил мне отчим. Он не помнит, откуда тот взялся, но, вероятно, череп подарили, когда отчим работал волонтером в зоопарке Аделаиды. Я присматриваюсь повнимательнее к острым, приподнятым гребням зубов. Узоры тоже есть, но не такие красивые. Щели между зубов, похожие на зарождающиеся дупла, окрашены темным налетом. Зубы выглядят так, как будто бы их давно не чистили.

Череп удобно ложится в ладонь: он меньше, чем я ожидала. Мех и уши коал очень обманчивы. Мне вспоминается, как мне на руку иногда кладет голову кошка, и я удивляюсь, как что-то такое маленькое может быть таким полным жизни и быть личностью.

Современная коала по размеру похожа на двухлетнего ребенка: удобный вес и размер для переноски. Вес Phascolarctos yorkensis, скорее всего, приближался к 30 килограммам, хотя по фрагментам трудно определить наверняка. Возможно, он был размером с ребенка девяти или десяти лет. А может, больше напоминал бабуина.

Я понимаю, что снова думаю о коалах, как о «похожих на кого-то». На ребенка, на бабуина. Если сравниваю их с ребенком, то думаю, что они милы и беспомощны. Фраза «как бабуин» заставляет меня представлять их агрессивными и властными.

Трудно угадать характер животных по тому, насколько хорошо они вооружены или что они едят. Равнинные тапиры (из Южной Америки) в большинстве своем в основном дружелюбные существа, однако чепрачные тапиры меньшего размера (из Юго-Восточной Азии) среди смотрителей зоопарков имеют репутацию очень агрессивных и вспыльчивых.

Кто знает, была ли гигантская коала спокойной по характеру, как ее современные сородичи, или же совершенно иной?

Проследив путь от маленьких, похожих на опоссумов, ночных предков коалы, обитавших в богатых пищей лесах с мягкой листвой 24 миллиона лет назад, до гигантов юга, я перестала считать коал особыми и уникальными существами в неизменном море эвкалиптов.

Теперь я вижу, как это семейство формировалось с течением времени под влиянием изменений климата и растительности, конкуренции с другими видами и вызовов, с которыми они сталкивались. Однако совершенно другой вопрос состоит в том, насколько такая родословная поможет им противостоять неизвестным угрозам будущего.

Таксономия коал – история этого семейства – на самом деле только часть истории. Я хочу найти способ воссоздать коалу из имеющихся костей.

Часть III

Жизнь в лесу

На вершине самого высокого дерева коала окутана зеленью, вокруг нее тихо жужжат насекомые и изредка слышны нестройные крики попугаев. У нее нет никаких причин о чем-либо беспокоиться. Полог листвы простирается сплошь от горизонта до горизонта мозаикой оливково-сине-зеленых тонов. Царство леса кажется бесконечным; он спускается вниз по предгорьям, покрывает равнины, где реки с темными руслами, похожие на вены, стекают в долины, а затем, извиваясь, пересекают низменности и выходят на просторы, впадая в большую воду.

Над лесом возвышаются гранитные горы: магматический хребет восточного побережья тянется с севера на юг. Вершины покрыты инеем, а эвкалипты с гладкими, чуть белесыми стволами вплетены в открытые травяные пространства и пустоши. Неглубокие сфагновые болота окружают утопленные валуны, укрытые мшистыми одеялами под холодным небом.

Коала редко забирается в холодные горные леса, она предпочитает нижние части склонов, где царят высокие деревья. Тут встречаются эвкалипт царственный, эвкалипт мёдопахнущий, коримбия, эвкалипт косой, эвкалипт прутовидный, эвкалипт железнодревесный и эвкалипт лучистый. Мир, живущий по законам фотосинтеза, слава хлорофиллу: 200 тонн биомассы, возвышающиеся как гладкие органические серые обелиски высотой 20, 50, 100 метров, чудесным образом сотворенные из углекислого газа и воды. Невидимое и прозрачное сотворили громадное под действием чистого солнечного света.

Эти леса – наследие предков эвкалиптов, пыльца которых покрывала австралийские земли в течение 25 миллионов лет. По мере того как Австралия дрейфовала на север, леса неукротимо разрастались. В более сухих и холодных условиях твердые, как будто покрытые воском листья склерофитов получили преимущество. Эвкалиптовые леса расширялись и сокращались, их изучали, они адаптировались и менялись. После максимума последнего оледенения лес, в настоящее время распространенный по всей горной зоне, сохраняется только в виде отдельных рефугиумов. Особое, своеобразное, тщательно структурированное скопление видов, получившееся в результате действия все более мощного давления отбора, преобладало в течение 20 000 лет. Восхождение эвкалиптов на этой сухой, бедной земле увенчали пожары.

Эти деревья – настоящий оплот биоразнообразия: каждая ветвь, каждое дупло, каждый лист, каждая расщелина, каждая трещина – дом для легионов видов, которые укрываются, спят, питаются, размножаются, живут и умирают здесь, поддерживая непрерывный взаимосвязанный цикл.

Одинокая коала не одинока на этом дереве, она – одна из многих. Летяги и поссумы спят в темных уголках, скрываясь от сердитых глаз могучих сов, а крошечные сумчатые мыши и перьехвостые кускусы собираются колониями в дуплах, как в тесных малоэтажках. В широкие и совсем не большие расщелины деревьев забиваются щебечущие летучие мыши. Семьи попугаев и радужных птиц из года в год, как туристы, возвращаются сюда. В дуплах среди крон, как в просторных пентхаусах элитной недвижимости, доминируют крупные какаду – большой желтохохлый, траурный, какаду инка, серые и черные. Стайки сотен мелких щебечущих птичек слетаются к коале и возмущенно чирикают, пока она усердно жует листья, не обращая на них никакого внимания.

Под раскидистым навесом кроны можно найти и тень, и освещенные солнцем участки. Это микроместообитания для мириад ящерок сцинков, которые переползают, когда солнечные пятна перемещаются. Вайи, древовидные папоротники, изгибаются над лесной подстилкой, как своды величественных соборов. Тенелюбивые растения, предпочитающие сырость, соседствуют здесь с доисторическими папоротниками, нежными эпифитами, мхами и лишайниками. Хрупкие «паутинки» грибов служат пищей для принюхивающихся ко всему бандикутов.

А в кронах деревьев за коалой гоняются насекомые, непрерывно поедающие залитую солнцем листву. Химические вещества, содержащиеся в листьях, замедляют атаку. Сложный биосинтез соединений тщательно учитывает все слабости беспозвоночных – в наличии терпены, алкалоиды и фенолы. Однако прибывают и новые армии: жуки, пилильщики и гусеницы. Они минируют листья, сосут сок, точат кору, скелетируют листья и вызывают формирование галлов.

Коала тянется к листу и, прежде чем откусить черешок и сорвать его с веточки, тщательно его обнюхивает. Лист вяжет, а солнце слишком печет. Коала забирается поглубже в тень и спит, ожидая прохладной влажной ночи, и надеется на дождь.

6

Анатомия животных, карабкающихся по деревьям

Коала, живущая у плотины, уже пару дней не двигается с места. Это нехороший знак. Деревья, растущие на стене плотины, – молодые эвкалипты шаровидные, их возраст не превышает 30 лет. Коалы часто появляются здесь, но редко остаются надолго. Я беспокоюсь, что коала заболела или ранена. Трудно понять, случилось ли что-то, когда животное и в нормальном состоянии так много спит. Когда я спускаюсь вниз, чтобы проверить, как там дела, уже смеркается. Коала полностью проснулась. Теперь в ее движениях нет никакой медлительности или намека на сон.

Коала легко и непринужденно бежит по горизонтальной ветке на высоте 10 метров. Пока я наблюдаю за ней, она встает, хватается за ветку повыше, а затем быстро скользит вбок, как будто развешивает белье на веревке. Я теряю ее из виду, когда она скрывается за стволом, а затем замечаю голову животного. Она уже забралась повыше. Я вижу, как коала оценивает расстояние между деревом, на котором сидит, и соседним. Без колебаний коала перепрыгивает на второе дерево, преодолевая минимум 2 метра, а затем продолжает свой путь.

Я и не подозревала, что они бывают такими проворными и так далеко прыгают. Полагаю, что шансы любящего солнце наземного примата, активного в светлое время, увидеть бодрствующую в основном ночью коалу в течение тех нескольких часов, когда она активна, исчезающе малы. Мы обитаем в разных пространствах и в разное время.

* * *

Я восхищаюсь легкостью, с которой коалы перемещаются по самым высоким ветвям. Это напоминает мне о детстве, когда мы много лазали по деревьям, качались на тарзанках и строили домики на ветвях. Дети довольно бесстрашны; у них идеальное соотношение мышц и костей с общей массой тела, им почти не требуется усилий, чтобы вести себя энергично. Они легки и гибки, еще не обремененные теми почти свинцовой тяжестью, твердостью и беспокойством, что приходят вместе со зрелостью. Сейчас любое лазание требует усилий. Я с трудом забираюсь на фруктовые деревья, чтобы обрезать длинные ветки или собрать с верхних веток плоды. Я с надеждой смотрю на небольшие эвкалипты с низко начинающейся кроной и грубой волокнистой корой, по которой не скользит нога. Хочу вспомнить, каково это – сидеть на верхушке дерева, хочу посмотреть на мир глазами коалы, но знаю, что я в недостаточно хорошей форме, чтобы попытаться взобраться на него.

Как-то раз мы с дочерью решили сходить на скалодром в центре города. Стены там пониже, а маты под трассами толстые и упругие. Однако браться за гладкие зацепки, пытаться найти опору для ноги, вытянувшись в полный рост, удерживаясь на весу, оказалось не так просто. Зацепки казались слишком маленькими, чтобы устоять на них, ноги слишком длинными, а руки – слабыми для моего веса. Равновесие удержать совсем не получалось. Мне нужны короткие мускулистые конечности, цепкие пальцы на ногах и когти. Как только мы по очереди долезали до финиша невероятно сложной для нас трассы, мы сваливались вниз, довольно пыхтя от напряжения, и сидели, восстанавливая дыхание. Через полчаса у нас уже не осталось сил висеть на стене.

– Тем не менее это хорошее упражнение, – говорит моя дочь. – Оно задействует сразу все мышцы.

Я ощущаю каждую мышцу пресса и спины. Чувствую, как растянулись плечи после привычной сгорбленной посадки за компьютером. Кровь неожиданно прилила к рукам и ногам. Такое ощущение, что я впервые за много лет использую все тело целиком, как будто оно для этого и было создано.

Вышла проверить почтовый ящик и поняла, что я не одна. Рядом со мной под деревьями прогуливалась большая коала. Если по росту и более романскому профилю нельзя было сказать, самец это или самка, то темная маслянистая полоса пахучих желез посередине груди безошибочно выдавала самца. Когда я приблизилась, коала немного ускорился. Еще одним признаком того, что животное заметило меня, были настороженно поднятые уши, при этом оно с привычной легкостью прошло под забором и добралось до обочины дороги, где быстро взбежало по наклонной кромке и остановилось всего в метре или двух от земли. Здешние коалы редко останавливаются, чтобы осмотреть источник беспокойства, когда находятся на земле. Только оказавшись на дереве, они чувствуют себя в безопасности, даже если по-прежнему остаются в пределах досягаемости; тогда они останавливаются, чтобы осмотреться. Можно практически почувствовать их облегчение – или это уверенность? – когда они хватаются когтями за устойчивые стволы эвкалиптов. Это их путь к свободе.

Чтобы жить на деревьях, нужно к этому приспособиться, однако не все древесные животные способны лазать. У птиц, бабочек и других насекомых есть преимущество: они умеют летать. Однако тот, кто лазает, вынужден решать обе проблемы: и гравитации, и сцепления. Они скользят и плавно сползают по веткам, легко перепрыгивают с ветки на ветку, раскачиваются на них и планируют, карабкаются, цепляются когтями и с трудом взбираются наверх. И каждое такое движение требует отдельной сноровки, к каждому надо приспособиться.

У животных, лазающих по деревьям и скалам, мышечная масса меньше, чем у обитающих на земле. У коалы на треть меньше мышц, чем у кенгуру Беннетта (представитель рода древесных кенгуру) аналогичного размера. Все кенгуру довольно мускулистые, но когда древесные кенгуру вернулись на деревья, в привычную среду обитания, их мышечная масса снова упала и стала почти такой же, как у коал.

Это произошло совсем не потому, что карабкание требует меньше энергии, чем ходьба или бег. Наоборот, нужно больше сил: подняться по лестнице сложнее, чем пройти по коридору. Но животные, живущие на земле, как правило, гораздо больше передвигаются. Их окружают конкуренты и хищники, и им приходится искать пищу и убегать, иногда довольно быстро.

Животные, обитающие на деревьях, уже сбежали. Не каждый может залезть так высоко и питаться только листьями. Такие животные оказались в меньшей, но более безопасной среде обитания, поэтому здесь у них меньше причин перемещаться. У них есть собственный запас еды, и они защищены от наземных хищников, поэтому могут позволить себе сидеть, смотреть по сторонам и жевать, вместо того чтобы постоянно быть начеку, готовыми сорваться с места. У тех, кто карабкается, меньше мышц не потому, что карабкаться по деревьям легче, а потому, что, оказавшись в кроне, можно расслабиться.

* * *

Я брожу по устланным коврами коридорам местного музея в поисках скелета коалы. Его непросто найти в галерее суставов, превратившихся в камни. Если смотреть на голые кости, различия внешнего вида животных не считываются, очевиден только общий план туловища млекопитающих.

Как обычно, я забываю посмотреть вверх, застряв в своем двумерном земном мире. Коала сидит на ветке прямо у меня над головой, как будто смотрит вдаль. Череп коалы расположен не на верхушке прямого позвоночника, как у нас. Он, скорее, висит как большая елочная игрушка на конце длинной шеи и позвоночника, изогнутого в виде полумесяца. Требуется немалое усилие, чтобы сбалансировать голову на длинной шее, поэтому шейные позвонки коалы, созданные выдерживать нагрузку, увеличены.

Меня поражают массивные кости передних лап и плеч. Крепкая ключица и широкие плоские лопатки поддерживают плечи спереди и сзади, к ним крепятся крупные мышцы. Самая большая кость скелета коалы – плечевая, она намного толще и длиннее бедренной, расположенной в верхней части задней лапы. Гладя на это, я вспоминаю регбистов в инвалидных колясках, огромная сила верхней части туловища которых выдерживает вес всего спортсмена. Или детенышей сумчатых при рождении: когда они карабкаются к соску матери и цепляются за него, складывается ощущение, что у них только голова и мощные плечи, эдакий рот с руками. Внешность бывает обманчивой. В целом мышечная масса задних и передних конечностей примерно одинакова, и это говорит о том, что коалы отталкиваются задними лапами с такой же силой, с какой подтягиваются на передних.

Задние лапы коалы, плотно прижатые к телу, длиннее, чем я ожидала увидеть у лазающего животного. Тем не менее видно, что коала прижимает их ближе к центру тяжести, как бы уменьшая вес верхней части туловища и используя гибкость суставов. Когда животное карабкается наверх, оно обхватывает ствол дерева длинными передними лапами, как клешнями, цепляется сильными когтями и в прыжке подтягивает соединенные вместе задние лапы. Похожее движение совершают альпинисты и древолазы, залезающие на кокосовые пальмы, только они делают это при помощи специальным образом завязанной на лодыжках веревки. Когда коалам нужно переместиться, они способны на кратковременные, но довольно ощутимые ускорения. По земле они перемещаются характерными для семейства дипротодонтидовые способом, доведенным до совершенства их собратьями кенгуру, – прыжками. При необходимости они устремляются вверх по гладкой вертикальной поверхности деревьев, совершая такой же прыжок. Когда я замедляю видео, чтобы посмотреть это движение, я понимаю, что они переносят весь свой вес на задние лапы и вытягивают обе передние лапы вверх и вперед, чтобы сделать следующий шаг. Невероятно сложное движение выглядит так, как будто коале легко.

Существует легенда о том, что у коал нет ребер. Возможно, ее придумали смотрители зоопарков для восторженных любителей обниматься с коалами, чтобы отбить у них охоту сжимать животных слишком сильно. Или потому, что коал (как и большинство животных) следует брать не за ребра, а поддерживать снизу.

Конечно же, у коал есть ребра, но не тринадцать пар, как у большинства сумчатых, а на пару меньше. И туловище у них конусообразной формы и более тонкое и гибкое, чем прочная квадратная грудная клетка человекообразных обезьян, у которых тоже двенадцать пар ребер. Ребра у коал недостаточно прочные, однако это компенсируется удивительным строением нижней части спины, где поясничные позвонки в два, а то и в три раза больше тех, что поддерживают ребра. Позвоночник изгибается внутрь по направлению к тазу и задним лапам. Такое устройство спины предназначено для того, чтобы сидеть – до 19 часов в день.

Я слышала, что у коал в нижней части позвоночника есть «сидячая пластина», позволяющая им «фиксировать» свое положение на деревьях. Но я не вижу этой особенности на скелете. После тазобедренной кости позвонки уменьшаются до крошечного редуцированного хвостика, точно такого же, как у нас. Похоже, как и мы, коалы потеряли хвосты. Поссумы, кускусы, коаты (паукообразные обезьяны), бразильские цепкохвостые дикобразы и многие грызуны цеплялись хвостом за ветви, как пятой конечностью. Жаль, у нас не было такого хвоста. Полезно иметь дополнительную руку для хватания и поддержания равновесия. Я вспоминаю коатов, паукообразных обезьян, за которыми следила в зоопарке, и как они иногда воровали хвостами еду или сидели, обхватив друг друга руками, ногами и хвостами: так и теплее, и ближе друг к другу. Кажется, что животному, лазающему по деревьям и скалам, тоже не помешала бы дополнительная рука, однако это не так. Многие лазающие утратили хвост – орангутаны, лемуры индри, медведи, макаки и люди. Вероятно, хвост стал досадной помехой для тех, кто большую часть своего времени проводит, просто сидя на нем.

И коалы, и вомбаты известны тем, что у них необычайно крепкий зад, благодаря которому им не страшны никакие атаки сзади. Кожа на крупе коалы чрезвычайно жесткая, а мех более густой – он считается почти пуленепробиваемым и, безусловно, служит прочной и удобной подушкой. О силе задней части вомбата ходят легенды. Кэт Хандасайд говорит мне, что она часто видит, как вомбат бежит к норе и «запирает» вход, загораживая его задней частью туловища. Я читала, что вомбаты иногда приседают у входа в нору, чтобы соблазнить хищника просунуть туда голову.

– У меня есть два товарища, которые так потеряли своих собак: им раздробили череп, – говорит Кэт. – Я иногда щекотала вомбата палкой, когда он забегал в нору, и в ответ он только поднимал зад вверх, к своду норы.

Биологи говорят, что у вомбата стальная задница, и это не шутка[20].

Этот необычный защитный механизм существует благодаря «крестцовой пластине». Ее по-разному описывают, полагая, что она состоит из сросшихся костей, хрящей или даже задубевшей кожи. Но я не могу найти никаких четких анатомических описаний подобной пластины у коалы, и даже то, что пишут про вомбатов, до конца не понятно. Мой самый авторитетный источник утверждает, что крестцовая пластина у вомбата «почти такая же жесткая, как кость», но «состоит из толстой, плотной кожи». Я могу только предположить, что у коал наблюдается примерно то же самое: что их «костистая» задняя часть, как и у вомбатов, на самом деле представляет собой щиток из сверхтвердой кожи.

Я спрашиваю Дэвида Стеммера, куратора млекопитающих в Южно-Австралийском музее, замечал ли он когда-нибудь костную пластинку или хрящ у коалы. Вряд ли раньше многие препарировали коалу.

– Я не помню никаких необычных пластин или образований, – говорит он, качая головой. – Но кожа коалы невероятно жесткая и очень плотно прилегает к крестцу. Это не похоже на других млекопитающих.

Я бы никогда не подумала, что кожа обеспечивает такую защиту, однако есть и другие травоядные, обладающие кожным щитом. Богатый коллагеном панцирь носорогов является крайним примером. Подозреваю, что именно эта плотная толстая прослойка и очень густой мех обеспечивают коале «пуленепробиваемую» подушечку, позволяющую подолгу занимать их любимое положение – сидеть на эвкалиптах, плотно втиснувшись в V-образное пространство между веткой и стволом.

Коалы довели до совершенства искусство сидения на деревьях. Они не просто сидят, как мы, в неестественной позе на краешке стула, не зная, куда поставить длинные ноги, как выгнуть спину, где держать руки. Коалы сидят непринужденно и невозмутимо и спят, сохраняя уверенность, находясь в ненадежном месте. В жаркие дни они охлаждаются, растягиваясь вниз брюшком на самых высоких ветвях, свесив лапы, или отдыхают, как в шезлонге, закинув ноги на удобные подставки. Зимой, в ветреную или дождливую погоду, коалы сворачиваются в тугие мохнатые шарики, зажатые между ветвями. Так они проводят время на ветках, как величественные цари на эвкалиптовых тронах, и наблюдают за жизнью внизу. Коалы сидят с серьезным видом, не раскачиваясь, а как бы полулежа развалившись, как расслабленные отдыхающие, чуть ссутулившись или с прямой спиной.

Я выпрямляю спину, что дается мне довольно болезненно из-за постоянно сутулого положения в кресле. Я – типичная жертва несовершенной эволюции от четвероногого к двуногому, и завидую легкости, с которой коалы полулежа коротают долгие летние дни на деревьях.

* * *

Я наблюдаю, как коала спускается задом наперед, и мех ее такой же серый, как ствол эвкалипта. Она замирает и прислушивается, поворачивая уши. Достигнув мощного основания дерева, животное переносит вес тела полностью на широкие предплечья. Короткие, изогнутые задние лапы сгибаются, и эта опора готова в любой момент сработать как пружина, если потребуется резко прыгнуть. Независимо от того, вытянуты задние лапы коалы или поджаты, ее туловище остается прижатым к дереву, она сосредоточена и стабильна, не раскачивается и сохраняет равновесие. Сильные, крепкие когти растопырены и держатся за твердую древесину. Чтобы не сползать, коала равномерно распределяет вес на пальцы.

Я поражаюсь, насколько эффективно она вцепляется когтями в такую твердую, гладкую древесину. Наверное, вблизи они похожи на бритвенные лезвия, особенно если животное не втягивает их в густой мех.

– Коалы выглядят такими милыми, что легко забыть – они могут довольно сильно ранить человека, – говорит мне Кэт. За 40 лет, которые она изучает коал в дикой природе и в неволе, у нее накопился богатый личный опыт. – Когти такие острые, что ты даже не осознаешь, когда попадаешь под них. Думаешь, что это просто царапина, пока не замечаешь кровь и не понимаешь, насколько рана глубока.

Симпатичный и приятный зверек с острыми бритвами на лапах. Этим коала больше напоминает росомаху, чем падающего медведя, хотя и не такую агрессивную.

– Порезы их заживают очень быстро, – жизнерадостно успокаивает меня Кэт, обладающая чувством юмора полевого биолога. – Коалы не нападают на людей, просто нужно быть внимательным и не подходить слишком близко, если они расстроены или капризничают. А кто бы не стал капризничать после того, как его сбросили с дерева?

Я смотрю, как лапа коалы скользит по ветке. С виду она очень похожа на человеческую руку. На самом деле сходство поразительное: укороченная ладонь с длинными пальцами и противопоставленными большими пальцами, разве что когтей таких у нас нет. Это рука, а не лапа. Рука древолаза и скалолаза. Но потом я замечаю, что пальцы разделены не как у нас, четыре и один, а три и два больших. Как будто она приветствует вас по-вулкански[21]. Удивительно, как я не замечала этого раньше.

Задние лапы у коалы еще более странные. При обсуждении эволюции приматов велись бесконечные споры о том, являются ли другие человекообразные обезьяны четверорукими, четвероногими, или у них, как у людей, две руки и две ноги? Однако с понятийным аппаратом сумчатых все проще. Технически, на задних лапах коалы по четыре пальца с когтем и короткий и толстый большой палец без когтя, однако первые два пальца обычно тонкие и частично срастаются вместе. Такой синдактилоидный сросшийся палец с двумя когтями характерен почти для всех австралийских сумчатых, за исключением плотоядных сумчатых куниц и сумчатых кротов. Чем вызвана эта особенность, остается загадкой, но большинство сумчатых, таких как коалы, используют двойной палец в качестве инструмента для ухода за собой.

Когти – не единственное приспособление коал для хватания. У них ладони и стопы шершавые, как наждачная бумага. Кроме того, это, похоже, единственный вид, помимо людей, шимпанзе и горилл, у которого есть папиллярный узор, присутствующий только на кончиках пальцев под когтями, что намного меньше, чем площадь папиллярных узоров на кистях или ступнях человека или шимпанзе. Я слышала, что папиллярные узоры коал настолько похожи на человеческие, что если бы их нашли на месте преступления, то отдали бы на судебно-медицинскую экспертизу. И, как и отпечатки человеческих пальцев, отпечатки коалы уникальны для каждого животного.

Бороздки на пальцах и ладонях, ступнях и пальцах ног и даже на хвостах обеспечивают сцепление при лазании, и у многих лазающих животных подушечки на ступнях в высокой степени рифленые. Ладони коал покрыты маленькими круглыми чешуйками, похожими на те, что бывают на резиновых садовых перчатках. Но они отличаются от папиллярных узоров – отпечатков пальцев. Папиллярные узоры на пальцах – крошечные кожные выступы, которые еще называют «дерматоглифами». Такие бороздки наиболее выражены на кончиках пальцев, но присутствуют у людей и на ладонях, и на ступнях.

Неясно, насколько распространены такие отпечатки пальцев у млекопитающих. Я нахожу статьи, где пишут о схожих бороздках на коже у пятнистого кускуса и виргинского опоссума и даже у куницы-рыболова и на цепких хвостах некоторых обезьян. Единственной общей чертой всех перечисленных животных является их образ жизни – они обитают на деревьях.

Легко предположить, что папиллярные узоры – просто еще один вид адаптации для улучшения сцепления, но нет уверенности в том, что они увеличивают трение. Трение зависит от площади соединения двух поверхностей. И при контакте с гладкой кожей, по сути, возникает бо́льшая сила трения, чем при контакте с рифленой, как у нас на кончиках пальцев. Однако формула трения не так проста, оно зависит от текстуры, влажности и гибкости обеих поверхностей, а также от характера прилагаемой силы.

Однако папиллярные узоры повышают чувствительность прикосновений. Если скользить пальцами по какой-либо поверхности, на коже возникают вибрации, позволяющие ощутить мельчайшие изменения текстуры и формы. Механорецепторы, называемые тельцами Пачини, которые расположены на пару миллиметров ниже поверхности кожи, распознают эти вибрации. Вибрации можно ощутить и гладкой кожей, но при наличии бороздок (отпечатков пальцев) их интенсивность увеличивается примерно в 100 раз. Я помню, как читала о мастерах, делающих скрипки. Они выбирают древесину, положив на нее руки, чтобы ощутить едва заметные вибрации под кончиками пальцев, что в конечном итоге придает их инструменту индивидуальное звучание и тембр.

Возможно, бороздки на пальцах и папиллярные узоры имеют разное назначение у разных видов, а может быть, они вообще не выполняют никакой конкретной функции. Есть вероятность, что это просто сбой в разработке одного общего для всех типа подушечек на ступнях, ладонях и пальцах. Может быть, существует такое множество способов достижения одной и той же цели, что единого общего образца нет.

Однако я возвращаюсь к тому, зачем нам нужны руки: чтобы хватать ими предметы, держаться и чувствовать при помощи прикосновения. Это мелкая моторика. И я думаю о коалах, чьи лапы постоянно соприкасаются с деревом, от которого они полностью зависят. Они протягивают лапу, чтобы внимательно выбрать нужный лист, понюхать его и поднести ко рту. И я не могу не задаться вопросом, есть ли что-то более приспособленное в их мире прикосновений и сцепления поверхностей, большого и остальных пальцев, лапы и дерева. Это не просто ощущение, это своего рода общение, делающее прикосновение кончика пальца столь же важным моментом в эволюции коалы, сколь и в нашей.

7

Империя эвкалиптов

Бел спокойно сидит на высоком троне, прислонившись спиной к низкому раздвоенному пню, искусно украшенному свежей листвой. Опрятный слуга в униформе заканчивает хлопоты. Мы стоим в начале хорошо утоптанной извилистой дорожки, ведущей к калитке, и вежливо ожидаем в загончике своей очереди для пятиминутной аудиенции с австралийскими королевскими особами. Даже ранним утром в середине зимы в будни здесь образуется небольшая очередь посетителей: мамы с колясками и малышами, туристы в ярких анораках, приличного вида молодой человек в очках и пожилая пара. Пока мы изучаем табличку, инструктирующую нас о надлежащем протоколе поведения у коалы, милый маленький трехпалый крысиный потору выступает на разогреве, ловко прыгая у нас под ногами в поисках пищи. Очередь начинает двигаться как раз в тот момент, когда по толпе пробегает легкий ропот, сопровождающий ожидание.

Бел 15 лет, она выросла в Парке дикой природы Клиленда, попав сюда детенышем. Это одна из местных звезд, спокойная и добродушная – прекрасный характер для публичной персоны.

Когда подходит моя очередь, смотрительница начинает хорошо отработанную краткую лекцию о коалах, об их среде обитания, рационе и привычках.

– Можно погладить ей спину, – говорит Кэсси. – Но, пожалуйста, не трогайте ее голову или уши. Хотите, я вас с ней сфотографирую?

– Им не нравится, когда трогают уши? – спрашиваю я.

– Да нет, – отвечает Кэсси. – В принципе, можно, просто это немного рискованно для посетителей. Иногда животные пугаются, а мы не хотим, чтобы люди расстраивались: если им здесь не нравится, они просто встанут и уйдут.

Приматы бывают шумными и ведут себя демонстративно. Не все животные терпят такое поведение. Я спрашиваю Кэсси, как они готовят коал к визитам посетителей.

– Очень медленно, – отвечает она. – Проходит много времени, пока они привыкнут, что их кормят вблизи, что до них дотрагиваются и берут на руки. Не всем коалам это нравится. Очень важно, чтобы такое обращение всегда оставляло у них положительные впечатления.

Она протягивает Бел свежий букет эвкалиптовых листьев.

– А еда важна? – спрашиваю я.

Кэсси улыбается.

– Просто невероятно, – отвечает она. – Eucalyptus platypus. Все коалы его обожают. Мы даем его им в качестве угощения.

Бел степенно жует эвкалиптовое лакомство, пока я поглаживаю густой мягкий мех на спине. Несмотря на угощения, она пробудет здесь полчаса, не больше.

– Им достаточно проводить активно столько времени в день, – говорит Кэсси.

Мое время истекло. Кэсси дает мне с собой немного ценных эвкалиптовых листьев, и я направляюсь к выходу, а за мной уже заходят следующие посетители.

* * *

Когда я еду домой, машина наполняется бодрящим, свежим ароматом листьев эвкалипта. Я никогда раньше не видела таких листьев – они кажутся искусственными, как будто бы сделанными из пластика – не кривые, не жесткие, на них нет серых пятен, как на листьях большинства местных эвкалиптов. Они блестящие, ярко-зеленые, с гладкими, круглыми светло-зелеными цветочными бутонами и аккуратными маленькими плодами. Выглядят даже аппетитно. Интересно, почему этот вид эвкалипта так привлекает коал? Они не будут есть старые листья. Коалы, как известно, очень привередливы в еде.

Я выяснила, что эвкалипт плоский (Eucalyptus platypus) – вид эвкалипта из Западной Австралии, произрастающий в небольшом регионе между Олбани и Эсперансом. Изначально аборигены нунгар называли его мурт (moort) или маалок (maalok). Он растет как малли – низкие деревья с густой округлой кроной на нескольких стволах. Однако в отличие от большинства австралийских кустарников малли, у него нет большого подземного прикорневого капа, известного как лигнотубер, благодаря которому эти корни часто берут на дрова, а вот фермеры их не любят, потому что очистить от них землю бывает сложно. Довольно странно, что коалам нравится кустарник, произрастающий в регионе Австралии, где они не живут.

Я выкладываю фотографию листьев в Интернет с шуточной подписью «конфетки для коал».

– Листья на картинке – это Eucalyptus utilis (эвкалипт полезный), близкий родственник Eucalyptus platypus, – поправляет меня кто-то. – Широко выращивается по всей Южной Австралии, часто в качестве защитных лесных насаждений.

Эвкалипт полезный распространен примерно там же, где и его близкий родственник, однако он чаще встречается и склонен вести себя как инвазивный сорняк. У него более узкие листья, более ланцетные. Это не то различие, на которое я бы обратила внимание, но комментарий с поправкой сделал доктор Дин Николле, владелец дендрария «Карренси Крик». Будучи куратором самой большой коллекции эвкалиптов, выращенных в одном месте, Дин наверняка знает о видах этих растений больше, чем кто-либо в мире. Его специальность – идентифицировать эвкалипты в дикой природе, во всех их формах и возрастах. Если я хочу узнать о разнообразии и эволюции эвкалиптов, а также об их значении для коал, мне нужно отправиться в дендрарий Дина, расположенный примерно в часе езды к югу от Аделаиды.

* * *

Вид эвкалипта не так просто определить. По словам Дина, на сегодняшний день существует примерно 800 или 900 видов и подвидов эвкалиптов, которые, согласно классификации, называются по-разному: Eucalyptus, Corymbia и Angophora, и почти все они родом из Австралии. Большинство деревьев, в народе называемых эвкалиптами, действительно принадлежат к роду Eucalyptus, однако около сотни относятся к роду Corymbria (блудвуды, коримбия апарреринья, эвкалипт лимонный)[22], а также еще девять видов из рода Angophora, которые называют «яблочки», хотя я не вижу ничего общего.

Если смотреть глазами жителя Северного полушария, эвкалиптовые деревья часто совсем не похожи на деревья. Они образуют однородные леса тусклого серо-зеленого цвета, который не меняется в зависимости от сезона: не вечнозеленые, а «никогда не зеленые». Кроны растений нельзя назвать ни круглыми, ни коническими, ни правильными, ни аккуратными или ухоженными. Растения одного и того же вида сильно различаются по форме и внешнему виду в зависимости от обстоятельств и окружающей среды. Именно их разнообразие и индивидуальность сбивает с толку, а не предполагаемое единообразие или неизменность. Способность эвкалипта адаптироваться к конкретным условиям произрастания практически сводят на нет все усилия определить тот или иной вид. В том числе поэтому так ценен вклад Дина в создание дендрария. В течение 30 лет Дин пытался вырастить четыре «одинаковых» дерева каждого вида австралийских эвкалиптов в одном месте, в одних и тех же условиях, и он провел естественный эксперимент, в ходе которого стало видно, как отличаются друг от друга эвкалипты одно вида и настолько можно определить их соответствие определенному типу.

Каждое из четырех деревьев одного вида, посаженных Дином, было выращено из семян, собранных в дикой природе, из одного и того же плода единственного «материнского» дерева. Пыльца могла быть принесена с разных растений, но все саженцы являются, по крайней мере, единоутробными братьями, посаженными, выращенными в одинаковых условиях при одинаковом уходе. И все же, когда я иду вдоль аккуратно растущих рядов эвкалиптов дендрария, меня поражают индивидуальные различия даже между близкородственными деревьями. Из четырех одинаковых семян одно дерево выросло высоким и прямым, другое похоже на густой кустарник, у третьего несколько стволов, а последнее упало на бок и потом снова начало отращивать вертикальные боковые побеги.

Разница между видами заметна еще больше. Большинство листьев эвкалипта удлиненные, напоминающие по форме полумесяц или косу, однако виды сильно различаются. Eucalyptus tetraptera (эвкалипт четырехкрылый) внешне больше напоминает франжипани (плюмерию) или магнолию, чем эвкалиптовое дерево. У него огромные эластичные листья и большие розовые цветы. Eucalyptus angustissima (эвкалипт узколистный) больше похож на хвойное дерево или казуарину хвощевидную, благодаря тонкой иглоподобной листве и крошечным соцветиям на стеблях. Как и у акации, листья эвкалипта резко меняются с возрастом растения, при этом после пожаров или повреждений на деревьях снова появляется «младенческая» листва.

Идентификация видов эвкалипта – сущий кошмар для непосвященных. Часто все сводится к сложным комбинациям рисунка жилкования и расположения желёзок на листьях, формы соцветий и плодов. Такие вещи сложно разглядеть на верхушке 30-метрового дерева, когда до ближайших листьев не дотянуться с земли.

* * *

Полагаю, коалы без труда различают виды эвкалиптов. Или, по крайней мере, точно знают, что им нравится. Из сотен видов эвкалиптов, произрастающих в Австралии, только около 70 считаются пригодными в пищу для коал, при этом каждая отдельная коала питается только тремя, пятью или максимум десятью видами.

Дин со своей напарницей Аннетт только что вернулись из исследовательской поездки в Квинсленд, где собирали образцы листьев каждого вида деревьев, листьями которых, по всей видимости, питаются коалы из разных ареалов обитания. Доцент Бен Мур, специалист по питанию из Западного Сиднейского университета, хочет использовать новый подход, чтобы понять, какие деревья предпочитают коалы. Идея заключается в выявлении растительной ДНК в фекалиях коал, и важным моментом является способность Дина точно идентифицировать виды эвкалипта.

Ученые привезли с собой 540 образцов листьев 40–50 видов эвкалиптов, начиная с самой северной части ареала обитания коал вблизи города Кэрнс вплоть до удаленных районов – Голд-Кост, Саншайн-Кост и Брисбен, которые в настоящее время считаются территориями, где коалы водятся в изобилии.

– Вы видели коал, пока были там? – спрашиваю я.

– Ни одной, – отвечает Аннетт.

– Здесь мы встречаем гораздо больше, – комментирует Дин, махнув рукой в сторону парка через дорогу от дома в предгорьях Аделаиды.

Каким бы ни был результат исследования, подобное наблюдение, сделанное человеком, изучающим пищевые предпочтения коал, нельзя считать хорошим знаком.

* * *

Если я хочу больше узнать о коалах, мне нужно изучить растения, которыми они питаются. Растения – это кирпичики, из которых сложены животные. Растения – их ветви, стебли, листья, цветы и древесина – строятся из солнечного света, воды и необходимых микроэлементов. Когда травоядные животные едят, они расщепляют растительную массу и из полученных компонентов строят мышцы и кости. Плотоядным животным, питающимся травоядными, легче трансформировать плоть в плоть; это скорее повторная сборка, чем перестройка.

Питаться растениями на удивление сложно: строительные блоки, составляющие растения и животных, и способы их компоновки очень отличаются. Кости позвоночных и экзоскелеты беспозвоночных состоят из отдельных специализированных структурных клеток. При этом у растений структура более целостная: каждая клетка имеет гидростатическую клеточную мембрану, что позволяет ей быть то жестче, то мягче, изменяя внутреннее давление воды. Прочная, но гибкая мембрана защищена клеточной стенкой из целлюлозы, меняющейся под действием света и воды, но обладающей определенной жесткостью.

Некоторые растения создают более жесткие конструкции за счет лигнина. Теряя в гибкости, они наверстывают за счет силы. Из лигнина и целлюлозы состоит древесина, а значит, деревья и леса – огромные сооружения, небоскребы природного мира, основа древесных экосистем. Деревья стабилизируют температуру, создают микроклимат, изменяют погоду и глобальный климат.

Вероятно, без целлюлозы и лигнина растения не эволюционировали бы, оставшись слоем зеленой фотосинтетической слизи, плавающей в первичном бульоне или покрывающей камни. Однако они оторвались от земли, протянули листья к солнцу, росли вширь, ветвились, размножались, увеличивая количество видов. Они вышли на сушу из мелких морей, сохраняя влагу внутри клеток. Они рассеивали капсулы нашего жизнеобеспечения, распространяясь по воздуху и воде, заселяя любое свободное пространство травами, кустарниками, отдельными деревьями и лесами. И там, куда приходили растения, вскоре за ними следовали животные, поглощая растения с той же скоростью, с которой те росли.

Обитающие на донной поверхности ракообразные последовали за растениями на берег и в ходе эволюции превратились в насекомых. Они научились жевать, сосать, высверливать и перемалывать, а также лазать, копать и летать. По мере процесса эволюции насекомые менялись, приспосабливаясь питаться растениями (и друг другом), и вслед за ними менялись растения, чтобы защищаться от насекомых, они росли быстрее, вырастали выше, толще, становились жестче, выделяли ядовитые вещества, масла и воска. История жизни на земле – это борьба между тем, кто ест, и тем, кого едят: двумя великими царствами, на которые Аристотель, а позже Линней разделили всех живых существ.

Но с краю, под ними и между ними, незаметно проникая повсюду, существовало разнообразие других крошечных организмов, одноклеточных, колониальных, сложноорганизованных и скрытых от глаз: пять царств бактерий, архей, простейших, хромистов и грибов. Иногда они – незаменимые союзники, но часто сокрушительные могущественные враги. В основе многих великих тайн эволюции лежит скрытая и плохо изученная деятельность некоторых из этих организмов.

Растения, животные и микробы – пищевая триада эволюционной адаптации, определяющая разнообразие жизни на Земле. Поэтому неудивительно, что рассматривать коал необходимо с точки, где пересекаются линии развития эвкалиптов, коал и микробов.

* * *

В то время как коалы эволюционировали под влиянием эвкалиптов, которыми питались, эвкалипты, в свою очередь, эволюционировали под влиянием особенностей климата и геологии Австралии.

Австралия расположена в центре тектонической плиты, окруженной континентальным шельфом, который простирается подобно геостратегическому буферу, изолируя политически, культурно, биогеографически и геологически. В течение последних тысячелетий в Австралии не было сейсмической активности. Тихоокеанское вулканическое кольцо – область по периметру Тихого океана[23] – огибает и Индо-Австралийскую плиту. Далеко на востоке оно раскалывает морское дно, к северу формирует огромные горные хребты, проходящие через Новую Гвинею и Юго-Восточную Азию, однако земли Австралии они практически не затрагивают, оставляя их подверженными атмосферным воздействиям и эрозии, и те не обновляются в результате подземных катаклизмов. Учитывая отсутствие недавнего оледенения, горообразования или вулканической активности, австралийские почвы по большей части старые и в результате выветривания обеднены питательными веществами, такими как соединения азота, фосфора и калия, которые жизненно важны для роста растений.

Фосфор и азот так же необходимы и животным, которые питаются растениями, как и белки, образующиеся из этих элементов. Недостаток этих и многих других питательных веществ в древней австралийской почве был серьезной проблемой для растений на протяжении длительного периода эволюции. Совсем недавно, за последние 100 000 лет, австралийским растениям пришлось адаптироваться ко все более засушливому климату. Те, кому удалось справиться с этой задачей, процветают, их многообразие определяет облик около 90 % лесных территорий Австралии: это эвкалипты и поедающие их листву коалы.

* * *

Австралия считается засушливой страной сплошных пустынь. Коалы, как и эвкалипты являются образцами адаптации к засухе: они обладают замечательной способностью выживать, обходясь небольшим количеством поверхностных вод. Тем не менее чем больше я вглядываюсь в их эволюционную историю, тем больше понимаю, что изначально их предки жили в более влажном, болотистом мире. Как и большинство австралийских растений и животных, коалы эволюционировали во влажных лесах, а не в сухих. Они – выходцы из исконных умеренно влажных лесов, которые когда-то покрывали большую часть континента. За последние два миллиона лет климат сильно менялся, создавая попеременно то теплые, влажные условия, то холодные и сухие. С каждым колебанием климата влажные леса оставались на изолированных островках территории, в то время как пустыни и луга распространялись. Каждый шаг леса на пути такого отступления сокращал ареал обитания всех видов, сохраняя их в пределах изолированных лесных рефугиумов и отделяя их от других популяций на тысячи лет и на протяжении бесчисленных поколений. Когда, наконец, вернулись более теплые условия, леса расширились и вновь соединились. Известно много случаев, когда животные одного и того же вида, переживавшие неблагоприятные условия в разных рефугиумах, больше не распознавали друг друга как представителей общего вида, представители таких соседствующих популяций больше не были способны скрещиваться. За время этих периодов изоляции они стали отдельными видами.

Колебания климата объясняют многое в проблеме распределения и разнообразия австралийских растений и животных. Благодаря им лесные участки Австралии представляли собой мозаику по сравнению с обширными территориями более однородных лесов в Северном полушарии. Колебания климата привели к появлению огромного разнообразия видов эвкалиптов по всей Австралии и объясняют, почему при численности до 900 различных видов на континенте существует примерно дюжина широко распространенных видов, а большинство остальных ограничено крошечными ареалами, каждый из которых населяет всего несколько видов, часто произрастающих в одной конкретной области. Колебания климата также объясняют, почему широко распространенные виды, как правило, произрастают вблизи водных путей, пойм рек или болот, как, например, эвкалипт камадульский, коримбия апарреринья или даже более приспособленный к засухе эвкалипт кулиба.

Благодаря этим же изменениям климата происходило видообразование и увеличение разнообразия видов австралийских птиц, рептилий, беспозвоночных и млекопитающих, даже когда между новыми видами не было естественных преград в виде горных хребтов, рек, озер или ледников, которые бы изолировали популяции друг от друга. Климат и изоляция внутри континента, а не географические особенности, были основной движущей силой биоразнообразия Австралии.

И все же, если вызванные климатом колебания в развитии лесов породили такое разнообразие видов эвкалиптов, почему это не привело к такому же разнообразию видов коал, которые напрямую зависят от данных деревьев? Как получилось, что существует только один вид коал, в отличие от многих других групп растений и животных?

* * *

Я орудую граблями, сгребая листья эвкалипта с дровяного сарая. Они скапливаются здесь, прячась под железной кровлей, смешиваясь с сучьями, ветками и корой, которые хрустят и потрескивают под ногами. Эти листья опадают круглый год и лежат кружевной подстилкой под поникшими зрелыми листьями эвкалипта, часто свисающими вертикально, чтобы не перегреваться и избегать потери влаги.

Листья эвкалиптов прочные и упругие. Когда я кладу в компост мягкие листья фруктовых деревьев, они разлагаются быстро, хотя и медленнее кухонных отходов или мягких зеленых выполотых сорняков. Листья эвкалипта разлагаются целую вечность. Даже когда они падают в пруд, они медленно дрейфуют к илистому дну и лежат там, длинные, серповидные, и их видно, если посмотреть в коричневатую воду, окрашенную танинами. На сухой лесной подстилке они кажутся вечными.

Я беру хрупкий лист и надламываю его вдоль центральной жилки. Воздух наполняет терпкий аромат эвкалиптового масла, несмотря на то, что лист сухой, и я чувствую, что на пальцах остался восковой налет с поверхности листа.

Эти листья не похожи на одноразовые, они созданы на века. Австралийская почва небогата питательными веществами, и вырастить листья деревьям обходится дорого. Поэтому они берегут те, что у них есть. Кроме того, они не дают листьям высохнуть под палящим австралийским солнцем. Эти листья толстые и крепкие, защищенные от воздействия внешнего мира: именно восковой налет придает им характерный серый цвет. Как в любых листьях, в них много целлюлозы, но эти тверже за счет содержания лигнина, материала, из которого состоит древесина.

Если вы хотите сделать копии дубовых или кленовых листьев, можно вырезать их из тонких страниц тетрадки. Если хочется сделать эвкалиптовый лист, понадобится толстая тетрадная обложка. Идеально, если она будет ламинированная, как будто покрытая матовым лаком.

У эвкалиптовых листьев феноменальная защита. Дело не только в том, что они физически прочные; они еще и невероятно ядовиты. Эвкалипты содержат широкий спектр защитных химических веществ, чтобы их не употребляли в пищу. Наиболее очевидным является эвкалиптол или цинеол, компонент эфирных масел, который придает деревьям характерный свежий аромат.

Эвкалиптол – терпен, представитель группы летучих соединений, которые часто входят в состав ароматных эфирных масел, таких как ментол, камфара, цитраль или тимол. Терпены являются частью системы самозащиты деревьев, поскольку обладают мощным фунгицидным, антибактериальным, заживляющим и инсектицидным свойствами. Кроме того, они подавляют рост растений в подлеске под кроной дерева, которые могли бы конкурировать с ним за ресурсы.

Именно терпены придают лесу пряный аромат. Они выделяются в виде летучих веществ, которые окисляются в аэрозольную форму, иногда формируя очаги конденсации, приносящие дождь, осветляя облака и охлаждая климат. В жаркие и сухие сезоны в Австралии эвкалиптол подпитывает лесные пожары, яростно пылающие на просторах страны.

На в целом бесплодных австралийских почвах растения чаще склонны использовать для защиты терпены и фенольные соединения (такие, как дубильные вещества), а не другие токсины, поскольку их можно получить путем фотосинтеза, не задействуя ценные минеральные питательные вещества, извлекаемые из почвы. Эти токсины действуют по-разному. Танины образуют длинные цепочки, которые запутываются и связываются с такими же длинными белковыми цепями, делая белок сложным для переваривания. Некоторые фенольные соединения организм травоядных должен удалять путем соединения их с глюкуроновой кислотой. Это энергозатратный процесс, в результате содержащие их растения становятся менее питательными. Терпены, присутствующие в эвкалиптах в изобилии, в больших дозах токсичны для большинства млекопитающих, насекомых и даже бактерий. В некоторых эвкалиптах содержатся высокие уровни токсинов формилированных соединений флороглюцина (или FPC), таких как сидероксилонал, вызывающий тошноту у многих листогрызущих сумчатых. Они содержат вещества – предшественники цианида. Питательные сокровища, находящиеся в этих листьях, заперты в подземелье, в лабиринте, защищены крепостью, и на пути к ним мины поджидают на каждом шагу. Чем больше я узнаю о листьях эвкалипта, тем больше удивляюсь, как вообще кто-то умудряется их есть.

Я сгребаю листья в кучу и поджигаю ее. Резко вспыхивает пламя. Листья эвкалипта горят жарко и быстро: идеальное топливо из сухого жесткого растительного материала и легковоспламеняющихся масел. Я живу в зоне буша, где постоянно случаются пожары, поэтому здесь недопустимо хранить столь горючие материалы вокруг сарая.

Куча сгорает, и я спрашиваю себя, сколько времени или усилий требуется коалам, чтобы переварить эти прочные и долговечные листья. Ни одно другое млекопитающее не питается исключительно листьями эвкалипта, как коалы. Целлюлоза и лигнин, дубильные вещества и токсины – как же коалам удается расщеплять листья, когда даже почвенным бактериям и детритофагам[24] это, похоже, дается нелегко?

Должно быть, в желудках этих животных происходит что-то совершенно невероятное.

8

Мы – то, что мы едим

– У въезда в гараж сидит коала, – говорит муж. – Хочешь посмотреть?

– Что она делает? – спрашиваю я.

Узкая полоса деревьев, разделяющая наш и соседский участок, и дорога – главная трасса коал. Они часто перемещаются вдоль нее, но редко останавливаются. Большинство деревьев – это эвкалипт косой и несколько декоративных эвкалиптов, посаженных несколько десятилетий назад предыдущим владельцем. Вероятно, коалам они не очень нравятся в качестве еды.

– Ничего не делает, просто сидит, – отвечает Майк. – Вот-вот начнется ливень, так что тебе лучше поторопиться.

Уже начинает моросить, когда мы идем к въезду, и когда подходим к воротам, дождь уже барабанит как следует. Я поднимаю глаза, ожидая, что коала сидит на корточках, прижав голову к груди и спиной защищаясь от дождя. Так бы поступила я, если бы жила на дереве.

Однако коала карабкается по дереву, срывает и уплетает листья. Я смотрю в бинокль сквозь капли дождя и вижу, как листья один за другим исчезают у нее во рту. Животное перемещается с ветки на ветку, сначала нюхает листья, а затем ест их: ведет себя точь-в-точь как ребенок в магазине сладостей. Мне кажется, я никогда раньше не видела такую активную коалу. Дождь явно ее совсем не беспокоит.

Помню, я где-то читала, что мех у коал настолько толстый и водонепроницаемый, что когда-то из него делали подкладки шинелей северной армии в Сибири и одежды охотников на пушнину в удаленных районах канадского Юкона.

Ливень усиливается, и мне все хуже видно в бинокль, картинка расплывается. Мы бросаемся домой, но, оглядываясь назад, я замечаю, как коала прыгает с ветки на ветку, осматриваясь вокруг. Похоже, она прекрасно проводит время.

* * *

Вообще употребление в пищу листьев эвкалипта – не самая лучшая идея. Когда-то эвкалипты сажали в других странах, потому что большинство млекопитающих их не едят, даже козы. В Австралии западные серые кенгуру, которые, казалось бы, едят даже самые жесткие и колючие растения у меня в саду, их не трогают. Болотные валлаби любят полакомиться мягкими листьями молодых саженцев эвкалиптовых посадок, но в естественных лесах они составляют лишь небольшую часть их богатого рациона. Гигантский летучий кускус живет практически только за счет эвкалиптовых листьев и цветов, рацион кузу включают листья наряду с цветами, фруктами и листьями других растений, а восточные кускусы хоть и едят эвкалиптовые листья, но чувствительны к некоторым токсинам, содержащимся в них. И только у коалы рацион состоит полностью из этих, на первый взгляд, невкусных листьев.

Именно пищу, которую предпочитают коалы, считают корнем многих проблем этих животных. Листья эвкалипта жесткие, плохо перевариваемые, не особо питательные и, прямо скажем, ядовитые. То, что для нас с вами – неперевариваемая отрава, для коал – идеальная еда.

Однако коалы, как известно, очень разборчивы в еде. Они знамениты тем, что едят только листья эвкалипта. При этом не любые. Там, где растут эвкалипт прутовидный и речной красный эвкалипт, коалы питаются исключительно ими. В других лесах они ограничиваются лишь несколькими видами, редко более чем десятью. При этом они предпочитают листья одних деревьев другим. И с веток они съедают не все листья, как уверяют меня смотрители зоопарка, а только верхние – самые молодые, свежие и сочные.

Установить, листья каких именно деревьев едят коалы, сложнее, чем кажется. Никогда нельзя быть полностью уверенным в том, что удается определить. Традиционно исследования рациона диких животных предполагают сбор недоеденных упавших фрагментов пищи или экскрементов в полевых условиях в течение нескольких часов, а затем еще больше времени исследователи рассматривают их под микроскопом, кропотливо анализируя и определяя содержимое. Я потратила очень много времени, отделяя кости, мех и фрагменты панцирей от экскрементов плотоядных, определяя их источник до рода и вида. Однако в случае с растительным материалом традиционный подход не так просто использовать: семена, пыльцу или орехи легко идентифицировать. Но чтобы по фрагментам кутикулы[25] измельченных листьев сказать что-то более конкретное, чем травянистое ли это растение или сосновая хвоя, листья эвкалипта или акации, требуется больше усилий и времени. Сейчас для того, чтобы определить ДНК-маркеры различных видов эвкалиптов в экскрементах, используются новые молекулярные методы.

После первых исследований считалось, что коалы питались листьями деревьев, на которых были найдены. Однако в ходе исследования, проведенного по всей стране в конце 1980-х годов, специально обученных наблюдателей попросили записать не только то, где они видели коал, но и на каком типе дерева. В Южной Австралии почти три четверти коал были замечены на эвкалипте прутовидном, а также на эвкалипте белодревесном, эвкалипте камадульском и деревьях нескольких видов из группы «болотных» эвкалиптов (яйцевидный, царственный, грубый и т. п.). В Виктории почти половина всех коал, обнаруженных участниками исследования, сидели на эвкалипте прутовидном, а остальные – на целом ряде видов: эвкалипт косой, «болотные» эвкалипты, эвкалипт лучистый, эвкалипты белодревесный и шаровидный, эвкалипт камадульский. В Новом Южном Уэльсе выборка деревьев была совсем иной, более разнообразной: самыми распространенными были эвкалипт ивовый, эвкалипт мелкощитковый, эвкалипт шариковый, эвкалипт точечный и эвкалипт большой. В Квинсленде на долю эвкалипта большого пришлось почти 40 % наблюдаемых коал. Остальные наблюдающие отметили широкий спектр неопределенных видов. Более того, коал иногда видели сидящими совсем не на эвкалиптах.

Значит, не всегда коалы сидят на деревьях, которыми питаются. Они тратят на еду небольшое количество времени, могут существовать и другие причины, по которым коалы забираются на то или иное дерево: тень, возможность сидеть на расстоянии от других коал, безопасность и даже комфорт. В жарком климате на севере Австралии коалы проводят гораздо больше времени на деревьях ради тени, а не корма.

Иногда коалы действительно едят листья других деревьев, не эвкалиптов. Известно, что они едят листья акации густоцветковой, тонкосемянника гладкого, видов казуарины и мелалеуки (чайного дерева) и даже сосновые иголки, хотя основную часть их рациона составляют листья эвкалиптов. Однако неясно, насколько для коал питательны остальные виды деревьев. Было замечено, что коалы едят сосновые иголки на острове Френч, где численность их популяции настолько велика, что запасов предпочитаемой пищи может не хватать. Не всегда понятно, почему коалы едят одни листья, но при этом не едят другие с одного и того же дерева.

Лучший способ убедиться, что коала питается правильно, – позволить ей самой выбирать еду, в идеале – в лесу, где растут разные деревья. Дело ведь не только в том, что они едят, но и в том, смогут ли они это переварить.

Насколько питательны листья эвкалипта? Неужели в них так мало калорий, что коалам приходится экономить энергию и спать более 20 часов в сутки? Коалы действительно спят больше, чем другие травоядные, и потребляют меньше энергии – около 74 % объема, расходуемого другими млекопитающими аналогичного размера. Они ведут себя так, потому что вынуждены экономить силы или просто потому, что могут?

Большинство животных, которые спят по 20 часов в сутки, – плотоядные, и их рацион очень питателен. Животные, которые едят малопитательную пищу, такие как овцы, олени, слоны и жирафы, вообще почти не спят: они выживают за счет 2–4 часов сна, а большую часть дня проводят на ногах. Если рацион коал настолько скуден, то они должны больше бодрствовать и есть, а не спать, не так ли?

Однако когда я внимательнее изучаю рацион питания коалы, я вижу, что он похож на рацион питания других травоядных с той же массой тела. Коалы съедают почти полкило листьев в день, что составляет от 2 до 4 % массы их тела. Овцы и крупный рогатый скот обычно ежедневно съедают количество сухого корма, соответствующее 2–3 % своего веса. Трава – довольно некачественный корм с высоким содержанием абразивных силикатов и зачастую содержит меньше питательных веществ, чем многие листья. Но целлюлозное волокно травы лучше усваивается, чем более лигнифицированные волокна листьев эвкалипта, при этом в траве и нет такого количества токсинов. В целом похоже, что разницы нет. Как бы там ни было, листья эвкалипта, должно быть, дают коалам столько же питательных веществ, сколько трава и листва овцам и крупному рогатому скоту. Вопрос в том, как это происходит.

Теперь я вспоминаю, что овцы не все время пасутся, часть дня они бодрствуют, но стоят в загоне. Как и другие жвачные животные, большую часть дня, особенно во второй половине, они жуют жвачку: отрыгивают уже съеденную пищу и пережевывают ее заново, чтобы расщепить жесткие волокна. Какой бы низкокачественный растительный материал ни употребляли в пищу эти животные, требуется время, чтобы размолоть его до усваиваемого состояния.

Коалы – не жвачные, они не срыгивают и не жуют клетчатку повторно. Что бы ни делала их пищеварительная система для расщепления продуктов с высоким содержанием клетчатки или лигнина, похоже, что они делают это во сне.

* * *

Растения и животные участвуют в тысячелетней гонке вооружений друг с другом: растения защищают свои драгоценные питательные вещества, чтобы никто их не украл, при этом животные пытаются обойти меры безопасности. Прочные целлюлозные и лигниновые клеточные стенки растений позволяют им вырасти в большие, сложные структуры в самых разных нишах, при этом другим существам становится сложнее их есть. Растения защищают свои клетки внутри и снаружи с помощью шипов и колючек, песчинок кварца и кальция, волосков и раздражающих игл.

В ответ на это зубы травоядных эволюционировали, чтобы животные раскусывали прочные клеточные стенки, разделывая волокнистый растительный материал на кусочки, высвобождая питательные вещества и увеличивая площадь поверхности пищи, чтобы ферменты и микробы переваривали их дальше. Зубы плотоядных различаются по форме: рубящие, колющие или режущие «инструменты» используются для поедания мяса, при этом у травоядных, как правило, есть режущие зубы спереди для откусывания и большие перемалывающие коренные зубы (моляры).

Коренные зубы травоядных бывают самых разных форм и служат для разных целей. У большинства жвачных животных, таких как коровы, овцы и олени, зубы лунчатые (селенодонтные), по форме напоминающие месяц. С их помощью животные перемалывают некачественную пищу. Лунчатые зубы также обнаружены у их дальних родственников – верблюдов, что позволяет предположить, что оба вида подвержены сильному эволюционному давлению в отношении переработки пищи. И у коал тоже есть лунчатые зубы, которых нет ни у кого из современных сумчатых.

Можно определить, коала ли жевала лист: он выглядит так, как будто кто-то напал на него с портновскими ножницами с зубчатыми лезвиями (ножницами с зигзагом). В результате лист как будто бы нарезан на мелкие частицы и выглядит не так, как если бы его жевали или размалывали. Я провожу пальцем по коренным зубам черепа коалы у себя на столе. Четыре заостренные пирамидки, из которых состоит каждый зуб, по-прежнему острые, как бритва, и когда я прижимаю верхнюю челюсть к нижней, они точно фиксируются на месте, как двойные портновские ножницы, режущие при каждом укусе.

Я думаю о том, как редко мы прикусываем язык (и как это больно), и представляю, насколько важнен для коал точный контроль процесса жевания пищи.

Такие почти архитектурно правильные формы зубов не появляются уже полностью сформированными во рту травоядных. Как и любое лезвие, они требуют регулярной заточки. Более того, зачастую им придана определенная форма, необходимая для измельчения конкретных продуктов. Острые края лунчатых зубов коров, овец и коал образуются из твердого внешнего слоя зубов – эмали, обнажающейся при стирании и изнашивании более мягкой внутренней ткани. Поэтому большинство травоядных животных скрежещут зубами, включая людей, которые, как правило, делают это во сне. Возможно, коалы тоже так делают: этим можно объяснить таинственные звуки жевания в отсутствие пищи, которые ученые иногда фиксируют в записях. Даже крошечные детеныши морских свинок скрежещут зубами в утробе матери, чтобы смочь самостоятельно питаться сразу после рождения.

Интересно, скрежещут ли крошечные детеныши коал зубами, сидя в сумке? Кто-нибудь проверял?

* * *

Я люблю запах эвкалипта: острый камфорный аромат, прочищающий носовые пазухи, как пьянящий свежий ветерок, выдувающий все из головы. Моя бабушка регулярно давала мне его, когда ребенком я страдала от астмы. Лечебные свойства эвкалиптов уже давно признаны: его используют при респираторных заболеваниях, в первую очередь местные жители Австралии, однако они успели поделиться этим знанием с европейскими поселенцами, а те, в свою очередь, разнесли эту информацию по всему миру. Таким образом, эвкалиптовое масло применяют при лечении всех видов заболеваний, от гриппа до малярии. Мне кажется, в песне Мэри Поппинс поется совсем не о каком-то лекарстве «от ангины и простуды». Думаю, она имела в виду, что «лучше всяких врачей» помогает микстура из растительного масла, сахара и эвкалипта – любимое домашнее средство австралийцев после войны, более популярное, чем вакцина от полиомиелита.

Современная наука глубже исследовала пользу и токсичность эвкалиптового масла. Эвкалипт обладает прекрасными лечебными свойствами для местного применения на коже, но для большинства из нас и особенно в больших количествах он токсичен при употреблении внутрь. Я никогда не давала его детям, несмотря на теплые воспоминания о своей бабушке.

Если у вас для этого подходящий желудок, то понятно, почему коала так питается.

* * *

Безусловно, существует легенда, что эвкалипт содержит психотропные вещества и что коалы проводят так много времени во сне, потому что они «под кайфом»: наркоманы, спящие под воздействием токсичной пищи. Похоже на историю из 1970-х.

Если вы подкрадетесь к спящей на дереве коале и разбудите ее, вряд ли она поведет себя так, будто находится под воздействием наркотиков. Как и большинство из нас, им нравится просыпаться, медленно потягиваясь, сонно почесываясь и зевая, но при угрозе они становятся собранными так же быстро, как и любое животное, при этом готовы нанести ответный удар при помощи длинных когтей. Так что разбуженная коала ведет себя совсем не так, как следовало бы под допингом.

Но токсины в эвкалипте – это не миф. Так как же коалам удается выживать, когда от подобного рациона большинство других животных бы просто умерло?

* * *

Я натыкаюсь на сообщение в блоге, где автор выражает сожаление по поводу глупости коал, которые даже не пытаются укрыться от дождя.

«Пока дождь не закончится, они просто сидят и мокнут, удивляясь, почему же они промокли», – говорится в сообщении.

Как же это похоже на слова приматов. Я вспоминаю старые документальные фильмы о Джейн Гудолл и ее шимпанзе в Гомбе, которые прятались под большими листьями под дождем и выглядели при этом крайне несчастными. Интересно, может быть, это просто вопрос общего выражения? При этом, похоже, человекообразные обезьяны, как правило, не любят дождь. Возможно, все потому, что у нас нет толстой водонепроницаемой шкуры. Большинство млекопитающих, если вдуматься, довольны, если не счастливы, тем, что стоят или сидят под дождем.

Но дело не только в том, что коалы не обращают внимания на дождь. На юге, где погода часто бывает холодной и влажной, коалы сворачиваются калачиком под дождем и спят, просыпаясь, когда становится теплее и суше. Но в более сухом и теплом климате и в сухой сезон они, похоже, любят дождь. Они часто просыпаются, чтобы поесть, когда идет дождь, днем или ночью. Возможно, все благодаря тому, что листья мокрые, и это дает возможность пить, не покидая безопасного укрытия на дереве. Или дело в чем-то еще?

Когда деревья чувствуют, что их едят, они активируют ответное химическое нападение, разработанное специально так, чтобы нападающие были чувствительны к нему. Очень часто деревья «знают», какое насекомое на них нападает, определяя молекулярную структуру слюны. Химические вещества, которые они используют в ответ – как фенольные, так и терпеноиды, – предназначены для того, чтобы не дать противнику съесть слишком много листьев, и заставляют его уйти, прежде чем он нанесет слишком большой ущерб. Более того, запах, который они испускают, по-видимому, привлекает хищных птиц и насекомых, которые лакомятся нападающими.

Но некоторые деревья ценят свои листья больше, чем другие. Когда растешь на бедной почве, не можешь позволить себе вырастить много листьев, поэтому стараешься сохранить и защитить те, что уже есть, наполняя их веществами-репеллентами. Деревьям, растущим на влажных и богатых питательными веществами почвах, безразлично. На них формируется достаточная масса листвы, поэтому не так важно, что они потеряют некоторую их часть из-за травоядных.

У деревьев тоже есть свои индивидуальные особенности, позволяющие им приспосабливаться к меняющимся обстоятельствам и условиям. Безусловно, они – не просто жертвы выпаса коал.

– Эвкалиптовый лес не соответствует нашим представлениям о миске с салатом, – говорит доцент Стивен Корк, 25 лет изучавший пищеварение коалы. – На самом деле, чем больше мы о нем узнаем, тем больше леса кажутся нам похожими на поле боя, по которому бродят коалы, не обращая внимания на химическую войну, идущую вокруг них; они и не подозревают, что на свете есть что-то вкуснее, чем жесткие, жилистые листья эвкалипта с низким содержанием питательных веществ и потенциально токсичные.

Интересно, могут ли деревья обнаружить, что коала им угрожает, и начать химическую атаку, как это происходит в случае с нападениями насекомых? Влияют ли на эти защитные механизмы ежедневные и сезонные циклы активности коал, когда и сколько они бодрствуют и спят? Снижается ли химическая защита деревьев ночью, когда насекомые, питающиеся ими, менее активны? Мешает ли деревьям дождь обнаружить слюну своих врагов? И что делает листья более вкусными и сладкими: дождь или наступление ночной темноты?

Я не могу себе представить, сколько времени нужно на то, чтобы разобраться во всех этих сложностях. Ни коалы, ни деревья не выдают своих секретов так легко.

Неудивительно, что нам так мало известно о поведении коалы, учитывая, что большую часть жизни мы проводим в помещении, а не на улице. Говорят, что натуралист из Гарварда Луис Агассис призывал своих студентов «изучать природу, а не книги», но, честно говоря, в библиотеке намного комфортнее, чем под дождем и в темноте, хотя именно эти условия так нравится коалам. Учитывая, как сильно мы не любим тьму и сырость, понятно, что в основном нам доводится видеть коал спящими на деревьях, поэтому мы считаем их ленивыми и неповоротливыми.

Возможно, они думают о нас то же самое, когда поздно ночью проходят под окнами спальни и слышат, как мы храпим.

9

Суть проблемы

Когда я работала в зоопарке, мой день начинался рано. Я ехала на велосипеде через парк, где на цветущих эвкалиптах повсюду голосили попугаи. Зайдя через боковой вход, я начинала работать примерно за час до того, как зоопарк Аделаиды открывался для посетителей.

– Сегодня утром ты со мной, – сказала Керри, одна из киперов[26] зоопарка, пока я ставила велосипед. Керри проводила экскурсии по австралийским млекопитающим. – Нам нужно покормить коал.

Мы взяли тележки и покатили их в холодильную камеру, заполненную свежесрезанными ветками эвкалипта, уложенными в бочки с водой: они стояли там как вазы с растениями в гигантском цветочном магазине. Большинству травоядных, что очень удобно, можно давать смесь питательных заменителей: покупать гранулированный корм, добавляя немного вареной моркови или люцерны. Но только не коалам. Каждый день им нужно давать свежесрезанные ветки эвкалиптовых деревьев, причем разные коалы предпочитают разные листья, с разных деревьев и разных видов эвкалипта. Иногда коала вдруг по необъяснимым причинам отказывается есть листья дерева, которые ела в течение многих месяцев, и смотрителям зоопарка совместно с сотрудниками отдела растениеводства приходится срочно искать приемлемую альтернативу.

В далеком прошлом коал, содержащихся в неволе, кормили разными продуктами: чайными листьями, хлебом, табаком и даже давали им виски. Не раз предпринимались попытки перевести их на заменители листьев эвкалипта, гранулированные и обработанные для удобства хранения. Во многих случаях коалы честно пробовали новую пищу, иногда даже радостно ее уплетали, однако без эвкалиптовых листьев – правильных эвкалиптовых листьев – они в конце концов заболевали и умирали.

В тот день Чарли был не в восторге от листьев. Он отвернулся от них, не сводя глаз с кипера. Я забеспокоилась, что он приболел. Животные редко сообщают людям о том, что им нездоровится, и киперы зоопарков должны внимательно смотреть, нет ли каких-то необычных признаков поведения. Слишком часто первые симптомы болезни появляются слишком поздно.

– Похоже, еда его не интересует, – крикнула я Керри, когда Чарли спустился с дерева.

Смотрительница оглянулась и рассмеялась.

– Он просто хочет, чтобы его обняли, – сказала она.

Когда Керри подошла ближе, Чарли чуть ускорился и засеменил к ней, а затем присел и потянул к смотрительнице лапы, чтобы она взяла его на руки. Керри почесала ему спину и голову, приговаривая ему что-то, а он медленно моргал и с благодарностью вертел головой.

– Держи, – сказала мне Керри. – Возьми его на руки.

Если Чарли и подумал, что любимый смотритель обделил его вниманием, он не жаловался, но с достоинством принимал мои попытки его почесать, удобно устроившись у меня на бедре, держась за плечо.

Через некоторое время Чарли оглянулся на недавно пополнившееся дерево, как будто бы внезапно заметил обилие свежей зелени, и потянулся к нему. Пришло время мне вернуть его на место.

Я наблюдала, как Чарли вытянулся, чтобы листья оказались ближе к носу, тщательно обнюхивая каждый и только после этого откусывая и вытаскивая выбранные листья, отломив их у основания. Кусочек за кусочком лист медленно исчезал, как исчезают спагетти с тарелки или бумага в измельчителе.

– Время утреннего чая, – крикнула Керри, сматывая шланг и загружая ведра с пометом коалы на тележку вместе с обглоданными ветками эвкалипта, граблями и лопатами. – Я бы все сейчас отдала за чашку кофе, – сказала она, и мы оставили Чарли заниматься серьезным делом – завтраком.

* * *

Растения нелегко перевариваются, при этом одни растения сложнее есть, чем другие. Мягкие молодые побеги бывают очень вкусными, но многие животные в основном питаются жилистой травой и кожистыми листьями, жесткую внешнюю оболочку которых особенно трудно расщепить и переварить. Материал клеточных стенок листьев состоит из длинных взаимосвязанных углеводных цепей, склеенных между собой лигнином. Млекопитающие не вырабатывают ферменты, подходящие для расщепления этих волокон, зато это делают микроорганизмы.

В результате животные, которые едят много «грубого корма», встроили в свою пищеварительную систему ферментационные резервуары. Пищеварительная система плотоядных животных представляет собой относительно простую трубку, состоящую в основном из желудка и кишечника. Пищеварительные системы травоядных сложнее, они разнообразны и совсем другие. Такая система состоит из большего числа разных отделов – от огромных многокамерных желудков до по-разному раздутых кишечных камер и разных вариантов слепой кишки – аппендикса.

Пищеварительная система травоядных животных содержит богатую экосистему бактерий, протистов и грибов, которые помогают расщеплять пищу. У одних видов все эти обитатели населяют желудок, у других – кишечник. Существует множество способов, которыми различные виды животных справляются с трудной задачей расщепления растений, употребляемых в пищу, но в целом они делятся на две специализированные группы – те, у кого пища ферментируется в передней части пищеварительной системы, и те, у кого в задней.

К тем, у кого ферментация происходит в передней части пищеварительного тракта, относятся все жвачные животные: олени, жирафы, овцы, коровы и козы, а также некоторые грызуны и сумчатые, например кенгуру. У них большие и часто очень сложно организованные желудки. Удержание пищи в участке пищеварительной системы до верхнего отдела двенадцатиперстной кишки позволяет им использовать другую стратегию для максимального улучшения пищеварения: как только пища частично ферментируется, они отрыгивают «жвачку» и снова пережевывают ее. То есть они заново пережевывают пищу, благодаря чему большая группа копытных травоядных и получила свое название – жвачные.

Однако коалы относятся ко второй группе наряду со слонами, лошадьми и носорогами, многими грызунами и кроликами. Их желудки устроены проще, они жуют совсем немного или почти не жуют, но у них обширный толстый кишечник. Именно в нижней части кишечника и происходит основная часть пищеварительной работы.

* * *

Честно говоря, я никогда особо не задумывалась, что происходит с пищей после того, как я ее проглатываю. Это что-то вроде черного ящика. Но я заметила, что полки книжных магазинов ломятся от книг о пищеварении: «Очаровательный кишечник»[27], «Здоровый кишечник»[28], «Население кишечника» (Gut Garden), «Твой кишечник не дурак»[29], «Смотри, что у тебя внутри»[30] и даже «Дневник кишечника» (Gut Diary). Сейчас мы все внимательнее прислушиваемся к своему желудку, осознавая влияние пищи на все, от кровяного давления до психического здоровья. Головные боли, вздутие живота, газы, диарея, экзема, аутоиммунные заболевания или просто общее недомогание часто связаны с непереносимостью молока, глютена, пищевых консервантов, красителей, сульфитов, кофеина или фруктозы. Мы пичкаем себя пребиотиками и пробиотиками, пьем уксус, исключаем из рациона триггеры, уменьшаем количество сахара/жиров/углеводов, одновременно употребляя больше клетчатки, овощей и постного белка.

Мы выращиваем разнообразные бактериальные сообщества, населяющие кишечник, включающие 300–500 различных видов полезных и вредных микроорганизмов, которые помогают нам переваривать пищу. Мы понятия не имеем, что там происходит на самом деле, но меняем рацион и образ жизни – или не меняем – и надеемся на лучшее. Для большинства из нас микробиом кишечника является лишь одним из многих факторов, влияющих на общее состояние здоровья. Но для коал это вопрос жизни и смерти.

* * *

Так насколько же вредны эвкалипты в качестве источника пищи? Как коалы справляются со своим волокнистым токсичным рационом?

– Эвкалипт – довольно крепкий материал, – говорит мне доцент Бен Мур.

Бен изучает, как химический состав растений влияет на животных, которые ими питаются, то есть как животные переваривают пищу и добывают питательные вещества, содержащиеся в ней. Он проделал большую работу, изучая эвкалипты и коал.

– Вообще листья древесных растений или побеги по качеству гораздо лучше, чем большинство луговых или степных трав. В листьях древесных растений гораздо выше содержание белка, чем в листьях травы. Однако все зависит от того, насколько доступны эти белки. В травах больше волокон, но это – просто волокна целлюлозы, поэтому ее легче переваривать жвачным и другим животным, у которых пищеварение происходит в переднем кишечнике. Так что козы и ослы выживают, питаясь очень низкой по качеству пищей. Лигнифицированную целлюлозу, содержащуюся в листьях эвкалипта, гораздо труднее разломать и переварить.

– А что насчет токсинов? – спрашиваю я.

– Это еще один недостаток питания листьями и побегами деревьев, – объясняет Бен. – Древесные растения содержат много дубильных веществ, которые снижают усвояемость, и больше токсинов. Большинство травоядных животных пытаются сократить количество потребляемых вредных веществ, добывая пищу на большей территории и смешивая разные растения в рационе. Однако коалы не похожи на других и выдерживают довольно высокую токсичную нагрузку, потому что едят только эвкалипты, у которых повышен уровень химической защиты. С этими токсинами в основном приходится иметь дело печени.

Печень – это самый большой из имеющихся внутренний орган. Обычно он гладкий и простой по общей форме. Печень играет важную роль для всех млекопитающих, и по размеру она особенно большая у некоторых из них – таких как люди и коровы. Печень коалы, однако, чрезвычайно сложно устроена: это высокоструктурированный орган, имеющий много долей[31]. Под ним отчетливо выделяется удлиненный желчный пузырь, вырабатывающий желчь, которая помогает переваривать жиры. Пока животное молодо, печень у него темно-красного цвета, как и у большинства животных, но по мере взросления в ней накапливаются темные пигменты из листьев эвкалипта, и печень становится темно-фиолетовой.

– Все, что поступает из пищеварительной системы, попадает прямо в печень, а уже потом расходится по всему организму, – говорит Бен. – Это гигантский фильтр, который первым делом нейтрализует все поступающие токсины. Если этого не случится, токсины распространятся по всему организму, причиняя вред животному. В печени коалы содержится необычайно высокая концентрация различных ферментов семейства Р450 (цитохром Р450-монооксигеназ), они хорошо справляются с расщеплением целого ряда химических веществ. – Мы считаем, что токсины, такие как сидероксилонал, повреждают стенки кишечника и вызывают высвобождение серотонина и, следовательно, тошноту. Но на самом деле мы не знаем точно, как они работают и как с ними бороться, – добавляет он.

В своей докторской диссертации Бен продемонстрировал, что эти токсины различаются у разных отдельных деревьев и, возможно, оказывают довольно сильное влияние на то, могут ли травоядные животные, такие как коалы, есть их. Сидероксилонал, по-видимому, является сильным сдерживающим фактором для более чувствительных видов, таких как кольцехвостые кускусы. При этом недавно обнаруженные токсины, такие как незамещенные флавононы, содержащие В-кольцо (UBF), встречаются в тканях деревьев, которые коалы не едят или предпочитают в меньшей степени, например, у эвкалиптов с более прочной корой.

Неясно, когда и как коалы приобрели способность выводить токсины из своего удивительного рациона, но, похоже, это произошло очень давно. Большая международная команда под руководством генетиков Ребекки Джонстон и Кэти Белов недавно секвенировала геном коалы и обнаружила, что участок генома, который кодирует белки, выводящие токсины, у коал в два раза больше, чем у других млекопитающих, например человека. Уровень экспрессии этих генов особенно высок в клетках печени. Со временем они были случайно продублированы, что дало возможность питаться эвкалиптами. Ученые также обнаружили дополнительные гены для контроля чувства вкуса коалы, что вполне может помочь им различать не только разные эвкалипты, но, возможно, и различные уровни токсинов между видами или даже отдельными деревьями и листьями.

Исключительная способность печени коалы усваивать токсины имеет и интересные побочные эффекты. Известно, что коалы трудно поддаются лечению, если заболевают, потому что их организм воспринимает антибиотики и анестетики как токсины, и они нейтрализуются печенью. Однократную дозу антибиотика, используемую для лечения людей, необходимо будет повторять в течение 30 или 45 дней, чтобы она оказала такой же эффект на коалу.

* * *

Однако токсины – только часть проблем коалы. Даже после того, как с ними покончено, коалам все равно нужно найти способ высвободить питательные вещества, содержащиеся в клетках растений. Они должны расщеплять волокна целлюлозы и отделять длинные цепочки белков от танинов.

– Существует множество различных способов переваривания растительных волокон, – говорит мне доктор Бен Мур. – У всех в процессе эволюции выработались свои способы это делать. Но коалы удивительно специализированы, их способ переваривать пищу уникален.

Первый трюк, который используют коалы, – это то, как они пережевывают пищу: как будто бы разрезают ее на маленькие кусочки своими селенодонтными резаками.

– Листья довольно жесткие, и их трудно мелко «нарезать», но зубы коалы прекрасно справляются с этой задачей, – поясняет Бен. – Переваривать крупные куски не так целесообразно в первую очередь потому, что клеточные стенки, скрывающие содержимое клеток, состоят из лигнифицированной целлюлозы. А у более мелких частиц площадь поверхности относительно больше, так что у бактерий и ферментов больше места для работы, что облегчает расщепление пищи.

Растения идут на многое, чтобы защитить белки и затруднить животным процесс пищеварения, более того, часто они не только защищаются, но и атакуют первыми. Солдатами передовой в этой войне служат танины – длинные полимерные цепочки, не только сцепленные с белками растений, но и связывающиеся с микробными белками и даже с белками стенки кишечника, защищающими слизистую оболочку пищеварительной системы. Танины защищают растительные белки и попутно крадут белки у микробов и животных-хозяев. Если травоядное съест слишком много танинов, оно в конечном итоге получает дефицит белка, а не пополняет его запасы.

Некоторые животные защищаются, добавляя в слюну «жертвенные» белки, которые удерживают дубильные вещества в пище и не дают им навредить пищеварительной системе. Нет никаких доказательств того, что коалы так поступают, однако их слюна – это не просто смазка; это неотъемлемая часть пищеварения, содержащая целый коктейль из ферментов и иного химического оружия.

Потребность в специальных добавках сохраняется по мере того, как коала пропускает сухую, плотную, пережеванную массу листьев далее вниз по пищеводу в желудок. Желудок коалы невелик, но при этом обладает отличительной особенностью: необычно выступающей розовой железой кардиального отдела желудка. В то время как у всех млекопитающих есть железы, вырабатывающие слизь, выстилающую поверхность стенки желудка, лишь у некоторых есть эта особая дополнительная железа, расположенная у входа в желудок. Она вырабатывает густую бледно-коричневую жидкость. Такая железа есть только у коал, вомбатов, бобров и, как ни странно, водных ламантинов и дюгоней. Что, интересно, связывает этих необычайно самобытных и таких непохожих друг на друга животных, живущих на верхушках деревьев в засушливых регионах, заболоченных лесах и подушках водорослей в эстуариях[32] рек? Единственное, что приходит в голову, так это что все они питаются корнями, листьями, древесиной или морскими травами с высоким содержанием клетчатки. Кроме того, никому из них не нужно много пить, так как все они получают большую часть влаги из пищи.

Возможно, при небольшом размере желудка и относительно сухой пище коалам необходим «усилитель действия» желудочного сока, чтобы увеличить количество слизи, не увеличивая при этом желудок. У бобров кардиогастральная железа выделяет особенно густую слизь, которая собирает разлагающиеся клетки и мелкие частицы по мере их прохождения через желудок, замедляя их продвижение, и таким образом обеспечивает переваривание.

За желудком следует кишечник. У людей длинные и извилистые трубки заполняют большую часть брюшной полости, обеспечивая обширную площадь поверхности, через которую поглощаются питательные вещества, поскольку пища медленно проходит через пищеварительный тракт, при этом основная часть пищеварительной работы выполняется в желудке и тонком кишечнике. Однако у коал пищеварение идет совсем другим путем.

В конце тонкой кишки длиной 2–3 метра измельченные листья подходят к развилке на своем пути. Одна дорога ведет вниз по толстой кишке к экскреции, то есть выходу из организма, а другая – к большому тупиковому мешочку, называемому слепой кишкой. У коалы слепая кишка огромная, почти 2 метра в длину. Собственно, у них самая большая слепая кишка из всех млекопитающих, независимо от размера тела, за исключением странной ночной мадагаскарской руконожки ай-ай. Наша слепая кишка сократилась обратно до рудиментарного выроста, который Дарвин назвал «придатком», или аппендиксом. Он считается бесполезным и примечателен лишь тем, что иногда вызывает смерть в результате инфекции[33].

Однако у коал соединение слепой и толстой кишок является необходимым звеном для дальнейшего разделения потока пищи.

– Измельченные листья, попав в слепую кишку, представлены целым рядом кусочков разного размера, от крупных кусков лигнифицированной целлюлозы до гораздо более мелких частиц, в том числе жидкости, содержащей бактерии, – объясняет Бен. – Большие куски все равно не будут ферментироваться: они просто занимают место. У более мелких частиц площадь поверхности больше, и бактерии и ферменты могут поработать над ними. Гораздо эффективнее зацепиться за мелкие частицы и избавиться от крупных. В состав мелких частиц и жидкого вещества также входят бактерии, которые расщепляют белки для коалы.

Более крупные частицы пережеванных листьев проходят через толстый кишечник, при этом более мелкие регулярно «смываются» назад для дополнительной обработки. Более крупные частицы быстрее проходят через оставшийся пищеварительный тракт, примерно за три-пять дней. В этих содержащих большое количество клеточных стенок фрагментах мало питательной ценности, и, скорее всего, чтобы извлечь полезные элементы, требуется слишком много энергии. Большая часть питательных веществ в листьях поступает из углеводов, не входивших в состав клеточных стенок, и липидов, которые желудок коалы «промывает», превращая их в питательный суп из частично растворенных мелких частиц. Жидкая пища поступает в слепую кишку, и здесь, в глухой заводи, уникальный биом кишечника работает над ней до 17 дней.

– Так как же они отделяют крупные частицы, которые необходимо удалить из «супа», попадающего в слепую кишку? – спрашиваю я.

– У коал этот момент не очень хорошо изучен, но у разных видов животных своя структура стенок кишечника, приспособленная для разделения пищи, – говорит Бен. – У полевок есть каналы вдоль стенки кишечника, и жидкости продвигаются по ним. У большинства кишок стенки ребристые – для перемещения содержимого.

Я никогда не видела слепую кишку коалы, но те, кому удавалось рассмотреть ее под микроскопом, описывают ее по-разному: как «имеющую длинную бахрому из смешанных бактерий, цепко прилипших к слизистой оболочке» или как «продольные складки слизистой оболочки». Я представляю себе что-то вроде розового леса из актиний и мягких кораллов, которые колышутся в океане крошечных микроорганизмов, отфильтровывая богатые питательными веществами отложения, хотя я подозреваю, что картинка далеко не так живописна. Никто на самом деле не знает, что делает та или иная бактерия в пищеварительной системе человека или коалы. Некоторые из них полезны для нас, некоторые из них полезны только для самих себя. Какова бы ни была их роль, без богатого биома кишечника ни коалы, ни люди не смогли бы переваривать пищу. Независимо от того, как они работают, мы полагаемся на них, чтобы оставаться здоровыми и сытыми.

Трудно изучать пищеварение в лаборатории. Бен рассказал мне, что здесь используется ведро с ферментами, в котором они смотрят, какие питательные вещества остались в образце растения после переваривания, но даже так сложно идентифицировать вовлеченные в процесс бактерии. В прошлом для идентификации видов исследователям требовалось выращивать бактериальные культуры в лаборатории, но не все бактерии растут в таких условиях. Совсем недавно исследователи стали использовать технологию секвенирования генов для идентификации различных геномов бактерий, обнаруженных в разных частях пищеварительного тракта коалы. Благодаря этому методу в слепой кишке, толстой кишке и фекалиях коал было обнаружено 54 различных рода или типа бактерий, что аналогично разнообразию, обнаруженному в более изученном биоме кишечника человека. Медленно и неуклонно мы приближаемся к пониманию того, что именно они делают и какие из них важны для расщепления конкретных компонентов листьев эвкалипта для питания.

Кстати, изменилось мнение и о нашем аппендиксе. Теперь он больше не считается рудиментарным лишним органом, подверженным инфекции, который лучше удалить во избежание осложнений. Сейчас мы куда больше знаем о биомах кишечника и понимаем, что аппендикс является убежищем для полезных бактерий в случае болезни или очищения ЖКТ. Это своего рода рефугиум: охраняемая территория, где живут редкие виды, которые могут вновь заселить поврежденный и пустой ландшафт.

* * *

– Коал всегда описывали как специализированных в питании, – говорит Бен, – и среди млекопитающих они действительно как никто сфокусированы на одной группе деревьев. Если рассматривать коал как вид, они едят листву большого числа различных деревьев. И даже если взять отдельных особей, они питаются несколькими видами деревьев, в некоторых случаях десятью или даже пятнадцатью, и не все это эвкалипты.

Нам следует перестать воспринимать эвкалипты как нечто однородное. Эвкалипты разнообразны, они отличаются друг от друга и химическим составом, и с точки зрения питательной ценности. Чтобы распространиться по обширной территории Австралии и поселиться в совершенно разных лесах и экосистемах, коалам пришлось адаптировать свое поведение и пищеварительные процессы. Иначе они столкнулись бы со сложностями, которые создают для них эвкалипты, оснащенные неплохим химическим арсеналом.

Однако благодаря этой адаптивности у коал появились проблемы в современном мире.

Коалы, живущие в определенном месте, как правило, едят одни и те же виды листьев, при этом многие коалы, которых переместили с другой территории, просто откажутся есть листья, которые едят местные коалы. Долгое время содержание коал, привезенных из другого региона, было огромной проблемой. Иногда они ели, начинали выглядеть лучше, а затем их состояние внезапно ухудшалось, и они умирали.

И в течение очень долгого времени никто не понимал, почему это происходит и что с этим делать.

Часть IV

Жизнь в размышлениях

В развилке дерева шевелится серый комок шерсти. Сначала кажется, что это шар: ни головы, ни морды, ни ушей, ни конечностей – просто круглый серый ком. Медленно, как плохо сложенная фигурка оригами, которая никак не хочет оставаться свернутой, шар разворачивается, и вот с одной стороны туловища показывается ступня с черным кончиком, затем вся нога. Животное шевелится, и по меху пробегает волна – серия крошечных подергиваний, – как будто в ответ на укусы невидимого насекомого.

Наконец коала разворачивается и поднимает голову, возбужденно подергивая ушами с нехарактерным для нее волнением. Шар превратился в животное с четырьмя конечностями и головой. Коала быстро поднимается вверх на более высокие ветви и останавливается отдохнуть, только добравшись до начала кроны. Уши полностью оттопырены и напоминают большие пушистые спутниковые тарелки, задевающие небеса, глаза при этом моргают от яркого света.

Коала игнорирует брюзжание медоедов и малиновок вокруг себя и протяжный визг какаду, возвращающегося в стаю. Плавное щебетание сороки, трели манорина-колокольчика, резкое стрекотание птиц-бичей в овраге и крик серёжчатого медососа внизу – все это сливается с окружающим шелестом и шумом ломких листьев эвкалипта, трепещущих на ветру. Трели пестрохвостой вороны-флейтиста разносятся по долине, стихая вдали.

Коала прислушивается к чему-то еще. Глубокий рокот издалека, тянущийся как будто бы из глубины гортани, поднимающийся вверх через все туловище, выходящий хрипом с каждым выдохом после глубокого, шумного вдоха. Он слабый, похожий на раскаты грома вдалеке. Коала слушает до тех пор, пока зов не затихает и не исчезает.

Пора в путь. Она спускается по широкому стволу на землю и направляется на восток, на зов.

10

Путь от сумки на закорки

Я подрезаю фруктовые деревья в саду и, сделав шаг назад, опрокидываю металлическое ведро. Оно катится вниз по склону, громко дребезжа, и испуганные цыплята разбегаются в разные стороны.

С вершины холма из-за больших колючих деревьев, растущих по обочине дороги, доносится низкое ворчание. Наступает пауза, затем ворчание повторяется, и с каждым разом оно все громче. Звук похож на хрип бронхиального астматика.

– Ну вот, ты его разозлила, – говорит муж.

– Что-то он рано, – отвечаю, – еще даже не весна.

– Тут нельзя мешкать, – говорит он. – Иначе кто-нибудь «подрежет» твой обед.

Глухое рычание самца коалы усиливается и постепенно переходит в рев, а затем снова стихает до хрипа. Я внимательно прислушиваюсь, ожидая ответа, но на расстоянии ничего не слышно. Возможно, другие самцы сейчас слишком далеко или тоже думают, что еще слишком рано заявлять о себе в ежегодный брачный сезон.

* * *

От компактного, пушистого животного не ожидаешь такого рева. Техническое описание брачного зова коалы звучит так: «чередование вдохов, похожих на всхрапывание, и выдохов с громким рычанием». Иногда коал называют «древесными свиньями» или недоброжелательно сравнивают это рычание с ржанием осла или звуком мусоропровода, когда в нем что-то застряло. А бывает, люди отмечают некоторое сходство по тону с монгольским горловым пением, хотя и без музыкальности. Это туба, а не флейта-пикколо: урчание, которое начинается глубоко в животе, нарастает и резонирует в полостях сзади горла. Подобные звуки связаны с выносливостью и основательностью – похожие издают бегуны на длинные дистанции, чтобы гнать на большие расстояния, а не нестись с ветром, как легкое щебетание птиц.

Брачные призывы коалы имеют определенный ритм, что характерно и для других видов: сначала они похожи на чередующиеся хрип и сопение, напоминающие звуки токующего самца трёхперстки, а затем на рев задыхающегося африканского льва. В сельской местности поначалу рев коалы легко принять за звук бензопилы или даже реактивного самолета, летящего высоко над головой. И коалы, бывает, тоже ошибаются. Весной самцы часто реагируют на «подделки», гоняясь даже за озадаченными фермерами на квадроциклах.

Благодаря тому, что звуки, которые издают коалы, имеют частоту от 0,5 до 5 килогерц, они гораздо лучше слышны на большой территории, поросшей деревьями и кустарником. Самцы слышат сигналы друг друга километр и понимают, какой ареал следует обходить стороной, чтобы избежать прямых столкновений. Кроме того, возможно, эти звуки помогают самкам найти самца для спаривания, когда никого нет в их районе. Самки тоже издают ревущие звуки, но не такие громкие, как самцы. И даже на расстоянии эти брачные крики индивидуальны. Мне кажется, это довольно удобно, если вы живете так далеко друг от друга и хотите быть уверены, что направляетесь к тому, к кому нужно.

С точки зрения анатомии коалы эволюционировали таким образом, чтобы максимально усилить этот рев. Гортань расположена не высоко в горле, как у большинства млекопитающих, а внизу, на уровне третьего или четвертого позвонка. Животное запрокидывает голову назад, чтобы взывать прямо к небесам, и форма пищевода и трахеи меняются так, чтобы максимально усилить звук. Гортань коалы прикреплена к грудине мышцей. Вытягивая шею, животные опускают гортань еще ниже, и звук становится богаче.

У более крупных самцов голосовые пути длиннее, поэтому они мычат на более низкой частоте. Это означает, что другие коалы могут точно определить размер потенциального противника по высоте звука. Многие самцы, не вступая непосредственно в драку, проверяют таким образом друг друга, тем самым снижая риск причинения вреда. Иногда они расхаживают друг перед другом по параллельным траекториям, оценивая, кто крупнее и кто с большей вероятностью победит в драке. В этом коалы похожи, скорее, на львов: они способны судить о размерах друг друга по качеству рева. Самки коал тоже могут так оценить качества партнера.

Кэт Хандасайд рассказала мне об одной самке, которая определила свой индивидуальный участок обитания на некотором расстоянии от других животных и прекрасно воспитывала там детеныша. В начале следующего сезона размножения она оставила его «дома» и на 2,5 километра вышла за пределы обычной территории. Исследователи нашли ее на границе ареалов обитания двух самцов коал сидящей на дереве с одним из них, а второй находился в 100 метрах. После короткого пребывания «в гостях» самка вернулась на свою территорию и через месяц, когда исследователи снова ее нашли, у нее в сумке сидел новорожденный детеныш.

Драки самцов коал очень жестокие: они наносят друг другу множество ударов острыми когтями, кусают друг друга и сталкивают с деревьев. Они выстраиваются на земле, как греческие борцы: коренастые, приземистые и грозные, полностью сосредоточенные друг на друге и не обращающие внимания ни на кого из зрителей, даже на любопытных собак. Несмотря на толстую шкуру и густой мех, это довольно свирепое мероприятие.

– На черепах диких самцов гораздо больше повреждений на челюстях, чем у самок, – сказала мне Кэт. – И они получают куда больше травм от падения с деревьев. И это все из-за драк.

Рычание служит не только для того, чтобы рассредоточить животных в неоднородной среде и тем самым избежать борьбы, которая может дорого обойтись участникам, но оно и объединяет, когда наступает время.

* * *

Прошел месяц или два, наступила весна, хотя погода по-прежнему была холодная, сырая и ветреная. Акации стоят как огромные водопады ярко-желтых цветов, розеллы занимают свои любимые гнездовые ящики, а крошечные блестящие расписные малюры разминают мускулы, сидя на своих отражениях у меня на подоконнике. Весна в буше в Южной Австралии наступает рано.

Сегодня я еду в парк дикой природы Клиланд. Это недалеко от Аделаидских холмов, где я живу, и я часто привожу сюда иностранных гостей. Как и другие специализированные зоопарки местной фауны в стране, это идеальное место, чтобы познакомиться с дикими животными Австралии в полуприродной обстановке: кенгуру, коалами, эму, вомбатами, бандикутами, короткомордыми кенгуру, динго и ехиднами. Парк дикой природы расположен на краю крутого утеса и окружен заповедником. Отсюда открывается захватывающий вид на город и океан за ним; здесь проходит множество пешеходных маршрутов по ландшафтам буша, простирающимся от вершины хребта Маунит-Лофти и спускающимся на запад по склону холма в восточные пригороды Аделаиды.

В настоящее время Клиланд является крупным центром сохранения и разведения коал. Здесь находится одна из крупнейших в Австралии колоний коал, не подверженных болезням, а также исследовательский центр Koala Life, цель которого – изучение биологии и экологии этого культового животного. Как и крупные городские зоопарки, а также его федеральные аналоги – Хилсвилл в Виктории, Лоун Пайн и Каррамбин в Квинсленде и Биллабонг Коала-парк в Сиднее, – Клиланд является частью совместной государственной и международной программы по заботе о жизнедеятельности популяции, содержащейся в неволе, чтобы защитить будущее вида в случае непредвиденной катастрофы в дикой природе.

Это уже не первый случай, когда стали необходимы искусственные убежища для приобщения коал к жизни в дикой природе после почти полного исчезновения на определенной территории. И вряд ли последний. Однако сегодня меня интересует не вопрос о разведении коал. Я хочу поговорить с одним из смотрителей, работающих с коалами. Не многим из нас повезло увидеть коал в дикой природе. Многие ученые изучают животных на основе образцов тканей и последовательностей ДНК. Мы рассматриваем коал как вид, как будто все они одинаковые. Не многим из нас хватает времени и ресурсов, чтобы провести недели или годы в дикой природе, наблюдая за естественным поведением коал, учась интерпретировать то, что мы видим. Как и у экологов, у смотрителей зоопарков часто есть уникальная возможность близко пообщаться со своими подопечными. Они знают особенности и привычки животных, понимают, что их раздражает и печалит, как строится день и какие у них причуды. Я надеюсь, что Эшли Хантер, которая присматривает за основной колонией в Клиленде и ежедневно ухаживает за коалами, сможет рассказать что-то из личных наблюдений за этими животными.

Самое подходящее слово для места обитания коал в Клиленде – «вольер». Стандартное ограждение из профнастила отгораживает участки леса с взрослыми деревьями и местным кустарником. Это одомашненный буш, чуть более посещаемая людьми, удобренная версия природы, которую поливают. Земля под кустарником нехарактерно голая: результат того, что Эш ежедневно убирает около 10 000 кучек помета коал.

– По 200 кучек на каждые 50 животных, – говорит мне Эш, подметая, меняя воду и освежая ветки эвкалипта. – Мне есть чем заняться.

Согласна, это много. Работа смотрителя зоопарка в основном сводится к тому, чтобы доставлять еду и убирать то, во что она превращается потом. Аккуратные кучки сухих шариков с резким запахом эвкалипта удобно располагаются вокруг любимых деревьев животных, на которых они спят и едят. Есть животные, за которыми убирать гораздо сложнее.

Коала по имени Ру – молодой самец, которого спасли вместе с матерью, после чего он рос в Клиленде. Он карабкается на вершину одного из любимых деревьев, небрежно перепрыгивая с ветки на ветку.

– Коалы могут быть неплохими акробатами, – говорит Эш. – Обычно они не прыгают с одного дерева на другое, но если захотят, могут прыгнуть на два метра.

Ру спускается на горизонтальную ветку, перешагивает через нее, а затем садится прямо посередине: именно так выглядят идеальные коалы на картинках. Он настороженно наблюдает за мной в ожидании новой порции свежих веточек эвкалипта. Смотрит не слишком пристально, но уши отслеживают каждое движение Эш.

– Ру довольно общителен, – говорит Эш. – Если он голоден, то спустится на землю и даже дотянется до моих ног или попытается ухватиться за ведро с кормом. Пожилые самки, живущие рядом, Мисс Пэтти и Софи, никогда такого не сделали бы. Каждое животное ведет себя по-своему.

Я прошу Эш объяснить, как у них организована программа по разведению коал.

– Мы применяем своего рода натуралистический подход, – говорит она. – Селим самца по соседству с тремя или четырьмя самками во время сезона размножения и позволяем им заниматься своими делами. Так самцы не дерутся друг с другом. В некоторых зоопарках используется так называемая модель «хижины любви», когда самок в период течки помещают к одному самцу на 48 часов. Однако мы предпочитаем дать им узнать друг друга получше и не торопиться.

Сезон размножения коал – не самое мирное время. Сначала самцы ревут, потом начинают рычать, хрюкать и визжать. Трудно понять, где драка, а где нет. Это напоминает мне описание жизни коалы из классической детской книги австралийской писательницы Мэй Гиббс «Клубочек и Обнимашка» (Snugglepot and Cuddlepie): «Ночь наполнялась криками, одним за другим. Они дрались и, когда били друг друга, вопили от ярости».

Я читала и другие рассказы о «грубых ухаживаниях» коал в исследованиях, проводимых на острове Френч в Виктории. Самцы, похоже, начинают преследовать самок в августе, но самки не проявляют интереса к спариванию до сентября или октября и отвергают мужское внимание. Их ухаживание совсем не похоже на то, что мы подразумеваем под этим словом. Часто воинственно настроенные самцы преследуют самок на дереве, где те прячутся на более мелких ветвях, куда крупные самцы не могут взобраться. Самки ревут, рычат, пищат и визжат.

– Они очень агрессивны во время спаривания? – спрашиваю я Эш.

– О да, они часто кусаются и отвешивают оплеухи самцам, – отвечает она. – Когда самкам неинтересно, они даже избивают самца. Хотя я не уверена, что те страдают: у них очень густой мех.

Интересно, были ли бои во время спаривания на острове Френч? Как известно, на нем проживает много коал, и на небольшой территории одновременно присутствует большое количество самцов. В нормальных условиях Клиленда самки определенного района находятся в полном распоряжении одного самца. Он может позволить себе дождаться их приязни.

* * *

Теоретически коалы полигинны, то есть один самец спаривается с двумя или несколькими самками. Многие годы коал относили к видам, у которых у взрослого самца есть небольшой «ревностно охраняемый» гарем самок. В этом же списке присутствуют птицы, ящерицы, олени, павианы и тюлени. Эта интерпретация системы спаривания была популярна, пока большая часть работ по поведению животных была сосредоточена исключительно на самцах, в основном на половом отборе и конкуренции между ними. Предполагалось, что самцы коал боролись за самок, а те пассивно принимали знаки внимания доминирующих самцов. За последние 40 лет «феминизация биологии», несмотря на некоторое сопротивление, сместила акцент и продемонстрировала, что самка выбирает партнера, заботится о потомстве, а также выполняет важную роль в поисках пищи и организации питания, особенно во время лактации. Теперь мы смотрим на обе стороны медали, то есть признаем, что оба пола принимают решения, чтобы по максимуму реализовать собственный репродуктивный потенциал.

Вообще самки коал весьма требовательны к партнерам, которых выбирают для спаривания, и у них есть множество стратегий, гарантирующих, что они спариваются с самцами по своему выбору. Они подходят к определенным самцам, а других избегают. А вот самцы, похоже, немного менее разборчивы, пламенно приветствуя любую самку, даже когда в ответ на ухаживания получают яростный отпор. В этом случае самки часто прячутся на верхушках деревьев, которые не могут выдержать более крупных самцов.

Конечный результат, однако, один и тот же: самцы, как правило, успешно спариваются только с одной или двумя самками. Есть даже некоторые свидетельства того, что коалы скорее спариваются с самками, с которыми спаривались раньше, а не с новыми, что также может быть следствием выбора самки.

Самки демонстрируют признаки заинтересованности в спаривании независимо от того, есть поблизости самцы или нет; они расхаживают взад и вперед, постоянно подергивают ушами или дрожат всем телом. Кроме того, они ревут сами или в ответ на призывы самца – предположительно, это способ установления контакта.

Несмотря на интерес, самки, похоже, не выделяют яйцеклетки, если поблизости нет самцов. В отличие от людей, у которых цикл овуляции происходит регулярно каждые 28 дней, фертильный период коалы крайне нерегулярен, но длится до 10 дней. Выброс яйцеклетки в репродуктивный канал инициируется актом спаривания и присутствием спермы. Подобная индуцированная овуляция характерна для одиночных животных, у которых возможность спаривания возникает нечасто. Регулярная, спонтанная овуляция более распространена у социальных видов, где потенциальные партнеры легко доступны.

Репродуктивная система сумчатых не так удивительно устроена, как у яйцекладущих и производящих молоко однопроходных, но у нее, безусловно, есть особенности. В отличие от плацентарных млекопитающих, у которых один вагинальный путь и матка, прикрепленная к двум яичникам, у сумчатых две матки и два вагинальных тракта для переноса спермы к яйцеклеткам. Между ними находится третий вагинальный тракт, через который рождаются детеныши.

Логично, что при наличии двух вагин для оплодотворения требуется два пениса. И действительно, у самцов сумчатых так называемый раздвоенный, или двуглавый, пенис, который аккуратно входит в каждое из двух влагалищ. Совокупление короткое: оно длится почти ровно полторы минуты. По словам Сары Экклстон из Заповедника дикой природы Каррамбин, самец, прежде чем эякулировать, совершает ровно 42 фрикции: буквально как в непристойной австралийской версии шутки, демонстрирующей важность пунктуации[34].

Самка не будет спариваться повторно до тех пор, пока не родит детеныша и не перестанет кормить его год спустя. Несмотря на энергичные усилия самцов убедить самок спариваться, самки, похоже, сами успешно решают этот вопрос. Случается много неудачных попыток совокупления, и, в конце концов, самцы в лучшем случае два раза в сезон дают потомство. Семенники у них расположены над пенисом, как и у других сумчатых, и по размеру они довольно маленькие; это говорит о том, что конкуренция сперматозоидов между самцами очень мала и что каждая самка спаривается только с одним самцом за сезон. Поэтому как самцы, так и самки очень придирчивы в выборе партнеров, чем объясняют громкие споры во время сезона размножения. Важно заранее выбрать хорошего партнера и не тратить время на плохих. Самцы, по-видимому, отдают предпочтение молодым самкам, потому что фертильность снижается с возрастом, и, что интересно, они предпочитают новым самкам тех, с кем ранее спаривались.

С земли ухаживание и спаривание коалы кажутся шумным, агрессивным и даже неприятным процессом. Но очевидно, что происходит гораздо больше, чем кажется на первый взгляд. Нам сложно судить о других животных по собственным странным стандартам приматов: человеческое поведение в сфере отношений сочетает неразборчивость в связях и агрессивную защиту родительских прав. Возможно, странная сексуальная жизнь не у коал, а у нас.

* * *

Поздняя стадия беременности и роды – тяжелое и некомфортное время для людей. Нас заметно раздувает, нам не хватает не только дыхания, но и терпения. Роды бывают как затяжными, так и рискованными, поскольку большеголовые младенцы протискиваются через узкие бедра, ограниченные в связи с нашим прямохождением. Плацентарные млекопитающие обычно держат своих детенышей внутри как можно дольше, но в конце концов этим хрупким маленьким созданиям все-таки приходится столкнуться с опасностями внешнего мира.

У сумчатых беременность и роды протекают совершенно иначе. Роды проходят почти незаметно. Если бы вы наблюдали за коалой, не факт, что вы поняли бы, что она рождала детеныша. Кенгуру в этот момент сидят неподвижно и вылизывают свои животы и мочеполовые пути, но коалы ведут довольно малоподвижный образ жизни, поэтому любое подобное поведение менее очевидно.

Дикие коалы реагируют довольно чувствительно, когда кто-то касается сумки, если в ней есть детеныши, хотя Эш говорит мне, что ее подопечные коалы не возражают, и можно регулярно проверять наличие детенышей. Наружное и слегка направленное вниз отверстие сумки сужается, чтобы детеныш не выпал наружу. Сумка слишком мала, чтобы мать могла почистить ее внутри, но непосредственно перед родами коалы выделяют антимикробные соединения прямо в сумку, которые значительно подавляют рост вредных бактерий, таких как кишечная палочка (E. coli).

От зачатия до рождения проходит всего 35 дней. Беременность у обезьян аналогичного размера длится почти пять месяцев. Как и у остальных сумчатых, детеныш рождается совсем маленьким, едва ли больше ногтя большого пальца или фасолины. Когда у коалы появляется один детеныш или, реже, близнецы, на тельце можно разглядеть лишь рот и два больших сильных предплечья; место, где вырастут задние конечности, обозначено крошечными бутонами. Новорожденная коала весом менее 0,5 грамма умеет дышать, сосать, переваривать пищу и ползать на короткие расстояния, и на этом, пожалуй, все. У нее нет ни меха, ни зубов, ни видимых ушей или глаз.

На данном этапе у детеныша коалы только одна задача: взобраться от родового канала, из которого они были выброшены, по меху матери к отверстию сумки, залезть внутрь и прикрепиться к одному из двух сосков, расположенных внутри. Здесь они останутся на следующие три месяца или более и будут питаться разбавленным молоком, дающим им иммунитет.

На этой стадии детеныш крепко привязан к соску, поэтому раньше натуралисты полагали, что детеныши сумчатых выросли там, как будто отпочковались из живота матери. И даже сейчас спасатели коал, которым нужно найти новую мать для очень маленького осиротевшего детеныша, описывают процесс переноса крошечного животного в новую сумку к соску как «пересадку детеныша».

Развитие коалы – длительный, медленный и на удивление затратный процесс. За время роста из новорожденных «личинок» до зрелой взрослой коалы они увеличивают массу тела в 25 000 раз. Однако в молоке коалы мало питательных веществ. Детеныши коал потребляют меньше энергии, чем детеныши других сумчатых того же возраста, при этом матери-коалы все равно увеличивают потребление пищи на 20–25 % во время лактации.

Непросто вырастить ребенка, если вы живете в среде и едите пищу, которой едва хватает для прокорма перемещающегося в поисках еды взрослого. Трудно сказать, что было сначала: пища, бедная питательными веществами, ставшая причиной низкого метаболизма, или низкий метаболизм, позволяющий коалам есть небогатую пищу. Как бы то ни было, конечный результат один: длительный период лактации и выращивания младенца.

К семи неделям маленький безволосый детеныш[35] вырастает до 26 миллиметров в длину. Черты мордочки становятся более заметными на подросшей голове. Нос темнеет, выделяются темные выпуклости на месте глаз и края ушей.

К 13 неделям детеныш коалы весит 50 граммов. У него открываются глаза и начинает расти нежный, шелковистый серо-коричневый слой меха, очень похожий на первые, очень тонкие волосы на голове человеческого младенца. Примерно через 150 дней начинают появляться первые зубы в передней части рта: длинные, заостренные резцы, используемые для срезания листьев. К 26 неделям детеныш полностью покрывается шерстью, скоро у него прорежется первый моляр, такой детеныш готов выбираться во внешний мир.

Когда крошечный детеныш впервые осторожно выглядывает из складок пушистого живота матери, он не очень похож на коалу. Без густого мягкого меха и пушистых ушей он больше похож на вомбата. Но еще до того, как у него появляются зубы для правильного жевания пищи, он будет пытаться положить в рот листья эвкалипта и прожевать их, хоть и тщетно.

Пройдет семь или восемь месяцев, прежде чем детеныш будет готов покинуть сумку, а независимым станет, лишь когда ему исполнится 11 месяцев. До тех пор он проведет свое время рядом с матерью, прячась в сумку, пока еще маленький, и повиснув на спине, когда станет побольше. Даже в этом возрасте молодую коалу подстерегает множество опасностей.

* * *

Одним из преимуществ работы в Детском зоопарке был дневной уход за детенышами животных, которых приходилось выращивать вручную. В основном это были детеныши кенгуру, спасенные из сумок матерей, погибших под машинами, но были и поссумы, случайная длинноногая птица водно-болотных угодий, котята дикой кошки, детеныши мелких видов оленей, козлята и даже молодой тюлень. Всех их нужно было взвешивать и регулярно кормить аккуратно отмеренными порциями подогретого молока, приготовленного со специальными добавками, специфичными для конкретного вида, чтобы имитировать молоко матерей животных: самое концентрированное для морских млекопитающих, самое разведенное – для травоядных. Многим детенышам нужно было помочь сходить в туалет. Они были неспособны самостоятельно помочиться или испражниться, поэтому крошечным животным приходилось мягко массировать нижние отделы живота, пока те не выпускали крошечную кучку помета или струйку мочи. Детские желудки – штука очень нежная. Мы тщательно осматривали все выделения, проверяя, нет ли изменений в цвете или консистенции. Диарея была обычным явлением и часто являлась признаком смертельного заболевания.

Сумчатые были особенно сложными питомцами. Воссоздать природный инкубатор – теплую, влажную материнскую сумку – оказалось чрезвычайно трудно. Особенно сложно оказалось поддерживать постоянную температуру тела крошечных детенышей, пока те не обрастут мехом. За самыми маленькими приходилось ухаживать круглые сутки, и многие киперы носили их в мешочках на груди днем и ночью, пока они не становились достаточно большими и взрослыми, чтобы их можно было перевести в Детский зоопарк.

Заботиться об этих малышах было огромной ответственностью, смертельные случаи, даже в этом возрасте, могут произойти внезапно и без предупреждения. Особенно рискованным период был переход на твердую пищу.

Однажды после утреннего кормления один из детенышей кенгуру оставил на влажной ткани небольшое зеленое скользское пятнышко.

– Здесь все в порядке? – спросила меня старшая смотрительница, перегнувшись через забор, чтобы проверить, как идут дела.

– У него небольшой понос, – сказала я, показывая ей салфетку.

– Хм… похоже, малышу понадобится волшебное лекарство, – сказала она, внимательно осматривая его. – Давай, малыш, сейчас в миг приведем тебя в порядок.

Она вышла во двор, где содержались взрослые кенгуру, и собрала немного помета.

– То что надо, – сказала она. – Свежие и твердые.

И размельчила немного помета с молоком. Детеныш с удовольствием выпил снадобье.

– Должно наладиться, – сказала она. – Обычно одной дозы какашек взрослого достаточно, чтобы дать малышу все микробы, которых ему не хватает, и желудок начинает работать правильно.

* * *

Импровизированные инокуляции[36] вроде этой были обычной практикой в австралийских зоопарках 30 лет назад. Но только недавно мы осознали, насколько хорош этот подход при содействии выживанию узкоспециализированных животных, таких как коала, требующих наличия определенных микробов не только для переваривания растительной массы в целом, но и для расщепления материала конкретных видов деревьев, которыми они питаются.

Всем млекопитающим, в большей или меньшей степени, необходимо сложное сообщество кишечных бактерий для расщепления пищи. Но учитывая, что мы все появляемся на свет из среды, свободной от бактерий, то есть из утробы матери, возникает вопрос: откуда берутся эти бактерии и как мы получаем правильное сочетание их видов?

Ответ на этот вопрос, возможно, вам не понравится. Наиболее красивая версия, вскользь упоминаемая на веб-сайтах и в книгах по беременности, заключается в том, что мы получаем бактерии с кожи, из грудного молока и «источников окружающей среды», поскольку маленькие тянут в рот все подряд.

Вагинальные роды – процесс далеко не такой чистый и аккуратный, и загрязнение фекалиями не только распространено, но и необходимо для крепкого здоровья. У младенцев, рожденных с помощью кесарева сечения, отсутствуют ключевые микробы, необходимые им для развития нужных кишечных бактерий и сильной иммунной системы, и они чаще бывают переносчиками менее здоровых штаммов бактерий, полученных в родильном доме.

Еще важнее, чтобы к моменту завершения грудного вскармливания у детенышей коал были правильные кишечные бактерии. Если такое микробное сообщество не сформируется, животные рискуют умереть из-за пищи, которую они едят.

В 1930-х годах Кит Минчин с фермы коал в Аделаиде был весьма обеспокоен, наблюдая, как матери передают бактерии своим детям. Он думал, что одна из давших потомство самок коал на ферме страдает от сильной диареи. Зеленая слизь стекала с задней части самки и растекалась по земле под деревом. Это был нехороший признак. Потом он увидел детеныша.

«Голова и предплечья малыша торчали из сумки матери, и его мордочка была покрыта желтовато-зеленой слизью. Ребенок просовывал нос в клоаку матери, энергично поедая вещество из [ее] прямой кишки».

Я спрашиваю доктора Иена Хоу о таком поведении животных. Иен – руководитель исследовательского фонда Koala Life, базирующегося в парке дикой природы Клиленд, 37 лет он проработал ветеринаром и лечил диких животных.

– О да, – говорит он. – Они это любят и прекрасно сами во всем разбираются. Довольно грязная работа.

Эта слизистая зеленая кашица совсем не похожа на обычный помет коалы. Она богата бактериями и питательными веществами, которые обычно содержатся в слепой кишке. Употребление фекалий – не такая уж редкость. Другие животные тоже прибегают к такому способу двукратной переработки пищи в организме. Кролики, например, ночью выделяют мягкий, покрытый слизью помет из слепой кишки, который сразу же съедается. При этом он совсем не похож на сухие твердые гранулы, которые они производят в течение дня. Однако коалы применяют этот метод для заселения микробами из слепой кишки своих детенышей.

Подозреваю, этого не знает никто из тех, кто знаком с коалой по фотографиям из туристических брошюр. И все же, похоже, именно благодаря этой способности коалы успешно выживают: у них очень эффективная и продуманная система питания, требующая специальной микробиологической помощи. Природа не только прекрасна и жестока; иногда она творит невероятные вещи.

11

Социальные одиночки

Я наблюдаю за матерью-коалой с детенышем, сидящими на соседнем дереве, и она следит за мной так же тщательно. Каждый раз, когда я пытаюсь разглядеть ее получше, она отворачивается, чтобы скрыть из виду малыша. На первый взгляд, она равнодушна, редко смотрит в мою сторону, но все равно внимательно сопровождает каждое мое движение встречным.

Детенышу тоже интересно посмотреть, что я делаю, и он выглядывает то из-за головы своей матери, то из-за ее ушей, которые она поворачивает туда-сюда, ловя любой неожиданный звук. Как и у большинства матерей, у этой, кажется, есть глаза на затылке. По движению малыша она может определить, что он делает, и поэтому раскачивается, как идеально сбалансированная основа, всегда сохраняя собственную массу и объем между нами, как бы мы ни кружили вокруг нее.

У меня нет никакого желания связываться с матерью-коалой. Я помню, как притормозила и ждала, пока одна такая с большим детенышем на спине перейдет дорогу. Я смотрела, как она благополучно перешла на другую сторону, а затем начала взбираться на дерево. Проехав дальше, я посмотрела в боковое зеркало как раз в тот момент, когда она сердито грозила моей машине длинными вытянутыми когтями, даже на безопасном расстоянии.

Как и большинство детей, отпрыски коалы не всегда ценят надежную защиту своей матери. Юные коалы, как любые дети приматов, непослушны и вспыльчивы. Одни крепко цепляются за мать и осторожничают по отношению к миру, сидя за спиной матери. Другие буйны и предприимчивы, постоянно проверяют свои границы и терпение матери, пытаясь ухватиться за концы веток и вырваться из лап взрослой коалы. В Твиттере есть занимательное видео, где детеныш коалы взгромоздился на тонкое склонившееся деревце, а мать в это время пытается приподняться на цыпочки, опустить его вниз. Детеныш явно не желает подчиняется матери, и в конце концов она сталкивает его лапой. Однако прежде чем у матери появляется шанс схватить своего своенравного детеныша, он снова устремляется вверх по дереву, чтобы она его не достала.

* * *

Каждому ребенку рано или поздно приходится уходить из дома. Я слышала истории о том, как мать-коала кусала, била своих отпрысков и рычала на них, особенно на молодых самцов, прогоняя их со своего дерева.

В парке дикой природы Клиленд в одном вольере часто содержится несколько животных, иногда матери с потомством, а иногда не родственные друг другу коалы. Я спрашиваю Эш, что происходит, когда молодые коалы достигают того возраста, в котором пора покидать дом.

– Проявляют ли матери признаки агрессии, когда отнимают от груди детенышей? – спрашиваю я. – Они продолжают поддерживать дочерей и сыновей?

Эш качает головой.

– Нет, они просто постепенно проводят больше времени порознь, – отвечает она. – У нас живет много матерей с дочками, и никогда никто не ведет себя агрессивно. Только в период размножения становится неспокойно.

Полагаю, что этим коалам просто не за что бороться: кров есть, еда в изобилии. После отлучения от груди молодые коалы обычно остаются в ареале обитания своей матери до года, а уже потом осваивают собственный. Дочери уходят недалеко, и часто их территории либо перекрывают материнскую, либо примыкают к ней там, где растут привычные им деревья. Однако молодым самцам везет меньше. Они обычно уходят довольно далеко от безопасного ареала своей матери в возрасте примерно двух лет. В течение следующих трех лет они ведут кочевой образ жизни, пока не становятся достаточно большими, чтобы мочь противостоять другим самцам. В таком переходном возрасте молодым самцам часто приходится укрываться в не очень подходящих местах и довольствоваться пищей, к перевариванию которой кишечник приспособлен плохо. Смертность молодых коал, особенно самцов, высока. На незнакомой территории они более уязвимы: на них нападают и местные коалы, и хищники.

Известно, что динго, совы, другие хищники, питоны и местные вараны охотятся и убивают коал. В 1878 году политик из Квинсленда Оскар де Сатге описал, как в Дарлинг-Даунс видел двух клинохвостых орлов, которые дрались то ли с не менее задиристой коалой, то ли из-за нее. Клинохвостые орлы, или, как их тут называют, клинохвосты – самые крупные орлы Австралии, размах их крыльев более двух метров. Они способны справиться с кенгуру и, безусловно, охотятся не только на молодых, но и на взрослых коал, сидящих на верхушках деревьев. Огромные белобрюхие орланы, обитающие у берегов Австралии, несомненно, представляют аналогичную опасность, хотя коалы не являются основной пищей ни орлов, ни орланов. Даже более мелкие птицы бывают агрессивными и опасными для коал, приближающихся к их гнездам, от остроклювых ворон-свистунов до отважных свирепых маленьких черно-белых веерохвосток.

Но вполне возможно, что самая крупная сова Австралии, гигантская иглоногая сова, представляет наибольшую угрозу с воздуха. Этот ночной лесной охотник, по размерам похожий на виргинского филина, водится в тех же лесах южного и восточного побережья, что и коалы. Сова в основном охотится на многочисленных поссумов и летяг, систематически подчищая от них участки на своей большой территории. Помню, как однажды ночью одна такая сова пристально разглядывала меня блестящими золотистыми глазами, пока я спускалась по дорожке к дому. В течение нескольких недель в гнездовых ящиках (дупляниках) вокруг нашего дома в Виктории не было ни одного поссума и ни одной сахарной сумчатой летяги, хотя обычно их здесь много. Гигантские иглоногие совы нападают и на коал, по крайней мере, на маленьких или юных. На одной из первых картин с изображением гигантской иглоногой совы в книге Джона Гулда «Птицы Австралии» (Birds of Australia) сова изображена с молодой коалой в когтях. Во время исследований гнездящихся птиц в юго-восточном Квинсленде видели, как гигантские иглоногие совы нападают на коал, либо молодых, либо чуть подросших, в основном в период с июня по август, когда последние покидают сумки матерей.

Другие хищники тоже охотятся на коал на деревьях. От двухметрового пестрого варана или трехметрового коврового питона спастись почти не удается. Оба прекрасно лазают по деревьям и водятся в тех же лесах, что и коалы.

Тем не менее наибольшая естественная опасность для коал поджидает их на земле, а не на деревьях. Самыми большими хищниками здесь считаются динго, появившиеся здесь 3500 лет назад и, предположительно, заменившие другого крупного наземного хищника, сумчатого волка, который исчез с материковой части Австралии около 4000–8000 лет назад. Динго опасны прежде всего для самок с детенышами, особенно в более открытых лесах, где они не могут безопасно перемещаться по кронам деревьев. Согласно некоторым исследованиям, динго ответственны за большинство смертей коал в Квинсленде, но не на юге, где они, по сути, были уничтожены со времени европейской колонизации.

Если коала переживает опасности и не погибает в молодости, при этом находит безопасное место для жизни, не заболевает и не травмируется, то может прожить довольно долго. Обычно считается, что хороший возрастной предел для коалы – пятнадцать лет. Когда они становятся старше, у них стачиваются зубы, и они не могут измельчать листья, из-за чего, возможно, переваривать пищу правильно у них тоже не получается.

И все же в неволе коалы иногда живут гораздо дольше. Мидори из фермерского парка Авадзи Ингленд Хилл в Японии исполнилось 24 в 2021 году, и она по-прежнему активна, здорова и любит, когда с ней играют. После того как в заповеднике Лоун Пайн в Квинсленде в 2001 году умерла коала Сара, родившаяся в 1978 году, в возрасте 23 лет, титул старейшей известной коалы в мире перешел Мидори. Еще несколько других коал прожили в неволе 18 лет.

Жизнь в дикой природе кажется более опасной и менее предсказуемой, но есть свидетельства, что дикие коалы также доживали до 18 лет. Большинство из них были самками и, что примечательно, все еще воспитывали детенышей.

* * *

Коалы живут на лесных территориях разного размера, иногда перекрывающих друг друга, иногда примыкающих друг к другу. Это не строго охраняемые территории с четкими границами, и живут они не семейными группами родственных самцов, самок и детенышей. Карта территории обитания коалы составляется путем отслеживания ее активности и перемещений в течение недель и сезонов, что позволяет выявить запутанную паутину троп, сгруппированных в определенной области, по которым они проходят более или менее регулярно, в одиночку, вместе с другими или по очереди. Одни животные (например, размножающиеся самки) более стабильны, живут на меньших территориях и часто делят их со сменяющими друг друга молодыми потомками, при этом другие (например, отделяющиеся от матери молодые особи или самцы) селятся на более обширных, менее ясно ограниченных территориях.

Наибольшее влияние на то, как коалы живут и размножаются, оказывают факторы окружающей среды. Размер их территории обитания и то, насколько она пересекается с соседними, зависит от качества леса. В семиаридных районах Квинсленда внутри страны, где леса переходят в сухие открытые редколесья, одно животное может занимать территорию до 300 гектаров, то есть в два раза больше лондонского Гайд-парка и почти такого же размера, как Центральный нью-йоркский парк или сады Летнего дворца Пекина. Поскольку на квадратный километр приходится менее одного животного, коалы редко сталкиваются со своими собратьями. Тем не менее наличие детенышей и молодых животных доказывает, что это жизнеспособные размножающиеся популяции. Коалы не перемещаются быстро на большие расстояния, поэтому, скорее всего, именно благодаря стратегии громкого рева они находят партнеров во время сезона размножения.

В более продуктивных лесах на одном квадратном километре могут жить 100–200 животных. Самки коал, как правило, обитают на небольших прилегающих друг к другу территориях, причем территория обитания самцов перекрывает территорию обитания одной или двух самок. В густых лесах штата Виктория с доминированием эвкалипта прутовидного, где выпадает много осадков, коалы обитают на участках площадью всего 1 гектар, то есть размером с бейсбольное поле. Учитывая, что на квадратном километре иногда живут до 600 коал, самцы взаимодействуют друг с другом чаще, и конкуренция между ними выше. На Аделаидских холмах насчитывается до 1400 особей на квадратный километр, причем на некоторых излюбленных деревьях живут четыре или пять животных одновременно. При такой высокой плотности коалы вредят деревьям и полностью лишают их листвы, что приводит к голодной смерти.

Участки обитания коал на карте леса выглядят как фрагменты собранного случайным образом лоскутного одеяла, в центре которых находятся деревья, наиболее пригодные для питания и укрытия. Такие деревья и участки расположены более тесно вокруг рек и водных путей и расширяются по мере продвижения в более засушливые регионы. Участки обитания коал в глубине страны чаще находятся вокруг стоячей воды. Ежегодное количество осадков, по-видимому, является самым важным фактором, определяющим размер территории обитания, при этом большее количество осадков связано с улучшением состояния деревьев, дает больше автономной воды, поэтому участки обитания могут быть меньше (и они достаточны). Кроме того, в более влажных условиях растет больше предпочитаемых коалами видов деревьев, и листва деревьев в таких условиях более питательна.

Коалы часто и много перемещаются между и внутри территорий обитания. Подросшие коалы бродят по населенным районам, подыскивая себе новый дом, оценивая доступное пространство физически и, возможно, по количеству доступной пищи. Самцы, как правило, более подвижны, чем самки, они чаще перемещаются в поисках самок. Согласно большинству исследований, коалы путешествуют недалеко, в среднем от 3 до 11 километров. Но это может зависеть от качества среды обитания и от того, насколько широко мы смотрим. Генетические исследования позволяют считать, что коалы гораздо чаще расселяются на большие, чем считалось ранее, расстояния – от 16,8 до 20,3 километра. Исследователи предполагают, что в континентальной части Квинсленда коалы могут со временем перемещаться на 50 километров, то есть за пределы большей части исследованных районов. Недавно два молодых самца вызвали восторги местных жителей, появившись в ботаническом саду города Эмеральд, расположенного внутри континента. Многочисленная популяция крикливых какаду не разделяла этих восторгов.

В Квинсленде территории обитания самцов и самок не сильно пересекаются, поскольку им пришлось бы конкурировать за пищу. Но в более богатых южных лесах ареал обитания самца может пересекаться с территориями нескольких самок. Самки группируются вокруг очагов любимых деревьев, на которых они питаются, таких как эвкалипт прутовидный, в то время как самцы расселяются по более широкой территории, разменивая такую пищу на менее питательную, но в большем объеме.

Остается загадкой, как именно коалы справляются с этими компромиссами, как они выбирают между питанием и токсинами, содержащимися в деревьях, которые они едят, конкуренцией с другими животными и поддержанием возможностей для спаривания. Доктор Билл Эллис десятилетиями изучал коал в центральном Квинсленде, от небольших плотных популяций на островах близ Маккея до широко рассредоточенных в засушливых районах внутреннего Квинсленда.

– Это классическая задача коммивояжера, – говорит он мне. – Как посетить наибольшее количество деревьев, потратив на это минимум времени в пути, не посещая одно и то же дерево дважды?

Если деревья реагируют на коал, увеличивая содержание токсинов в листьях, то коалам нужно будет регулярно перемещаться, чтобы дать деревьям достаточно времени «забыть» о себе, и только потом вернуться. Это проблема, занимающая умы коммивояжеров, политиков, ведущих предвыборную кампанию, и математиков, по крайней мере, с 1930-х годов. Великое множество видов, от муравьев до птиц и млекопитающих, выработали различные стратегии для решения сложных когнитивных задач с составлением пространственных карт. Может, коалам тоже это удалось?

Билл пожимает плечами.

– Может быть, – говорит он, – но это было бы довольно просто. За исключением самцов, ищущих пару, коалы обходят стороной деревья, которые пахнут другими коалами. Причем независимо от того, ищут ли они вкусное дерево, чтобы поесть, или тенистое, чтобы поспать.

Удивительно простое объяснение, хотя я не знаю точно, как это работает для коал на юге, где четыре или пять животных уживаются на одном дереве, даже когда есть выбор.

– Ну, одно можно сказать наверняка о коалах, – говорит Кэт, когда позже я спрашиваю ее об этом, – каждый раз, когда я изучаю новую популяцию там, где раньше не была, коалы живут совершенно не так, как ожидаешь. Никогда не угадаешь, что они сделают.

* * *

Следуя за Эш по разным вольерам в Клиленде, я замечаю, что животные распределены неравномерно. Чаще всего две коалы сидят вместе, рядом, бок о бок или даже в обнимку, когда одна обнимает другую за спину, иногда отдыхает так или спит. Так происходит слишком часто, чтобы быть случайностью, и, похоже, не связано с тем, что не нужно добывать себе еду.

– Эти двое – родственники? – спрашиваю я Эш, глядя на копну серого меха с двумя мордашками, повернутыми на нас.

– Нет, сомневаюсь, – говорит она. – Монику и Райли принесли спасатели животных в разное время, им просто очень нравится тусоваться вместе. Иногда к ним присоединяется Депьюти, но чаще он держится в стороне.

Мы переходим к другому вольеру.

– Обрати внимание на этих двоих, – говорит Эш. – Клео и Вики привезли сюда с острова Кенгуру после лесных пожаров. Они были очень привязаны друг к другу и остались близки. В какой-то момент на них поставили метки, близкие порядковые номера, так что я предполагаю, что их и поймали тоже вместе. Думаю, они всегда держались рядом.

Меня удивляет неожиданное проявление социального поведения животного, известного своим одиночеством. Я всегда думала, что коалы довольно агрессивны друг к другу.

– Только в сезон размножения. Тогда самцы довольно энергичны, – говорит Эш. – Самки тоже могут сильно возбудиться, и это опасно для молодняка, их часто роняют.

Я расспрашиваю Кэт Хандасайд о наблюдениях за коалами в дикой природе. Когда речь идет о перенаселенных остатках лесов Виктории, можно ожидать, что матери будут более энергичнее отделываться от детенышей.

– Так они и делают. Как только детеныши наберут примерно 2–3 килограмма, матери как бы отталкивают их, чтобы они не болтались с ними слишком долго, – говорит она. – Если у них появится еще один малыш, они не смогут позволить себе таскать еще и подросшего малыша.

– Я думаю, это обусловлено гормонами, – продолжает Кэт. – У нас была одна самка, которой дали противозачаточное средство, когда у нее на спине был детеныш. Этот мальчик рос и рос, и мать не сталкивала его. Она весила всего 6 килограммов, а в нем было уже 4! У коал удивительно силен материнский инстинкт. Дикие взрослые самки без детенышей иногда спускаются на землю и подбирают маленьких пищащих малышей.

Меня удивляет такая зарождающаяся социальность. Многие животные совершенно асоциальны, враждебны и кровожадны по отношению к себе подобным, дерутся друг с другом, даже когда нет дефицита ресурсов. Это заложено в их природе. Короткошерстные вомбаты печально известны тем, что в младенчестве они милые, приятные и ласковые, а во взрослом возрасте невероятно опасны.

– Когда они начинают взрослеть и достигают половой зрелости, они просто ненавидят всех и вся, – сказал о вомбатах один из служащих парка дикой природы.

Однако коалы довольно гибки с точки зрения общительности. Они счастливы делить свое пространство с собратьями и даже наслаждаться обществом друг друга, когда ресурсы в изобилии, но когда еды не хватает, действуют в одиночку, каждая сама за себя.

Говорят, что южные коалы более общительны, чем северные, но даже северные живут достаточно комфортно в условиях высокой плотности в неволе. Качество пищи, похоже, является ключевым моментом, определяющим их нелюдимый характер. Подобная способность адаптировать поведение помогает им выживать, когда сложно предсказать качество окружающей среды. Возможно, это еще одна причина, по которой они так хорошо справлялись с колебаниями климата и изменчивостью лесов на протяжении нескольких последних миллионов лет.

* * *

Мы склонны строго судить коал за очевидное отсутствие общительности, как будто быть счастливым в собственной компании – это недостаток. Люди находятся на самом краю шкалы общительности приматов и даже млекопитающих. Нам необходимо общество, мы живем обширными, сложно организованными многоуровневыми группами, по своей запутанности соперничающими разве что с группами у насекомых. Мы настолько решительно настроены на общение, что даже впускаем в свою социальную жизнь другие виды или наделяем неодушевленные предметы человеческими характеристиками. Мы видим мир через мозг, настроенный на социальность и взаимодействия с другими людьми. В результате нам сложно понять или принять других, людей или животных, чья социальность не соответствует нашей.

Мы определяем животных как пресоциальных, субсоциальных или иногда парасоциальных, как будто существует какая-то эволюционная иерархия от примитивных одиночных существ к высокоразвитым, сложным, живущим в социальных системах, подобных нашей. Но одиночество – это не противоположность общительности; это противоположность стадности. Общительность – это спектр, а не бинарное состояние, и многие виды, которые обычно рассматриваются как одиночные, такие как рыжие лисицы, или одичавшие кошки, или барсуки, часто образуют сообщества и демонстрируют дружелюбие при социальном взаимодействии.

Возможно, мы просто не обращаем внимания на взаимодействия, отличающиеся от наших или происходящие за пределами нашего ограниченного диапазона восприятия, например, постоянно обновляемая сеть химических сигналов, которые пронизывают среду, или слуховая коммуникация на больших расстояниях. Мир синих китов и горбатых китов формируется благодаря общению на расстояния многих миль в океане. Наземные млекопитающие общаются посредством сложных химических сигналов, показывающих возраст, активность и интересы отдельных особей, живущих на тех же территориях. Можно ли считать вас одиноким, если вы постоянно общаетесь с кем-то другим?

У социальности есть своя цена и свои выгоды. У индивидов в социальных группах всегда больше доступность партнера, есть возможность совместно воспитывать потомство, им проще находить еду, совместно строить жилье и защищаться от хищников. Но за жизнь в социуме приходится платить: выше конкуренция за еду и кров, группа сильнее привлекает хищников, увеличивается вероятность передачи болезней и внутривидовой агрессии. Проще говоря, у многих видов конкуренция за пищу отдаляет особей друг от друга, а секс сближает, по крайней мере на короткое время.

Коалы не проявляют никаких очевидных признаков социальной привязанности, например не ухаживают друг за другом, но я не уверена, что они обязательно одиночны. Когда они встречают других (коал, людей или других животных), они приветствуют их легким толчком в нос. За исключением сезона размножения, коалы проявляют меньше агрессии по отношении друг к другу, чем кошки или собаки при первой встрече. Очевидно, что эти животные – естественно рассеянный вид, вероятно, из-за нехватки пищи. Но если бы вы отметили на карте их активность в определенной местности, как бы вы ответили на вопрос: они взаимодействуют друг с другом намеренно или по чистой случайности? Думаю, отчасти и так и так, причем это зависит от каждого конкретного животного, что само по себе интересно с точки зрения личных связей. Или это – о том, что мы называем дружбой.

Все, что касается коал, говорит нам о том, что ограничивающим фактором является пища. Несмотря на большие площади, занимаемые эвкалиптовыми лесами, поиск необходимого количества правильной пищи, лучшей пищи, наименее токсичной и наиболее питательной, в достаточном количестве не только для выживания, но и для размножения и воспитания детенышей до совершеннолетия, – это постоянная борьба. Неудивительно, что коалы расселяются по всей площади доступных лесов, увеличивая шансы на успех в неустойчивом и непредсказуемом климате. Но это не значит, что они необщительны. Если пищи хватает (и не зашкаливают половые гормоны, как в сезон размножения), коалы ведут себя довольно дружелюбно, и прикосновение, запах и тепло собственного вида для них так же приятны, как и для нас.

* * *

У коал нет никаких причин общаться с животными, которые не являются коалами. Если не брать в расчет микробных симбионтов, с которыми все животные находятся в постоянном контакте, я не могу представить себе никаких преимуществ, которые бы коала получила от межвидовых взаимодействий. Коала от них не приобретет ни защиты от хищников, ни пищи, ни укрытия. По большей части другие животные могут только представлять опасность для коал. Зачем же тогда время от времени коалы ищут общества существ, не принадлежащих к их виду?

Как-то раз моя подруга, которая разводит лошадей, заметила, как ее молодые подопечные внимательно и с опаской исследуют что-то на дереве в углу загона. Они вытянули морды к низкой листве и принюхивались, выставив уши вперед.

Подруга обошла загон, чтобы посмотреть, что же их так заинтересовало. Молодые кобылы – не самые разумные создания. Они убегают и вздрагивают при малейшем беспокойстве, иногда запутываясь в ограждениях. Подруга подошла, готовая вмешаться и успокоить их. Что-то шевельнулось в листве, и подруга увидела, что это коала спускалась с дерева. Она остановилась на уровне голов лошадей и медленно повернулась, глядя на них. Наиболее отважная лошадка вытянула шею, и коала потянулась к ее морде. Она выпустила когти и коснулась мягкой нежной кожи на щеке лошадки. Моя подруга затаила дыхание. Лошадь удивленно фыркнула, обдав коалу дыханием, но коала не пошевелилась. Лошадь отпрянула назад, и коала, похоже, погладила ее по морде, а затем снова повернулась к дереву, и животные разошлись в разные стороны.

Мы редко становимся свидетелями взаимодействий животных в дикой природе. Достаточно трудно увидеть коал в одиночестве, не говоря уже о том, когда они общаются с другими животными, причем так, чтобы они не обращали внимание на нас.

* * *

Я забредаю в университетский городок на окраине города и замечаю небольшой серый комочек на дереве. Коалы не редкость здесь, на высоких деревьях эвкалипта и островках кустарника. Но эта коала сидит на высоте глаз на невысоком лиственном дереве, окруженная зданиями и бетонными покрытиями, посреди оживленной улицы, по которой студенты спешат на лекции. Охранники поставили большую миску с водой у дерева и огородили его оранжевыми флажками. Студенты, проходящие мимо, выстраиваются в очередь, чтобы сделать селфи с коалой.

Коала, ничего не боясь, закрывает глаза и засыпает. На первый взгляд люди вокруг ей совершенно безразличны. Одна из отличительных черт коал: они ведут себя совсем не как типичные хищные животные. Хищники даже после того, как их одомашнивали в течение длительного времени, всегда начеку, они очень осторожны и быстро убегают или прячутся. Коалы, напротив, на земле проявляют признаки беспокойства и желания убежать, но редко пугаются или проявляют агрессию, если их не загнать в угол. А сидя на дереве, коалы почти не показывают признаков страха. Они восседают с видом посетителя кафе, который поднимает глаза, чтобы посмотреть на незнакомца, проходящего мимо столика, а затем снова возвращаются к газете и латте.

12

Когда медленный – значит умный

Коала пыталась уцепиться за бревно, когда ее вынесло на мель на границе между Новым Южным Уэльсом и Викторией. Ее заметили студенты из Университета Ла-Троб, проплывавшие по реке Мюррей на каноэ.

– Казалось, она как будто бы прикидывала, сможет ли запрыгнуть в каноэ или нет, – рассказал позже один из студентов.

Коала могла бы доплыть до берега, если бы захотела, он был достаточно близко, а коал не особенно беспокоит вода или дождь. Они умелые, если не сказать прекрасные, пловцы; сами прыгают в воду и по-собачьи переплывают на другой берег.

Однако, если им предложить лодку, они с готовностью выберут более комфортный вид транспорта. Известно, что они забираются в проплывающие мимо каноэ, радуясь, что их подкинули бесплатно, и не проявляют никакого беспокойства о том, что их могут отвезти не туда.

Эта коала выбрала самый простой вариант. Стоя по колено в воде, студентка развернула один конец каноэ к дереву, где коала сидела на низком пне в ожидании подачи транспорта. Когда лодка коснулась дерева, коала тут же вскарабкалась на борт. Студенты медленно развернули лодку, держась на расстоянии от животного, и подогнали ее носом к другому берегу. Как только лодка коснулась земли, коала забралась на нос, а затем спрыгнула из него и скрылась за деревьями.

Это ужасно милое видео. Все участники – и коала, и студенты – расстались, вполне довольные результатом, но мне интересно, о чем думала коала – и как она думала – в этой ситуации. Если вам когда-нибудь приходилось спасать домашнее животное из неудобного положения – снимать кошку с дерева, доставать собаку из канализации или освобождать лошадь, застрявшую в изгороди – вы знаете, что они выглядят так, как будто совсем не считают, что вы им помогаете, я уже не говорю о сотрудничестве. Однако эта коала, казалось, и думала, и сотрудничала.

* * *

Я отправляю ссылку на видео Майку Корбаллису, профессору психологии в Новой Зеландии, который проделал много работы, изучая предвидение и способности животных «мысленно путешествовать во времени». Люди регулярно это делают. Большую часть жизни мы думаем о том, что произошло в прошлом или планируем то, что может произойти в будущем. И, конечно, мы любим воображать вещи, которые могли бы вообще никогда не произойти. Мы постоянно прокручиваем в уме сценарии, пересматриваем и отрабатываем свои реакции на других людей, события и конфликты. Возникло даже понятие «осознанности» и связанная с ним «индустрия», помогающая нам остановить бурную умственную деятельность и сосредоточиться на жизни в данный момент.

Можно предположить, что спокойные, уравновешенные коалы были бы идеальной моделью того, как нужно жить «здесь и сейчас», но что, если они тоже предсказывают, что произойдет дальше, основываясь на том, что произошло в прошлом, и строят планы на будущее? Коала из видео с каноэ, похоже, делала именно так.

– Поведение этой коалы предполагает наличие способности решать задачи и размышлять о будущем, – говорит Майк. – Несомненно, было бы интересно узнать о них больше.

Коала хотела перебраться на другое дерево, но, похоже, не хотела мочить лапы. Кроме того, она заметила средство достижения цели (проплывающее мимо каноэ) и предвидела возможность того, что каноэ подплывет достаточно близко, чтобы его можно было использовать в качестве моста, точно так же, как можно было бы использовать плавающее бревно. Оказавшись на борту, коала знала, что каноэ подойдет к берегу, чтобы она могла безопасно спрыгнуть.

Из видеоролика непонятно, понимала ли коала роль людей в этом занятии, однако видно, что она совершенно их не боялась. Коалы довольно часто обращаются к людям за помощью, и это говорит о том, что они в некоторой степени ценят роль людей в решении проблем, которые сами решить не способны. Домашние животные знают, что человек может открыть им двери, дать еду и выполнять какие-то другие простые задачи, но вот очень немногие дикие животные осознают потенциал полезности человека. И те, кто осознает, считается умным: некоторые птицы, дельфины и косатки, а также другие приматы. Но никто никогда не утверждал, что коалы умны. Более того, многие считают их довольно глупыми.

– Уверен, мы недооцениваем когнитивные способности животных, отчасти потому, что люди уверены в своем превосходстве, а отчасти потому, что у нас есть язык и мы можем рассказать о наших планах, в то время как животные не могут, – говорит Майк. – Однако отсутствие у животных языка не означает, что им не хватает умственных способностей, подобных нашим, благодаря которым в ходе эволюции наш язык стал таким сложным.

Нам нужно перестать искать отражения самих себя в других животных. Быть «умным» можно разными способами. И то, что коала приняла помощь студентов, решивших перевезти ее через реку, с какой стороны ни посмотри, было проявлением ума.

* * *

«Сумчатые значительно менее умны, чем плацентарные млекопитающие, отчасти из-за их более простого строения мозга», – пишет Британская энциклопедия, оценивая по-имперски всех под одну гребенку. Это широко распространенное убеждение, которое привело к своеобразным выводам о коалах, их экологии и вероятности выживания.

В эволюционной гонке за превосходство коал регулярно обвиняют в том, что они сделали неправильный выбор. Как и панды, они считаются милыми, но глупыми, и скоро их отнесут к растущей группе эволюционных ошибок, обреченных на вымирание. Коал считают медлительными, недалекими, часто неспособными справиться с переменами. Про их рацион пишут, что он настолько бедный питательными веществами и токсичный, что они практически травятся, когда едят, что и мешает им быть такими же активными или умными, как другие животные. Если все это правда, удивительно, как коалы до сих пор не вымерли.

Я жалуюсь приятелю на весь этот негатив вокруг коал, и это его озадачивает.

– Ну они же глупые, не так ли? – говорит он. – Разве это не от того, что они едят ядовитые эвкалиптовые листья?

* * *

Мозг сумчатых действительно сильно отличается от мозга эутериев[37], или плацентарных млекопитающих. Прежде всего, в нем отсутствует мозолистое тело, соединительный элемент из переплетенных волокон, связывающий левое полушарие мозга с правым. Он работает как электрический кабель, то есть скорее как компенсатор или уравнитель, а не передатчик в каком-то одном направлении: сглаживает передачу информации между полушариями и, возможно, позволяет одной стороне выполнять все функции, если другая не функционирует. У мозга при этом есть несколько способов сделать одну и ту же работу. То, чего мозг сумчатых не может в связи с отсутствием мозолистого тела, он делает с помощью передней спайки, аналогичной информационной магистрали, соединяющей два полушария мозга.

Кроме того, мозг у сумчатых гладкий. Мозг млекопитающих характеризуется наличием новой коры – неокортекса, представляющей собой верхний слой на старых структурах, общих у нас и у рептилий; они отвечают за движение, обработку сенсорной информации, функции тела, инстинкты и простые реакции на стимулы. Неокортекс – это наш рациональный, сознательный мозг. Он выполняет те же функции, что и древний мозг, но обрабатывает информацию по-другому. Его деятельность базируется не на инстинктах, он способен сложнее реагировать на изменения в окружающей среде путем обучения, взаимодействия и создания более сложных интерпретаций мира. Наличие интеллекта у человека мы приписываем большому неокортексу, принижая когнитивные способности животных, у которых таковой отсутствует. Однако неясно, так это или нет.

Мозг – удивительно гибкий орган. Он занимает все предоставленное ему пространство, и его размеры ограничены органами чувств в черепе – глазами, языком, барабанными перепонками и другими органами, а также зубами.

Доцент Вера Вайсбекер – специалист в области эволюционной биологии, возглавляющая морфологическую лабораторию Evo-Devo в Университете Флиндерса. Она приехала в Австралию студенткой по обмену из Германии, и ее совершенно очаровали удивительные малоизученные сумчатые животные Австралии. Двадцать лет спустя она – эксперт по мозгу сумчатых местного и мирового масштаба.

– Их чрезвычайно недооценивают в науке, – говорит она. – Проблема в том, что большинство исследователей живут в Северном полушарии, где есть только один вид сумчатых – виргинский опоссум. Большинство сумчатых обитает в Южном полушарии, в Южной Америке и, большей частью, в Австралии, но здесь не так много исследователей, изучающих их.

Вера убеждена, что нам есть чему поучиться у сумчатых.

– Прежде всего, они представляют собой совершенно иную линию эволюции млекопитающих, – поясняет она. – Они отделились от других млекопитающих давным-давно и с тех пор эволюционировали отдельно. Они так же разнообразны по форме, строению, рациону и способам передвижения: плотоядные, травоядные, специализирующиеся на питании муравьями, нектаром или листьями, двуногие, четвероногие, летяги и лазальщики. Это дает нам большое разнообразие видов, «параллельных» видам эутериальных млекопитающих, важное для изучения и понимания основ адаптаций, возникших у различных видов.

Вера вместе с коллегами исследовали различные размеры и формы мозга австралийских сумчатых. Используя черепа как существующих, так и вымерших видов, они создали эндокраны мозга – слепки внутренней поверхности их черепов. У большинства млекопитающих мозг сильно прижат к черепу и втиснут во все возможные пространства. В прошлом размер мозга измеряли путем заполнения полости черепа крошечными стеклянными шариками, а затем их взвешивали. Теперь череп сканируют в 3D, и форму мозга можно воссоздать до мельчайших деталей.

– Так мозг сумчатых меньше, чем мозг всех других млекопитающих, эутериев? – спрашиваю я.

Вера протягивает мне несколько изображений: графики с группами точек и разноцветными линиями, указывающими взаимосвязь между размером мозга и размером тела для сотен видов, классифицированных по группам.

– Если вы посмотрите на линии, сравнивая сумчатых с эутериями, то увидите, что они идут практически по одной и той же траектории, – говорит она. – В среднем у сумчатых размер мозга примерно такой же, как у эутериев того же размера.

– А как насчет этих точек, выше или ниже линии? – спрашиваю я.

– Давайте посмотрим на группы, к которым принадлежат представители, выходящие за пределы основного тренда, – говорит Вера, переходя к другому графику. – Вот это скопление наверху – приматы. У приматов, если рассматривать отряд, действительно, как правило, мозг больше, исходя из размеров животного. Как и у китообразных. Но иногда среднее значение меняется под влиянием таких исключений. Люди, все гоминиды, действительно необычны – у них особенно большой мозг для их размера тела. Они поднимают средний показатель.

– Есть ли какие-нибудь особые отклонения среди сумчатых? – спрашиваю я.

Вера смеется.

– Ну есть один, который расположен на графике довольно низко, – говорит она. – Определенно ниже среднего, учитывая размер его мозга, и это виргинский опоссум. Думаю, он виноват в том, что исследователи Северного полушария считают сумчатых тупыми: это потому, что они работают с одним видом, у которого не очень большой мозг.

– А что насчет коал? – спрашиваю я. – Где их место на графике?

– Давайте посмотрим, – говорит она, поворачиваясь к монитору своего компьютера. – Их придется поискать. Мне нужно вернуться к обозначениям и включить все метки. Сейчас тут будет полный беспорядок.

Я жду, пока Вера поменяет программу и повторно запустит график. Экран внезапно заполняется сотнями названий видов, густо наложенных друг на друга.

– Сейчас, они должны быть где-то здесь, – говорит Вера, разворачивая окно программы так, что слова начинают немного разделяться. – Да, вот тут, вижу только Phascolarctos. Точка соотношения почти в полном соответствии с линией – совершенно средний размер мозга для сумчатого такого размера, как и для эутерия млекопитающего подобного размера.

Он не входит ни в верхние, ни в нижние 10 % млекопитающих, абсолютно ничего необычного. То есть у коал мозг совершенно среднего размера для млекопитающего примерно такого же размера.

– Однако есть аргумент, что мозг коалы не заполняет все пространство черепа, – комментирую я. – Что он занимает всего 60 % предоставленного объема, а это соотношение гораздо менее в пользу мозга, чем у любого другого животного.

Вера качает головой.

– Есть небольшие различия в том, насколько плотно мозг упакован в черепе, но разница не так велика. Эволюция не так расточительна. Зачем животному строить большой пустой череп, которому нет применения?

Оказывается, в большинстве ранних исследований изучали мозг коалы, сохраненный с помощью консервантов, но «маринованный» мозг часто со временем уменьшается в размере вследствие обезвоживания. Кроме того, мозг живого животного насыщен кровью, поэтому его объем может не соответствовать размеру при функционировании. Однако оба эти фактора навели анатомов на мысль, что мозг коал свободно плавает в жидкости, периодически стукаясь о череп изнутри. На самом деле количество жидкости, окружающей мозг живой коалы, почти такое же, как и в мозге большинства других млекопитающих.

В более позднем исследовании для определения размера мозга живых коал использовали магнитно-резонансную томографию, и оно показало, что мозг коалы занимает совсем не 60 % объема черепа, а 80–90 %, то есть такую же долю объема, как у людей и других млекопитающих.

Нам стоит радикально переосмыслить распространенные предположения о размере мозга коалы и о том, как он работает.

* * *

Даже если бы мозг коалы был меньше среднего, это не обязательно означало бы, что животные глупы. По словам Веры, опираясь на размер мозга, предсказать когнитивные способности млекопитающих получается слишком неточно.

– Размер не слишком хорошо отражает инфраструктуру мозга, – объясняет она. – Мозг разных млекопитающих может сильно отличаться по плотности расположения клеток и числу связей между ними, и в любом случае существует лишь незначительная связь между когнитивными способностями и размером или структурой мозга как у разных видов, так и для животных одного вида.

Размер человеческого мозга не коррелирует с интеллектом. Мозг Эйнштейна был значительно меньше среднего, из-за чего ученые стали искать существенные различия в теменных долях и мозолистом теле или наличие редких бугорков и бороздок, чтобы объяснить его экстраординарный интеллект. Взаимосвязь между структурой и функциями мозга сложна и только сейчас становится понятна. Интеллект может зависеть не только от того, сколько у вас взаимосвязанных нейронов, но и от того, насколько хорошо эти связи установлены и сформированы опытом. Часть нейронных связей может быть бесполезной, мы их теряем с возрастом, а ценные – укрепляем.

Некоторые птицы способны решать сложные задачи и демонстрировать невероятные навыки работы памяти, кроме того, они используют определенные инструменты и язык для достижения собственных целей, соперничая в этом с приматами и китообразными с хваленым большим мозгом. И все же у них нет неокортекса, и мозг намного меньше и более гладкий, чем у млекопитающих. Необходимость летать не позволяет птицам развивать большой, тяжелый мозг, поэтому он у них маленький, но эффективный[38]. Важно не только то, сколько у вас мозгов, но и как вы их используете.

* * *

Люди немного помешаны на размере мозга, да и, на самом деле, на всем, что, по нашему мнению, отличает нас от других животных: например, это использование инструментов, язык и социальность. Мы слишком щепетильны в отношении связей с миром природы и нашего места в нем. Мы предпочитаем считать себя другими, отделенными, превосходящими других, лучшими.

Мы восхищаемся животными, у которых проявляются общие с нами черты или привычки: невероятные навыки ориентирования осьминогов, семейная жизнь социально связанных птиц, сложное общение китообразных. Но мы не всегда распознаем или даже замечаем интеллект, не похожий на наш или проявляющийся в поведении или выборах, отличных от наших. Мы думаем, что животные умны, когда они делают выбор, который сделали бы мы, даже если их выбор продиктован эволюционным отбором или инстинктом, а не мышлением. «Интеллект» – это способность принимать целесообразные решения в изменчивом и разнообразном мире, решать задачи, адаптироваться к меняющимся обстоятельствам. Некоторым видам это прекрасно удается. Другие, такие как многие акулы или крокодилы, приняли стратегию, позволившую им выжить неизменными на протяжении тысячелетий в меняющихся условиях. Быть умным – не всегда лучшая стратегия.

Доктор Дениз Херцинг предполагает, что нам следует использовать более объективные методы оценки нечеловеческого интеллекта, включая измерение сложности структуры мозга, коммуникационных сигналов, индивидуальных особенностей, социальной организации и межвидовых взаимодействий. В конце концов, мне интересно, не выражается ли интеллект животных в большей степени в поведенческой гибкости, способности адаптироваться и реагировать на изменяющиеся обстоятельства в течение жизни отдельного животного. Такая адаптивность важнее для выживания вида, чем наследственная изменчивость, особенно в нынешнее время быстро меняющейся среды обитания.

Возможно, нам стоило бы тратить меньше времени на ранжирование животных по шкале, где мы всегда находимся на вершине, и рассматривать, учитывая их достоинства и возможности с точки зрения того, как они живут и что делает их успешными в их жизни. Таким образом, у нас было бы больше шансов чему-то у них научиться.

* * *

Я вспоминаю коалу, которую студенты подбросили до другого берега на реке Мюррей. Коалы, как и большинство диких животных, предпочитают не подходить слишком близко к людям. Обычно они отходят подальше, прячутся за стволом дерева или просто смотрят в другую сторону. Однако так бывает не всегда. В редких случаях коалы терпимо относятся к человеческому обществу или даже ищут его. Они спускаются с деревьев и просят о помощи или просто удовлетворяют свое любопытство. Часто это свойственно молодым животным, и они дотрагиваются до людей носами или просто тянутся к ним. Иногда кажется, что они ищут компании, что странно для животного, живущего в одиночестве.

Часто в этих случаях коала чего-то хочет: воды, бесплатно прокатиться на лодке или защиты. Это не единственные животные, которые обращаются к людям за помощью, особенно в чрезвычайной ситуации, но для других это редкость. Животные случайно используют людей для защиты, например, пингвин или тюлень, когда пытаются спрятаться на проходящей лодке от охотящихся на них касаток, или раненый кенгуру, ищущий убежище рядом с домом. Не так поступают коалы: они не принимают помощь пассивно, как кит, который позволяет спасателям освободить его из сетей и лески. В этих случаях животное считает присутствие человека менее рискованным, чем альтернативный вариант развития событий. Но эти коалы не стараются избежать большего риска: не так велики опасности. Иногда это больные коалы или те, что не могут найти воду, но для других животных и такое поведение в похожих случаях считалось бы необычным: никто из них не ищет людей, когда болен. Каким бы ни было состояние здоровья коалы, ее поведение предполагает упреждающее понимание ситуации: способность предсказывать будущие действия и извлекать выгоду.

Однажды моя подруга рассказала мне, как услышала, что кто-то подозрительно скребется в дверь. Когда она вышла посмотреть, кто там, она увидела коалу. Та пыталась проникнуть внутрь дома через стеклянное окно в двери. Коал, как и многих других животных, стекло сбивает с толку. Оно является для них либо невидимым препятствием, которое они безуспешно пытаются преодолеть, либо они видят отражения деревьев или нежеланного соперника. Подруга открыла дверь и налила коале воды. Та сидела на крыльце, похоже, не зная, что делать дальше. Через некоторое время, когда женщина вернулась, коалы след простыл.

Хотела ли коала, которая забралась в машину с кондиционером, пока фермер был на винограднике, насладиться прохладой в жаркий день? Или машина была просто интересным препятствием и случайно оказалась на пути любопытного животного? Трудно сказать, но и в автомобилях стекло является проблемой. Кому было бы легко обойти странное невидимое препятствие? Что видит коала, когда приближается к окну, человеку или зданию?

Я не очень понимаю, что именно заставляет коал приближаться к людям, когда они в этом нуждаются. Или что они ощущают, когда тянутся к вам лапой или носом. Но когда коала действительно просит о помощи, она делает это привлекательно для человека. Глаза, расположенные на передней стороне головы[39], круглая мордочка и внимательное выражение явно создают мимический шаблон, на который люди запрограммированы реагировать при социальных взаимодействиях. Доктор Джесс Тауберт – когнитивный нейробиолог из Университета Квинсленда; она работала с рядом видов животных и изучала различные функции, в том числе распознавание лиц, в Национальном исследовательском центре приматов Йеркса в Соединенных Штатах. Она говорит, что люди, особенно дети и люди с аффективными расстройствами, часто сильнее реагируют на лица животных, чем на человеческие.

– Моя интуиция подсказывает, что по лицам животных легче читать сигналы, чем по лицам взрослых людей, потому что мы не всегда улыбаемся, когда радуемся, или смотрим на то, что находится в поле нашего внимания, – говорит Джесс. – Людей с детскими лицами принято считать более теплыми, наивными, добрыми и заслуживающими доверия, и коалам это тоже выгодно.

Джесс ни сентиментальна по отношению к коалам, ни устойчива к их очарованию. Она рассказывает историю о том, как во время работы в парке дикой природы ее укусила коала, которую она несла посетителям, чтобы они ее сфотографировали.

– Я знала, что что-то не так с того момента, как взяла ее на руки. Следовало бы тут же поставить ее на землю, – рассказывает она. – Обычно этот самец коалы был очень мил и терпелив, но после одной или двух фотографий он просто вцепился зубами мне в плечо. Мне пришлось быстро сбежать с выставки, пока кто-нибудь не увидел, что произошло. Это было не единственное животное, которое меня укусило за все время моей работы в разных зоопарках. Но он был таким милым, что я сразу же простила его.

Милыми коал делают не только мордочки. Это и их склонность протягивать лапы к людям, пришедшим их спасти, когда они на земле. И вид сидящего на дереве животного, несущего на спине детеныша, чтобы лапы были свободны для лазания. Будучи приматами, мы, люди, тоже обладаем этой инстинктивной особенностью: младенцы цепляются за нас точно так же, как детеныши обезьян цепляются за шерсть матери, когда те скачут по деревьям. Мы приспособились быстро ходить на двух ногах, жить в пустынях, но младенчество выдает наше происхождение. Мы носим детенышей так же, как обитатели деревьев. Новорожденные хватаются за пальцы и предметы, находящиеся в пределах досягаемости в силу рудиментарного инстинкта, унаследованного от наших предков-приматов, общего со многими обитателями деревьев, включая сумчатых, таких как коала.

Возможно, когда коалы тянутся к людям, они ищут спасения на самом высоком предмете в зоне их досягаемости. И когда мы видим, что они поднимают лапы, мы отвечаем им тем же и протягиваем им руки. Там, где они видят дерево, мы видим младенца, просящего о помощи. Возможно, мы оба являемся жертвами собственных запрограммированных инстинктов.

* * *

На дереве у дороги спит коала. Пару раз я подхожу к ней, проверяю, как она, но животное не двигается. На следующий день она по-прежнему спит, но теперь на другой ветке того же дерева. Должно быть, в какой-то момент она перелезла на соседнюю ветку, а я не заметила, потому что спала. Думаю, можно как-то отслеживать ее активность, проверяя каждые полчаса и записывая наблюдения, но потом решаю этого не делать. Мне нужно писать книгу, а не статью по зоологии, и, кроме того, коалы не так много шевелятся, правда? Я возвращаюсь к столу, где часами провожу время за компьютером. Интересно, как бы выглядел мой цикл активности. Долгие периоды «ничегонеделания» за столом, прерываемые краткими вылазками на кухню поесть и случайными прогулками. Затем еще один период сидения на диване и ярко выраженный период полного бездействия в течение ночи. Я смотрю на собаку, спящую на подстилке, и кошку, свернувшуюся калачиком на моей кровати, и завидую тому, как они спокойно живут. Ничего не делать и делать что-то – все это относительно, правда?

Думаю, что коалы спят весь день потому, что могут, а не потому, что должны. И это совсем не потому, что они под кайфом или им не хватает ума заняться чем-то более интересным. Возможно, они спят почти 80 % своего времени, так же как кошки и собаки, потому что у них есть все, что им нужно с точки зрения еды, крова и безопасности. Животные, которые все время бодрствуют, вынуждены делать это: им нужно добывать пищу (как колибри или малым бурозубкам), летать (как перелетным птицам, пересекающим океан), или плавать (как китам), или постоянно быть бдительными, чтобы не попасться хищникам (как оленям и овцам).

Коалам не грозит сложность дезадаптации, и, благодаря их рациону, коалам не о чем заботиться или переживать о том, что тревожит другие виды. Как только коала нашла подходящее место для жизни, она не волнуется по поводу поисков пищи. Все, что ей нужно – протянуть лапу и сорвать с дерева лист с видом царя, берущего виноград из золотой чаши. Им не нужно постоянно прятаться, как травоядным, живущим на равнинах Африки, Азии или Америки. Рядом с ними живет очень мало древесных хищников, от которых нужно спасаться, а лучший способ защиты от охотников на земле – сидеть тихо и неподвижно, в этот момент можно даже спать, тогда вас никто не заметит. Даже их социальное общение требует минимального участия. Они сигнализируют о том, что делают, при помощи запаха и уважают присутствие друг друга без контакта. Брачный сезон – единственное время, когда прилагаются какие-либо усилия, и даже тогда они стараются все упростить.

В целом, мне кажется, они довольно неплохо живут.

* * *

Никак нельзя сказать, что коалы лишены когнитивных навыков: они превосходно ориентируются на местности, иначе они бы не выжили в лесу. У них есть пространственные и временные карты доступности пищи в зависимости от вида листьев, сезона и собственных потребностей в питании или возможностей. Они прекрасно осведомлены о передвижениях других коал поблизости и, похоже, умеют предвидеть или предсказывать, как и куда передвигаются сородичи. Они распознают отдельных особей (людей и других коал) и запоминают их на длительное время.

– Это очень разные личности, – говорит Кэт Хандасайд о коалах, которых она изучала в дикой природе. – И некоторые из них просто прекрасны. Лепесток всегда была самым послушным и спокойным животным, а Соня всегда пыталась укусить меня. Одни коалы смелые, другие выносливые. Некоторые хотят сидеть на руках, другие – нет. Мне кажется, здорово, что они все разные.

И она согласна, что это любопытные животные: «Если имитировать призыв детеныша, то можно заставить самку спуститься с дерева. А если реветь, то самцы подойдут поближе, чтобы посмотреть».

Одна из местных рейнджеров, работающих в парке рядом с моим домом, тоже так считает.

– Мы обходим все парки, пробираясь через заросли кустарника, часто совсем не по дорожкам. Но иногда кажется, что гораздо больше шансов увидеть коалу, сидящую на дереве с видом на трассу, а не в глубине леса или парка, – комментирует она.

Такого поведения не ждешь от дикого животного, избегающего контакта с людьми.

– Я думаю, им немного скучно, поэтому и нравится наблюдать за происходящим, – добавляет рейнджер.

Это не значит, что коалы – своего рода интеллектуалы. Однако у них немного больше ума, чем мы обычно думаем. Кэт работала с разными сумчатыми, в том числе с теми, кого считают довольно умными, например вомбатами и полосатыми кускусами из Северного Квинсленда.

– Коалы привыкают к рутинным действиям, – отмечает Кэт. – Они узнают, когда вы подходите к двери, и запоминают людей. Но их нельзя научить что-то делать. Они всегда делают только то, что хотят.

В студенческие годы я обучала крыс жать рычаги в «ящике Скиннера». Если вы сумели выдрессировать крысу (или даже плоского червя), я уверена, что сможете приручить и коалу. Главное – терпение, настойчивость и правильная схема подкрепления. Если у вас нет нужного лакомства, тренировка будет трудной. Для коалы таким лакомством являются листья Eucalyptus utilis и E. platypus, именно их используют киперы в зоопарках для поощрения и дрессировки коал для публичных выступлений.

Коал обучают реагировать на различные раздражители не только для шоу. Это еще один важный неинвазивный способ выяснить, что они видят, слышат, осязают, обоняют и воспринимают на вкус. Посещая окулиста, вы сами должны рассказать ему, что и как вам видно через разные линзы; никто другой не знает, что происходит у вас в голове. Если мы хотим выяснить, что происходит в голове коалы, то должны найти способ спросить их об этом, и дрессировка давать ответы за вознаграждение – один из способов общения и изучения того, что они воспринимают.

Мы никогда не узнаем о когнитивных способностях коал, если будем использовать не те методы для их изучения. На сегодняшний момент все, что у нас есть, это истории из жизни и лишь намеки на возможность их понять.

13

Сенсорная перегрузка

Мне интересно, как коала воспринимает мир. Что она видит, слышит, ощущает, как воспринимает запахи и вкусы. Проще всего предположить, что другие виды воспринимают все так же, как и мы: обращают внимание на красочные визуальные стимулы и не замечают звуки высокой и низкой частоты, пути перемещения химических запахов, ультрафиолетовый свет или электромагнитные токи. Нелегко избавиться от предубеждений в отношении восприятия и попытаться понять сенсорный мир других животных.

Есть предположение, что коалы полагаются на слух и обоняние, в конце концов, у них большие уши и нос. Но дело не только в этом. Что именно они слушают и на каких частотах – высоких, низких, ультразвуковых или инфразвуковых? Для чего они используют обоняние: почувствовать запахи друг друга, найти пищу, деревья, на которые можно взобраться, или потенциальных хищников? Как работает зрение коалы, какую она различает цветовую гамму, насколько остро видит, как воспринимают глубину и адаптируются к темноте? Как она ощущает окружающий мир: передними и задними лапами с отпечатками пальцев, через проприоцепцию, через кожу, мех и вибриссы? И как эти особенности адаптированы для жизни на деревьях?

* * *

Если выйти ночью с фонариком в австралийский бушленд или даже на окраину крупного города, нередко можно увидеть светящиеся зеленые, золотистые и серебристые орбиты глаз опоссумов, летяг и кенгуру, а также зайцев, кроликов и лис. Если вам повезет и коала проснется, чтобы посмотреть на вас, то ее глаза будут светиться серебристым цветом.

У ночных животных обычно большие темные глаза и зрачки, и, чтобы видеть в темноте, они воспринимают весь возможный свет и имеют отражающий слой, который как раз и светится от фонаря. У коал тоже есть отражающий слой, благодаря которому они видят в темноте, при этом у них довольно маленькие глаза для ночного животного такого размера, особенно с учетом древесного образа жизни. Возможно, это связано с тем, что коалы живут в серо-зелено-коричневом мире эвкалиптового леса, у них дихроматическое зрение, как у большинства других млекопитающих, и они не видят много красного и ультрафиолетового на концах цветового спектра. Некоторые сумчатые, такие как квокка или малый бандикут, видят ультрафиолетовый свет. Приматы необычны тем, что у них зрение тетрахроматическое (как у большинства птиц и рептилий). Предположительно тетрахроматия возникла для того, чтобы определять степень зрелости плода, отличающегося яркими оттенками красного, оранжевого и желтого среди зеленых крон и крон цвета морской волны.

Глаза у коал чаще всего темно-карие, круглые, как пуговицы, и расположены так, чтобы смотреть вперед одновременно. Зрение у них бинокулярное, или стереоскопическое, точно такое же, как у сов, кошек и многих приматов. Иногда встречаются голубоглазые коалы, на примере которых видно, что глаза не равномерно круглые и темные. У коал вертикальный зрачок, как у кошки, и он расширяется в темноте, а при свете дня сжимается в тонкую щель. У них не так много ресниц по сравнению с пышными ресницами кенгуру, оленей и людей. Другими словами, это не типичные глаза большинства обитающих на деревьях ночных травоядных.

Однако то, что у них маленькие глаза, не означает, что зрение для них несущественно. Проводили исследование, в ходе которого на головы коалам надевали мешки. Оказалось, что с ними животные не могут ни искать деревья в вольере, ни залезать на них.

«Похоже, что коале все-таки необходим минимальный уровень видимости, чтобы лазать по деревьям», – сухо и сдержанно писали в статье.

У животных, не зависящих от зрения, вообще нет глаз. Маленькие глаза, большие, круглые, треугольные, размер и форма зрачка – все это приспособления для определенных типов зрения. Необычные анатомические структуры всегда означают что-то интересное в биологии, так что же мы можем узнать о том, что видят коалы, изучив эти относительно маленькие стереоскопические глаза без ресниц с вертикальными зрачками?

Большие глаза с большими круглыми зрачками лучше всего подходят для максимально сниженного освещения, видения в темноте и фокусировки на деталях. Способность сузить зрачки до щелочки дает возможность глазу уменьшить количество света, попадающего в него, и позволяет животному видеть с лучшим разрешением. Как если мы щуримся при ярком солнечном свете или когда читаем газету, если не можем найти очки.

Животные, на которых часто охотятся хищники, например овцы, олени и лошади, живут в широком плоском мире, простирающемся по горизонтальной равнине. Им нужно видеть все вокруг и постоянно быть начеку днем и ночью на случай нападения хищников. У них глаза расположены по обеим сторонам головы, а зрачки сужаются до горизонтальных полос, что дает им почти панорамный обзор более чем на 300°. Как гласит старая пословица: «У охотников глаза спереди, у жертвы – по бокам».

Похоже, что ресницы у хищников и их жертв различаются. У обитающих на равнине животных, таких как коровы, овцы, лошади, верблюды и альпаки, ресницы особенно длинные и густые. У кенгуру и жирафов есть даже предмет особой роскоши – двухрядные ресницы, а у хищников, как правило, ресницы либо короче, либо вообще отсутствуют. Так же, как у хищников, это украшение отсутствует у животных, живущих на деревьях – опоссумов, лемуров, древесных кенгуру и коал.

Ресницы защищают глаза от иссушающего воздействия ветра. При оптимальной длине они работают как ветрозащита, отводя поток воздуха от глаз и уменьшая частоту, с которой нам приходится моргать. И что интересно, животные с длинными, густыми ресницами, как правило, живут на земле и спят меньше всего. Кроме того, ресницы сохраняют глаза влажными, чистыми и открытыми максимально долгое время. Поэтому неудивительно, что коалы – мастера закрывать глаза – не видят в них особой пользы.

Коалы живут в вертикальном мире, а не в горизонтальном. Им не нужно сканировать горизонт и не нужно смотреть на большие расстояния. Те немногочисленные хищники, которые нападают на них, приходят сверху и снизу, редко сбоку. Вертикальные зрачки фокусируются на мельчайших деталях и, наряду со стереоскопическим зрением, значительно улучшают восприятие глубины. Строение глаз коалы говорит о том, что им нужно быть активными как ночью, так и днем, и что самое важное для них находится вверху, внизу и прямо перед ними.

* * *

Я снова перевернула череп коалы у себя на столе, и верхняя часть отвалилась от нижней челюсти. Собирая все обратно, я выравниваю зубы так, чтобы они встали на место, и мне приходится ориентироваться на большие выпирающие структуры, находящиеся сразу за челюстью. Эти две выпуклости, по форме напоминающие яйца, являются слуховыми буллами, где расположены среднее и внутреннее ухо. Они и связанные с ними полости у коал относительно большие. Во многих отношениях они соответствуют размеру ушей коал, которые, даже без пушистой меховой оторочки, довольно внушительные.

Крупные слуховые буллы распространены у таких пустынных видов животных, как грызуны и сумчатые. У некоторых пустынных грызунов ушные полости больше, чем мозг. Возможно, большие структуры уха связаны с необходимостью слышать низкочастотные звуки, которые лучше распространяются на большие расстояния, например на открытых пространствах засушливых территорий, а не в более влажных районах с густой растительностью. Большой радиус распространения низкочастотных звуковых волн означает, что они также важны для животных, перемещающихся по большим территориям, таких как слоны и киты.

Похоже, что большие органы слуха – слуховые буллы и уши – дают возможность коалам лучше улавливать низкочастотные звуки, например собственный рев, который они используют для связи на больших расстояниях. Но как это работает в лесу?

Лес обычно приглушает звук. Пышный, влажный и плотный лес, где все покрыто мягкими папоротниками, мхами, жухлой и влажной хвоей и листвой, как правило, поглощает и глушит звуковые волны. Шум внезапно пропадает, как только вы входите в лес. Сначала затухают высокочастотные звуки. Несмотря на то что низкочастотные сигналы тоже становятся глуше, они слышны дольше и распространяются дальше.

Однако сухие умеренные эвкалиптовые леса Австралии нельзя назвать мягкими. Там множество твердых поверхностей, образовавшихся из-за засухи и низкого содержания питательных веществ. Эти леса – это мир затвердевшей от засухи древесины, кожистых листьев и узловатой коры: эвкалипт железнодревесный, коримбия, эвкалипт косой, эвкалипт царственный, эвкалипт прямой низкорослый и эвкалипт окаймленный. Я представляю себе, как звуки в таких лесах отражаются, преломляются и отдаются эхом, разбиваясь вдребезги. Это царство непрерывного шороха жестких листьев, трескающихся стволов, скрипов и стонов. Беспорядочное и дезориентирующее.

Я подозреваю, что большие пушистые уши коалы вращаются и подрагивают, просеивая звуки леса, подобно микрофонам с ветрозащитой, используемым репортерами на выездах, чтобы заглушить шум ветра. Однако в них идеально слышен рев товарищей, находящихся на больших расстояниях, сидящих на продуваемых ветром верхушках деревьев.

* * *

Однажды холодным зимним утром в вольер Ланы и Холли в Клиленде залетела большая бабочка. Она села Лане на нос, и смотрительница Эш быстро сделала несколько фотографий, а затем отправила их в местную газету. Интересно, что заставило бабочку приземлиться именно туда? И что думала Лана об этой странной гостье, когда, слегка скосив глаза, смотрела на насекомое?

Трудно не заметить нос коалы: он большой, темный, плоский и симпатичный, как пуговица, особенно когда коала тянется им вперед, чтобы соприкоснуться носами с другим животным или человеком, из любопытства или выражая привязанность.

Кроме того, коалу можно узнать по носу. Иногда конкретную коалу легко определить по шраму, манере ходить, рисунку на шкуре или форме морды, однако узоры, в которые складываются пятна светлой и темной кожи на ноздрях, похожи на веснушки. По ним так же можно узнать определенную коалу, как по отпечаткам пальцев, при этом их легче увидеть, особенно когда коала постоянно смотрит вниз на этих загадочных существ, собравшихся под ними.

Однако, несмотря на толстый внешний слой, сама носовая полость относительно невелика, при этом у коал нет сложных складок внутри носовой полости, характерных для большинства млекопитающих. Такое уменьшение площади поверхности носовой полости ведет к уменьшению потери воды за счет испарения, но это также означает, что коалы также не охлаждаются при носовом дыхании. У коал отсутствуют железы, изменяющие температуру и влажность воздуха. Тем не менее их уши и нос хорошо снабжаются кровью, что позволяет предположить, что внешний размер имеет значение с точки зрения охлаждения.

Несмотря на то что нос коалы устроен довольно просто, органы, используемые для обработки запаха, весьма существенны. Обонятельная луковица простирается прямо от передней части мозга и далее над носовой полостью, поглощая и обрабатывая химические вещества, находящиеся в воздухе. Кроме того, у коал есть пара дополнительных органов обоняния, расположенных чуть выше нёба, которые называются вомероназальными органами. У других животных – таких как змеи и ящерицы, кошки и собаки – эти органы служат для обнаружения молекул, испускаемых хищниками или добычей, а также половых феромонов потенциальных партнеров. Например, кошки часто, чтобы оценить феромоны другой кошки, своеобразным образом закатывают верхнюю губу, приоткрывая рот, и втягивают воздух по направлению к вомероназальному органу. Такая «гримаса» называется «флемен». Коалы, как и другие сумчатые, используют данный орган для обнаружения феромонов в моче или метках других коал, особенно для идентификации самок, находящихся в эструсе, то есть готовых к спариванию.

Многие сумчатые метят территорию мочой и слюной, а также при помощи трения железами на подбородке, груди или в области клоаки. Согласно наблюдениям, так делают лисий кузу, некоторые хищные сумчатые куницы, большой рыжий кенгуру и сахарная сумчатая летяга, для которой запаховые метки играют важную роль в социальном сплочении, поскольку так они идентифицируют членов своей группы.

Однако для коал запаховое мечение играет несколько иную роль. Они важны и для того, чтобы помочь животным держаться подальше друг от друга, и для того, чтобы сводить их вместе. Прежде чем взобраться на дерево, коала иногда оставляет несколько капель мочи у основания, а также тщательно обнюхивает местность. Недавние исследования показали, что самцы уделяют больше внимания моче других самцов и самок в эструсе, чем моче остальных самок. Это отсутствие интереса взаимно. Самки вне эструса не обращают внимания на мочу самцов, в отличие от самок в эструсе.

Железы с пахучим секретом на груди могут играть аналогичную роль. У самцов коал на груди есть большая железа, которая часто видна в виде темного пятна вокруг лысой полоски на белом меху. Самцы старше четырех лет помечают деревья, особенно незнакомые; для этого они взбираются по стволу, потирая этим пятном о ствол или ветки.

– Когда идешь через буш, можно почувствовать запах, – говорит мне местный рейнджер. – Точно так же, как можно учуять лису, можно понять, что здесь прошла коала – у них довольно характерный запах.

Коалы различают знакомых и незнакомых самцов по запаху. Маркирование запахом почти наверняка дает самцам возможность заявить о своем присутствии соперникам и самкам, а потенциальным конкурентам и самкам помогает оценить самца на расстоянии, без необходимости вступать в тесный контакт и рисковать либо нежелательной дракой, либо нежелательной попыткой спаривания – и то и другое может привести к досадным последствиям. Лучше сначала понюхать и избежать неприятностей.

* * *

Предполагается, что эвкалипт неприятно есть, и его запах, безусловно, отпугивает многих. Однако людям он, скорее, нравится. Мы полощем рот эвкалиптовым ополаскивателем, дышим эвкалиптовыми ингаляторами, сосем таблетки от кашля со вкусом эвкалипта, протираем кожу эвкалиптовыми салфетками и используем средства с запахом эвкалипта для уборки дома.

Я отламываю крошечный кусочек свежего эвкалиптового листа и тщательно его пережевываю. Он резко наполняет рот ароматом и острым, перечным вкусом. Старые листья более твердые, их труднее жевать, и они гораздо более горькие. Я выплевываю лист и прополаскиваю рот, а затем пью кофе. Сделав глоток, я понимаю, что кофе гораздо более горький, чем лист. Помимо освежающего эвкалиптового запаха и общей твердости, листья кажутся не менее вкусными, чем горький салат радиччио или горчица сарептская с моего огорода.

Возможно, мы, приматы, не лучшие судьи о том, что считать горьким, а что – ядовитым. Кофе, шоколад, чай и чили – мы создали целые культуры вокруг употребления в пищу того, что есть не следует, мы едим яды, которыми растения защищаются, а затем извращенно наслаждаемся возникающей болью.

* * *

Похоже, восприятие вкуса коалами покрыто еще большей тайной, чем их обоняние. Нет никаких заметных внешних органов, и я не могу найти никаких исследований вкусовых рецепторов коалы. Но зачем мне это? Коалы едят эвкалипты. Наверняка они все почти одинаковые на вкус.

Однако очевидно, что нет, иначе коалы не были бы так придирчивы к видам эвкалиптов, конкретным деревьям и определенным листьям, которые они либо едят, либо категорически не едят. Как они узнают, в каких листьях содержится оптимальное количество воды и питательных веществ – и, что важно, наименьший уровень токсинов, – если не ориентируясь на вкус?

Единственные исследования вкуса, которые мне удалось найти, – это генетические исследования, предполагающие, что сумчатые более чувствительны к горечи, чем другие млекопитающие. У коал, в частности, хорошо развиты рецепторы умами и сладкого. В том, чтобы чувствовать горечь, есть определенный смысл. Предположительно, это позволяет коалам определять уровень токсинов в листьях эвкалипта и питательную сладость молодых листьев, насыщенных сахаром. Но не совсем понятно, зачем коалам повышенная чувствительность к вкусу умами. Умами – это пятый основной вкус после сладкого, кислого, соленого и горького. Глубокий, землисто-соленый вкус характерен для глутамата, содержащегося в ферментированных соевых соусах. Глутамат – многофункциональная аминокислота, широко используемая в процессах метаболизма растений и животных, а также играющая важную роль в передаче сигналов растениями. В частности, он помогает растениям «чувствовать», когда их едят, чтобы они начинали защитную атаку.

Я не знаю, есть ли у эвкалиптовых листьев привкус соевого соуса или коалы используют этот запах, чтобы отбраковать листья, которые вот-вот станут невкусными. Внезапно рацион из листьев эвкалипта выглядит гораздо интереснее, чем я себе представляла.

* * *

А еще нельзя не сказать про осязание. Самое древнее и, возможно, наименее оцененное из основных чувств, оно проявляется даже у простейших одноклеточных организмов. Мы полагаемся на осязание, когда мир погружается во тьму, и с помощью касаний мы ищем свое место, поддержку и стабильность – эмоциональную и физическую.

Наверняка осязание играет важную роль для животного с папиллярным узором на пальцах и вибриссами. У коал не так много вибриссов, но больше, чем у нас. Люди – одно из немногих млекопитающих, у которых полностью отсутствуют длинные, сверхчувствительные подвижные вибриссы на лице. Больше всего вибриссы ценны для животных, которые живут в темном, запутанном мире, таких как крысы и соневые. Вибриссы помогают им найти правильное положение ног при лазании, ходьбе по краю обрыва или перелезании через канаву или щель, а также определить предмет, расположенный очень близко к ним. Несомненно, для выполнения подобных задач ночной коале, обитающей на верхушках деревьев, было бы полезно иметь вибриссы, не так ли? Или вибриссы не так полезны в поиске лучших листьев в огромной кроне дерева, как чувствительный нос и лапы?

Если говорить обо всех базовых чувствах, то осязание – единственное, необходимое для нормального здорового развития. Младенцы, рожденные слепыми, смогут адаптироваться, равно как и глухие или с нарушениями восприятия запаха или вкуса, но дети, лишенные осязания, не смогут развиваться. Как и у приматов, детеныши коалы цепляются за свою мать на протяжении всего периода младенчества и даже больше, если учесть время, которое они растут в сумке. Я помню душераздирающие эксперименты Гарри Харлоу в 1960-х годах, которые он проводил с детенышами макак-резусов, лишенных матери. Он продемонстрировал важность тактильных навыков для безопасности. Я не могу представить себе, чтобы кто-то лишил детеныша коалы возможности осязать.

Выдающийся биолог дикой природы и один из первых исследователей коал Эллис Троутон задокументировал историю семьи Фолкнеров, которые взяли к себе трехмесячную коалу. Впоследствии они обнаружили, что, оставаясь одна, она постоянно плакала. Поэтому они соорудили для нее подушку, завернутую в шкуру коалы, на которой детеныш с удовольствием спал, а позже они дали ему большого игрушечного плюшевого мишку для сна. Сейчас у тех, кто лечит и спасает коал, существует стандартная практика, когда после операции или травмы пациентам дают полено, обернутое полотенцем, за которое можно зацепиться. На протяжении всей взрослой жизни они цепляются за деревья, буквально нащупывая свой путь по жизни.

Моя свекровь обычно называла большой эвкалипт в парке напротив своего дома «деревом для обнимашек». «Не забудьте обнять эвкалипт», – говорила она внукам, когда те шли на детскую площадку. И дети обязательно обхватывали ствол, прижимались щеками к гладкой полированной коре, закрывали глаза и улыбались. Даже взрослые не могли удержаться, чтобы не погладить дерево, когда проходили мимо него; и мы чувствовали, как крошечные зазубрины вибрируют под ладонью.

Я не могу себе представить, что чувствует коала, когда прислоняется к дереву: безопасность, когда когти погружаются в кору? тепло солнца или прохладу тени? надежную ветку за спиной? Могут ли они почувствовать свежесть выбранных листьев или насколько прочна ветка, на которой они сидят? Я не знаю. Но я точно знаю, что коалам, как и всем нам, нужно за что-то держаться, будь то дерево или тепло другого существа.

Часть V

Все меняется

Предания расходились вверх и вниз по торговым путям восточного побережья, где жил народ юин, от территории племени бидхавал на юге до дхаравал на севере. Первые сообщения поступали оттуда, где побережье резко поворачивало от холодных южных течений к теплым водам с севера. Плавучий остров, на котором росли огромные белые деревья, был уже совсем близко, достаточно, чтобы можно было разглядеть существ, карабкающихся по ветвям. Может быть, то были коалы или опоссумы?

Это был сезон Маррай’ган, названный в честь крапчатых сумчатых куниц, или кволл. Начались прохладные дожди, и было слышно, как кволлы зовут своих собратьев в лесу. Люди начали спускаться к побережью; они думали, как бы обновить меховые плащи и коврики шкурами опоссумов и коал, пока те наблюдали за странными посетителями.

Темная туча опустилась на море, и духи предков – три огромных смерча – поднялись из глубин и вспенили бурные воды. Предки в гневе плясали и кружились на море, их прозрачные тела мелькали в облаке темного тумана, как будто все сильнее отдаляя остров.

Остров исчез на севере, и люди послали вести о приближении тревожного знака, сначала с помощью дыма, затем отправив гонцов дальше по побережью. Остров оказался снова виден в районе деревушки Киолоа; он был достаточно близко, чтобы можно было разглядеть, как древесные существа принимают человеческий облик, хотя сказать, были они бледными, как духи, или темными, как люди, невозможно. Это был вовсе не остров, а огромное каноэ, большое, как будто бы военное. Люди зажигали костры вдоль пляжей, старейшины подходили, неся с собой всю мудрость и знания, а каноэ подплывало все ближе. Море вздымалось тяжелой волной, бросая огромное каноэ то в одну, то в другую сторону, как будто пытаясь оттолкнуть его назад, но оно все равно приближалось. И ровно в тот момент, когда казалось, что оно вот-вот подойдет к берегу, ветер подул с гор и отнес каноэ в море, снова к северу.

Каноэ то появлялось, то исчезало из виду на краю моря. Люди несли вахту вдоль берега, отслеживая приближение судна и зажигая по ночам фонари, чтобы не дать ему приблизиться. Каноэ дразнило их, то приближаясь, то снова удаляясь, то разворачиваясь и бросаясь прямо на них, как разъяренный мифический кит Вондангар, когда другие животные украли его лодку. Он подошел ближе к берегу в Вулунгах, и каноэ поменьше, точно такое же, как то, на котором сильная коала Куррилва сбежала от Вондангара и благополучно доставила людей на сушу, направилось к пляжу.

В каноэ, однако, были совсем не предки. В нем стояли бледные существа, напоминающие духов, они кричали и звали к себе, и с их тел свободно свисала мертвая кожа. Женщины поспешили укрыть детей в безопасном месте в лесу, а воины заняли свои позиции за деревьями на берегу, готовые атаковать демонов из другого мира, когда те подойдут к берегу.

Но демоны не причалили. Море вонзило в берег зубы, и демоны поплыли прочь.

Наконец, несколько дней спустя, существа из гигантского каноэ высадились в Камае, в землях дхаравал. Бледные призраки не просили разрешения войти в поселение. Они не сидели на краю берега и не ждали, когда к ним подойдут старейшины. Они бродили топоча по пляжу, издавая громкие звуки, не обращая внимания на людей из дхаравала, которые велели им убираться. Они не понимали языка. Они бросали в людей гальку и камни и все время что-то кричали. Они проходили через поселения, крали копья, рыскали по хижинам и каноэ. Они преследовали женщин и детей, наблюдавших за происходящим с деревьев. Они оставляли на земле маленькие частички самих себя, которые затвердевали, превращаясь в бусинки и палочки, и их невозможно было сломать.

От них не было спасения. Они бродили повсюду, к местам рыбалки и жилищам вокруг залива. Люди-призраки вырыли маленькие ямки в песке и преследовали всех, кого видели. Они охотились на животных, которых не имели права убивать, и собирали растения, которые нельзя было есть. Они часами делали вещи, которые не имели никакой цели. Возможно, то было какое-то колдовство. Люди дхаравала пытались не обращать на них внимания. Они покрывали себя белыми церемониальными знаками, создавали себе защиту, не обращали внимания на злобных существ в надежде, что те уйдут. Мужчины бросили копья, чтобы отправить их восвояси, но демоны выстрелили камнями из огненных глаз и ранили мужчин. Итак, все держались на расстоянии от них и ждали.

Наконец, спустя восемь дней, терпение было вознаграждено. Демоны вернулись в каноэ и уплыли прочь.

Обряды по очищению земли заняли несколько недель.

Дым от церемониальных костров поднимался к верхушкам эвкалиптовых деревьев, где невозмутимо сидели коалы, наблюдая за столь странным занятием. Если у них и было какое-то предчувствие трагедии, которая вот-вот постигнет людей внизу, или их самих, или те леса, где все они жили и питались, то они все равно держали свои мудрые советы при себе.

Ранее они переживали бедствия и похуже.

14

Коалы везде и всюду

Реку, протекающую через Аделаиду, народ каурна назвал в честь леса из эвкалипта камадульского, который рос вдоль извилистого русла от холмов через равнины Аделаиды до болотистых равнин ближе к побережью. Говорили, что Карравиррапарри повторяет траекторию Млечного Пути по земле. На протяжении тысячелетий местные жители наносили на карту звездный путь, идущий через равнины, повторяя рисунок яркими кострами вдоль линий ручьев.

Возможно, коалы тоже когда-то обитали в лесах из эвкалипта камадульского как часть взаимосвязанной популяции, распространившейся по всему югу от западного побережья Австралии до восточного. Неизвестно, жили ли уже в те времена на этих землях люди. Однако несомненно, что сейчас коалы отвоевывают исконные территории. Они селятся точно так же по берегам Карравиррапарри, распространяются в лесах из эвкалипта камадульского, покрывающих равнины, простирающиеся в мир, преображенный до неузнаваемости.

Сегодня звездная дорожка через равнины Аделаиды потускнела, огни вдоль нее не горят. Ночью линия ручья вьется тенью в море городских уличных фонарей. Леса из эвкалипта камадульского были вырублены, остались лишь одиночные деревья на отдельных участках вдоль берегов. Сеть пересыхающих стариц, соединенных каменистыми руслами ручьев, которые во время зимних паводков превращались в бурные потоки, а жарким летом высыхали до тонкого ручейка, были огорожены и застроены дамбами, системой дренажных сооружений и каналов. Сейчас они все вместе несколько эвфемистично называются рекой Торренс.

После двух столетий жестокого обращения и обезображивания река медленно восстанавливается. Теперь по всей ее длине простираются территории природных парков. Чужеродные виды теперь считают сорняками и заменяют местными растениями. Открытые стоки заменили дренаж, поросшие тростником водоемы наполнены гармоничными песнями лягушек, от которых вибрирует воздух. Эвкалипт камадульский и другие виды эвкалиптов раскинули огромные тенистые кроны над головой бегунов, пешеходов и велосипедистов. И туда, где выросли пышные деревья, пришли коалы.

* * *

Одна моя подруга просто обожает коал. Мы шутим, что она – королева коал. Если она встречает их во время прогулки вдоль реки, она обязательно публикует их фотографии в социальных сетях. Как-то раз я пошла с ней, чтобы тоже посмотреть на ее коал. Аллейн немного беспокоится, что они не появятся.

– Иногда их просто толпы, – говорит она, – а бывает, что вообще ни одна не показывается.

Мы петляем по парку аккуратно вымощенными дорожками, идущими между ухоженных клумб и подстриженных газонов. Несколько уцелевших деревьев – все, что осталось от тех времен, когда вдоль линии ручья еще не было оживленных дорог, когда равнины еще не были поделены, огорожены, обнажены, обнесены заборами.

– Есть одна! – показывает Аллейн. – И смотри, у нее на спине малыш.

Пока мы кружим внизу, коала внимательно наблюдает за нами. Она не просто заметила наше присутствие, но и следит за каждым шагом, при этом не дает нам сфотографировать себя получше, отодвигаясь сама и пряча детеныша за ветку, чтобы нам не было его видно. Мы решаем не беспокоить ее и возвращаемся на тропинку.

Коалам здесь явно нравится. И все же это не очень похоже на идеальную среду обитания, которую можно себе представить для крупного дикого животного, где ему удобно жить и размножаться. В тростниках вдоль ручьев лягушки пронзительно перекликаются с медососами – небольшими птичками, снующими между цветущими кустарниками, однако это не естественный бушленд. Этот парк предназначен не для растений и животных. Это, по большей части, место отдыха для людей, а не место жизни для коал.

Однако они здесь. И их количество постоянно растет. На дорожке лежит небольшая кучка экскрементов – маленькие коричневые овальные цилиндрики из плотно спрессованных кусочков листьев. Я беру один и раздавливаю между пальцами, чтобы почувствовать запах.

Аллейн озадаченно смотрит на меня.

– Странный поступок, – говорит она, смеясь.

– Извини, мы, биологи, такие, – говорю я, пытаясь объясниться.

Запах часто является ключевым определяющим фактором для различных видов млекопитающих. Экскременты коалы сильно пахнут эвкалиптом, а не более едким мускусом, свойственным другим млекопитающим. Но вот эти катышки вообще ничем особенным не пахнут. Должно быть, они старые. Свежие обычно блестят от влаги и сильно пахнут. Они быстро сохнут, и по их состоянию можно определить, насколько давно животное находилось здесь. Охота на экскременты – один из наиболее распространенных способов наблюдения за перемещением животных. В настоящее время в них можно даже найти гормоны стресса и ферменты, ДНК коалы, деревьев, которые те едят, и разных микробов их кишечника.

Коал, как известно, трудно найти, если вы не знаете, как искать. Следы на земле являются ключевым признаком, равно как и своеобразные «двойные» царапины, похожие на железнодорожный путь, которые когти коалы оставляют на деревьях. Однако с тех пор, как я начала работать с коалами, методы их обнаружения становятся все более высокотехнологичными. Сейчас исследователи используют специально обученных собак-ищеек, причем некоторых дрессируют так, чтобы те находили свежие экскременты. Эффективным, хотя и дорогостоящим методом определения местоположения животных, нуждающихся в помощи после лесных пожаров, оказалась тепловизионная съемка с беспилотных летательных аппаратов и самолетов.

Я бросаю катышки на землю. Аллейн протягивает мне дезинфицирующее средство для рук.

– Всё, что тебе угодно, дорогая, – говорит она с энтузиазмом. – Давай, давай найдем еще.

Во время прогулки мы встречаем еще несколько коал, и Аллейн радуется, что нам попалось так много. Мы возвращаемся на парковку, а затем в транспортный поток и несемся по асфальтовым артериям сквозь мир, полный прямых линий – кирпичных стен, бетонных поребриков, стали и стекла, столбов электропередач и проводов. Это не тот мир, к которому приспособились коалы. И все же они, как и некоторые другие дикие виды, похоже, полны решимости поселиться здесь, несмотря на наше негостеприимство.

Когда я добираюсь до главной дороги, забитой машинами, наступает час пик. Пока жду начала движения, я смотрю на навигатор и замечаю, что парк позади меня – одна из немногих изогнутых линий на карте, зеленый коридор, змейкой тянущийся через весь город от покрытых лесом холмов через равнины к морю. Они вновь заселяют страну, в которой не жили тысячи лет.

Не столько вторжение, сколько возвращение домой.

* * *

Историю последних трех коал Phascolarctos можно было бы считать австралийским вариантом норвежской народной сказки о трех козликах, которые в поисках новых пастбищ пересекают мост, охраняемый страшным троллем.

В истории самый маленький, а затем и средний козлик, убеждают тролля не есть их, а подождать своего более крупного и вкусного брата, который побеждает тролля, и все втроем переходят мост. Действие истории о коалах разворачивается тоже в почти мифологическом мире давно исчезнувших видов мегафауны – пресмыкающихся «драконов» и громоздких сумчатых гигантов, однако в этой версии выживает только самый маленький член троицы.

Два с половиной миллиона лет назад три вида коал – крупная, средняя и маленькая – также столкнулись с сокращением запасов пищи. Австралийские леса сокращались и редели из-за холодных, сухих и ветреных ледниковых условий, перемежающихся более мягкими, влажными и теплыми межледниковыми периодами. По мере того как росли антарктические льды, уровень моря падал, обнажая Австралийский континентальный шельф и соединяя материк с Тасманией на юге и Новой Гвинеей на севере. По всему континенту из-за жестоких холодных засух леса начали сменяться пустынями и дюнами. Южные леса сохранились на оконечности Западной Австралии, но исчезли вдоль побережья Большого Австралийского залива, образовав обширное, практически безлесное пространство равнины Нулларбор, которая теперь отделяет западные леса от восточных.

Самая крупная коала, Phascolarctos yorkensis, исчезла первой, не сумев приспособиться к изменившимся условиям питания. По мере того как Австралию болтали климатические колебания плейстоцена, эвкалиптовые леса меняли свое распространение и разнообразие, приспосабливаясь к растущей засушливости. В течение раннего и среднего плейстоцена в лесах оставались только Phascolarctos stirtoni и Phascolarctos cinereus, их окаменелости найдены в отложениях – иногда в одно и то же время и в одном и том же месте – на юге Западной Австралии, в Южной Австралии, Виктории и Квинсленде. К позднему плейстоцену коала среднего размера, Phascolarctos stirtoni, была зарегистрирована только дважды: сначала в районе озера Эйр в Южной Австралии около 110 000–130 000 лет назад, а последняя запись о ее существовании относится к периоду 53 000 лет назад в Цемент-Миллз в юго-восточном Квинсленде.

С этого момента самая маленькая современная коала стала единственной наследницей оставшихся эвкалиптовых владений. Значительная часть этого успеха, скорее всего, обусловлена наличием у коалы сотрудников – пищеварительных микробов, уникальной и гибкой армии, способной адаптироваться к растущему разнообразию видов эвкалипта, каждый из которых обладает уникальными питательными свойствами и токсинами. Самой коале не нужно стало приспосабливаться к динамичной природе леса; вместо этого к ней адаптировалась встроенная бактериальная экосистема, подобно персонализированному ключу, способному «отпереть» питательные вещества более широкого и изменчивого спектра видов деревьев, годных для питания.

Однако поздний плейстоцен ознаменован еще одним значительным изменением австралийского ландшафта. По мере того как климат становился более засушливым, лесная фауна перемещалась ближе к стабильным источникам воды: рекам, ручьям и древним палеоозерам, разбросанным по всей Южной Австралии. По этим же путям пришли первые люди, предки коренных австралийцев, и быстро распространились по всему континенту. Период сильного сокращения лесов и запасов пресной воды почти совпал с появлением нового конкурента и хищника, что усложнило выживание видов мегафауны в некоторых районах. Однако по большей части судьбу представителей мегафауны – коал и людей – определили климат и ресурсы (пища и вода), поэтому все они оказались в примерно одинаково тяжелом положении.

Даже когда исчезли более крупные представители мегафауны плейстоцена, самая маленькая коала выжила, хотя и не без трудностей. В период 30 000–40 000 лет назад численность коал значительно сократилась, что пришлось как раз на разгар последнего ледникового максимума, когда условия были самыми холодными и сухими. Сокращение популяции оказалось настолько резким, что даже оставило отпечаток в геноме современной коалы, снизив генетическое разнообразие вместе с численностью. Медленно, но неуклонно исчезали последние оставшиеся популяции коал на западе.

Последние окаменелости коалы, найденные в пещерах реки Маргарет на юго-западе Западной Австралии, относятся к периоду 25 500–43 000 лет назад. Ископаемым останкам коал в пещере Мадура на равнине Налларбор по меньшей мере 24 000 лет. А останкам коал, сохранившимся в гроте Сетон на острове Кенгуру в Южной Австралии, примерно 16 000–21 000 лет. Коалы погибли, возможно, в результате нападения на них хищника из семейства сумчатых куниц – тасманского дьявола (ныне вымершего на материке). Остров Кенгуру вполне мог быть последним убежищем нескольких видов мегафауны.

Нет никаких свидетельств, ни ископаемых, ни каких-то иных, что коалы жили на северной территории, в северных районах Западной Австралии или в Тасмании. Несмотря на сухопутный проход в Тасманию, пролив Басса оставался препятствием для коал, причем, возможно, из-за того, что там не было подходящих для расселения лесов. На данный момент коала рассматривается исключительно как вид, населяющий леса южного и восточного побережий, обитающий в прибрежной полосе вдоль восточного побережья от Куктауна в Квинсленде на севере, по всей восточной части Нового Южного Уэльса, по всей Виктории и до юго-западной части Южной Австралии.

Хотя как долго это продлится, можно только догадываться.

* * *

Государственные границы снова закрылись на замок. Еще один случай заболевания COVID-19 случайно просочился и сквозь карантинную систему отеля. Мы находимся в жесткой изоляции на несколько дней, хотя если повезет, то все, у кого обнаружится заболевание, будут изолированы, любое распространение выявлено, контактировавшие с заболевшими помещены в карантин, а остальные смогут вернуться к нормальной жизни.

Но только не к поездкам между штатами. Такова жизнь во время пандемии. Коронавирус распространился по всему миру с поразительной быстротой, что, впрочем, нельзя назвать неожиданностью, унося жизни миллионов людей, приводя к коллапсу службы здравоохранения и выводя из строя экономику.

Какое-то время Австралии везло: это островной континент с относительно низкой плотностью населения, умеренно хорошо распределенными благами, здравоохранением, а также высоким уровнем социального согласия. У нас уже давно существуют санитарные правила на границах в отношении сельскохозяйственных вредителей и болезней: система, которая иногда легко выборочно исключает людей из определенных стран или культур.

Учитывая, что у нас строго федеральная страна, состоящая из штатов, внутренний пограничный контроль менее строг. Поток фруктов, овощей и растительного сырья ограничили с востока на запад, чтобы защитить более изолированные и часто незараженные предприятия юго-запада. Но теперь переносчиками болезни являются сами люди, и их передвижение должно быть минимально.

Я планировала исследовательские поездки в Квинсленд, Новый Южный Уэльс и Викторию, чтобы встретиться с экспертами по местным популяциям коал и посетить места обитания животных, лучше понять различия в популяциях, посмотреть, как они живут и как выглядят. В юности я пожила во всех восточных штатах и провела много времени в разнообразных лесах, но не помню, чтобы видела коал в дикой природе, когда жила в Квинсленде или Новом Южном Уэльсе. Если да, то, скорее всего, это был бы случайно замеченный пушистый зад высоко на дереве – не так много, чтобы продолжать наблюдения. Больше всего я знакома с коалами, живущими на юге, в Виктории и Южной Австралии. Но это очень разные звери, с историей, весьма отличной от своих северных собратьев.

Раньше люди утверждали, что существует три подвида Phascolarctos cinereus. Самый маленький, Phascolarctos cinereus adjustus, обнаружен по всему Квинсленду. Местные коалы редко весят более 6,5 килограмма, шкура у них более тонкая и светлая, и немного другая форма морды. Вид Phascolarctos cinereus cinereus распространен по всему Новому Южному Уэльсу. Викторианский Phascolarctos cinereus victor – самый крупный подвид, самцы которого весят до 15 килограммов, и у них толстая теплая шкура. Любопытно, что разделение между подвидами проходило по административным – и биологически необоснованным – линиям государственных границ.

Моя подруга – ветеринар, работающий с дикими животными, ездила в суровый и удивительно интересный регион Пиллига на севере Нового Южного Уэльса, где коалы, когда-то подверженные угрозе исчезновения из-за засухи, похоже, восстановили численность.

– Внешне они совсем не похожи на тех, что мы встречаем в Виктории, – говорит она. – Эти маленькие мордочками напоминают мопсов.

Возможно, эта вариация отражает широтный градиент, обнаруженный у многих других видов, известный как правило Бергмана. Млекопитающие одного и того же вида, как правило, крупнее в более холодных регионах и ближе к полюсам, так как более крупные животные лучше сохраняют тепло тела, чем мелкие. Но это не всё: у них также более густая шерсть, а иногда и более короткие конечности. Например, рыжие лисицы, обитающие близко к экватору, тоньше и мельче, чем те, что обитают в более высоких широтах, ближе к полюсам.

Более высокие температуры сильно влияют на длину меха и размер животного у северных популяций австралийских коал, однако это не единственный фактор. Размер тела часто зависит от рациона. Возможно, в южных лесах, где больше участков с предпочитаемыми видами эвкалиптов, качество пищи для коал выше, а значит, здесь будет жить больше более крупных животных. Большее количество коал на меньшей территории заставляет самцов бороться за самок, при этом конкурентное преимущество имеют более крупные самцы.

Мне жаль, что я не могу сама увидеть эти различия.

Подобно коалам, оказавшимся в отдельных местах обитания, у меня внезапно отняли свободу путешествовать куда и когда я хочу. Это привилегия, которую я считала само собой разумеющейся.

Если не смогу увидеть вживую восточных коал, придется ограничиться рассматриванием их шкур. Я отправляю электронное письмо менеджеру коллекции млекопитающих в Южно-Австралийском музее и договариваюсь о посещении.

* * *

– У нас широкий выбор черепов, – говорит Дэвид Стеммер, пока мы проходим по длинному узкому коридору через лабиринт зданий за главным входом в музей. – На какие из них вы хотите взглянуть в первую очередь?

– Собственно, меня в основном интересуют шкуры животных, – отвечаю я. – Мне известно, что у вас есть несколько шкурок квинслендских коал. Можно ли на них посмотреть?

– О, вы хотите посмотреть на шкуры? Здорово, – говорит Дэвид с довольным видом, – нас нечасто о них спрашивают.

Он открывает большой шкаф. С одной стороны на вешалках для одежды висит множество пушистых шкурок. С другой на полках лежит груда пушистых рулонов, отдаленно напоминающих коалу, с маленькими бежевыми бирками, где с разной степенью детализации указаны местонахождение, дата и данные того, кто нашел ее.

Это не образцы для публичного показа. Они предназначены для исследовательских целей: коллекция, которая в сочетании с коллекциями других музеев представляет разнообразие данного вида. Это моментальные снимки изменений во времени и пространстве. Большинство из них относятся к XX веку и большую часть этого времени хранились в темноте, хотя немногие выцвели с возрастом. На обладателей самых старых шкурок, возможно, охотились, но большинство умерли либо от естественных причин, в дикой природе или в неволе, либо, возможно, от нападения собаки или автомобильной аварии.

– Вам придется проверить все бирки, чтобы найти квинслендских, – говорит Дэвид, протягивая мне перчатки.

Я провожу рукой в перчатке по шкурам. Они разных оттенков серого и коричневого: одни маленькие, другие большие, есть с густым мягким мехом, а есть с коротким и жестким. Я проверяю бирки, но ни одно из этих различий, похоже, не связано ни с местоположением, ни с полом.

Я нахожу маленького серого коалу с мягким мехом – самца, найденного 15 апреля 1918 года мисс И. М. Уоддингтон где-то в Квинсленде.

– Вы не знаете, кто такая мисс Уоддингтон? – спрашиваю я.

Дэвид пожимает плечами и качает головой.

Эта коллекция слишком мала для меня, с ее помощью я не увижу широтный градиент, обнаруженный в более крупных исследованиях. В любом случае, какова бы ни была причина различий у коал по всей стране, современные молекулярные исследования подтвердили, что все коалы в Австралии принадлежат к одному и тому же виду. Несмотря на то что в популяциях коал наблюдаются четыре генетические линии, они не соответствуют историческим подвидам, определенным государственными границами. Фактически существует две родственные линии к северу от Брисбена, одна центральная на границе Нового Южного Уэльса и Квинсленда и одна крупная южная линия, охватывающая большую часть Нового Южного Уэльса, Виктории и Южной Австралии.

В прошлом, похоже, квинслендские коалы образовывали одну популяцию, где особи скрещивались между собой. Популяция была разделена барьером, проходящим через долину Брисбен в Южном Квинсленде и долину реки Кларенс на севере Нового Южного Уэльса. Трудно сказать, зависело ли это разделение от рек, гор, засухи или природы лесов. Но в целом закономерности генетической изменчивости свидетельствуют о том, что на протяжении большей части эволюционной истории коалы были способны поддерживать поток генов во всей популяции, но лишь до недавнего времени. В меньших масштабах и за последние 200 лет местные популяции коал становились все более изолированными и фрагментированными. Они больше не способны скрещиваться с соседними популяциями. И на генетику коал, а также их жизнеспособность в долгосрочной перспективе оказали влияние совсем не ледники или пустыни; это была колонизация – и те резкие изменения, которые та привнесла в австралийский ландшафт за последние два столетия.

Чем бы это ни объяснялось, все эти коалы – представители одного вида, будь то здоровенные, покрытые густой шерстью южные коалы или маленькие северные с тонкой шерстью – но их будущее зависит от того, позаботимся ли мы о них как о едином виде.

* * *

Составить карту распространения коал не так просто, как кажется. Их сложно обнаружить, особенно в густом лесу или вследствие рассредоточенных популяций. Кроме того, карты отражают широкий спектр целей: историческое и доисторическое распространение, где коалы встречаются в настоящее время или где, по мнению людей, их можно найти. Карты различаются в зависимости от штата и региона, а также от того, считаются ли коалы находящимися под угрозой исчезновения или, напротив, интродуцированными в избытке. Их точность зависит от методологии и от того, сколько специалистов по охране окружающей среды и исследователей, защитников коал или ученых-любителей записывают свои наблюдения за коалами.

На одних картах распространение коал показано широким поясом вдоль восточного побережья страны. На других – разбросанными изолированными карманами и пятнами тут и там. Я не могу сказать, какие карты точнее, но знаю, что немногие из них отображают точное распределение коал в Южной Австралии. Возможно, в правительственных ведомствах есть карты получше, но если и так, то достать их нелегко.

Карты не сообщают мне, в каких лесах водятся коалы или какие конкретно деревья растут в этом лесу, какие им нужны типы почвы или характер осадков или о том, растут ли эти деревья вокруг отдельно стоящих водоемов, вдоль рек или на водоносных слоях, а также чем они отличаются в разных районах. И лишь немногие из существующих карт проводят различие между районами, где на одну коалу приходится 100 деревьев, и районами, где шесть коал живут на одном дереве. И все же, имеет ли это значение?

Некоторые популяции коал изучены досконально, другие практически игнорировались. Как мы узнаем, сокращаются ли они, или из-за чего исчезают животные, или как лучше всего их защитить, если никто не знает, где они находятся и сколько особей было?

* * *

Иногда даже не ясно, написано ли на роду у тех коал, что мы наблюдаем, быть здесь.

– И все-таки, обитают ли коалы на острове Кенгуру или нет? – спрашивает меня подруга.

– Вроде того, – отвечаю я. – Зависит от временных рамок, которые ты имеешь в виду.

Сложный ответ. Если рассматривать только последние несколько сотен лет, то их нельзя считать местными, но с точки зрения продолжительности жизни вида они, безусловно, являются таковыми. Мы знаем, что коалы присутствовали на острове Кенгуру по меньшей мере 20 000 лет назад и, возможно, они были там и сильно позже. Животные не вымирают в одночасье. Они постепенно исчезают, выживая в небольших анклавах тут и там, их ареалы обитания медленно сокращаются, они все хуже размножаются, численность снижается до тех пор, пока наконец не остается лишь несколько очагов, изолированных от прежнего ареала. Последним убежищем коал юго-западного побережья мог быть остров Кенгуру, или, может быть, хребет Маунт-Лофти, или оконечности двух западных полуостровов, или даже разнообразные леса Западной Австралии. Нельзя быть ни в чем уверенными наверняка. Окаменелых останков недостаточно, чтобы сказать точно.

Как и сумчатые волки, которые, как постоянно пишут, по-прежнему существуют в лесах Тасмании, могли ли еще недавно коалы жить на западе?

В 1840 году молодому исследователю по имени Эдвард Эйр поручили найти сухопутный товарный маршрут между Аделаидой и Олбани в бухту Кинг-Джордж в Западной Австралии, чтобы обеспечить более дешевую альтернативу судоходному пути вдоль побережья. В конце концов Эйр прошел этот трудный путь по жарким, сухим, безлесным равнинам Нулларбор, вокруг Большого Австралийского залива; ему помогал Уайли, восемнадцатилетний абориген из народа менанг, живший в Кинг-Джордж.

На входе в Большой Австралийский залив, недалеко от залива Фаулерс, Эйр записал удивительные истории местного народа вирангу, свидетельствующие о том, что коалы все еще живут в лесах на западе.

«Что касается холмов или леса, по их мнению, ни того ни другого не существовало внутри страны, но дальше вдоль побережья к западу можно было найти более высокие деревья, среди ветвей которых живет крупное животное. По их описанию я легко узнал ленивца с Нового Южного Уэльса – животное, повадки которого в точности соответствовали их описанию и которое, я точно знал, жило в этой бесплодной стране, где заросли кустарника выше обычного. У одного туземца на талии был пояс, сделанный из меха описанного ими животного, и, осмотрев цвет и длину шерсти, я утвердился в своих догадках».

К отчету, где приводятся актуальные на тот момент знания, прилагалась ценная шкура, которая прошла южные торговые пути. Мех коалы очень своеобразен. Верно ли, что, согласно истории Эйра, коалы жили в лесах на западе страны в течение последних нескольких сотен лет, в дополнение к десяткам тысяч лет до того, о чем свидетельствуют найденные ископаемые останки?

Если кто-нибудь и знал об этом наверняка, то только коренные жители юго-западного региона. Культурная память коренных народов необычайно долгая и точная: невероятно четко и подробно они документируют события, которые, как известно, произошли даже 10 000 лет назад. Это одна из самых консервативных и надежных систем сохранения знаний в мире. Жили ли коалы на западе достаточно долго, чтобы стать героями древних преданий или рассказов о «Времени сновидений»[40]? Все истории о первых народах, где упоминаются коалы, относятся к восточным штатам. Я спрашиваю нескольких знакомых из Западной Австралии, фигурируют ли эти животные в устной истории нунгара. У народов некоторых языковых групп даже в языке отсутствует это слово.

– Я бы предположила, что Эйр ошибался, – отвечает Ким Скотт, которая пишет романы о языке нунгар, истории этого народа и последствиях колонизации. – Насколько я понимаю, пояса были сделаны из меха опоссума. Учитывая разные языки, слова «опоссум» и «коала», скорее всего, были бы похожи.

Биологи Западной Австралии, которые изучали общины коренных народов и документировали их знания о млекопитающих, соглашаются. Они настаивают на том, что Эйр, должно быть, неправильно понял людей вирангу. Вполне возможно, что Эйр сталкивался с коалами или слышал о них во время своего недолгого пребывания на ферме по разведению овец на реке Хантер в Новом Южном Уэльсе. Он счел «ленивцев» одним из главных съедобных богатств страны, доступных в изобилии, и, возможно, предположил, что они живут и в лесах Западной Австралии, не понимая, насколько отличается биоразнообразие юго-западного изолированного уголка от остальной части страны. Если когда-то коал причислили к богатствам Западной Австралии, то с тех пор, как они исчезли, прошло немало времени.

Похоже, о них не помнят и в Южной Австралии. В 1970-х годах сотрудники Южно-Австралийского музея доставили образцы и шкуры южно-австралийских млекопитающих на север, в общины коренных народов, живущих на хребте Флиндерс. В рамках совместного исследовательского проекта они собрали все, что местные знали о каждом из этих видов, какие из них все еще существуют, какие исчезли и когда. Но у народов не было ни слова для обозначения коалы, ни огонька культурной памяти, ни древних историй, уходящих корнями в глубь веков.

Все воспоминания о коалах, похоже, были утрачены здесь вместе с огромными лесами, которые когда-то покрывали холмы и от которых эти существа так сильно зависят.

15

Вновь прибывшие

Сейчас лето, и между кронами эвкалиптов видно ясное голубое небо, чуть мерцающее от поднимающегося от земли жара. Палящее солнце высушило траву до золотистого цвета, и сухие листья хрустят под ногами при каждом шаге. Птицы тихо сидят в тени, которую им посчастливилось найти, и даже насекомые жужжат медленно и вяло. Все чаще температура летом в Австралии переваливает за 40 °C более чем на неделю.

Коалы не любят жару. Одни вытягиваются на ветках на животе, свесив вялые лапы. Другие сидят в развилках деревьев, обмякнув всем телом, задние лапы вытянув вперед, а передние опустив. Удивительно, как в такой расслабленной позе они поддерживают равновесие. Некоторые соскальзывают на землю и приваливаются к прохладным гладким стволам или же сидят на деревьях, кроны которых образуют более толстые и плотные навесы и дают больше тени, чем эвкалипты. У квинслендских коал более тонкая шкура, помогающая им справляться с постоянной тропической жарой, но густой мех, необходимый южным коалам для поддержания тепла зимой, который летом не сбрасывается и не позволяет им охладиться. Терморегуляция – постоянная борьба.

В зоопарках устанавливают теневые навесы и опрыскиватели, чтобы их обитателям было прохладно. Зелень на газонах часто и обильно поливают, что привлекает диких коал из леса в сады и парки. Домовладельцы оставляют ведра с водой, из которых коалы могут пить, обливаться или даже залезать в них.

Часто говорят, что название «коала» является словом коренных народов, означающим «не пить», хотя редко уточняется, из какого именно – из более чем 250 коренных народов Австралии – языка оно происходит. Как и все хорошие истории, эта тоже не совсем точна.

У коал столько разных названий, сколько существует языков в лесах восточного побережья, но коалы из окрестностей Сиднея назывались гула (gula), или гулаварн (gulawarn) на языке дхарук. Название по-разному транскрибировали как кулавайн, кулабун, кулевонг, коло, колах, карбор и кулах (cullawine, coolabun, koolewong, colo, colah, karbor, koolah), при этом всем в конечном итоге была по ошибке приписана буква «а», чтобы получилась коала.

Коалы действительно приспособились выживать, имея доступ к очень небольшому количеству воды, так что большая часть необходимой им жидкости поступает из влаги, содержащейся в листьях. Однако часто можно наблюдать, как они пьют из емкости, источника или даже сидят в водоемах летом и в периоды сильной жары. Во влажных лесах коалы живут на деревьях, растущих на берегах рек и ручьев. В засушливых местах обитания доступ к открытой воде найти еще важнее. Вода коалам необходима. Она улучшает состояние деревьев, которыми они питаются, делая их менее токсичными и более питательными, а также сокращает расстояние, которое коалам приходится преодолевать. Коалы энергичнее, если рядом есть вода.

Без воды нет жизни в засушливых районах Австралии; она регулирует графики размножения птиц и млекопитающих: животные быстро размножаются во времена изобилия и меньше, когда ресурсов мало. Это полезная стратегия в таком непредсказуемом климате, как австралийский. Близость к открытым водоемам, таким как запруды, избавило многие виды от этих ограничений и вызвала бурный рост отдельных популяций, например крупных травоядных кенгуру. Интересно, насколько сильно доступность воды влияет на коал и можно ли этим объяснить растущую численность этих животных на окраинах крупных городов?

Слово «коала» может означать «не пить», а может и не означать, но вода играла решающую роль в эволюции и экологии коал на протяжении всей истории, и этот факт не остался незамеченным и первыми людьми, вступившими с ними в контакт.

* * *

«Время сновидений» – истории о мифологической эре коренных австралийцев – это сложное воплощение законов, знаний и культуры. Они отражают долгую историю существования народов в сложных условиях, показывают, как раньше использовали те или иные ресурсы, как строилось общество. Истории демонстрируют лишь малую толику культурных знаний коренных народов, которые не являются общими или общедоступными, и передаются из уст в уста от старших к молодежи, из поколения в поколение, от одной семьи к другой. Это небольшая часть системы устной истории и культурной практики, встроенной в ландшафт и окружающую среду, тесно связывающей людей с растениями и животными, рядом с которыми они живут.

То, насколько это устное повествование ценно, действенно или даже подлинно, как правило, недооценивается в культурах, которые относительно недавно начали использовать письменность в качестве основного метода записи. История буквально определяется как «письменная история» и отвергает любые знания или события, происходившие до или за пределами письменной культуры как вид «предыстории» с меньшим значением. Мы, читатели, воспринимаем написанное как своего рода правдивую летопись, хотя и знаем, что автор был личностью, столь же склонной к ошибкам, искажению деталей, предвзятости мнения и даже обману, как и любой рассказчик. Мы забываем, что на протяжении большей части человеческой истории письменность служила ограниченным и тщательно охраняемым способом сохранения секретов и контроля знаний, доступным лишь небольшой группе грамотных и богатых людей.

В словесном искусстве приняты собственные способы обеспечения точного воспроизведения, такие как независимые линии передачи через отдельные кланы, группы или людей определенного пола, перекрестная проверка через совместные ритуалы с соседями и постепенное накопление знаний через церемонии и инициации в течение жизни каждого человека.

Одни истории известны и общедоступны; ими можно поделиться с самым маленьким ребенком или самым неосведомленным незнакомцем. Другие являются священными и привилегированными, принадлежащими только определенным людям – самым старшим и мудрым членам сообщества. Посторонние, возможно, никогда не постигнут истинный смысл и ценность древних историй, которые передавались из поколения в поколение коренными общинами по всей Австралии, но даже в этом случае истории являются убедительным отражением гораздо более глубокого, длительного и устойчивого взаимодействия с австралийской окружающей средой, чем колонистам, поселенцам и мигрантам удалось достичь за 200 лет.

* * *

В детстве я любила читать «Время сновидений». В школьной библиотеке был большой, ярко иллюстрированный экземпляр книги, настолько тяжелый, что его едва можно было снять с полки. Книга была наполнена историями о сотворении мира, собранными у старейшин коренных народов, в основном в центральной и северной Австралии, и обобщенными в антологию антропологом Чарльзом Маунтфордом. Легенды ярко описывали то, как древние существа – люди, животные, растения или географические объекты – создали людей, места, растения и животных Австралии. Там были истории о радужных змеях, о звездах, солнце и луне, о пожарах, засухах и наводнениях и, конечно, о животных, живших в буше там же, где жила я, – эму, трясогузках, какаду, кенгуру, сцинках и самых разных змеях. На мой взгляд, эти существа были более правдоподобными, чем демоны, феи, боги и ангелы, пришедшие из более холодных и влажных земель, чем наша. Эти истории рассказывали о жаркой, сухой стране, где я выросла, с ее эвкалиптовыми лесами и бурными южными морями.

Одной из таких историй была история о Куборе, вызывающем засуху. У Маунтфорда не сказано, какому народу принадлежали эти истории и откуда они взялись, но история о том, как коалы приобрели способность обходиться без питьевой воды, рассказана жителями Мельбурна из племени вурундьери. В этом рассказе родственники осиротевшего мальчика по имени Кубор жестоко с ним обращались. Ему никогда не давали наесться и напиться. Он научился питаться листьями эвкалипта, но его всегда мучила жажда.

Однажды родственники забыли спрятать ведра с водой, когда отправились на поиски пропитания, и, выпив свою порцию, Кубор отнес все ведра на самое высокое дерево, где их никто не мог достать. Когда все вернулась, то стали кричать на Кубора, чтобы он вернул им ведра, но Кубор отказался, заставив их тоже мучиться от жажды.

В конце концов, мужчинам удалось взобраться на дерево, и они избили Кубора, сбросив его на землю. Умирая, Кубор превратился в коалу и снова забрался на дерево, где живет по сей день. Он установил закон, согласно которому на коал можно охотиться и есть их, но нельзя снимать с них шкуру и ломать кости до того, как мясо будет приготовлено. Если этот закон не будет соблюден, мертвая коала вызовет сильную засуху, и все, кроме коал, умрут от жажды.

Когда я стала старше, я поняла, что эти истории принадлежат не только мне, как бы мне того ни хотелось. Я начала осознавать, что – в отличие от прочих историй в книгах, которые я проглотила, впитала, соединила воедино и присвоила, – эти истории «Времени сновидений» несут важный культурный смысл для моих одноклассников из семей коренных жителей, которых мне следует уважать. Не уверена, что когда-нибудь смогу забыть о своем увлечении, но могу, по крайней мере, признать ограниченность своих знаний и согласиться с тем, что читаю эти истории, воспринимая их в узких рамках собственного культурного фона и ожиданий, в данном случае – через призму знаний о природе.

История Кубора перекликается с другими историями, которые я слышала о коалах. Не только об их устойчивости к засухе, но и способности падать с большой высоты с деревьев, получать удары по голове, считаться мертвыми и все же выживать, вставать и уходить. А также об их жесткой шкуре, которую практически невозможно снять с тела. Чем внимательнее я читаю эту историю, тем больше понимаю, что наряду с ее широкой культурной ценностью она представляет собой сборник знаний об окружающей среде. Это заставляет меня задуматься, возможно ли, что сломанные кости коалы имеют свойство придавать мясу горечь при приготовлении, как у некоторых других диких животных. Хотя это не тот вопрос, на который я хотела бы найти ответ.

* * *

В книге Маунтфорда было не так много историй о коалах, поскольку в ней в основном собраны истории народов, живших во внутренней пустынной части страны. Однако существует много историй о коалах, собранных на восточном побережье. История о ките Вондангаре и коале Куррилве повествует о том, как народ таравал (или дхаравал) впервые прибыл в район озера Иллаварра, что в 80 километрах к югу от Сиднея. В ней рассказывается о том, как люди услышали истории об этой плодородной земле от перелетных птиц и захотели поселиться там, но у них не было достаточно большого каноэ, чтобы пересечь океан. При помощи морской звезды они обманули кита Вондангара и уплыли на его гигантском каноэ. Вондангар гнался за ними, когда понял, что его одурачили, но люди спаслись благодаря сильным лапам коалы Куррилвы, которая гребла, не останавливаясь, и довезла всех в безопасное место, избегнув разъяренного кита.

Это не единственная история о водном путешествии с участием коалы. Мифы народа гумбайнггирр, живущего к северу от Сиднея, рассказывают, как коала помогала людям пересечь водную преграду, чтобы поселиться на новых землях. В одной из версий этой легенды маленький мальчик надувает необычайно длинные кишки коалы и делает из них мост, по которому люди переходят море. Когда все оказываются на материке, море захлестывает сушу и гонится за ними. Тогда мост обрывается и превращается в радугу, а маленький мальчик становится коалой по имени Дунгирр.

Мотивы этой истории, где море свирепствует и гонит людей по суше, перекликаются с другими древними историями, рассказанными народами по всей Австралии, которые по-разному описывают повышение уровня моря, которое привело к затоплению побережных равнин, заливов и бухт у восточного побережья более 7000 лет назад. Некоторые из этих событий, возможно, происходили постепенно, и их наблюдали на протяжении поколений; другие были внезапными и катастрофическими. Например, все пространство залива Порт-Филлип в Мельбурне когда-то было обширной сухой речной равниной, хорошими землями, где водились кенгуру и опоссумы, на которых охотился местный народ войвуррунг. Похоже, что океан прорвался через скалистые мысы у входа в залив около 2800 лет назад, быстро затопив внутренний бассейн. Это событие ярко отражено в рассказах местных жителей.

Но меня также поражает упоминание длинной пищеварительной системы коалы и того, что пищеварительный тракт является основой выживания животного.

Недалеко от ущелья Карнарвон в центральном Квинсленде местные жители – народ бидьяра – считают коалу по имени Дидане мудрым советчиком, благодаря которому бесплодные земли превратились в пышный лес. Согласно преданиям этого народа, люди пытались заставить деревья, растущие в небе, бросить им свои семена, чтобы те упали на бесплодную землю и проросли. Однако, как бы они ни старались, у них не получалось забросить бумеранги так далеко, и оружие возвращалось ни с чем. Тогда люди призвали на помощь сильнолапую коалу Дидане. Зверь принес свой самый большой боевой бумеранг и со всей силой метнул его в небо. Бумеранг исчез в облаках, и люди решили, что он не вернется и Дидане потерпел неудачу. Однако тут семена начали падать с неба и покрывать землю. А после дождей выросли леса, и люди возрадовались.

У меня на журнальном столике стоит поднос, полный твердых древесных плодов эвкалиптовых деревьев, которые я собрала в дендрарии Карренси Крик. Они бывают самых разных форм и размеров: огромные колокольчики, крошечные шарики, большие шишки с длинными шипами, а также плоды, похожие на крылатые ракеты. Я беру в руки орех, мне в руку сыплются небольшие гранулы. Я забыла, что плоды эвкалипта не выбрасывают семена до тех пор, пока они полностью не высохнут – после продолжительной засухи или даже пожаров, – иногда сохраняя их годами. Возможно, они ждут, пока ситуация не станет настолько тяжелой, что гибель материнского растения станет неизбежной. Но какой бы ни была причина, они будут находиться в состоянии покоя в сухой почве до тех пор, пока влаги не станет достаточно для того, чтобы прорасти и обновить поколение эвкалиптовых деревьев.

Удивительно, насколько правильно придумано, что коала, сидящая на дереве, переживающая засуху и трудности, рассматривается как предвестник дождя семян, приносящего оживление лесам, от которых так зависят коалы.

* * *

Появление в Австралии первых людей сделало коал незащищенными перед новыми хищниками и новыми ударами. Люди довольно существенно меняют и формируют ландшафт, где живут, в соответствии со своими потребностями: используют огонь, топоры или палки-копалки, чтобы увеличить запасы пищи, открывают торговые пути, путешествуют и мигрируют. Кроме того, из-за них меняются привычки и жизнь видов, на которые они охотятся.

Людей можно назвать относительными новичками в эволюционном плане. Коалы существуют уже 24 миллиона лет; гоминиды – всего 6 миллионов лет. Самой старой современной окаменелости коалы по меньшей мере 350 000 лет, при этом самой старой окаменелости Homo sapiens не более 210 000 лет. Большую часть своего существования коалы не подвергались никакому давлению со стороны людей.

При этом влияние коренных австралийцев на ландшафт, скорее всего, было незначительным, по крайней мере, по сравнению с тем, что ждало эти земли в будущем. Плотность населения аборигенов была низкой (по сравнению с нынешней в городских условиях), они рассеивались по всей стране, занимая районы, где возможно жить небольшими группами в течение длительного времени, учитывая изменчивый и непредсказуемый климат Австралии, включая длительные засухи. Использование огня не прошло без последствий, однако наиболее резкие изменения – включая лесные пожары до прибытия в эти места людей и последующее использование огня местными жителями – скорее всего, оказались вызваны климатом. Первые человеческие популяции не демонстрируют никаких признаков циклов подъема и спада; все данные свидетельствуют о стабильности, экологическом балансе и эволюции устойчивых условий на протяжении длительного времени.

Коренные австралийцы были опытными охотниками и охотились на коал ради мяса и меха. Однако использование этих животных варьировалось не только в зависимости от народа, клана и семьи, но и от степени родства между членами сообщества и от обязанностей, которые можно было установить по определенным фрагментам, тотемам или коже. Европейцам коренные австралийцы казались одинаковыми, они всех называли «австралийскими аборигенами», однако коренные жители говорили более чем на 250 различных языках, в которых выделялось 800 диалектов, и представитель народа нуэнонне из Тасмании культурно отличался от представителя народа менанга на юго-западе или вик в заливе Карпентария, как испанец от турка или финна.

В дальнем юго-восточном уголке Виктории – в густых, темных лесах Гиппсленда, где деревья когда-то вырастали до 100 метров в высоту, – местные жители гунайкурнаи отлично лазали по деревьям.

«С помощью томагавков они делают зарубки на коре, – писал в своих наблюдениях Джон Балмер, руководитель миссии Лейк-Тайерс на Гиппслендских озерах в 1870-х годах, – а затем взбираются по ним, как по ступеням, на высокие прямые деревья. Иногда они использовали ленту из волокнистой коры (янгоро): опоясывали ею дерево и опирались на нее спиной. Это облегчало вырезание зарубок».

Один человек забирался на дерево, а остальные ждали внизу.

«После долгих усилий они добирались до вершины дерева, иногда до высоты, вызывающей головокружение, при этом они сохраняли спокойствие и хладнокровно убивали добычу, – пишет Балмер. – Часто бывало так, что медведь забирался на отдельно стоящую ветку, и тогда ее нужно было перерубать, чтобы животное упало вниз, где с ним расправлялись другие члены общины. Несколько раз я видел, как после всех их усилий медведь прыгал на другое дерево, и людям приходилось проделать все то же самое еще раз или остаться ни с чем. Обычно они выбирали последнее».

Казалось, что коалы сидели на деревьях, словно ожидая, когда их «сорвут», однако их было не так легко поймать, при этом их было не так много, как других, более аппетитных животных, привлекающих охотников и хищников. В 1830-х годах исследователи заметили представителя народа дхаравал из южной части Сиднея, он охотился на коал с длинным тонким шестом с петлей, сплетенной из коры. Когда мужчина взобрался на дерево, коала попыталась укрыться на самых высоких ветках, слишком тонких, чтобы выдержать вес взрослого человека. Тогда охотник использовал длинный шест и попытался накинуть петлю на шею коалы. Животное сопротивлялось и пыталось снять петлю лапами. Затем охотник забрался выше, дерево наклонилось под его весом, но он продолжал попытки, пока ему наконец не удалось затянуть петлю на шее коалы. После чего он принялся тащить ее за собой вниз по дереву, держась подальше от когтей разъяренного животного.

Однако, как только они достигли земли, коала освободилась и прыгнула на ближайшее дерево, готовая снова вырваться на свободу, но ее сбили с ног томагавком, брошенным со значительной силой и точностью, как умели охотники дхаравала.

* * *

Иногда пишут, что охота коренных народов сдерживала или даже подавляла численность коал.

Существует история, основанная, главным образом, на рассказе Гарри Спичли Пэрриса (1885–1964), чей отец переехал в Австралию из Англии и занял около 80 акров земли на реке Гоулберн в Виктории в конце 1860-х годов. В 1930 году Пэррис опубликовал отчет, созданный по воспоминаниям местных поселенцев о критических изменениях, наблюдавшихся в этом районе до него и на протяжении его жизни. Он отметил, что в 1870-х годах леса из эвкалипта камадульского, окаймляющие реку, были густо населены коалами. Однако один из первых европейских поселенцев в этом районе, Уильям Дэй, приехавший в 1854 году, утверждал, что вообще не видел коал в течение первых трех лет пребывания, хотя, кажется, пожилые жители видели пару коал в других местах в этом районе.

«В течение месяца, – писал Пэррис об этих первых наблюдениях, – в этом районе были сотни медведей, что указывало на миграцию».

Далее Пэррис указывал, что до 1854 года в нижнем течении Гоулберна не было коал, несмотря на то, что они в изобилии водились в близлежащих районах: Гиппсленде, Верхнем Гоулберне и Данденонгских хребтах. Изначально Пэррис не верил, что охота коренных народов как-либо повлияла на коал. Он подозревал, что, скорее всего, причиной сокращения численности могли стать болезни. Но, написав об этом несколько лет спустя, Пэррис уже знал, что коренные жители действительно охотились на коал и ели их, что заставило его предположить другую причину упадка популяции.

«Количество медведей увеличивалось по мере уменьшения численности коренного населения, и в пятидесятых и шестидесятых годах [XIX века] они распространились на значительной территории», – утверждал Пэррис.

Пэррис, как и многие австралийцы, был обеспокоен судьбой коал, и он не единственный, кто связал судьбу вида с сокращением численности коренного населения. Пэррис хотел, чтобы коалы были вновь завезены в район Верхнего Гоулберна и охранялись, при этом его интерпретация воспоминаний местных обрела собственную жизнь и нашла отражение в литературе. С того дня в статьях по изменениям численности коал цитировали Пэрриса как неопровержимое доказательство того, что охота коренных австралийцев когда-то привела к резкому сокращению популяции, что, следовательно, поддерживало идею о том, что «чума» коал требует постоянной выбраковки и охоты для поддержания природного баланса.

Если когда-нибудь требовались подтверждения сомнительного и неуместного использования письменного слова в качестве «исторического доказательства», то лучшим примером служит статья бедного Гарри Пэрриса, призывающая нас заботиться о «самом любимом из диких животных».

* * *

Насколько многочисленны были коалы в лесах до европейской колонизации? Сократилась ли их численность из-за охоты местных жителей? Или аборигены, охотясь на коал, заменили крупных сумчатых охотников, таких как сумчатый лев или сумчатый волк? Это важный вопрос, который определяет то, как мы наблюдаем за популяциями коал, как обращаемся с ними и контролируем их численность. Являются ли они видом, который «необходимо» контролировать или их нынешний цикл подъемов и спадов просто артефакт жизнестойкого вида, пытающегося восстановить экологическое равновесие в разрушенном и продолжающем разрушаться ландшафте?

Бессистемные отчеты первых европейских исследователей и поселенцев безнадежно искажены собственными предубеждениями и культурными традициями. Они часто не видели того, что было прямо перед ними. А из-за потери столь значительного культурного контекста трудно интерпретировать устную историю коренных австралийцев. Существуют ли какие-то другие источники доказательств распространенности коал до европейской колонизации и их роли с точки зрения охоты для местного населения?

Мне приходит в голову мысль о том, что артефакты коренных народов в коллекциях наших музеев могут дать какие-то подсказки. Если бы деятельность коренных австралийцев значительно повлияла на популяцию коал, это отразилось бы на орудиях труда, украшениях и произведениях искусства, которые они изготавливали, используя кости, зубы, мех и кожу животного. Я ищу в местных коллекциях музеев Виктории артефакты, в описаниях которых упоминаются поссумы, коалы, вомбаты и кенгуру. Существует 62 артефакта, в описании которых присутствуют кенгуру, и 55, где упомянуты поссумы, но почти ни одного с вомбатами или коалами.

Единственный предмет, имеющий отношение к коалам, который я нахожу в музее, – это «джимбирн», повязка на голову, сделанная примерно в 1885 году. Когда-то эти повязки были богато украшены: в области висков, обшитых мехом поссума, висели нити из зубов кенгуру, сзади свисал хвост собаки динго, в повязку вставляли перья орла, страуса эму и какаду, а также пушистые кончики ушей коалы. Конкретно на этом нет никаких украшений, даже меха коалы. Но уши коалы использовались в качестве украшений в общинах Гиппсленда, особенно это было популярно среди молодых женщин.

Предметы, имеющие отношение к кенгуру и опоссумам, напротив, в изобилии представлены в музейных коллекциях. Из меха кенгуру коренные жители делали сумки, а из меха опоссумов шили плащи. Хвосты кенгуру они превращали в нарукавные повязки, зубы – в ожерелья, кости – в инструменты, а сухожилия – в веревки. Эти животные изображены на картинах и в резных изделиях, на охотничьих орудиях и шкурах. Но явно нет никаких свидетельств того, что на коал (или вомбатов) охотились так же много, как на кенгуру или поссумов.

Такая же картина вырисовывается и в исследованиях других культурных объектов и произведений искусства. Крупное исследование резных изделий коренных народов также выявило более низкую частоту изображений коалы по сравнению с другими животными – около 5 %, притом что изображения эму и кенгуру приближались к 20 %, хотя присутствовали и региональные различия. Коллега, занимающийся археологией, сказал мне, что та же закономерность прослеживается и в наскальной живописи.

– Насколько я понимаю, коалы довольно редки в наскальной живописи. В основном их изображения находят среди наскальных рисунков бассейна Сиднея, – комментирует ситуацию доктор Дэрил Уэсли.

По всему Сиднею есть петроглифы, или древние наскальные рисунки. Некоторые из них сделаны по меньшей мере 4000 лет назад, но многие с тех пор постоянно поддерживались и «перерисовывались», а какие-то добавлены до прибытия европейских колонизаторов. Часть рисунков находятся под домами и на улицах, но в основном в бушленде вокруг города. Никто до конца не уверен, что означают эти изображения, а люди, которые могли бы знать, погибли от оспы, принесенной в Австралию Первым флотом. По словам Дэрила, даже здесь, где наскальные рисунки распространены, изображения коал встречаются редко.

Исследование, проведенное в районе реки Непин, где коалы исторически были в изобилии, показало, что на их долю приходится только два мотива из 3541. А во всем более широком бассейне Сиднея, который охватывает большую часть юго-центрального побережья Нового Южного Уэльса, всего одно изображение коалы было найдено среди 7804 мотивов. При этом 7 % изображений приходилось на долю кенгуру и валлаби, а 12 % – на долю рыб.

– Стоит посмотреть на археологические памятники, – предлагает Дэрил. – Если бы на коал охотились, их останки были бы в фаунистических комплексах. Я могу быстро проглядеть бумаги, чтобы помочь вам.

День спустя Дэрил мне перезванивает.

– Я посмотрел, – говорит он. – И я очень удивлен отсутствием коал. Даже там, где они водятся – в Квинсленде и Новом Южном Уэльсе – количество особей невероятно мало по сравнению с кенгуру. Похоже, коалы не были таким важным экономическим ресурсом.

Учитывая, что рацион коал полностью состоит из эвкалиптов, вполне возможно, что если их и употребляли в пищу время от времени, они не были так же популярны, как другие виды добычи. Может быть, их ели, когда не было другой, более предпочтительной еды, скажем, кенгуру и валлаби. Мех коалы, возможно, тоже не особо ценили из-за трудностей снятия шкуры (черта, которую они разделяют со столь же редкими вомбатами). По всем признакам – от окаменелых останков до произведений искусства и артефактов – коалы составляют лишь небольшую долю найденных животных, и эта доля аналогична той, которую мы нашли бы среди живых животных в здоровых устойчивых популяциях коал на сегодняшний день. Вероятно, что коалы всегда были относительно редким, широко рассредоточенным животным, по сравнению с более распространенными кенгуру и поссумами.

Способы, которыми коренные австралийцы использовали коал в пищу или применяли их мех, столь же разнообразны и сложны, как и множество коренных народов, области проживания которых растянуты по всей стране. Нет никаких оснований предполагать, что жители прибрежных влажных тропиков севера Квинсленда будут придерживаться тех же экологических практик, что и жители подверженных пожарам открытых лесных массивов внутри страны или густых, высоких лесов Викторианских гор. Единственное, в чем мы можем быть уверены, так это в том, что охота, употребление в пищу коал – как и других растений и животных – жестко регулировались сложной системой сословной, возрастной и половой принадлежности, которая, по-видимому, была призвана регулировать использование и распределение пищевых ресурсов ради обеспечения стабильности в условиях часто непредсказуемого и изменчивого климата.

16

Захват Австралии англичанами

Коала осторожно спускается по стволу. Детеныш у нее на спине активно двигается, выводя мать из равновесия. Он вдвое меньше нее – тяжелая ноша. Коала дергает ушами взад-вперед, выдавая беспокойство. Оказавшись на земле, она принюхивается и прислушивается, а затем уходит, прежде чем малышу в голову придут мысли о самостоятельной прогулке. Коала пускается в путь, и малыш подпрыгивает у нее на спине при каждом шаге. Это открытый лес, тут мало подлеска, поэтому идти легко, но и укрыться негде. Деревья стоят на большом расстоянии друг от друга, кроны не соприкасаются и слишком далеки друг от друга, чтобы можно было безопасно передвигаться по ветвям.

Сквозь подлесок слышатся свист кнута, голоса вдалеке и лай собак. Коала ускоряет шаг, но намного быстрее двигаться она не может. Она подходит к одному из самых больших деревьев. Возможно, не совсем то, на что она надеялась, но придется довольствоваться тем, что есть. Коала карабкается вверх по стволу, делая паузы между короткими прыжками. Подъем вверх – это всегда усилие, даже если бы на спине не было малыша. Она добирается до одной из нижних ветвей и садится отдышаться. Это недостаточно высоко. По мере того как лошади, собаки и люди приближаются, она лезет все выше, надеясь оказаться вне поля видимости.

Оживленная компания шумит под ее деревом. Собаки обнюхивают основание дерева, где коала остановилась, лают, кружат и предупреждают хозяина. Коала внимательно наблюдает сквозь листву, но мужчина не поднимает глаз. Он отзывает собак: сегодня они не охотятся. Сейчас как раз сумерки, и он хочет добраться до дома и поужинать до наступления темноты.

Одна собака нерешительно и коротко воет, а затем убегает вслед за лошадьми. Коала никогда бы не смогла убежать от них, и ее когти бесполезны против такого количества зубов. Они бы сорвали со спины малыша и разорвали на мелкие части обоих. Коала ждет на дереве до темноты, а детеныш пытается съесть невкусные листья поблизости. Она дождется, когда сядет луна, лес станет темным и тихим, и только тогда пойдет дальше. Обед сегодня придется отложить.

* * *

В октябре 1785 года молодой ланкаширский матрос по имени Джон Уилсон был осужден за кражу «девяти ярдов хлопчатобумажной ткани, называемой вельвет, стоимостью 10 пенсов». В 1788 году в качестве наказания его посадили на борт Первого флота и перевезли на восточное побережье Австралии на семь лет.

К концу XVIII века по всей Европе прокатились социальные потрясения. Из-за более холодных условий Малого ледникового периода жизнь крестьян и рабочих осложнилась. Из-за миграции в Северную Америку и Войны за независимость распространились истории о новых возможностях, богатстве и свободе. Этот социальный переворот ускорил Французскую революцию и насильственное упразднение монархии и аристократии. Столкнувшись с аналогичным социальным неравенством и потерей своих американских колоний, частные интересы в Англии были направлены на Индо-Тихоокеанский регион, на создание исправительной колонии в Австралии для бедняков и политических диссидентов и присвоение огромных богатств Китая и Индии.

Однажды в субботу в 1788 году 11 британских кораблей официально начали высадку более 1000 мужчин и около 200 женщин, а также коз, свиней, овец, лошадей, коров, кроликов, постельных клопов и оспы на австралийскую землю. Они довольно удачно высадились на том месте, где сейчас находится Иностранный судоходный терминал – в самом сердце Сиднейской бухты, напротив более живописного Сиднейского оперного театра. Официальная высадка Первого флота и основание британской исправительной колонии 26 января 1788 года сегодня либо отмечается как День Австралии, либо считается траурным Днем вторжения. Но как бы мы это ни называли, это, бесспорно, событие, которое навсегда опустошило австралийский ландшафт, положив начало лавине привезенных болезней, хищников, сорняков, вредителей, массовому вымиранию, геноциду, широкомасштабной расчистке земель и обезлесивания, в результате чего огромная часть сохранившихся видов и экосистем оказалась под угрозой исчезновения.

* * *

История умалчивает, как Уилсон провел семь лет в жестоком исправительном учреждении Сиднея, но после отбывания наказания он жаждал более цивилизованного общества. Он ушел в бушленд и подружился с коренными жителями близлежащих территорий – эора и дхаравал: жил, как они, несколько лет, по-видимому, под именем Бун-бо-э, носил только шкуры кенгуру и с гордостью демонстрировал шрамы от племенных знаков. В то же время он многое узнал о растениях, животных и ландшафте этой незнакомой страны.

Уилсон существовал между двумя мирами – терпимый обоими, но не принадлежащий ни к одному из них – связанный и с местными благодаря знаниями о стране, и с лагерем захватчиков, расположенным на краю континента. Он стал проводником колонизаторов по местным землям, и его неохотно взяли обеспечивать безопасность английских исследователей в этом районе, он снабжал их необходимыми сведениями.

Уилсон был не единственным, кто считал, что австралийский бушленд сулит больше перспектив, чем заключение в исправительной колонии. Ирландские политические заключенные, отправленные в изоляцию английскими властями, вскоре прониклись идеей о существовании некоего утопического поселения к юго-западу от Сиднея, где-то недалеко от современного Барго или Кэмпбеллтауна. Губернатор Джон Хантер поручил Уинстону провести четырех ирландских заключенных под хорошо вооруженной охраной в этот район, чтобы выяснить, существует ли поселение, о котором ходят слухи.

Уилсон не оставил никаких записей об экспедиции, но это сделал слуга Джона Хантера, 19-летний Джон Прайс. 26 января 1798 года, примерно в 90 километрах к юго-западу от Сиднея, недалеко от истоков реки Непин, Прайс зафиксировал необычное открытие.

«Земля была очень каменистой и заросшей кустарником, так что мы едва могли продраться сквозь него, – писал Прайс. – Мы видели несколько видов помета разных животных, один из которых Уилсон назвал вом-батт. Это животное примерно 20 дюймов в высоту, с короткими ногами и плотным туловищем, с большой головой впереди, круглыми ушами и крошечными глазками; он очень толстый и весьма похож на барсука. Есть еще одно животное, которое туземцы называют Каллавайн, оно похоже на ленивцев в Южной Америке».

Из этого описания не совсем понятно, видел ли сам Прайс коалу или просто какие-то экскременты, но ясно, что в этой заметке есть два источника информации. Кто-то был достаточно начитан, чтобы знать о южноамериканских ленивцах. Вероятно, это был либо Джон Прайс, либо губернатор Джон Хантер, увлекавшийся естественной историей. Но кто-то также знал, что такое коалы и вомбаты, как выглядит их помет и как их называют местные. Эти знания можно было получить только от коренных жителей, с которыми был связан Джон Уилсон.

Европейцам потребовалось 10 лет с момента первого поселения и еще почти 30 лет спустя после того, как Джеймс Кук впервые начал исследовать восточное побережье, чтобы хотя бы заметить существование незаметных коал – образец невнимания, который повторялся и повторялся в истории.

Скорее всего, коалы не жили в районе, непосредственно прилегающем к исправительной колонии в Порт-Джексоне, потому что почва и деревья там, вероятно, не были подходящими для них. Но обзорная карта 1791 года, опубликованная в отчете Уоткина Тенча о районе, исследованном вокруг Сиднея, четко показывает, что через сланцевые почвы Вианаматты было совершено множество путешествий в верховья рек Хоксбери и Непин, где коалы и их излюбленные деревья встречаются в относительном изобилии. При том карта Тенча усеяна такими определениями, как «песчаная, каменистая и очень плохая местность» или «по-прежнему убогая и поросшая кустарником», «жалкая», «ужасная», «бесплодная» и «бедная».

Возможно, колонисты, стремившиеся воссоздать сельхозугодья и угольные шахты, подобные оставленным дома, здесь, в Новом Южном Уэльсе, больше интересовались тем, что лежало у них под ногами, чем тем, что сидело у них над головой и наблюдало за ними.

* * *

Подвиги Уилсона по привлечению внимания европейцев к коале, как и его первые вылазки в Голубые горы, в значительной степени остались незамеченными, и все наверняка потому, что он являлся заключенным, который «стал туземцем». Вскоре появился более исторически приемлемый «первооткрыватель» в лице Фрэнсиса Луи Барралье, который, несмотря на то, что являлся французом, работал на губернатора Филипа Кинга сначала как архитектор, а затем – как исследователь.

В начале ноября 1802 года один из походов Барралье привел его на юго-запад, через реку Непин. В экспедиции Барралье принимали участие четверо солдат, пять каторжников и, что немаловажно, местный житель Гоги с женой и ребенком. Они ехали на повозке, запряженной волами, и везли припасы для станции в Наттае, расположенной к западу от Кэмпбеллтауна.

«Проезжая по равнине, я в нескольких местах видел пожары, – написал Барралье в дневнике 8 ноября. – Бангин сказал мне, что вождь по имени Канамбейгл со своим племенем охотились именно в тот день и подожгли землю».

На следующий день, когда прибыли на станцию, они встретили несколько человек из народа дхаравал, которые раньше никогда не сталкивались с европейцами.

«Гоги сказал мне, что они принесли части обезьяны (на их языке “коло”), – гласит дневник Барралье, – но они разрезали ее на куски, и голова, которую я хотел бы сохранить, исчезла. Я получил только две ноги, которые с помощью Гоги выменял на два копья и томагавк. Я отправил губернатору две ноги, заспиртованные в бутылке».

Он добавил еще одну сноску к «коло»: «Гоги сказал мне, что эта часть коло (или обезьяны) и несколько опоссумов были их долей в погоне с Канамбейглом, в которой они участвовали как раз в тот день, когда была сожжена часть территории, которую я упоминал выше».

Часто Барралье упоминают в связи с первой живой коалой, которую привезли в колонию, однако неясно, так ли это на самом деле. Барралье уехал из Австралии уже в мае 1803 года. Впрочем, его открытия – и, возможно, странного вида ноги, с которыми он вернулся, – побудили других коллекционеров отправиться на юго-запад от Сиднея в поисках новых коло-обезьян.

21 августа 1803 года новая на тот момент местная газета The Sydney Gazette and New South Wales Advertiser пишет:

«Животное, вид которого никогда ранее не встречался в Колонии, находится во владении его превосходительства. Когда его нашли, у него было двое детенышей, один из которых умер несколько дней назад. Это существо несколько крупнее вомбата, и, хотя на первый взгляд может показаться, что они очень похожи, тем не менее, разница есть. Передние и задние лапы у него примерно одинаковой длины, с пятью острыми когтями на каждой, с помощью которых оно, вероятно, с легкостью взбирается на самые высокие деревья. Оно покрыто мягким и пушистым мехом неоднородного серого цвета; уши короткие и открытые; выражение морды серьезное, и морда чуть отличается по цвету от спины, поэтому животное выглядит довольно сообразительным; зубы напоминают зубы кролика. Выживший детеныш обычно сидит, зацепившись за спину матери, или она его ласкает с характерной безмятежностью. У животного есть карман на животе, как у опоссума, а питается оно исключительно эвкалиптовыми листьями, тщательно их выбирая».

Похоже, что эти животные прожили в колонии не меньше месяца, поскольку в той же статье сообщалось, что они находятся под присмотром сержанта Пэкера из Питтс-Роу, который, как сообщается, (принудительно) добавлял в их эвкалиптовый рацион хлеб, размоченный в молоке или воде.

* * *

Необычные австралийские кенгуру вызвали в Англии большой энтузиазм, а вот коалами интересовались мало. Роберт Браун, ботаник из экспедиции Мэтью Флиндерса, столкнулся с пойманной коалой во время пребывания в Сиднее, а его коллега Фердинанд Бауэр начал рисовать очень детализированные и точные изображения животных. Они не были опубликованы до 1960-х годов, и в целом рисунки коал англичанами были основаны на довольно быстро завершенной картине художника Джона Левина 1803 года.

Несколько коал отправили в Англию, и при этом ни одна из них не выжила, скорее всего, из-за отсутствия подходящей пищи в пути.

Однако шкуры и скелеты коал до Англии доехали. Эти образцы оказались у анатома Эверарда Хоума, который опубликовал несколько кратких заметок о «коале-вомбате» в длинном трактате о вомбатах в 1808 году.

В течение многих лет естественной историей Австралии интересовались в основном садоводы, коллекционеры и торговцы, а совсем не ученые. Помимо Хоума единственными, кто стремился разгадать тайны сумчатых, были ученые из континентальной Европы, но у них не имелось доступа к образцам.

Как только Эверард Хоум завершил анатомические исследования коал, он, по-видимому, передал шкуры и скелеты Уильяму Баллоку, предприимчивому владельцу «Лондонского музея и Пантериона», в коллекции которого находилось «более 15 000 природных и иностранных диковинок, предметов старины и произведений искусства, собранных за 17 лет тщательных исследований и стоимостью 30 000 фунтов стерлингов». Он выставил этих животных на Пикадилли вместе с другими диковинками с малоизвестного южного континента, в том числе кенгуру и утконосами, «кенгуровыми крысами» (потору), «муравьедами-дикобразами» (ехиднами), «пятнистыми хорьками» (кволлы) и удивительным животным под названием «зебра-поссум», ныне вымершим сумчатым волком, который, по словам Баллока, был найден вместе с ехидной, частично переваренной у него в желудке.

Очевидно, у Баллока на выставке были две коалы, одна побольше, другая поменьше. В то время как вомбату он уделил довольно много места в каталоге выставки, коала, похоже, вызвала меньший интерес. В каталогах 1810–1811 годов она описана в одной строке: «В данном случае это еще одно крупное животное из Новой Голландии, называемое коалой».

Как бы ни выглядело это раннее представление коалы, оно, вероятно, сформировало представление европейцев об этом животном на десятилетия вперед.

Таксидермия – искусство, требующее высокой квалификации. Подготовка реалистичного экземпляра вида, который вы никогда не видели вживую и который не похож ни на одно другое известное вам животное, притом, что у вас нет хороших рисунков, на первый взгляд кажется невыполнимой задачей. Мне попадались австралийские животные в региональных британских музеях, и как-то я наткнулась на спрятавшееся за богато украшенными тихоокеанскими каноэ и копьями маленькое коричневое сморщенное животное, похожее на поссума, скорчившееся на низкой ветке в тени большого кенгуру. У него не было хвоста и морды, как у квокки, а большие, когда-то пушистые уши были изодраны в клочья и облысели. Это был, без сомнения, самый маленький и печальный и при этом самый неправдоподобный экземпляр коалы, который я когда-либо видела. Я не уверена, что британская публика получила сколь-нибудь глубокое представление о коалах из экспозиции в музее Баллока.

В каталоге у Баллока не было изображения коалы, но натуралист Джордж Перри почти наверняка использовал чучело коалы Баллока (как и нескольких других видов) в качестве модели для рисунка около 1810 года, первой известной иллюстрации вида, опубликованной в Европе в публикации «Аркана: Музей естественной истории» (Arcana: The Museum of Natural History). На иллюстрации Перри изображено животное, готовящееся забраться на дерево, при этом оно стоит, полностью вытянув передние лапы и встав на задние. На ушах у него редкий мех, и они находятся на большом расстоянии друг от друга; плоский черный нос выступает над скошенным подбородком, а стеклянные глазки-пуговицы смотрят под странным углом. Пять когтей на передней лапе находятся на равном расстоянии друг от друга, как и четыре когтя на задних.

В описании Перри указаны характерные двойные большой и указательный пальцы коалы, хотя на рисунке они неочевидны. Он отметил, что такие пальцы необычны для животного, которое, по его мнению, могло быть ближайшим родственником ленивца или медведя. Но тем не менее его, похоже, убедил странный уродливый вид существа в музее Баллока.

«Независимо от того, рассматриваем ли мы неуклюжее тело странной формы, которое выглядит неповоротливым, или его необычную морду и поведение, мы не можем себе представить, для чего может быть полезно это животное и зачем оно придумано великим Создателем природы… Похоже, что Коало питается в основном ягодами и фруктами и, как все животные, не являющиеся плотоядными, имеет тихий и мирный нрав… В их характере и внешности мало что может заинтересовать натуралиста или философа. Однако, поскольку Природа мудра и ничего не делает просто так, можно предположить, что даже эти вялые, бесчувственные создания заполняют одно из великих звеньев цепи одушевленной природы и являют собой пример обширного разнообразия сущих тварей, созданных Господом».

Учитывая сильный евроцентризм, многим европейцам было почти невозможно поверить в то, что немало животных Австралии действительно уникальны и им совершенно незнакомы и не похожи ни на одно существо Старого Света. Для англичан Австралия была не более чем исправительной колонией. Отношение к заливу Ботани и всему, что с ним связано – животным, природе, людям и потенциалу, – на долгие годы осталось в тени этого своеобразного наследия.

* * *

Точно так же, как первое описание эвкалипта было сделано приглашенным французским ученым, изучившим богатые коллекции Джозефа Бэнкса, первое научное описание коалы сделал французский ученый Анри Мари Дюкроте де Блейнвиль, посетивший Лондон в 1814 году. В своей основополагающей статье о классификации животных он предварительно назвал ее Phascolarctos. Описав зубы, передние и задние лапы коалы и отметив отсутствие хвоста, Блейнвиль продолжает: «Это животное размером с обычную собаку, у него длинный мех – пушистый, грубый, шоколадно-коричневого цвета. Осанкой и походкой оно напоминает маленького медведя; с большой легкостью лазает по деревьям. В окрестностях реки Ваупаум [Непин] в Новой Голландии [Австралия] его называют Колак или Коала».

Блейнвиль надеялся, что более полное описание появится в предстоящей работе по сумчатым, выполненной его научным руководителем, Этьеном Жоффруа Сент-Илером. Сент-Илер был специалистом по сумчатым и однопроходным животным и как раз заканчивал большой труд, посвященный вомбатам, привезенным Франсуа Пероном из экспедиции Николя Бодина, однако отсутствие возможности изучать коал продолжало вводить в заблуждение европейских ученых. Коалы поставили в тупик даже великого анатома Жоржа Кювье: коала была одним из пяти млекопитающих, которых он выбрал для иллюстрации в своем многотомном труде «Царство животных». Отказавшись от идеи воспроизвести изображение коалы Левина, он нарисовал собственную, которая больше походила на рысь со странными когтистыми лапами, чем на коалу. Когда книгу переводили, английские издатели аккуратно заменили его «полукошку-полукоалу» изображением Левина, однако рисунок, напоминающий рысь, сохранился в последующих изданиях на французском.

В начале XIX века было опубликовано множество новых названий, описаний и рисунков, но ни одно из них не было основано на новых сведениях или дополнительном изучении животного, живого или мертвого. В то время когда в Европе бушевали страшные дебаты по поводу опоссумов и утконосов, рассказы о коалах сопровождались небрежным замечанием: «Их можно отличить по отсутствию хвоста». В конце концов остановились на компромиссе между родом Phascolarctos, предложенном Блейнвилем, и видовым именем cinereus, данным немецким натуралистом Георгом Августом Гольдфусом в 1817 году. После этого научный интерес к коале угас. Даже отважным ученым из последующих французских экспедиций, которые внесли такой большой вклад в биологию Австралии на раннем этапе, не удавалось заполучить коалу до 1840-х годов.

Чарльз Дарвин, посетивший Новый Южный Уэльс в 1836 году в своем знаменитом путешествии на корабле «Бигль», был очарован, увидев (и застрелив) утконоса в естественной среде обитания, но в книге об этом путешествии даже не упомянул коалу. Одним из мест, на которое Дарвин обратил особое внимание, оказалась обзорная площадка Говеттс-Лип, возвышающаяся над широкой долиной и окруженная утесами из песчаника, окутанная голубым эвкалиптовым туманом, как раз давшим название Голубым горам. Жаль, что Дарвин не встретился с тем, в честь кого назвали это место, – топографом Уильямом Ромейном Говеттом, поскольку он только что опубликовал один из первых подробных отчетов о коалах в журнале London Saturday Magazine.

Говетт, по-видимому, не был знаком с научными публикациями, в которых говорилось о месте коалы в великой систематике жизни. Он понял, что они не были ни медведями, ни обезьянами. Сначала он решил, что коалы похожи на ленивцев, но в конце концов пришел к выводу, что больше они напоминают лори или лемуров Индии. Он подстрелил нескольких, а еще нескольких поймали его знакомые аборигены, и некоторое время держал животных у себя в лагере, чтобы понаблюдать за ними.

Он отметил густой сине-серый мех коал, их голые лапы и круглые темные глаза, которые «иногда становились выразительными и интересными», а также их меланхолический крик, по его словам, «вызывающий жалость».

«Выражение морды ни в коем случае не неприятное, а безобидное и жалостливое, – писал Говетт. – Они, безусловно, сформированы иначе, чем любой другой вид четвероруких, и, вероятно, по-другому используют свои конечности. Они чрезвычайно безобидны и ведут себя мягко, если не раздражены».

Прагматичный, но доброжелательный отчет Говетта о коале некоторое время оставался одним из немногих первых европейских описаний этого животного. По мере того как колонисты расселялись по дальним уголкам континента, интерес к коалам возникал довольно редко. Удивительная дикая природа Австралии почти не вызывала интереса у большинства новых жителей страны – зарождающейся нации фермеров и торговцев, – пока кто-то не нашел способ зарабатывать на этом деньги.

17

Война и оружие

На земле, скрестив ноги по-турецки, сидят двое в униформе, а между ними притулилась коала. Широкополые шляпы 5-го полка легкой кавалерии, в состав которого входят добровольцы со всего Квинсленда, украшены плюмажами из перьев эму. Во время марша в Сэндгейт в Брисбене молодое животное обнаружили на дереве. Один из участников быстро взобрался на дерево, схватил коалу и спустил ее вниз.

На фотографии они стоят возле палатки, где полк ожидает отправки на Ближний Восток. Некоторые источники утверждают, что коала отправилась с ними в Палестину, но я не могу найти никакой дополнительной информации об этом, кроме фотографии, напечатанной в журнале The Queenslander в декабре 1914 года. Я надеюсь, что они отпустили ее перед отъездом, но это маловероятно. Среди солдат было популярным, отправляясь на войну, брать с собой животных в качестве талисманов, а что могло принести больше удачи, чем культовая австралийская коала? Викторианский талисман 3-й колонны снабжения дивизии – коала Тедди – не пережил путешествия в Англию, но на армейских фотографиях, сделанных в госпитале в Каире, изображена другая коала.

Выжить на полях сражений на Ближнем Востоке было трудно и взрослым мужчинам, и молодым, не говоря уже о коале. Но даже если бы коала осталась в лесу, это было бы ненамного безопаснее. Война на внутреннем фронте была столь же жестокой и кровопролитной, как и в Европе.

* * *

1 января 1901 года шесть бывших британских колоний Западной Австралии, Южной Австралии, Тасмании, Виктории, Нового Южного Уэльса и Квинсленда официально объединили свои силы в национальную федерацию Австралии, или Австралийский Союз. По крайней мере, теоретически страна стала единым целым с точки зрения политики, что позволило принять единые национальные законы, регулирующие торговлю, оборону и иммиграцию, а также положило начало медленному и затяжному процессу освобождения от влияния британского империализма.

После создания федерации в стране возросли патриотизм и национальная гордость, став отличительными чертами начала XX века. Австралийцы уже начали представлять себя как нацию в спорте и на полях сражений. А эмблемами этого движения стали австралийские растения и животные. Эвкалипты и лирохвосты, акации и эму – самобытная и древняя австралийская фауна считалась символом нового содружества, поскольку европейские колонизаторы стремились установить культурные связи с землей, которую аннексировали. Игроки в крикет и солдаты были изображены в виде кенгуру. Австралийские животные, такие как коала, стали и остаются гораздо более узнаваемым символом страны, чем любой колониальный флаг.

В 1904 году Норман Линдси опубликовал первые наброски коалы, которая вскоре стала Билли Блюгамом с иллюстраций сатирической истории о его попытках сделать «диких медведей бушленда» более известными. Персонаж Билли Блюгама использовали во многих национальных кампаниях, в том числе во время обеих мировых войн в фильме «Билли Блюгам идет к оружейному дереву» и на пьедестале почета победителей Олимпийских игр 1956 года в Мельбурне. В детской книге «Волшебный пудинг» (The Magic Pudding), впервые опубликованной в 1918 году и ставшей классической, Линдси переосмыслил своего персонажа, так появился Буньип Блюгам, один из главных героев этой истории.

В 1914 году австралийские солдаты отправились на войну в одежде, украшенной шкурами представителей австралийской фауны. Помимо перьев эму, легкая кавалерия иногда носила на широкополых шляпах полоску из меха валлаби. Сотни товаров, от муки до медных кроватей, назывались «коалами», что свидетельствовало о растущей популярности маленького животного.

Эта популярность была связана с другим растущим международным феноменом – плюшевым мишкой. По странному совпадению, два производителя по разные стороны Атлантики в 1902 году создали мягких игрушечных медведей, и оба предназначались для рынка США. Судьба немецких игрушечных медведей неизвестна, что наводит на мысли о кораблекрушении по пути в Соединенные Штаты. Но американская версия стала сенсацией. Игрушку назвали Тедди в честь президента Теодора «Тедди» Рузвельта, отказавшегося стрелять в черного медведя, за которым гнались, били дубинками и связали для этой цели. Рузвельт, будучи страстным охотником на крупную дичь, почти наверняка сделал это из чувства гордости, а не из сочувствия к медведю.

Плюшевые мишки сделались любимой детской игрушкой во всем мире. Постепенно они менялись, приобретая все более симпатичные формы: большие глаза, лбы и более плоские мордочки. Их популярность еще больше укрепилась благодаря популярным детским историям, таким как «Винни-Пух» (или «Истории о медведе с очень маленьким мозгом»), написанной в 1926 году, «Медведь по имени Паддингтон», который появляется в 1958 году с милой запиской на куртке: «Пожалуйста, позаботьтесь об этом медвежонке».

Коалы, безусловно, больше похожи на плюшевых мишек, чем на настоящих медведей. Им даже ничего не нужно менять: у них широкая морда, устремленный вперед взгляд и цепкие лапы, что и вызывает такую сильную родительскую реакцию у людей. К 1920-м годам игрушечных коал с подвижными конечностями, глазами-пуговицами и большим резиновым носом производили в Австралии и за рубежом и поставляли по всему миру. Маленькие дети повсюду обнимались с мягкими игрушечными друзьями, «завернутыми в кроличью шубку», или, чаще всего, в мохер, мех кенгуру, валлаби и даже мех самих коал.

По трагической иронии судьбы, огромное количество игрушечных коал возникло благодаря тому, что их пушистые шкурки привозили для изготовления пальто, муфт, сумочек и косметичек. Так что превращение животного в милые игрушки было не показателем привязанности человека к этому животному, а, скорее, побочным эффектом массовой торговли, когда для коммерческих целей убивали сотни тысяч коал, живущих в дикой природе.

* * *

Местные животные сделались основным источником пищи и целью спортивной охоты для поселенцев по мере роста колонии. Охота на кенгуру являлась обычным видом спорта для привезенных борзых, на основе которых вскоре вывели долговязых, мощных австралийских борзых. Последствия стали заметны уже к 1836 году.

«Несколько лет назад дикие животные в этой стране водились в изобилии, – отмечал Чарльз Дарвин, приглашенный принять участие в довольно неудачной попытке охоты на кенгуру, – но теперь эму не найти поблизости, а кенгуру стали редкостью».

Вряд ли европейские поселенцы ели коал, особенно учитывая, что они их почти не замечали. В 1850-х годах охотник с полуострова Морнингтон в Виктории заметил, что их мясо «по вкусу мало чем отличается от мяса северного медведя», хотя непонятно, было ли это хорошо. Возможно, коал и не ценили с точки зрения употребления в пищу, но спрос на все виды меха в Америке и Европе был огромен. Шкуры коал выделывали в аккуратные прямоугольники толстого, мягкого меха, из которых получались прочные коврики и пальто, которые ценили за водонепроницаемость.

Коал обычно ловили, применяя яд либо проволочные силки. В них редко стреляли, и это наводит на мысль: коалы не стоили того, чтобы тратить на них пули. Более того, считалось, что шкуры коал настолько прочны, что пули от них отскакивали. Мельбурнский охотник Х. У. Уилрайт отметил, что коал «чрезвычайно трудно подстрелить из-за толстой шкуры», в дополнение к их густой шерсти, небольшому размеру и привычке прятаться за ветвями. И, что не менее важно, стреляя, можно было повредить шкуру.

Поэтому животные становились жертвами гораздо более жестоких и бесчеловечных методов охоты. Банку из-под варенья с водой, в которую был добавлен цианид, ставили у подножия дерева или полого бревна. Животное, по неосторожности решившее попить ночью, умирало мучительной смертью. Техника ловушек была не намного гуманней.

«Звероловы прислоняют к дереву, на котором может сидеть зверь, тонкие деревца и на каждое вешают смертельную проволочную петлю, в которую “поссум”, спускаясь, попадает головой, – писала Нора Хаулетт в конце 1970-х годов про ужасы охотничьего сезона 1927 года. – Ранним утром, пока динго и вороны не повредили трупы, зверолов совершает обход и собирает задушенных “поссумов” и “медведей”».

Детенышей отдавали на съедение собакам, а более старых коал выпускали для последующей поимки, чтобы они могли попытать счастья самостоятельно. Трудно определить точное количество коал, на которых охотились ради меха для поставок на местный и зарубежный рынок, поскольку мех коалы часто продавался вне сезона под названием «вомбат», а меха различных австралийских животных продавались в Соединенных Штатах под общим названием «опоссум». Но спрос на австралийский мех был высок. Ежегодно в Лондон экспортировалось от 10 000 до 30 000 шкурок, при этом в 1889 году туда отправили невероятное количество – 300 000 шкурок. К началу 1900-х годов популяция коал резко сократилась в Виктории, Новом Южном Уэльсе и Квинсленде.

Опасения за судьбу коал привели к тому, что в 1898 году их объявили охраняемым видом в Новом Южном Уэльсе, но в 1908 году из Сиднея вывезли 57 933 шкур. Южные виды были практически уничтожены, сначала в Южной Австралии, а затем в Виктории, несмотря на законодательство и охрану.

Охота в Квинсленде продолжалась в бешеном темпе. В 1915, 1917 и 1919 годах были открыты сезоны охоты на животных. Сезон 1919 года, с 1 апреля по 30 сентября, принес один миллион шкурок коал. В масштабах страны в 1920 и 1921 годах из-за меха было убито 205 679 коал. В ответ на возмущение общественности в 1921 году Квинсленд принял «Закон о животных и птицах» для защиты коал, и в том же году было введено законодательство Содружества для контроля за экспортом шкур коал. Однако это почти не повлияло на масштабы истребления коал.

В 1924 году с восточного побережья было экспортировано два миллиона шкурок коал. В 1927 году Великая депрессия привела к тому, что правительство Квинсленда предложило открыть ограниченный сезон охоты продолжительностью на один месяц.

«По всей стране бушуют протесты против действий правительства, объявившего открытый сезон охоты на медведей-коал на один месяц», – писали в Daily Mercury.

Однако протесты не подействовали. Перед последним официальным сезоном в Квинсленде в августе 1927 года[41] было выдано 10 000 лицензий на охоту на коал, чтобы повысить занятость в сельских районах и сократить «неконтролируемую» численность коал.

В течение нескольких дней после открытия на рынках Брисбена было продано более 70 000 шкурок. Во время «Черного августа» по всему штату было убито 600 000 коал. Есть фотографии шкур коал, сложенных в огромные кучи на полу склада, и 3600 шкурок, загруженных в трейлер одной группой охотников в Клермонте, Квинсленд.

Спрос на мягкий, густой мех коалы для производства пальто, шляп и перчаток в США был высок. Большая часть мехов отправлялась в Сент-Луис, штат Миссури.

«На коал охотятся и безжалостно уничтожают ради тщеславных женщин, у которых денег больше, чем мозгов или доброты, – заявил журналист из Сиднея, – и которые шьют модные пальто и другую одежду».

Дэвид Стед, президент Австралийского общества охраны дикой природы, выступил против убийства коал, предсказав, что жестокое и бессмысленное истребление самого любимого животного Австралии за несколько ничтожных монет вызовет презрение будущих поколений.

Задокументированное количество смертей коал почти наверняка занижено. При том это число превышает количество коал, которые когда-либо считались живущими в Австралии. Об истинном естественном изобилии вида, к сожалению, свидетельствует только ужасающее число погибших.

Однако убийства не прекратились. Несмотря на общественный резонанс после «черного августа», охота продолжалась в закрытые сезоны, часто под видом добычи «меха вомбата». В конце концов бойню остановило не австралийское правительство, а американский президент.

В 1930 году Дэвид Стед обратился непосредственно к президенту Герберту Гуверу, который когда-то работал на золотых приисках Западной Австралии. В ответ Гувер запретил ввоз шкур коал и вомбатов в Соединенные Штаты, и торговля в конечном итоге прекратилась.

Три года спустя австралийское правительство окончательно запретило экспорт коал и изделий из них.

18

Защита коал

Коттедж, обшитый вагонкой, был небольшим и простеньким и располагался далеко от ближайшего селения, близ него не было других домов. Ни телефона, ни доставки почты, ни канализации, ни оконных сеток. Только туалет на улице, дровяная печь и бак для дождевой воды. Уорриму в Голубых горах едва ли можно было назвать поселком, скорее, просто скопление домов вокруг железнодорожной станции. Единственным крупным зданием являлся узкий двухэтажный универмаг, выглядевший так, как будто стоял на многолюдной улице в центре Сиднея, а не на открытом пространстве посреди дикой природы. Вокруг росли деревья. Тропинка в конце Флорабелла-стрит, поросшая по сторонам высоким кустарником, исчезала в кишащем птицами лесу, где росли ангофоры, банксии и эвкалипты косые, и вела к заросшему папоротником ущелью Гленбрук-Крик и знаменитому естественному бассейну Уорриму.

Я всегда представляла себе писательницу и иллюстратора Дороти Уолл и ее маленького сына Питера, живущих в маленьком арендованном домике в дикой местности в Голубых горах, слушающих крики коал по ночам или останавливающихся, чтобы пропустить их, когда те переходят тропинку через кустарник. Думаю, именно наблюдая за ними, Дороти в 1933 году написала свою знаменитую книгу «Блинки Билл» (Blinky Bill) о приключениях маленькой вздорной коалы.

Но тогда, как и сейчас, в Голубых горах было очень мало коал.

Действительно, по словам Дороти, в Новом Южном Уэльсе вообще почти не было коал. По сюжету, Блинки Билл и его мать родом из Гиппсленда в восточной части штата Виктория, и они отправились в Новый Южный Уэльс после того, как в начале книги отца Блинки застрелил охотник. Здесь они встречают местную жительницу, миссис Гранти, которая объясняет: «В Новом Южном Уэльсе, думаю, мы могли бы прошагать много миль туда-обратно и не встретить ни одного медведя».

На самом деле непосредственным источником вдохновения для написания истории о Блинки Билле послужила коала, выступавшая на сцене с Брук Николлс и радиозвездой кукабаррой Джеко, украшавшей шоу своим неподражаемым раскатистым смехом. Дороти попросили проиллюстрировать книгу о Джеко, и она, конечно, вдоволь понаблюдала за спокойной коалой и нарисовала ее. Много лет спустя, когда Дороти писала серию историй о Блинки Билле, ей пришлось посетить городской зоопарк в поисках моделей, и, похоже, ей выдали специальное разрешение входить в вольер с коалами.

«Блинки Билл» – классическая история взросления о приключениях маленького мальчика в буше, и в главном герое так же много от сына Дороти Питера, как и от коал. Но красной нитью в рассказах проходит идея о том, что австралийский буш и его обитатели находятся под угрозой. Герои убегают от охотников в Виктории, путешествуют по опустевшим лесам Нового Южного Уэльса, встречаются с разными людьми и в конечном итоге приходят в зоопарк Таронга. Блинки Билл не только озвучил растущее беспокойство общественности судьбой коал, но и вдохновил несколько поколений австралийских детей, которые воспылали настоящей страстью к дикой природе Австралии. Дороти не могла бросить своих персонажей на произвол судьбы, оставив их в заточении. В последней книге они убегают обратно в буш. В ее книгах показано, насколько сильно жителей страны волнует судьба австралийских животных, особенно коал. Как написал один из рецензентов:

«Кажется, ни одно животное не молит о защите так сильно. И все же каждый год их бессмысленно убивают тысячами ради шкур. Блинки Билл готов на многое, чтобы дети полюбили коал, и есть надежда, что это поможет если не отменить, то хотя бы сократить ежегодное истребление животных, ведущее их к уничтожению».

Однако не только австралийцы все больше влюблялись в коал. Они пользовались большим спросом и за рубежом, особенно в международных зоопарках. Но доставить их туда было нелегко.

Первая известная коала, пережившая долгое путешествие через океан в Европу, была доставлена в Лондон в 1880 году, возможно, благодаря сушеным листьям эвкалипта. Ее приобрело Лондонское зоологическое общество, которое управляло Лондонским зоопарком, и коала там прожила 14 месяцев, питаясь сушеными и свежими листьями, доставленными из Австралии. Всю свою жизнь там молодая самка провела в качестве домашнего животного, ее держали в кабинете смотрителя, что привело к трагедии: однажды, оставшись на ночь без присмотра, она застряла, просунув голову под тяжелую крышку умывальника, и умерла.

Это душераздирающая история, и та особая привязанность, которую многие владельцы испытывают к этим животным, наверное, только усугубляет неизбежность их гибели. Содержать животных в неволе в целости и сохранности – сложная задача, чреватая неудачами и трагедиями, несмотря на самые благие намерения. Для коал проблема была еще более острой. Я не могу представить, чтобы коала с ограниченными запасами жира в организме обходилась сушеными листьями эвкалипта или даже «свежими», пережившими месячное путешествие из Австралии. Возможно, некоторые из них выжили, потому что были еще маленькими и их кормили молоком. В общей сложности в Лондонский зоопарк в период с 1872 по 1931 год прибыли шесть коал: четыре в конце 1800-х годов и еще две в период с 1922 по 1931 год. Но ни одна из них не прожила больше года. Примечательно, что состояние коал было хуже, чем у девяти (ныне вымерших) сумчатых волков, отправленных в Лондон, двое из которых прожили пять и восемь лет соответственно.

Сегодня коал перевозят только прямыми рейсами без пересадок, ежедневно обеспечивая их свежесрезанными листьями. Животные, пережившие такие длительные путешествия в прошлом, вполне могли прибыть в полуголодном состоянии, угрожающем здоровью, о чем не предупреждали новых владельцев. Неудивительно, что они редко жили подолгу.

Список продуктов, которыми люди пытались кормить коал, ужасает: чайные листья, мятные леденцы, таблетки от кашля, сладости, фрукты, орехи, хлеб, молоко, виски и табак. Прошло много лет, прежде чем коал стали успешно перевозить за границу и они начали выживать в процессе перевозки. Даже сегодня они остаются одними из самых дорогих и сложных с точки зрения ухода животных, содержащихся в неволе вдали от родных лесов.

После запрета на экспорт коал в 1933 году их стали все меньше переправлять за границу. Австралийские зоопарки с опаской разрешали животным с таким специфическим рационом путешествовать без гарантий того, что их обеспечат правильной пищей.

Однако у эвкалиптов нет таких трудностей с переездами. Фактически это одни из самых успешных австралийских колонистов, заселивших все пригодные для жизни континенты земного шара, иногда в огромных количествах. Эвкалипт шаровидный, в частности, является одной из самых распространенных лиственных пород в мире. Его выращивают на огромных плантациях, в основном для производства бумаги. В таких местах, как Южная Калифорния, австралийские эвкалипты получили широкое распространение. В конце 1800-х годов эвкалипты сажали для получения древесины, дров и в качестве ветрозащитных насаждений.

Градостроители Сан-Диего сажали вдоль улиц эвкалипт камадульский, потому что он красивый, быстро растет и дает хорошую тень. Плантации эвкалипта шаровидного здесь выращивали на продажу. Если бы коалы могли жить где-то еще за пределами Австралии, это было бы идеальное место.

В 1925 году на территории зоопарка Сан-Диего уже было множество взрослых эвкалиптов, когда им привезли первых коал из сиднейского зоопарка Таронга. Не у всех было это преимущество, однако даже тут коал было сложно содержать. Иногда коалы, отправленные в другие зоопарки, не приживались по необъяснимым причинам, как с эвкалиптами, так и без них.

Часто бывало так, что вновь прибывшие коалы просто отказывались есть имеющиеся листья. Или ели их некоторое время, а потом отказывались. Или ели эти листья, но все равно не выживали. Некоторых коал приходилось кормить ветками эвкалипта, которые привозили каждый день издалека, более тысячи миль. Очевидно, что-то было не так, и об этом могли судить только коалы и никто другой. С этой проблемой смотрители зоопарков сталкиваются по сей день.

– Мы должны каждый день обеспечивать их различными видами листьев, – поясняет Эш, ухаживающая за коалами в парке дикой природы Клилэнд. – Может случиться так, что одно из деревьев по какой-то причине коалам не подходит, оно им не нравится, поэтому мы должны иметь в запасе что-то еще. Просто нужно доверять им в знании того, что им нужно.

* * *

К 1939 году вымирание коал на материковой части Австралии казалось неизбежным и неотвратимым. После, казалось бы, почти систематических усилий по уничтожению последнего оплота вида в 1927 году в Квинсленде популяции коал там в значительной степени сократились, они остались только в засушливых лесах в глубине материка. Помимо охоты, в лесах Виктории на популяцию коал оказала значительное влияние серия катастрофических лесных пожаров конца 1800-х и начала 1900-х годов. Пять миллионов гектаров лесов и сельхозугодий было уничтожено во время пожара в «черный четверг» 1851 года, и еще 260 000 гектаров сгорело во время пожара в «красный вторник» 1898 года. Число погибших коал возросло еще больше: 2 миллиона гектаров леса были уничтожены во время пожаров в 1926 и 1939 годах, в результате чего погибли 131 человек и неисчислимое количество диких животных. Лесные пожары на юго-востоке Южной Австралии в 1930-х годах сократили популяцию коал на самой западной границе их ареала обитания практически до нуля.

Коалы были широко объявлены вымершими животными в Южной Австралии, Новом Южном Уэльсе и материковой части Виктории, хотя неизвестно, были ли они таковыми на самом деле. Без сомнения, этих животных осталось чрезвычайно мало, они были широко рассеяны по большой территории и жили на небольших изолированных участках оставшейся растительности. Например, в результате исследования сообществ коал в Виктории в 1920-х годах обнаружили только 500–1000 животных по всему штату, включая небольшую отдельную популяцию на хребтах Стшелецкого.

Однако местные жители, став свидетелями этого сокращения, уже начали брать охрану коал в свои руки. Считается, что инициатором этих действий, в частности, был местный фермер и рыбак по имени Джим Питерс. Он любил природу и нашел один из первых экземпляров чрезвычайно редкого поссума Ледбитера. Вполне вероятно, что во время пожаров 1898 года Джим спас несколько коал, посадил их в лодку и перевез в безопасное место на остров Френч. На острове росло много деревьев эвкалипта прутовидного, а местных коал не было.

Коалам переезд понравился. К 1920-м годам натуралисты насчитали более 2000 коал на 8-километровом участке вдоль западного побережья острова. При этом эвкалипты прутовидные, на которых они жили, стояли почти без листьев, а некоторые даже погибали. Коалы в буквальном смысле съедали сами себя.

Местные фермеры потребовали, чтобы животных отбраковали, однако правительство предложило по 2 шиллинга и 6 пенсов за каждую живую коалу, доставленную в мешке на пристань. В 1923 году около 50 коал отправили на близлежащий остров Филлип, а 6 – в заповедник фауны на острове Кенгуру, созданный куратором млекопитающих Южно-Австралийского музея. В 1925 году сюда прибыло еще 12 животных.

В 1934 году 165 коал перевезли с острова Френч на Куэйл-Айленд, небольшой заповедник площадью 3000 акров на севере залива Вестерн-Порт в Виктории, поросший лесом из эвкалиптов прутовидных. К 1943 году популяция коал резко возросла – до 650–1000 особей, и посетители отмечали, что «многие деревья были мертвы, на некоторых на верхушках, куда было не залезть, было немного листвы, остальные стояли голыми и казались умирающими».

Умирали не только деревья. Постоянный посетитель острова Куэйл, Рональд Манро, был в ужасе от того, чему он стал свидетелем из-за роста популяции коал.

«Сотни голодающих медведей, многие с детенышами на спине, сидели на мертвых деревьях или медленно передвигались в поисках пищи, – рассказывал он. – Из-за густого пушистого меха издалека они кажутся здоровыми, но все те, кого я рассмотрел поближе, были просто кожа да кости, а младенцы – тощие и слабые».

В 1944 году сняли фильм о коалах острова Куэйл. В местных кинотеатрах показывали, в каких условиях обитают еле живые коалы, в газетах публиковали статьи с фотографиями мертвых коал под голыми деревьями.

Благодаря последующему общественному резонансу некоторых животных перевезли на материк, так же как ранее на остров Френч, но власти остались при своем мнении, заявив, что фильм создает ошибочное впечатление о голодающих коалах и что «коалы, греющиеся на солнце, сидящие на сухостое – обычное зрелище». Быстро принятые законы о цензуре военного времени гарантировали, что фильм не покажут за границей.

Однако, в конце концов, животных все-таки переселили. В течение следующих четырех десятилетий около 14 000 коал развезли с островов залива Вестерн-Порт по всей Виктории. Животные, особенно с острова Френч, быстро вернулись в прежние ареалы обитания в Виктории, причем настолько успешно, что программы стерилизации и контрацепции в конечном итоге стали частью программы контроля за размножением коал в штате. Других животных выпустили в районы, в которых их не было тысячелетиями, такие как остров Кенгуру и хребты Маунт-Лофти.

Восемнадцать коал с острова Френч, выпущенных на остров Кенгуру в 1920-х годах, хорошо прижились и вскоре размножились. К 1937 году появилась информация о 100 коалах на острове, которые, как говорили, были еще крупнее, чем основатели рода. Остров Кенгуру стали официально использовать в качестве убежища для находящихся под угрозой исчезновения материковых видов животных, таких как коала и утконос. Так думал даже мой прадедушка. Я очень удивилась, наткнувшись на статью в газете, где писали о тогдашнем министре сельского хозяйства Южной Австралии Перси Блесинге как стороннике защиты австралийской дикой природы, особенно коал.

«Это очень красивые животные и безвредные во всех отношениях, так как питаются почти исключительно листьями эвкалипта, – писал он. – Ситуация на острове Кенгуру идеальна, так как там нет лис, кроликов или других вредителей».

К 1940-м годам на остров Кенгуру привезли еще больше коал, на этот раз в район вдоль реки Уилсон. Их взяли с фермы по разведению коал в городе и фермы в Уильямстауне на холмах Аделаиды, где добились больших успехов. Директор фермы коал Кит Минчин дополнительно посадил вдоль берегов Уилсона эвкалипты камадульский и шаровидный, а также коримбии, чтобы в будущем у коал была пища. Некоторые местные жители возражали, беспокоясь, что животные могут забраться в фруктовые сады, но Минчин заверил их, что они будут придерживаться своих любимых эвкалиптов на участке реки длиной 15 километров.

И на какое-то время он оказался прав. До некоторых пор коалы действительно держались тех районов, где их выпустили. Мой двоюродный брат Джереми Лич был студентом в конце 1950-х годов, и он помнит, как помогал Джорджу Лонзару и Слиму Бауэру в проекте по отслеживанию коал на западной оконечности острова. Несмотря на то что коалы жили на острове с 1930-х годов, в то время они почти не перемещались по территории, ограничиваясь небольшим участком эвкалиптового леса возле реки Роки в национальном парке Флиндерс-Чейз.

– Однако когда мы проследили за ними, мы обнаружили, что каждую ночь коалы слезали со своих деревьев и обходили обширную территорию, прежде чем вернуться домой, – рассказывает мне Джерри. – Казалось, что они искали новые источники пищи, но за ночь поисков не находили ни одного.

В конце концов, однако, им это удалось. Как только коалы нашли еще один участок эвкалиптового леса, они остались в этом районе, хотя затем он также стал перевалочным пунктом будущих экспедиций. Отсюда коалы начали экспансию по всему острову Кенгуру, обнаруживая все новые участки эвкалипта прутовидного и других излюбленных деревьев.

Эвкалипт прутовидный с грубой корой довольно широко распространен на острове Кенгуру и растет в более влажных оврагах. К 1940-м годам появились признаки их чрезмерного поедания коалами, а в некоторых районах деревья полностью вымерли. К 1994 году проблема приобрела острый характер. Большинство эвкалиптов на острове были сильно истощены, половина их кроны отсутствовала, и в 1997 году департамент окружающей среды Южной Австралии принял меры.

Общество очень заботилось о коалах. Школьники сажали для них деревья на материке, в надежде, что животных привезут в их район. В некоторых районах Южной Австралии было достаточно деревьев, чтобы прокормить коал. Вместо этого их переселили на юго-восток штата, где они когда-то хорошо прижились, и в по-прежнему лесистые районы хребта Маунт-Лофти, где они присоединились к уже существующей популяции. По примеру штата Виктории здесь началась программа стерилизации, которая успешно замедлила рост популяции коал и снизила их плотность с трех коал на гектар до одной.

Примерно в то же время на острове Кенгуру посадили новый сорт эвкалиптов. В 1997 году, с целью стимулировать региональную экономику, правительство Южной Австралии начало субсидировать посадку эвкалипта шаровидного, и эта поддержка длилась до 2000-х годов. На острове высадили большие по площади плантации деревьев. По мере того как эвкалипты взрослели, коалы переселялись все ближе, чтобы воспользоваться дополнительными возможностями. Очень скоро на частных плантациях развелось еще больше коал. К 2015 году предполагаемая популяция всего на 200 гектарах острова Кенгуру достигла более 48 000 коал.

Из небольшой горстки животных, спасенных на грани исчезновения, популяция коал по всей Южной Австралии возросла до более чем полумиллиона особей.

* * *

На первый взгляд, спасение и восстановление популяции коал после почти полного исчезновения можно считать редкой и удивительной историей успеха в области охраны дикой природы. Процесс спасения популяций, находящихся под угрозой исчезновения, расселения животных на островах или в заповедниках, защищенных от серьезных угроз, и разведение в количестве, достаточном для успешного восстановления в первоначальных местах обитания на материке, является трудно реализуемой стратегией последнего убежища. Это также золотой стандарт природоохранных программ по всему миру. Этот подход был использован для спасения лошади Пржевальского и американского бизона, а также бесчисленных видов птиц, рептилий и лягушек, особенно обитающих на изолированных островах, таких как Новая Зеландия, Маврикий, Мадагаскар и Полинезийские острова в Тихом океане, где они в большей степени подвержены угрозе исчезновения.

Несмотря на то что Австралия считается континентом, она тоже представляет собой уязвимый остров. Огромное разнообразие видов, обусловленное размерами страны, в сочетании с ее долгой и изолированной эволюционной историей и относительно недавней колонизацией привели к одному из худших показателей темпов вымирания в настоящее время. Австралия не добилась особых успехов в замедлении или обращении вспять этой тенденции – за единственным драматическим исключением южной популяции коал.

Почему же так случилось, что история удивительного восстановления коал в южной части их ареала, спасение одного из самых самобытных и уникальных животных не отмечают как большой природоохранный успех, а, напротив, воспринимают как очередную экологическую катастрофу?

Часть VI

Будущее

Над горами разносятся раскаты грома, словно задумчивые великаны медленно пробуждаются ото сна, болезненно скрипя суставами. Темные тучи плывут к морю, отказываясь расстаться со своим драгоценным грузом. Молнии как будто трезубцами протыкают темное фиолетовое небо, выискивая самую высокую точку, чтобы сбросить избыток энергии. Звук от удара рикошетом разносится по лесу, когда загорается мертвая сердцевина самого высокого старого дерева. Черные следы ожогов спускаются по бледному стволу и исчезают в дымовой завесе и опавшей листве.

Клубы прозрачного серого дыма превращаются в толстые дымовые столбы, которые дрейфуют вбок, загораживая, как будто занавесками, пространство между деревьями. При каждом порыве ветра листва отсвечивает красным. Дым сгущается. Становится все жарче, появляются пламенные фигуры, которые танцуют и раскачиваются в воздухе, ползут во все стороны по сухой траве, согревая землю, разрастаясь, охватывая кусты и заросли, расширяясь и убивая все живое. Языки пламени резвятся на лесной подстилке, перепрыгивая на низкие ветви, взбираясь по сухой коре, покусывая листья. Температура повышается: 50, 100, 500, 1000 °C. Мир сгорает в огненном пекле. Лес озаряется ярким пламенем и погружается во тьму.

Огонь сжигает лес, сжигает землю, сжигает воздух. Пламя вспыхивает в кронах деревьев, шипит раскаленный древесный сок. Древние деревья стонут и умирают, их материальные формы превращаются в газы, из которых они произошли. Они сгорают на погребальном костре, который сами же и создали.

* * *

Лес спокоен. Ничто не шелохнется, кроме одинокого листа, подхваченного случайным ветерком и дрейфующего на фоне душного неба. Орел возвращается, расправив гигантские крылья, кружа вокруг солнца. Тепло волнами все еще поднимается от жаркой земли. Лес внизу темный, бесцветный, несмотря на ясный день. Потрескивают теплые сухие мертвые бревна, окрашенные в серый и пепельно-белый. Двигаются только древесные орехи, выбрасывая в атмосферу миллионы крошечных семян – спасательных шлюпок: последнее, что они могут сделать, – и те двигаются навстречу своей неопределенной судьбе.

19

Секс, болезни и генетическое разнообразие

Возможно, все проблемы начались с маленького тропического грызуна. Melomys, или рифовая мозаичнохвостая крыса, выглядит довольно безобидно: это небольшое светло-коричневое млекопитающее, живущее во влажных тропиках на островах Индонезии и Новой Гвинеи. Большие глаза, длинные усы и лысый хвост. При понижении уровня моря 5–6 миллионов лет назад, когда австралийская и азиатская части суши сблизились, эти маленькие крысы, цепляясь за обломки, унесенные бурными реками Флай и Сепик в море, перекочевали на прибрежные острова.

Некоторые из них там и осели. Рифовая мозаичнохвостая крыса выжила на низком песчаном атолле Брэмбл-Кэй посреди Торресова пролива, где компанию ей составляли только сезонно гнездящиеся там морские птицы и черепахи. Последняя крыса погибла в морских волнах из-за медленно поднимающейся воды. Это было первое задокументированное исчезновение австралийского вида млекопитающих из-за изменения климата.

Однако пастбищная мозаичнохвостая крыса переселилась в Австралию, на материк, где ее домом стали влажные эвкалиптовые леса и травяные луга Северного Квинсленда. Она жила там, не причиняя вреда ни себе, ни кому-то другому, пока ученые не обнаружили ее генетические «отпечатки пальцев» на «револьвере», из которого «убили» не одну бедную коалу: ретровирус коал. Подобно тому как крысы и их блохи распространяли бактериальную болезнь, в народе известную как чума, убивая людей миллионами последовательными волнами, начиная с XIV века (по некоторым оценкам, от чумы умерло до половины населения земного шара), этот маленький грызун принес смерть и болезни австралийским коалам. Это собственная версия СПИДа коал.

Крысы были не единственными захватчиками, принесшими с собой болезни.

* * *

За последние годы мы многое узнали об эпидемиях и пандемиях – не только ученые, но и общественность. Есть впечатление, что благодаря COVID-19 мы все стали экспертами по карантину и вакцинации и теперь все знаем о том, как распространяются болезни и как с ними справиться. Кроме того, мы – великие неудачники, поскольку поняли, что медленно учимся, даже после столетий чумы, оспы и гриппа, постепенно охватывавших население земного шара.

Мы узнали, хотя и не всегда признаем это, пути и способы передачи болезни и стратегии минимизации их распространения и воздействия. Пандемии и инфекционные заболевания сыграли важную роль в жизни человеческих популяций. Наша способность перемещаться, тесные жилищные условия и желание разделять их с другими видами – все это в значительной степени способствовало возникновению и распространению новых болезней, которые часто приводили к катастрофическим последствиям для населения планеты. Человеческие пандемии почти всегда связаны с движением и переменами. Войны и колонизация способствовали быстрому распространению болезней. То же самое относится к воздушным и морским путешествиям и неожиданным климатическим изменениям. Но исток часто находится на стыке зон обитания людей и других животных. Почти все наши крупные пандемии возникли в результате тесного – непреднамеренного или преднамеренного – контакта с иными видами, что привело к передаче иногда безобидного патогена от другого вида нам, часто в более вирулентной форме. Это касается и домашних животных, и скота, и дикой природы: наше взаимодействие с другими видами во многом одарило нас бременем инфекционных заболеваний – от гриппа до СПИДа и COVID-19.

Когда первые европейские колонизаторы пришли в Австралию, они привезли с собой огромный перечень новых заболеваний, уничтоживших коренные общины. Оспа, сифилис, туберкулез, грипп и корь быстро распространились по всей стране, поскольку люди пытались сбежать от болезней. Эпидемии убили почти 70 % местного населения, как будто тайные военные силы очищали страну перед заселением колонистов.

Колонизация принесла разрушительные эпидемии и дикой природе Австралии, включая коал. Даже в самом начале XIX века было очевидно, что эпидемии оказывают на популяцию коал серьезное воздействие.

«Первое резкое сокращение ареала обитания, возможно, произошло в результате эпидемий какой-то формы глазного заболевания и периостита черепа, возникших в результате колонизации, – писал Эллис Троутон, – которые, как говорят, уничтожили миллионы коал в 1887–1889 и 1900–1903 годах».

Хотя Троутон не приводит никаких источников или подробностей для этих наблюдений, вполне вероятно, что симптомы офтальмологического заболевания были вызваны хламидиями, в то время как деформации черепа соответствуют форме СПИДа коалы, вызванной ретровирусом KoRV. Оба вируса и сегодня продолжают уничтожать популяции коал на восточном побережье.

* * *

Подобно человеческому вирусу, ретровирус коалы подавляет иммунную систему, снижая способность коалы бороться с болезнью. Действие ретровирусов приводит ко множественным заболеваниям. Помимо того что такие ретровирусы вызывают заболевания крови и костного мозга, лимфомы, лейкемию и черепно-лицевые опухоли, они повышают восприимчивость коал к хламидиозу.

Вирусы – простые, но грозные паразиты. Они могут чуть больше, чем вооруженный генетический код, завернутый в белковую оболочку, а по размеру меньше 500 нанометров. Они слишком маленькие, чтобы их было видно под световым микроскопом, внедряются в живые клетки своего хозяина, захватывают командный пункт клетки и заставляют ее создавать копии вируса вместо выполнения своих обычных функций. Надежно скрытые внутри клеток-хозяев, такие вирусы, как Эбола, вирус герпеса и коронавирус, трудно поддаются лечению, потому что иммунная система организма не распознает собственные клетки как захватчиков. Противовирусные препараты не могут атаковать вирус напрямую, могут только блокировать способность вируса связываться с клетками, заражать их и размножаться. Как только у вас появляется вирус герпеса, он застревает в вас навсегда. Все, что вы можете сделать, это вылечивать проявления герпеса и предотвратить распространение вируса.

Ретровирусы, такие как и ВИЧ, еще более коварны. Они не только берут на себя управление деятельностью в клетке хозяина, но и физически встраивают свою ДНК в ДНК хозяина, поэтому их становится невозможно уничтожить, и они еще сложнее поддаются лечению. Они не просто внедряются один раз, они создают множество копий своих генов по всему генетическому материалу хозяина, вызывая хаос в функциях клетки. В настоящее время ВИЧ можно подавить до почти неопределяемого уровня только постоянным приемом противовирусных препаратов, но он никогда не исчезает полностью.

Но и этого было мало: ретровирусы коалы добавили в свой арсенал совершенно новый уровень вредительства. В дополнение к клеткам тела некоторые варианты KoRV могут поражать репродуктивные клетки коалы – яйцеклетки и сперматозоиды. Таким образом, он передается не только от одной коалы к другой при контакте, но и от матери к ребенку во время родов. В северных популяциях коал KoRV часто предварительно загружается в ДНК потомства; детеныши рождаются с полным набором: ретровирусом, уже инфицировавшим каждую клетку их организма.

Ретровирусы не новы. Даже ДНК гоминидов демонстрирует признаки того, что около 3 миллионов лет назад в нее вторгся подобный ретровирус, наследие которого мы по-прежнему носим в клетках сегодня. Считается, что около 8 % нашего ДНК принадлежит ретровирусам. Они присутствовали и в геноме коалы в течение миллионов лет в нескольких вариантах. У ретровируса коалы есть много общего с ретровирусом, вызывающим лейкемию у гиббонов в Юго-Восточной Азии, который, вероятно, был занесен в Австралию крысой Melomys или летучей лисицей. Но новые и более смертоносные разновидности заражают популяцию коал и сегодня, заставляя некоторых ученых предполагать, что животные подвергаются «геномной инвазии», поскольку ретровирус коалы распространяется от сильно инфицированных северных популяций коал к южным популяциям с относительно небольшой долей заболевших.

Ретровирусы могут использовать собственные гены коалы против нее, но коалы используют в своих интересах способность ретровирусов производить новые мутации. Это классическая коэволюционная война – эскалация гонки вооружений, – которая происходит в лесах восточного побережья. Неудивительно, что пейзаж с коалами часто похож на поле битвы. Но есть признаки того, что коалы побеждают. Ученые впервые наблюдали новый вид иммунного ответа на ретровирусы со стороны вторичной иммунной системы. Вторичная система использует молекулы, называемые piРНК, вместо антител для идентификации вирусной ДНК и ее поражения. Подобно времени, которое нужно для выработки антител первичной иммунной системой, организму обычно требуется несколько дней, чтобы подготовиться и произвести достаточное количество piРНК для организации защиты от нового захватчика. Но исследователи недавно обнаружили, что у коал бывает немедленная врожденная реакция на KoRV. Распознав общую особенность всех ретровирусных ДНК, они способны запустить быструю атаку piРНК, которая уменьшает воздействие попавших в организм вирусов, в то время как их системы подготавливают основной иммунный ответ генома. Вместо того чтобы сразу умереть, коалы только заболевают, что дает им ничтожный шанс на выздоровление.

Не в интересах вируса сразу убивать своего носителя. Если популяция хозяина полностью вымрет, то с вирусом произойдет то же самое. У более мягких штаммов вирусов – или естественных вакцин, если вам так больше нравится, – существует эволюционное преимущество, это тренирует иммунную систему хозяина и позволяет преодолевать более вирулентные и смертоносные штаммы. Со временем вирусы ослабевают, и менее опасные штаммы становятся более распространенными.

В войне между коалами и ретровирусами ни одна из сторон не может победить. Сражения короткие и жестокие, с периодами непростого перемирия, когда оба вида достигают согласия и учатся жить вместе.

Однако, несмотря на ужасные болезни и смерть, к которой они приводят, наличие ретровирусов – еще не самые плохие новости. В некотором смысле они также определенным образом подзаряжают механизм эволюции. Виды приобретают вариативность, им необходимо адаптироваться и выживать в меняющемся мире с помощью генетических мутаций, что происходит всякий раз, когда с каждым новым поколением создается новая особь. Существа, которые быстро размножаются (например, бактерии) приобретают генетическое разнообразие быстрее, чем те, которые размножаются медленнее (например, млекопитающие). Но у млекопитающих есть другой способ создания генетического разнообразия. Размножаясь половым путем, они смешивают свой генетический материал в каждом поколении (а не производят клоны), что значительно увеличивает разнообразие, ускоряя эволюционные процессы. Внедряясь в генетический код, и особенно в репродуктивные клетки, генетический материал которых складывается для создания нового организма, ретровирусы функционируют аналогичным образом.

«Эволюция движется благодаря мутациям, – говорит профессор Уильям Теуркауф из Массачусетского университета, изучающий реакцию иммунной системы коал на ретровирусные инвазии. – Что делают эти вирусные инвазии: они образуют генетический котел и в основном генерируют большое генетическое разнообразие».

Более того, ретровирусные инвазии усиливают естественный отбор, увеличивая смертность. Как говорится, то, что тебя не убивает, делает тебя сильнее.

* * *

Случайный удачный отбор для острова Френч в основном не зараженных хламидиозом и KoRV коал и тот факт, что впоследствии они расселялись по лесам Виктории и Южной Австралии, почти наверняка спас южную коалу от приближающегося вымирания. Есть ли недостатки в том, что крупные, крепкие коалы так быстро размножаются? Генетическое разнообразие, накапливающееся на протяжении поколений, связано с эволюционным потенциалом. Это своего рода долгосрочный страховой полис, который теоретически позволяет животным адаптироваться к новым болезням или изменениям окружающей среды. На несколько территорий были заселены небольшие стартовые популяции перемещенных коал, тем самым была уменьшена генетическая изменчивость и увеличены риски инбридинга. Например, генетическое разнообразие в человеческих популяциях уменьшается по мере удаления от места эволюционного происхождения нашего вида в Восточной Африке, предположительно, в результате того, что мы произошли от небольшой группы основателей. Аналогичным образом каждый раз, когда небольшое количество коал создает новую популяцию, этот эффект основателя усиливается. Похоже на рецепт генетической катастрофы.

Не то чтобы в настоящее время много свидетельств дезадаптации какой-либо южной популяции коал. У некоторых из них существует высокий генетический риск заболевания почек, что делает их более уязвимыми в жаркую, сухую погоду, поэтому они часто вынуждены приходить к людям за водой. Коалы на острове Кенгуру имеют несколько более высокие показатели аномалий развития яичек, но ни одна из этих черт не помешала размножению этих популяций. Тем не менее теоретически есть риск генетического инбридинга, поэтому некоторые организации, играющие ключевую роль в жизни коал, вообще отказались признавать законность южных коал как жизнеспособных.

В то время как правительства Южной Австралии и Виктории заявили о высокой численности коал – более 200 000 и 450 000 южных коал в каждом штате соответственно, группа, занимающаяся сохранением пикового числа особей, утверждает, что в Виктории насчитывается максимум всего 23 000 животных, а в Южной Австралии всего 13 000 животных. Популяция острова Кенгуру полностью исключена из этих расчетов.

И это происходит совсем не потому, что непонятно, как считать коал. Спорят, каких коал следует считать. Австралийский фонд коал признает, что существуют сотни тысяч южных коал, однако, несмотря на то, что «могут существовать изолированные места обитания и острова, где наблюдается большая численность (иногда их там тысячи), мы считаем, что эти популяции нельзя считать жизнеспособными в долгосрочной перспективе из-за их инбредного статуса».

Но насколько инбредны эти коалы? И насколько это имеет значение? Исследования показали бо́льшую генетическую сложность, чем ожидалось. Например, коалы на Аделаидских холмах часто считаются потомками в свое время очень немногочисленных популяций, прошедших через бутылочное горлышко на островах Кенгуру и Френч. На самом деле у них гораздо более разнообразная родословная, поскольку они генетически связаны с животными Квинсленда, Нового Южного Уэльса и Виктории. Коал часто перевозили в новые места в качестве домашних животных, свадебных подарков, для показа или развлечений, и это никак не регулировалось. В Южной Австралии их видели на стойке бара в отеле Eudunda, в гараже в Энфельде, на Ферме коал в Уильямстауне, на участках, принадлежавших врачам, в Аделаидских холмах и даже выставленными в магазине в городе на продажу. Некоторые из них выжили, сбежали или их специально выпустили. Отмечалось, что один раз коалу видели при строительстве нового завода Chrysler в индустриальном парке Тонсли в 1964 году, задолго до прибытия коал с острова Кенгуру.

Генетическое разнообразие в популяциях Виктории и Южной Австралии ниже, чем в Новом Южном Уэльсе и Квинсленде, хотя неизвестно, можно ли считать такое снижение значительным, но известно, что многие небольшие северные популяции в настоящее время также генетически изолированы и инбредны. Долгосрочное выживание вида – это лотерея: генетическое разнообразие может увеличить шансы, но гарантии нет. Возможно, потомки животных с острова Френч сорвали генетический джек-пот, пока генетически более разнообразные северные коалы борются с болезнями и теряют среду обитания.

Вероятно, наибольшее влияние на генетическое разнообразие коалы оказывают не перемещения или убийства миллионов животных в начале XX века. Сравнение музейных шкур XIX и XX веков с живыми коалами показало, что еще задолго до европейской колонизации генетическое разнообразие коал было низким. Есть вероятность, что последний ледниковый максимум привел к исчезновению мегафауны и резкому сокращению численности многих других австралийских млекопитающих, таких как тасманийские дьяволы и сумчатые волки, а они сильнее всего снижали численность коал.

Инбридинг считается негативным фактором, потому что он увеличивает шансы, что родители передадут потомству вредные гены, вызывающие заболевание или порок развития следующего поколения. Но высокий уровень инбридинга часто может снизить частоту передачи этих генов. Когда нездоровое потомство либо не размножается, либо не выживает, такие гены удаляются из популяции. Этот принцип лежит в основе многих современных методов разведения скота: молочных коров и скаковых лошадей оставляют с незначительными генетическими вариациями, но с небольшим количеством проблем при инбридинге.

Инбредная депрессия была отмечена в нескольких популяциях, находящихся под угрозой исчезновения, при этом многие виды живут и успешно размножаются при очень незначительном генетическом разнообразии. Люди, например, – молодой, медленно размножающийся вид, который существует недостаточно долго, чтобы накопить мутации. По сути, все население мира, 7,9 миллиарда человек, происходит примерно от 2000 человек, количества, равного числу жителей небольшого провинциального городка. Однако это не помешало нам стать одними из самых широко распространенных и физически разнообразных наземных позвоночных на планете. Генетическое разнообразие может оказаться не столь важным, если просто повезло иметь правильные гены.

В целом генетическое разнообразие коал нельзя назвать совсем низким. Они похожи на другие беспородные крупные популяции, такие как одичавшие домашние свиньи или интродуцированные белохвостые олени. Генетические исследования дают много интересной информации о коалах, но беспокоиться о последствиях низкого генетического разнообразия в неизвестном будущем – значит рискованно отвлекаться от очень реальных и непосредственных угроз, с которыми сталкиваются коалы сегодня.

* * *

Люди смогли значительно расширить ареал обитания благодаря способности менять окружающую среду в соответствии с потребностями. По сути, это поведенческая адаптация, не требующая генетических изменений. Коалы в меньшей степени, но тоже проявляют подобную поведенческую гибкость, что позволяет им селиться на обширных территориях эвкалиптовых лесов, несмотря на очевидную специализацию. Индивидуально коалы могут быть специализированными, но в совокупности, как вид, они универсалы.

Однако более насущная необходимость для коал – способность приспосабливаться к болезням. Одной из самых больших проблем, с которыми в настоящее время сталкиваются коалы на восточном побережье, является хламидиоз.

Хламидиоз наиболее известен как заболевание, передающееся половым путем у людей, и вызывающее бесплодие и репродуктивные проблемы у женщин. Это бактериальное заболевание также может передаваться от матери к младенцу, вызывая заболевания глаз и пневмонию. Обычно его лечат антибиотиками. Хламидии также широко распространены у животных, таких как морские свинки, овцы и крупный рогатый скот, что делает их одними из самых распространенных бактерий в мире. В результате долгое время считалось, что болезнь завезли на изолированную территорию Австралии с домашним скотом, в частности овцами, с Первым флотом.

За последние несколько лет более тщательные генетические исследования показали, что существует несколько различных видов хламидий, и своими жертвами они выбирают разных хозяев. Разновидности, которыми заражаются люди, обычно отличаются от распространенных у домашнего скота и птиц. Коал поражают бактерии Chlamydia pecorum, также распространенные у других хозяев, таких как крупный рогатый скот, овцы и козы, которые вызывают заболевания глаз, мочевыводящих и репродуктивных путей. Chlamydia pneumoniae, которая приводит к серьезным респираторным заболеваниям у людей, может поражать в том числе и коал.

Несмотря на то что это один из наиболее тщательно изученных аспектов биологии коал, происхождение хламидий, которые встречаются у этих животных, остается загадкой. Генетические исследования, проведенные исследователями из Университета Саншайн-Кост, позволяют предположить, что хламидии, обнаруженные у овец, являются наиболее вероятным источником разновидностей этого заболевания у коал и что инфекция неоднократно переходила от овец к коалам с момента колонизации. Хламидии обычно выделяются с фекалиями, что приводит к быстрому распространению инфекции среди стад овец, питающихся подножным кормом. Маршрут передачи от овец, живущих исключительно на земле, к коалам, обитающим в основном на деревьях, кажется маловероятным, но, возможно, коала, нечаянно наступив на овечий помет, переносит бактерии с лапы в рот во время еды. Недавно первая полная геномная последовательность Chlamydia pecorum коал выявила гораздо более высокий уровень разнообразия между популяциями. Возможно, некоторые хламидии попали к коалам от скота, а другие уникальны для коал. Однако где бы ни был источник заражения хламидиями, они быстро распространяются в популяциях коал, главным образом через половую активность.

Последствия заболевания для коал ужасны. Бактерии очень заразны, вызывают конъюнктивит, воспаление глаз и слепоту, хронические инфекции мочевыводящих путей и недержание мочи, пневмонию и бесплодие как у самок, так и у самцов. Размножение в популяциях, инфицированных хламидиозом, существенно сокращается. Болезнь неумолимо истощает организм, приводя к медленной и мучительной смерти.

– Хламидийный цистит – это ужасно, – говорит спасатель коал, работающий в районе северных рек в Новом Южном Уэльсе, где распространена эта болезнь. – Стенка мочевого пузыря утолщается, и пузырь перестает накапливать мочу; она вытекает, из-за постоянной влажности нижняя часть туловища коалы покрывается язвами.

– Животные буквально плачут при мочеиспускании, им так больно, – говорит профессор Питер Тиммс, изучающий хламидиоз.

Возможности лечения ограничены, особенно на поздней стадии заболевания. Поскольку печень коалы способна выводить токсины, содержащиеся в эвкалиптовых листьях, она также отлично справляется с выведением лекарств из организма. Разовую дозу антибиотика, которая вылечила бы хламидиоз у человека, требуется повторять коале каждый день в течение месяца. Такая огромная доза антибиотиков уничтожила бы кишечную флору, необходимую коале для выживания. Все варианты не особо желательны. И в большинстве случаев ущерб уже нанесен. Многие инфицированные животные уже бесплодны, а те, кого лечат, часто заражаются повторно.

Проблема повторяющихся инфекций привела к тому, что возникло предложение отбраковывать пострадавших особей, чтобы восстановить популяцию.

– Около половины коал по всей Австралии инфицированы, – говорит Дэвид Уилсон, профессор инфекционных болезней из Института Бернета в Мельбурне. – В закрытых популяциях инфицировано бывает до 80 %. Они передают хламидиоз друг другу, и многие не поддаются лечению. Этим коалам очень больно, и если, учитывая временной диапазон, антибиотики не будут эффективны, гуманным поступком станет эвтаназия.

Это рациональный аргумент, и теоретически здоровая популяция коал может начать восстанавливаться через пять или десять лет. Однако это предложение немногие поддерживают. И нет уверенности в том, что болезнь – единственная причина проблем коал в этих регионах. Какую роль играют расчистка земель, застройка, гибель от схваток с собаками или под машинами, вырубка леса или изменение климата? И не все инфицированные коалы страдают от одних и тех же тяжелых симптомов.

Возможно, есть другие способы вылечить животных. Заболеваемость хламидиозом варьируется в разных популяциях коал. В некоторых районах Квинсленда и Нового Южного Уэльса уровень инфицирования достигает 80 %, в то время как в среднем он составляет около 50 %. У большинства инфицированных животных здесь наблюдаются серьезные симптомы. В Виктории и в Южной Австралии заболеваемость и тяжесть заболевания ниже, в основном благодаря наличию здоровых коал, которых перевезли на остров Френч в конце 1890-х годов.

Считается, что отсутствие какого-либо варианта хламидиоза в этой группе является одной из главных причин такого резкого роста и быстрого географического распространения популяции. И действительно, это происходило везде, где коал с острова Френч привезли в незараженные места обитания, например на остров Кенгуру. Однако не допустить заражения хламидиозом популяций коал оказалось непросто. Хламидийные инфекции, похоже, распространяются среди обитателей хребтов Маунт-Лофти, где в основе популяции находились здоровые животные с острова Кенгуру. Однако последствия болезни здесь выглядят менее серьезными. Несмотря на то что инфицировано 47 % животных, только у 4 % проявляются клинические признаки заболевания.

Однако в других местах воздействие хламидиоза было ужасающим, о чем свидетельствуют коалы, выпущенные в национальном парке Гариверд, или Грампианс, в Виктории. Песчаниковый массив Грампианс резко выделяется на фоне окружающих его плоских сельскохозяйственных угодий Виктории. Защищенный от застройки своей суровой геологией, Грампианс сделался убежищем для дикой фауны и местной растительности, а также популярным местом для кемпинга и пешего туризма. Считалось, что лесные пожары в 1938 году уничтожили эндемичную популяцию грампианских коал, поэтому в 1957 году около 600 коал, не зараженных хламидиозом, переселили в район Холлс-Гэп с острова Френч, где они успешно размножались.

Я помню, как мы с друзьями ездили в Грампианс в конце 1980-х. Думаю, тогда я впервые увидела коалу на земле. Однажды ночью я вышла из палатки и в свете фонарика увидела белый зад коалы, прогуливающейся по лужайке между деревьями. Это был самый яркий момент той поездки, и наличие коалы, несомненно, существенно добавило очарования этому району. Хотя в то время я этого не осознавала, у грампианских коал уже были проблемы.

В 1947 году в этот район завезли еще одну небольшую популяцию коал, обитавших на острове посреди искусственного озера. Эта популяция происходила с острова Филлип, и у коал, возможно, был хламидиоз. Их численность росла, хотя и медленнее, чем на острове Френч, и излишки животных в конце концов вывезли с острова, где те смешались с основным населением, не зараженным болезнью. К началу 1990-х годов коалы в этом районе почти не размножались, и 84 % популяции было инфицировано. Лесные пожары в 2006 и 2013 годах усугубили ситуацию. Коалы сделались настолько редкими, что в период с 2014 по 2020 год их вообще не видели в парке Грампианс.

Вот рассеивающее иллюзии напоминание о том, как быстро популяция коал может расти и сокращаться и как успешно размножающиеся животные, даже находящиеся в переизбытке, могут почти полностью исчезнуть.

* * *

Вакцинация уже давно обещает защиту от самых страшных болезней в мире. С самого начала процесса, с оспопрививания в Китае, Африке и Турции, вплоть до стремительного научного прогресса XVII и XIX веков, вакцины достигли удивительных результатов. Оспа, полиомиелит, столбняк, краснуха, корь, свинка, дифтерия и коклюш были практически искоренены во многих частях мира. Надежда на это есть и по отношению к коалам. Пока австралийцы выстраивались в очередь на прививки от COVID-19, коалы начали испытания новой вакцины против хламидиоза, хотя и в гораздо меньших масштабах.

Профессор Питер Тиммс и его коллеги из Университета Саншайн-Кост запустили испытания вакцины после 10 лет исследований.

Серия небольших испытаний, вероятно, предотвратила заражение вакцинированных коал хламидиозом, а также остановила развитие болезни у инфицированных особей. Гораздо более масштабная кампания началась в октябре 2021 года в региональных зоопарках и больницах, где лечат диких животных, там планируется вакцинировать до 1000 коал. Параллельно исследователи работают над регистрацией вакцины, чтобы в будущем она стала более широко доступна.

– Мы знаем, что вакцина безопасна, – говорит Питер, – и что она снижает уровень заражения.

Моделирование предполагает, что даже при низком уровне вакцинации – 10 % молодых самок коал в год – заболеваемость в популяции может значительно снизиться в течение пяти или шести лет.

Возможно, без различных вариантов хламидиоза, без бесплодия и слепоты, долгой и мучительной смерти коалы сумели бы противостоять другим проблемам, с которыми они сталкиваются в лесах Австралии, площадь которых уменьшается: дорогам, машинам, собакам, застройке и меняющемуся климату. Но будет ли этого достаточно?

20

Распространение, периоды роста и снижения численности

На берегу реки стоят зеваки, показывают на что-то пальцами и возбужденно кричат. Река по австралийским меркам широкая, а значит, слишком глубока, чтобы перейти ее вброд, и перекинуть через нее дерево в качестве моста тоже не получится. Здесь заметное течение, свойственное далеко не всем рекам этого сухого континента. И кто-то пытается ее пересечь.

Маленькая головка покачивается над поверхностью воды. Это не собака. Похоже на ребенка, но выглядит не как борьба животного с потоком. Оно целенаправленно движется к людям на берегу, корректируя курс, чтобы справиться с потоком. Похоже, ему удастся достичь берега именно там, где оно намеревается это сделать.

– Это коала! – кричит один из наблюдателей, когда животное поднимается из воды на берег.

Коала останавливается, услышав шум, и смотрит вверх, как будто только что заметила незнакомцев на своем пути. Она отряхивается от влаги, распушая мех. Зеваки продолжают громко улюлюкать.

– Что она делает?

– Ах ты, бедняжка!

Коала поворачивает уши туда-сюда, а затем, без колебаний, поворачивается и решительно идет обратно в воду и снова переходит реку.

Коалы на удивление хорошо чувствуют себя в воде, что кажется необычным для животного, которое живет на деревьях и славится тем, что почти не пьет.

* * *

Сильные изменения ландшафтов, растительности и животных Австралии за последние 2 миллиона лет – изменение положения русел рек, засушливость, вымирания – резко контрастируют с быстрыми разрушениями в последние 200 лет. Колонизация, индустриализация и урбанизация сделали ландшафт почти неузнаваемым. Менее четверти местной растительности Австралии остается более или менее нетронутой, и нет ни одного участка растительности, не подвергающегося воздействию человека. Наиболее пострадавший район почти идеально совпадает с территориями поросших лесом невысоких гор восточного и южного побережий, излюбленными коалами. Сравнение карт реконструированной растительности (состояние до 1750 года) с современными показывает, что центральная часть этого района была расчищена от леса для создания сельскохозяйственных угодий, при этом остались лишь пятна леса по краям. Из всех типов растительности больше всего сократились площади эвкалиптовых лесов.

За первые 100 лет заселения более миллиона квадратных километров самых богатых и продуктивных лесов были вырублены, чтобы освободить земли для ведения сельского хозяйства. Это была половина земель, пригодных для интенсивного земледелия; леса на каменистой почве, менее пригодной для обработки, как правило, не трогали. К началу XX века практики ведения лесного хозяйства стали более устойчивыми, люди стали контролировать производство древесины и не эксплу-атировать водосборные площади вблизи поселений. С 1960-х годов возникло природоохранное движение, стремящееся спасти оставшиеся леса от коммерческой эксплуатации и освоения.

В 1990-х годах запреты на вырубку местной растительности должны были защитить леса, но исключения и лазейки для сельского и лесного хозяйства привели к тому, что обширные участки были вырублены или заменены на пастбища, особенно в Квинсленде, где в период с 2010 по 2018 год было либо вырублено, либо повторно расчищено более 2,4 миллиона гектаров леса. В Новом Южном Уэльсе в этот период вырубили 662 000 гектаров, и такую же площадь вырубили в остальных штатах вместе взятых. За последние 20 лет популяция коал в Квинсленде сократилась на 40 %, а в Новом Южном Уэльсе – на 33 %.

Однако важны не только общие характеристики. Имеет значение и пространственное расположение.

Чаще всего я вижу коал, выходящих из зарослей кустарника на дне оврага неподалеку. Они проходят через ворота рядом с лесным массивом эвкалипта белодревесного и срезают путь через огород, чтобы добраться до плотного ряда деревьев, посаженных вдоль границы нашего участка. Они никогда не задерживаются там надолго. Я думаю, они используют этот участок деревьев как перевалочный пункт перед тем, как добраться до большого леса на другой стороне. Эти узкие коридоры деревьев и растительности – своего рода линии жизни для них. Вдоль них они перемещаются, селятся и живут, объединяя все более фрагментированные лесные ландшафты. Чем дальше друг от друга находятся остатки леса, тем труднее и опаснее коалам и другим животным добираться до них.

Все леса важны с точки зрения биоразнообразия и экологического функционирования (например, улавливание углерода, круговорота питательных веществ, очистка воды и воздуха), не говоря уже об их воздействии на климат, но одни поддерживают более высокий уровень биоразнообразия, чем другие. Леса, растущие рядом с водоемами – реками, озерами, водоносными горизонтами и другими источниками, – имеют более высокое биологическое разнообразие, что делает их особенно важными для коал. И все же эти леса страдают от двойного удара. В Австралии наблюдаются ужасающие тенденции не только в деле охраны здоровья скудных местных лесов, но и в заботе об одном из своих самых ценных ресурсов – пресной воде.

От воды в Австралии зависит все, от дикой природы до сельского хозяйства и городов. По большей части в изобилии она встречается только по краям континента, в менее населенных северных тропиках, вдоль береговой линии к востоку от Большого водораздельного хребта и в южных лесах, особенно в Тасмании и некоторых районах Виктории. Что касается засушливых внутренних районов остальной части страны, то единственные большие реки являются частью одной системы – бассейна реки Мюррей-Дарлинг, которая протекает по широким, плоским, редко затопляемым равнинам, покрывающим большую часть внутренних районов Квинсленда, Нового Южного Уэльса и Виктории, а затем впадает в море в Южной Австралии. Справедливое и устойчивое распределение этого дефицитного ресурса в более засушливых районах штатов и регионов оказалось неразрешимой проблемой, не говоря уже о одновременном обеспечении того, чтобы река сохраняла достаточное количество воды для поддержания лесов и животных, выживание которых тоже напрямую зависит от нее. Этот междоусобный спор между штатами парализовал управление речной системой. Необъятные территории орошаемых земель для посевов в 1970-х годах, особенно в верховьях речной системы, усугубили последствия регулярных засух, характерных для австралийского климата. Только 3 % речной системы Мюррей-Дарлинг остаются неизменными, большая часть бассейна сильно деградировала. Остатки лесов с доминированием эвкалипта камадульского, некогда простиравшиеся вдоль водных путей и пойм рек, больше не возрождаются в периоды наводнений. Поймы расчищены, и леса сократились до узкой, изломанной полосы вдоль кромки воды, состоящей из остатков деревьев, заросшей сорняками. Мрачные серые скелеты древних лесов поднимаются над мелководьем огромных запруд и искусственных озер, своего рода памятники лесам, когда-то росшим здесь и поддерживавшим устойчивость речных экосистем. Массовый замор рыбы и цветение токсичных водорослей становятся все более распространенным явлением.

Такие широкомасштабные изменения окружающей среды оказали огромное влияние на австралийских животных. В Австралии один из худших показателей вымирания млекопитающих в мире. С момента колонизации в 1788 году вымерло 100 эндемичных австралийских видов, что считается резким изменением основной модели вымирания последних 2 миллионов лет. Тридцать четыре вида австралийских млекопитающих исчезли за последние 230 лет; примерно столько же видов млекопитающих погибло в остальном мире за то же время. Список находящихся под угрозой и вымирающих видов растет. И несмотря на то, что у многих вымерших видов были небольшие или островные ареалы обитания, изобилие не делает перспективы вида защищенными. У многих исчезнувших млекопитающих, таких как свиноногий бандикут или луннокоготный кенгуру, ареалы обитания были достаточно обширны.

В то время как ареалы обитания столь многих видов сокращаются, территория и популяция одного млекопитающего продолжают расширяться. Люди размножаются с экспоненциальной скоростью, и ожидается, что в течение 100 лет население земного шара, равное сейчас 7,9 миллиарда, удвоится. Даже в Австралии, где рост населения поддерживается только за счет миграции, города, особенно вдоль восточного побережья, расширяются, опережая прогнозы роста и планирования. Развитие городов в Южном Квинсленде, на «побережье коал», окружающем Брисбен, особенно напряженно. Территории, служащие домом для коал и других диких животных, быстро застраиваются домами для людей, которые несут с собой множество дополнительных угроз – собак, автомобилей, дорог, садов, заборов и плавательных бассейнов.

Случаи гибели настолько часты, что были созданы специальные больницы для коал, в основном за счет волонтеров и сбора средств. Большинство пациентов – жертвы, попавшие под колеса автомобилей. Обычно это самцы, поскольку они чаще перемещаются на более длинные расстояния и, следовательно, чаще пересекаются с автомобилями. В период размножения появляется больше пациенток женского пола. Нападения собак – еще один распространенный источник смертей.

Дело не в том, что коалы не могут смириться с подобными переменами. Часто они могут, если существует достаточно деревьев подходящего вида, чтобы можно было прокормиться в парках вдоль старых русел ручьев; если осталось достаточно деревьев на частных территориях; если есть места, где можно безопасно переходить дороги; если в новых городских застройках сохранятся старые эвкалипты и возможности переходить с одного массива на другой; если собак будут воспитывать и держать на привязи; если изгороди в городах и сельской местности будут построены для обеспечения безопасности дикой природы, а не в качестве ловушек, чтобы препятствовать перемещению животных; если в плавательных бассейнах будут склоны и ступеньки, по которым можно выбраться; если мы найдем время и сделаем усилие.

Коалы удивительно устойчивы к деградации среды обитания, даже в большей степени, чем другие виды, но они не справятся со всеми проблемами, обрушившимися на них в современном мире.

* * *

Мои соседи регулярно присылают мне электронные письма о том, что видели коал в нашем районе.

«Вчера вечером там-то и там-то ревели три коалы. Одна была совсем близко, но я не смог определить, Берт это был или нет», – пишет один из них.

Это говорит о том, что здесь довольно часто встречаются коалы, и о том, что нам повезло: их много. Но меня беспокоит, удастся ли им выжить, смогут ли эти небольшие фрагменты леса дать им все необходимое. Там, где я живу, в окружении парков, лес кажется бесконечным, но я знаю, что это не так. Хребты Маун-Лофти в Аделаиде, признанные очагом биоразнообразия, потеряли 90 % первоначального растительного покрова. Лес, рядом с которым я живу, – всего лишь изолированный клочок того, что когда-то здесь было, а теперь разрушено сельскохозяйственными угодьями и жильем.

В последние годы здесь бум коал. На хребтах Маунт-Лофти обитает одна из самых высокоплотных популяций коал в стране: до 15 особей на гектар. При том что в некоторых районах Нового Южного Уэльса или Квинсленда живет всего одна коала на 14 гектаров. Несмотря на то что эти коалы находятся в самом засушливом штате страны и часто считается, что здесь нет местных лесов (во всяком случае, достойных обитателей лесов), они нашли идеальный участок.

Высота гор хребта – всего 727 метров, а среднее количество осадков составляет 700 миллиметров в год. Распределение коал в Южной Австралии – на полуострове Флерье, западной части острова Кенгуру и юго-западном углу штата – почти точно совпадает с районами с наибольшим количеством осадков – 600–1000 миллиметров в год. Коалы распределились по более сухим равнинам Аделаиды вдоль густых парков и появляются в изолированных лесных рефугиумах вдоль реки Мюррей и на оконечности полуострова Эйр.

Даже в пределах ареалов обитания плотность коал сильно варьируется. Вокруг Клиланда, одного из первых мест интродукции, они менее многочисленны, чем в национальных парках Мориальта или Белэйр. Возможно, это связано с различиями в микроклимате – количеством осадков, экспозицией склонов, жарой – или распределением предпочитаемого вида эвкалипта, или, может быть, тут разные почвы, их плодородие или микроэлементы горных пород, которые лежат под ними.

Какова бы ни была причина, здесь водится так много коал не потому, что среда обитания особенно хороша или деревья лучше. Несмотря на то что эвкалипты прутовидные очень питательны и расширение плантаций эвкалипта шаровидного обеспечило новые пастбища для коал, леса здесь не слишком большие, и деревья растут довольно разреженно. Многие постеснялись бы даже назвать эти собрания деревьев «лесами».

Здесь не люди вторгались на территорию коал, а, наоборот, коалы перемещаются в места обитания людей. В городских парках в настоящее время живет значительная популяция, включая размножающихся самок. Опасности городской жизни никуда не делись, но их не так много, чтобы перевесить преимущества. Поскольку популяция коал продолжает расти, планы развития в южных штатах включают не только меры защиты коал, но и касаются мест их обитания. Мы знаем, что происходит, когда численность коал превышает запасы пищи.

Выбраковка животных не считается рабочим вариантом и не является политикой государственных учреждений. Даже усыпление больных или раненых коал, которых нельзя спасти, по гуманным соображениям является спорным.

– Меня называли убийцей, – говорит рейнджер, которой поручено заботиться о местных растениях и животных в заповедниках. – И не один раз. Как можно говорить такое?

Это слишком сильное суждение о том, кто посвятил свою жизнь спасению австралийских животных от вымирания.

– У нас нет привилегии просто присматривать за отдельными животными. Наша работа заключается в том, чтобы справляться с угрозами для всех местных видов и экосистем, будь то завезенные сюда хищники, сорняки или слишком большое количество животных на участке, где они питаются, – говорит она. – Мы должны стараться сохранять баланс во всем. И у нас даже близко нет ресурсов для этого.

* * *

В 2013 году коалы на массивах Отуэй достигли критической численности при ограниченном количестве деревьев эвкалипта прутовидного, которые они так любят. Голодающие коалы толпились на умирающих деревьях, точно так же, как это было на островах Куэйл и Френч. Местные жители были обеспокоены деревьями, но еще больше – коалами.

– Весь мыс провонял мертвыми коалами. Пахло смертью, – сказал местный житель. – Там сотни акров мертвых деревьев.

За несколько лет сотни коал подвергли эвтаназии, что вызвало разговоры о «тайных отбраковках». Плотность коал достигла пика: почти 14 животных на гектар. Горький опыт работы с перенаселенными лесами привел природоохранные организации к выводу, что оптимальное соотношение как для животных, так и для лесов это одна коала на гектар. Но в отсутствие болезней популяция этих коал, по-видимому, удваивается каждые три года. Их число продолжает увеличиваться. За последние 40 лет Кэт Хандасайд видела, как это повторялось во многих лесах Виктории.

– Я не могу спокойно смотреть, как они умирают с голоду, – говорит она. – Лес исчез. Все деревья были мертвы. Зрелище ужасное.

Проблема в том, что здесь слишком много коал? Или недостаточно леса? Мы до сих пор не знаем, почему некоторые интродуцированные островные популяции (например, на острове Сент-Биз, недалеко от Маккея в Квинсленде) кажутся вполне устойчивыми и стабильными, в то время как другие выходят из-под контроля. На данный момент контрацепция является лучшим доступным инструментом для замедления демографического бума.

Контроль чрезмерно многочисленной популяции коал в южных лесах значительно осложняется из-за восприятия проблемы международной общественностью того, что на севере коалы вымирают. Если игнорировать быстрорастущие популяции на юге, причем считать, что они имеют меньшую ценность на основании поверхностных различий в генетике или «расе», то мы увидим только половину картины. Не сумев разработать национальный план, учитывающий истинное положение с разнообразием коал по всей стране, мы обрекаем тысячи южных животных на голодную смерть, а тысячи северных – на смерть от болезней.

* * *

Потребовалось не так уж мало времени, чтобы коалы стали популярны по всему миру. Не все считали хорошей идеей сделать их символом Австралии. В 1983 году федеральный министр туризма с презрением отозвался об этой идее.

– Вера американцев в то, что это милые, ласковые маленькие медведи, довольно быстро проходит, когда они приезжают сюда и берут на руки старушку-коалу, – заявил Джон Браун. – Им кажется, что она блохастая, что она может напасть, что животное воняет и царапается.

Похоже, Брауну просто не повезло и ему попалась расстроенная коала. Как и большинство млекопитающих, они мочатся или царапаются, если напряжены или напуганы. Дикие коалы страдают от клещей, но у них редко бывают блохи, и в целом они довольно приятно пахнут. К сожалению, ошибочные представления Брауна о коале проникли в популярную культуру глубже, чем все остальные его туристические кампании. Коала, однако, пережила небольшое ухудшение репутации, став символом Австралии на Олимпийских играх в Лос-Анджелесе в 1984 году и завоевала международную известность.

Несмотря на их растущую популярность, возможность посмотреть на коалу в зоопарке за границей была практически нулевой. Очень долгое время было сложно создать им условия для выживания. Даже при наличии готового запаса эвкалиптовых деревьев, многие заболевали и умирали вдали от родных лесов.

Зоопарк Сан-Диего продолжал развивать проект с коалами, и в 1928, 1951 и 1959 годах они получили больше коал, включая детеныша, обнаруженного только после прибытия. О первой коале, родившейся за границей, рассказывали в 1960 году, за ней вскоре последовали еще 11 малышей, появившихся на протяжении 1960-х годов. Однако перспективы роста популяции сократились после того, как в 1976 году умер Тедди, последний самец коалы в Сан-Диего.

Стремясь оживить эту колонию, австралийское правительство отменило экспортные ограничения и разрешило в том же году отправить шесть коал из заповедника Лоун Пайн в Брисбене в качестве подарка к празднованию двухсотлетия Соединенных Штатов. Чтобы «флагманское» австралийское животное не нуждалось в пище, зоопарк Сан-Диего создал плантацию кормовых деревьев для коал.

Зоопарк Сан-Диего продолжал успешно содержать коал, параллельно выращивая специальную эвкалиптовую плантацию. Сейчас эта плантация занимает около 15 акров – около 6000 деревьев, среди которых 30 разных видов эвкалиптов. Излюбленными видами круглый год коалы признают эвкалипт камадульский и эвкалипт красный лесной, а также эвкалипт прутовидный, эвкалипт точечный, эвкалипт мощный и другие виды, которые животные предпочитают или, по крайней мере, принимают в разное время года. К 1983 году зоопарк Сан-Диего добился таких успехов в разведении собственных коал, что они начали одалживать их другим зоопаркам, причем партии свежих листьев часто ежедневно доставляли самолетом из Сан-Диего. Согласно законам Соединенных Штатов о дикой природе, зоопарки должны выделять часть своих средств на мероприятия по сохранению in situ[42] видов, которые считаются подверженными риску в дикой природе. Хорошее финансирование программы по разведению коал в Сан-Диего обеспечило проведение исследования коал в Новом Южном Уэльсе и Квинсленде.

Несмотря на огромную привлекательность, коалы остаются дорогими животными с точки зрения содержания за границей. В Соединенных Штатах есть всего 10 зоопарков, где водятся коалы, и столько же в Европе. Помимо первых не очень удачных попыток сохранить коал в Англии и небольшой колонии в Израиле, большинство этих животных принадлежат популяции из Сан-Диего. Как в Соединенном Королевстве, так и в США есть эвкалиптовые плантации для поддержания своих австралийцев. В 2018 году была основана новая колония в Лонглит Сафари-парке в Великобритании. Здесь живут животные из Южной Австралии, и это первая популяция южных коал, созданная в Европе.

Законодательство, впервые введенное в 1927 году для предотвращения охоты на коал и экспорта шкур, в значительной степени препятствовало экспорту живых животных, за исключением первых подарков в зоопарки США. К 1982 году все исконные австралийские позвоночные были защищены от охоты, экспорта или содержания в качестве домашних животных, если только не было сделано специальное исключение. Начали разрабатываться подробные условия для передачи коал за границу, включая требования к длительной транспортировке, оформлению демонстрационного пространства и обучению персонала; кроме того, принимающие учреждения должны были продемонстрировать, что они могут ежедневно предоставлять «определенное количество свежих листьев эвкалипта», необходимых коалам.

В 1984 году Австралия отправила шесть коал в японские зоопарки, где построили вольеры на заказ и вырастили эвкалиптовые плантации, чтобы обеспечить вдоволь еды для привередливых австралийских гостей.

Коал привезли, поселили, однако не все им здесь нравилось. Кормить их оказалось невероятно дорого – в 3 раза дороже, чем слона, и в 17 – чем льва. Местная газета сообщала, что стоимость кормления только одной коалы превысила годовую зарплату мэра города. Несмотря на то что эвкалипты хорошо растут в качестве уличных деревьев во многих частях Японии, смотрители жаловались, что деревья постоянно падали в ветреную погоду.

– Мы постоянно носимся с ними, – сказал один из них.

Невозможность использовать химические пестициды означала, что насекомых приходилось удалять вручную. Я могу представить, как непокорным эвкалиптам будет трудно в ухоженном японском саду, но идея снимать насекомых одного за другим с выносливых ядовитых эвкалиптов поражает мое воображение.

В конце 1980-х годов одна коала в японском зоопарке умерла. В желудке у нее было полно листьев, но животное было истощенным и худым: коала умерла от голода с полным брюхом. Смотритель винил в этой трагедии себя. Может, животное заболело? Содержание коал в неволе требовало больше, чем просто постоянный запас эвкалиптов под рукой. В Сан-Диего отчасти добились успеха благодаря установлению режима питания с применением разных видов эвкалипта. Каждой коале в Сан-Диего требуется 200–400 деревьев с густой листвой, тогда возможно обеспечить ее свежими листьями и ветками круглый год. Неудивительно, что содержать коал дорого.

Специфика рациона продиктована составом питательных веществ в листьях разных видов эвкалипта в зависимости от времени года, при этом рацион ограничен изученными предпочтениями и, возможно, экологическим составом микробиома каждой коалы. Такая специфика создает трудности не только для международных поездок. Спасенные животные сталкиваются с аналогичными проблемами, особенно когда их домашний ареал обитания и эвкалипты, к которым они приспособились, погибли от пожара.

Итак, есть ли способ помочь перевезенным коалам успешно перейти на новый рацион? Команда парка дикой природы Клиленд считает, что это возможно.

– Сделано уже гораздо больше исследований биома кишечника, – говорит ветеринар из Клиленда Иэн Хаф, – и теперь мы понимаем: важно не просто иметь хорошие бактерии; необходимы правильные хорошие бактерии. Это было огромной проблемой для коал, спасенных после лесных пожаров, потому что деревья, которыми они питались, исчезли. Если они не будут есть листья деревьев, которыми мы можем их обеспечить, они умрут. И мы обнаружили, что если засеять их фекалиями коал, питающихся местной пищей, они почти сразу же начнут есть и эти листья.

– Как это работает? – спрашиваю я. – Как они показывают, что способны переварить листья, которые вчера еще не переваривали?

– Я не знаю, – отвечает Йен, – но это меняет правила игры. В течение последних двух лет мы регулярно делали такие «прививки» всем новым коалам, которых сюда привозили, прежде чем они проявляли какие-либо признаки беспокойства. И это отлично сработало.

Этот процесс еще предстоит научно протестировать, но он предполагает, что коалы, как правило, едят только определенные виды эвкалиптов, потому что биом кишечника уникально приспособлен к перевариванию листьев деревьев, на которых они выросли. Переместите их в другое место, дайте им другие деревья, путь даже того же вида, и они просто не смогут переварить свою пищу.

В дикой природе, в естественных условиях, этой проблемы для коал не существует. Они не склонны уходить далеко, и если и расселяются по новым районам, например после пожаров в буше, то процесс происходит медленно и постепенно – в течение нескольких поколений.

Особого энтузиазма по поводу прививки коалы не испытывают. Я наблюдаю за крупным спасенным самцом: он здоров, хорошо питается, но теряет вес. Ему будут давать ежедневную дозу прививки из фекалий – или смузи из какашек – в течение 10 дней, после этого можно быть уверенными в том, что его кишечные бактерии справятся с местной пищей. Когда смотритель приближается к этому самцу, он издает низкое рычание, идущее из живота, и отворачивается. Он знает, что его ожидает, и спасения не будет. Смотритель осторожно кладет руку на шею извивающейся коалы и быстро впрыскивает дозу лекарства в уголок рта.

Я поражен, что дикое, хорошо вооруженное животное принимает лекарство с таким изяществом. Коала реагирует точно так же, как и любой человек на что-то с неприятным вкусом: с откровенным отвращением. Животное морщит морду, царапает рот лапами и проводит языком по небу, часто и громко причмокивая губами. Если вам когда-нибудь требовалось доказательство того, что коалы одновременно очень чувствительны к вкусу и удивительно добродушны, то вот оно.

В Клиленде много коал, которых спасли после пожаров в буше на острове Кенгуру. Вряд ли у них есть шансы туда вернуться. Пожары, бушевавшие по всему острову, почти полностью уничтожили леса и плантации эвкалиптов, обеспечивавшие животных пищей. Потребуется время, чтобы деревья восстановились, а плантации, возможно, никогда не посадят вновь.

Это заставляет меня задуматься обо всех коалах, которых не спасли. Летом 2019–2020 годов крупнейшая и наиболее здоровая популяция коал в Австралии, оставленная на острове Кенгуру в качестве «островка безопасности» с целью спасти животных от неминуемого вымирания, была практически уничтожена. Климат в стране становится все более непредсказуемым, и пожары стали одной из самых больших угроз для коал.

21

Пожары

В январе 2021 года лесной пожар выжег наш район. Он начался ближе к вечеру. Выглянув на улицу, я увидела огромный столб дыма, поднимающийся над эвкалиптами, растущими вдоль нашей дороги, идущей в южном направлении. Дым клубами поднимался, образуя темный занавес, переливающийся оттенками фиолетового, а внизу пробегали золотистая и оранжевая рябь. Было похоже на последствия взрыва бомбы.

– Он идет на нас? – спросила дочь.

Облака медленно плыли на восток, повинуясь легкому западному ветру. Столб дыма поднимался выше, но не приближался.

– Пока нет, – ответила я. – Если ветер не изменит направление, мы в безопасности.

Я открыла веб-сайт Бюро метеорологии.

Надвигались перемены, и ветер начинал дуть на юг. Клубы дыма становились все больше. Мы включили радиосканер, чтобы послушать, о чем говорят по разным радиоканалам. Казалось, никто точно не понимал, где именно находится огонь. Похоже, было несколько очагов возгорания. Сообщения поступали из разных мест, с разных дорог, но большая часть сосредоточилась вокруг заповедника Скотт-Крик, расположенного непосредственно к югу от нас.

Я смотрела на дымовую завесу и ждала, когда же пожарные начнут бить по ней струей воды. Они всегда так делают, и огонь становится слабее. Но этого не случилось. Сквозь завесу дыма показалось пламя; оно начало все четче вырисовываться над деревьями и двигаться в нашу сторону.

– Он все ближе, правда? – спросила дочь.

– Да, – ответила я. – Огонь будет здесь совсем скоро, нужно подготовиться.

* * *

Пожары в буше – обычная история в сельской местности Австралии. Они меняют растительность, экологию и ландшафты, за исключением территорий самых влажных тропических лесов и сухих пустынь в центре материка. Везде, где есть растительность, высыхающая достаточно для того, чтобы загореться, она обязательно загорится.

Пожары в Австралии происходят регулярно – и случайно, и потому, что не могут не происходить. Все началось в голоцене, когда климат стал становиться суше. Древесный уголь и пепел образуют слои в стратиграфии Австралии, такие же как слой иридия, указывающие на удар метеорита, уничтожившего динозавров. Слои древесного угля голоцена также указывают на массовое вымирание: сокращение лесов, пересыхание внутренних озер и постепенная гибель мегафауны.

Коалам удалось пережить массовое вымирание, несмотря на резкое сокращение численности. Пережили они и следующую волну, начало которой связано с прибытием европейских кораблей и расчисткой мест обитания коал, а также с охотой на них, закончившейся почти полным исчезновением в начале 1900-х годов. Поражает их способность восстанавливаться. Но смогут ли они пережить третью волну массового вымирания, пришедшую так скоро после предыдущей?

В связи с индустриализацией уровень углекислого газа, метана и закиси азота в атмосфере увеличивается, создавая газовое одеяло, которое удерживает под собой тепло, повышая температуру и меняя климат во всем мире. Последствия этого процесса для австралийских лесов, где живут коалы, очень весомы. Лесов становится все меньше, а листья деревьев животным все сложнее переваривать. Предположительно, площадь лесов еще больше сократится, и их листья, вероятно, станет труднее усваивать. Во влажных северных лесах становится слишком жарко для коал и для деревьев, которыми они питаются, при этом более продолжительное и жаркое лето на юге увеличивает тепловой стресс, заболевания почек и смертность. И все это происходит независимо от влияния пожаров, которые случаются все чаще.

Коалам почти нечего противопоставить пламени или сильной жаре. На верхушках высоких деревьев, защищенные от тлеющих углей густым мехом, они, возможно, смогли бы пережить небольшие низовые пожары. Имея достаточно времени, они могут убежать вместе с другими дикими животными в прохладные, сырые овраги, спрятаться в норах и запрудах. Однако все чаще пожары полностью выжигают оставшиеся участки лесов, и у коал все меньше шансов выжить и восстановить популяцию. Они не могут убежать, не могут бороться с огнем, не могут защититься. Они переживают апокалипсис, который мы для них создали.

* * *

Я живу в зоне, где природные пожары – не редкость, мы всегда к ним готовы. Это повлияло даже на то, как мы построили дом, обустроили сад, посадили деревья. Мы учитываем вероятность пожара, организуя отпуска, работу и досуг. Пожары – постоянная угроза, требующая планирования, подготовки и практики. Любой, кто живет в радиусе километра от большого леса, может пострадать от огня. Исключая тех, кто живет в самых влажных районах с умеренным климатом и тропических лесах, угроза относится к большинству населения, живущего на окраинах крупных городов.

В детстве я видела, как пожар подходит к нашему дому на полуострове Эйр, тушила тлеющие угли в северных пригородах Сиднея, знала друзей, у которых сгорел дом в 1980-х годах во время «пепельной среды» на Аделаидских холмах. Кроме того, я работала с выжившими во время худшего с точки зрения жертв в истории Австралии пожара, когда в Виктории в 2009 году во время «черной субботы» погибли 173 человека. Я написала книгу об истории лесных пожаров в Австралии и о том, как люди реагировали на них или не реагировали, но ничто по-настоящему не подготовило меня к последним сезонам более интенсивных пожаров, которые происходят все чаще, и дальше их будет только больше.

* * *

После многочисленных задержек и переносов пандемические ограничения сняли, и я смогла быстро съездить в Брисбен. У меня появилась возможность встретиться с местными исследователями и экспертами по коалам, а также наконец увидеть северных коал. Я приезжаю в Лоун Пайн Коала-парк как раз перед открытием. Перед входом стою в небольшой очереди вместе с несколькими семьями, и даже в такую рань погода ужасно жаркая.

Лоун Пайн – старейший и крупнейший заповедник коал в Австралии. Его основал Клод Райд в 1927 году в разгар последнего охотничьего сезона в Квинсленде, и сейчас здесь обитает более 100 коал. Думаю, все они выставлены на всеобщее обозрение. Коалы здесь живут повсюду, но ни одна из них не двигается в такую жару. Они лежат на ветках, свесив лапы и головы, как будто тают. Кажется, им жарко, и они очень расслаблены.

Меня поражает, насколько они отличаются от южных коал. Они не просто весят в среднем меньше, у них гораздо менее плотный мех, из-за чего они выглядят еще меньше, и форма ушей и головы иная. Наконец мне становится понятно, почему первые рисунки сиднейских коал так непохожи на южных, к которым я привыкла, с округлыми головами и часто висящими ушами, а не квадратными головами и большими пушистыми вертикальными радарами. Я облокачиваюсь на забор и наблюдаю, как коалы потягиваются и зевают, почесываются и иногда ревут. Глядя на них, я забываю о внешних различиях. Три матери дружно сидят в развилке дерева, их детеныши пробуют листья, до которых могут дотянуться. Один из малышей решает поменять место и залезает на свою мать, чтобы вытеснить ее.

Маленькие или большие, северные или южные, но все они – коалы.

* * *

Коалам не нравится, что летом в стране становится все суше и жарче – как и эвкалиптам, которыми они питаются. Коалы не линяют вне зависимости от времени года, равно как и остальные сумчатые. Толстая шкура создает проблемы южным коалам, если периоды летней жары длятся долго. И даже меньшие по размеру северные животные, с более короткой, тонкой шерстью с трудом переносят повышенные температуры.

В жаркую погоду коалы слезают с эвкалиптов, кружевная крона которых дает легкую тень, и направляются к деревьям с более густой и тенистой кроной, таким как акации, сосны или лиственные деревья, завезенные на эти территории. Тенистые деревья играют такую же важную роль в жизни коал, как и деревья, дающие пищу. Коалы находят более прохладные ветви и отдыхают, лежа на них, используя их в качестве теплоотводов. Иногда они спускаются на землю в поисках более прохладных, тенистых участков, приходят к берегам ручьев и оврагов, а также в сады и плавательные бассейны. Но в жару, когда температура держится выше 40 °C больше недели и едва опускается ночью, спасения нет. Всем нам приходится просто сидеть, ждать и изнывать от жары.

* * *

Сезон пожаров в Австралии начался в начале 2019 года и с тех пор не прекращался. Пожары вспыхивали на юго-востоке Квинсленда в сентябре и продолжались в течение следующих месяцев, сжигая не только сухие склерофитные леса и луга, но и участки чувствительных к пожарам влажных тропических лесов, которые никогда раньше не горели.

Пожары охватили побережье Нового Южного Уэльса и внутренние районы, огонь перемещался с севера на юг с июля по март следующего года. Таких длительных пожаров, охватывающих настолько обширные территории, в истории еще не было.

На тушении пожаров работали команды добровольцев с запада. Кроме того, обращались за помощью к другим странам, чтобы защитить еще не тронутые огнем леса и смягчить действие огня в наиболее пострадавших районах. Огонь подходил близко к городам и фермам, часто меняя направление и держа людей в постоянном страхе. Жители центральных районов Канберры и Сиднея дышали дымом; в сельской местности постоянно ждали беды.

Пламя полыхало в лесах и парках, поднимаясь по крутым склонам, надвигаясь на изолированные каньоны, миллионы лет защищавшие последнюю выжившую популяцию древних воллемий от огня. Сейчас хвойным юрского периода был необходим воздух, однако почти ничего нельзя было сделать, чтобы спасти лесных обитателей.

К середине ноября жаркие и сухие условия на юге стали еще хуже. По Виктории пронеслись грозы, от которых только за один день образовалось еще 150 очагов возгорания. До Тасмании и Южной Австралии катастрофа докатилась в декабре, огонь свирепствовал. Пожары в Западной Австралии угрожали редкой материковой популяции квокк.

К концу года температура колебалась в районе 40 °С и достигала максимум 47 °C. Крупный пожар охватил несколько поселков к северу от нас; на острове Кенгуру огонь было почти невозможно сдерживать, и пламя затянуло грязно-серой пеленой дыма ясное летнее небо. Все пребывали в состоянии повышенной готовности, следили за прогнозом погоды, прислушивались к телефонным звонкам.

Над нами пронесся гул самолета пожаротушения. Самолет прошел низко на полной скорости в южном направлении.

– Он летит на остров Кенгуру, – сказал муж, проверяя движение по радиосканеру. – В парке снова ударили молнии. Будет непросто потушить.

Остров Кенгуру расположен всего в нескольких километрах от оконечности полуострова Флерье. Это геологическое продолжение холмов и хребтов, простирающихся от северных хребтов Флиндерс до южных Аделаидских холмов. Ближайшая к материку территория обработана и расчищена, на ней находятся несколько небольших городков и отдельных массивов домиков для отдыха на берегу. Но изолированная западная половина острова представляет собой дикий величественный ландшафт, состоящий из скалистых прибрежных утесов и пещер, покрытых густым кустарником и лесом. Почти вся территория относится к Национальному парку Флиндерс-Чейз. Это рай для редких и исчезающих видов, где живут более 48 000 коал; это одна из самых здоровых популяций в стране. Вспышка пожара здесь привела бы к катастрофе.

– Надеюсь, они смогут быстро все потушить, – с тревогой отозвалась я.

Но здесь, в труднодоступных местах с густой растительностью, было слишком много очагов возгорания. Пожары увеличивались, распространялись, вспыхивали снова и сливались друг с другом, образуя невероятно обширные фронты. Огромный столб дыма поднялся над островом, когда 96 % Национального парка Флиндерс-Чейз сгорели. Пейзаж выглядел кошмарно: голая земля и почерневшие скелеты.

* * *

Исторически мы измеряли воздействие лесных пожаров, считая человеческие потери, сгоревшие дома, поврежденное имущество, экономические затраты, уничтоженный скот и сожженные площади. Но впервые, насколько я помню, в «черный сезон» 2019–2020 годов международное сообщество не-ожиданно проявило озабоченность по поводу дикой природы Австралии. В результате более чем 15 000 пожаров сгорело почти 19 миллионов гектаров, где, по оценкам ученых, обитали 143 миллиона млекопитающих, 2,46 миллиарда рептилий, 181 миллион птиц и 51 миллион амфибий. Более 300 видов пострадали от пожаров и оказались под угрозой исчезновения, и треть из них потеряла более половины площади среды обитания. Немедленная помощь требовалась 119 видам австралийских животных, иначе им грозило вымирание.

И коалы стали лицом трагедии дикой природы.

Считается, что в этих пожарах погибло более 60 000 коал: 40 000 только на острове Кенгуру, кроме того 11 000 в Виктории, 8000 в Новом Южном Уэльсе и 900 в Квинсленде. В Новом Южном Уэльсе пожары сожгли четверть оставшейся естественной среды обитания коал.

В интернете выкладывали массу фотографий завернутых в одеяла и забинтованных спасенных коал, которых уносят в безопасное место, раненых, обожженных, потерянных, мучимых жаждой, бездомных и беспомощных. Они цеплялись за почерневшие деревья или за серые от пепла желтые жилеты усталых пожарных-добровольцев. Они сидели, ничего не понимая, в корзинах для белья, пытались спрятаться в домах и пили из ведер и протянутых бутылок. Коалы стали символом экологического бедствия и человеческого участия.

Друзья и знакомые связывались со мной из Америки, Великобритании и Европы.

– Чем мы можем помочь? – спрашивали они. – Как можно спасти коал? Нельзя допустить, чтобы они вымерли.

Я пыталась объяснить встревоженным друзьям, что существует много животных, находящихся под угрозой исчезновения, но коалы пока не относятся к их числу.

– Но мы должны помочь коалам, – говорили они.

Деньги на помощь коалам поступали вагонами. После лесных пожаров на острове Кенгуру местный парк спасения дикой природы начал кампанию по сбору средств, надеясь собрать 15 000 долларов, чтобы «помочь спасти коал и дикую природу острова Кенгуру». Они собрали 2,3 миллиона долларов. Крошечная семейная организация из двух человек внезапно переросла в масштабную спасательную операцию. Эти ресурсы значительно помогли раненым коалам выжить, при этом помощь досталась и другим видам дикой природы; на острове обустроили новые места обитания животных и разработали долгосрочные стратегии помощи коалам.

Больница для коал Порт-Маккуори запросила помощь в размере 25 000 долларов для «коал, страдающих от засухи и недавних пожаров», в итоге они собрали 7,9 миллиона долларов. Это огромные деньги для пунктов водопоя и маленькой больницы. Я читала сотни комментариев онлайн от доноров, восхищающихся этими созданиями, и меня поразило, насколько разные люди жертвовали деньги коалам: сельский дом престарелых в Новой Зеландии, котокафе в Японии, дети из Великобритании, которые пекли торты и отдали вырученные деньги, или дети из США, пожертвовавшие деньги, полученные на день рождения. Миллионы людей хлынули в Австралию после того, как Барак Обама написал в твиттере об австралийских пожарах и о том, как они повлияли на дикую природу. Австралийские агентства дикой природы и защиты животных получили почти 200 миллионов долларов за работу по спасению коал, а также многих других животных.

– Коалы – крошки на миллион долларов, – говорит мне коллега. – Они собирают больше средств, чем любой другой вид в мире.

Для защиты окружающей среды денег никогда не бывает достаточно: они необходимы, чтобы обеспечить контроль за интродуцированными растениями и животными, которые наносят большой ущерб местным видам, мониторинг вредителей, распространяющихся с соседних территорий, незаконной застройки и обустройства парков, контроль эрозии и восстановления ущерба после, мониторинг видов, планирование мер при пожарах, проведение исследований, обучение и информирование людей, внедрение новых, улучшенных методов работы, а также понимание, что осталось и как предотвратить исчезновение видов. Все видят картины пламени и сожженных животных, но постепенное, ежедневное исчезновение деревьев, жилая застройка, разрушение среды обитания остаются в значительной степени незамеченными. У нас гораздо лучше получается спасать животных в случае катастрофы, чем от опасностей, которым мы сами их подвергаем.

Дополнительные деньги помогут спасти многих животных, которые в противном случае погибли бы. В Новом Южном Уэльсе использовали специально обученных собак, чтобы обнаружить раненых или голодающих коал. На острове Кенгуру многих животных нашли благодаря воздушной съемке тепловизором, потому что там коалы забирались на голые стволы даже после того, как наземные бригады уже их обыскали.

Работа с обгоревшими во время пожара животными морально очень тяжела как для фермеров, так и для тех, кто ухаживает за дикой природой. Многих приходится усыплять, но даже многие из тех, кого лечат, погибают. Крупный рогатый скот, овцы и кенгуру не выживают, если у них обгорают или сломаны конечности. Вероятность выживания любого животного зависит от тяжести ожогов, уровня инфекции и перенесенного стресса. И проблемы вызывают не только видимые ожоги. Сосед, переживший пожар в «черную субботу» в 2009 году, рассказывает мне о том, как сотрудники больницы тщательно проверяли его ноздри, прежде чем заняться обожженными руками.

– Да, очевидно, если у вас сгорели волосы в носу, вы надышались, – сухо говорит он. – Это значит, что обгорели легкие.

Я вспомнила, что в тот день неподалеку у моей подруги погибли лошади. Загон был убран, и они должны были быть в безопасности, но сгорели от перегретого воздуха. Всегда сложно решить, что гуманнее: усыпить раненое животное или помочь ему восстановиться. В конце концов все сводится к тому, насколько больно будет животному, а также можно ли будет его вернуть в дикую природу и что необходимо для ухода за ним. Государственных ресурсов едва хватает на уход за здоровыми дикими животными, не говоря уже о раненых. Пожертвования и добровольная помощь восполняют недостающее.

Реабилитация коалы – процесс длительный. Чтобы выздороветь после ожогов легких, требуется месяц или два постоянного ухода. И даже после восстановления необходим мониторинг и проверка здоровья. Дополнительные ресурсы не менее важны. Выживаемость коал, обгоревших во время пожара, когда-то оценивалась менее чем в 40 %, даже когда их лечили, но после пожаров «черного лета» 2019–2020 годов выжило более половины коал, привезенных для лечения на остров Кенгуру.

Но это лишь временная отсрочка. Никакая забота мирового сообщества не заменит утраченный лес, независимо от того, как он пострадал: от строительства автострады, от застройки или был сожжен в результате периодических лесных пожаров, которые не дают деревьям шанса восстановиться. Что произойдет следующим летом, когда снова начнется сезон пожаров?

* * *

Опыт прошлых лесных пожаров научил меня держаться от леса подальше. Эвкалипты слишком огнеопасны, чтобы жить рядом с ними. Пока я по-прежнему живу в зоне, подверженной пожарам, окруженной заповедником с юга и востока, водосборным резерватом с запада и зоной, поросшей кустарником, с севера. Соседние участки – открытые сельскохозяйственные угодья, и мы держим все легковоспламеняющиеся деревья по крайней мере в 100 метрах от дома. Это существенный буфер, который может спасти жизнь в случае пожара. Это роскошь, которой нет в дикой природе.

В январе 2021 года я наблюдала, как темные суровые дымовые столбы вздымались над южной границей нашей территории. Золотое сияние освещало клубы дыма снизу. Помимо прерывистых звуков самолетов и пожарных машин я слышала рев огня, выходящего из заповедника и направляющегося вверх по оврагу в нашу сторону.

Большая стая траурных какаду пронеслась над головой: 30 или 40 птиц направлялись на север. Они не издали ни одного характерного для них протяжного стона или крика, похожего на кудахтанье. В пустом небе не было слышно ни звука. В этот день только их метровые крылья мерно хлопали, птицы пролетали в абсолютной тишине, будто копили силы для долгого перелета.

Вскоре над головой пронеслись стайки мелких птиц, слишком маленьких и быстрых, чтобы можно было определить, кто это был. Птицы тревожно щебетали. Возможно, какие-то из них были окольцованы местными орнитологами, более 30 лет отслеживающими развитие отдельных птиц в местном заповеднике. Я задавалась вопросом, сколько из них переживут потерю гнезд в буше. Пару мгновений спустя к дорожке, ведущей к дому, прискакали толпы кенгуру. Они с невероятной скоростью практически пролетели через участок, и их внимание было сосредоточено на кустарнике в задней части участка. По крайней мере, у них был шанс избежать непосредственной опасности от пламени.

Я не увидела ни одного более мелкого и медлительного наземного животного, ни рептилий, ни млекопитающих. Огонь двигался слишком быстро, и они не успели убежать. Кто-то, возможно, спрятался под землей или вдоль берегов ручьев. А кому-то удалось забраться в пустые стволы больших деревьев, они обычно сохраняются, если пожар не слишком сильный. Но коалам было бы негде спрятаться, некуда идти и убежать. Они бы сидели на своих деревьях, когда вокруг них поднимались жар и пламя, как на вершине собственного погребального костра, наблюдая, как он горит внизу. У них не было бы шанса спастись.

Огонь подошел ближе около девяти часов вечера, осветив горизонт багрово-оранжевым сиянием. Соседи боролись с пламенем, спасая свои дома, когда пожар окружал их. Кто-то ушел раньше. Большая часть домов была хорошо подготовлена и уцелела, но два сгорели. Ночной воздух остыл и замедлил движение огня, легкий ветерок подул в другую сторону, и дым изменил направление движения. Когда огонь ушел из леса и достиг вершины холма, он уже не был таким сильным. Пламя вспыхнуло, осветив ряд деревьев и густую живую изгородь вдоль участка, а затем окончательно погасло.

* * *

Через полторы недели после пожаров сад был полон новых птиц: нетронутый огнем зеленый рай посреди бесплодного черного мира. Кроны деревьев наполнял веселый щебет, и время от времени лужайка оживала благодаря крошечным краснобровым астрильдам, которые выглядывали из коротко подстриженной травы, как будто это был лес. Ночью на участок приходили кенгуру и съедали траву.

После пожаров я не видела ни одной коалы. Когда я проходила между почерневшими колоннами деревьев, стоявшими как немые свидетели яростного пламени, с дороги никого не было видно. Мы поехали в нижнюю часть парка, где было семь или восемь небольших очагов возгорания, которые распространились и соединились в одно огромное пламя. Из-за многочисленных точечных воспламенений трудно было тушить пожары сбросами воды с пожарного самолета, поэтому огонь быстро распространялся. Одна сторона дороги выглядела нетронутой, другая – полностью выжжена, голая и пустынная. Территория, всегда покрытая пышным зеленым лесом из взрослых деревьев, такими ценными и любимыми дикими животными, была обуглена и пуста – почерневшая апокалиптическая пустошь.

Я надеялась, что здесь прошло уже чуть угасшее пламя, которое быстро перемещается по подлеску, сжигая только самые горючие деревья, но это было не так. Сожжены были довольно большие участки парка, хоть и неравномерно, кусками. Огонь интенсивно испепелил все, от лесной подстилки на земле до листьев на деревьях – сгорели все кроны. Маловероятно, что кому-то тут удалось выжить.

Я спросила соседей, не видели ли они коал.

– Единственную, которую видел после пожара, я похоронил, – прямо сказал сосед.

– Мы не видели Брэдли с момента пожара, – сообщил другой. – Он всегда сидел на большом старом дереве перед домом, но с тех пор его никто не видел.

Двух коал нашли мертвыми возле дома, уничтоженного в пожаре. Они упали с высокого обгоревшего эвкалипта неподалеку. Еще у одной соседки было несколько больших старых деревьев вокруг дома, и на них регулярно селились коалы. Она рассказала мне, что в первые дни после пожара они подобрали на участке и похоронили десятерых, причем некоторые были некрупные, явно молодые животные.

– Есть четыре эвкалипта, которые пережили пожары, и на них любили питаться коалы, – сказала она. – Одна большая живущая здесь коала была тут за день до пожара. Я думаю, что раньше они пролезали под старыми заборами, в которых до этого кенгуру проделывали дырки. Мне никогда не приходило в голову, что они не умеют перелезать через заборы.

Она осознала эту ужасную правду, когда обнаружила маленькое тело прямо рядом с изгородью.

– Еще бы пара метров, и она была бы в безопасности на участке, который не сгорел, – расстроенно сказала соседка.

Некоторым коалам все-так удалось выжить. Одна подошла к дому и взяла несколько предложенных листьев эвкалипта. Также нашли несколько раненых коал с обожженными лапами и носами, в том числе мать с детенышем. Примерно дюжина попала к защитникам дикой природы, которые отправились в пострадавшие районы сразу после пожара. Если быстро забрать коал с обгоревшей территории и оказать помощь, возможно, их удастся спасти. Большинство коал, которых обнаружили спасатели, находились на краю выжженной зоны или на небольших несгоревших участках. На одном одиноком дереве, не очень пострадавшем от огня, обнаружили шесть коал, которые сидели, сгрудившись вместе. Возможно, животные двигались быстрее, чем я думала.

Я не знаю, сколько коал жило в парке до пожара. И не уверена, что кто-то знает. Я спрашиваю профессора Криса Дэниелса, эксперта по коалам, посвятившего годы популяризации изучения и сохранения коал по всей Австралии и в частности в Южной Австралии.

– Никто не знает, сколько коал погибло в этом районе, потому что никто не знает, сколько их там жило изначально, – говорит он. – За последние три года погибло около 40 % популяции южноавстралийских коал.

– Как вы думаете, сколько их было в заповеднике Скотт-Крик? – спрашиваю я.

– Считается, что в национальном парке Белэйр на одно дерево приходится шесть коал, – говорит Крис. – Последнее проведенное нами исследование выявило от 13 до 16 животных на гектар.

Площадь участка составляет 2700 гектаров. Даже если бы на гектар приходилось всего по одной коале, это все равно много животных.

Сейчас деревья начали восстанавливаться, из спящих почек, расположенных под корой, густо растут новые побеги с зелеными листьями, это выглядит, как ворсистый чехол на стволах и толстых ветвях. Но пройдут годы, прежде чем эти деревья смогут прокормить новую популяцию коал. Однако некоторые коалы уже пользуются преимуществами повторного роста. Похоже, их численность увеличивается после «черного» летнего сезона на острове Кенгуру и в Новом Южном Уэльсе, и они прекрасно питаются новыми побегами. Через восемь месяцев после пожара друг нашел двух коал, которые ели пышную поросль на одном из наиболее сильно выгоревших хребтов в центре близлежащего природоохранного парка. Эти маленькие существа – довольно крепкие ребята.

За последние 20 лет пожарная обстановка в Австралии резко ухудшилась. Пожары случаются чаще, охватывают бо́льшие площади, и огонь не гаснет в течение более длительного времени на протяжении года (удлиняется продолжительность пожарного сезона). Под угрозой теперь находятся территории, которые никогда раньше не горели и не устойчивы к огню. Кроме того, перерыв между пожарами сейчас сильно короче, он слишком короток для того, чтобы лес успел восстановиться. Эти перемены обусловлены изменениями климата, в частности увеличением выбросов парниковых газов. Ничто из этого не идет на пользу ни коалам, ни любому другому млекопитающему. Скоро мы начнем терять еще больше лесных массивов и обитающих в них животных.

На протяжении своей эволюционной истории коалы остро реагировали на изменение климата, болезни, изменения, происходящие с лесами, усиление засушливости, хищничество и охоту. Но они выжили. Однако пожары «Черного лета» показали, насколько легко потерять огромное количество коал всего за несколько месяцев. Это катастрофическая ситуация, которая может привести к полному вымиранию вида. Независимо от того, насколько коалы живучи, я не уверена, что они способны пережить все угрозы, с которыми сталкиваются в настоящее время, учитывая с какой скоростью ситуация ухудшается.

И, если честно, не совсем уверена, насколько хорошо мы, как вид, справимся с теми угрозами.

22

В лучшем мире

Я пытаюсь представить идеальный мир для коал: с идеальными деревьями, идеальной почвой и идеальным климатом. Конечно, ничего подобного не существует, однако мне это напоминает игру-симулятор. Мои дети играли в такие: строили зоопарк, начиная с одного вольера, а затем расширяя его постепенно, придумывая, как сделать всех его обитателей счастливыми и здоровыми. Мы столь сильно изменили наш мир, что почти забыли, в каком мире эволюционировали коалы, к чему они приспособлены и что им нужно. Наши базовые ориентиры изменены, и мы воспринимаем этот поврежденный полуголый мир как нормальный. Нам трудно представить себе, насколько сильно мы его изменили.

Восточное и южное побережья Австралии были бы покрыты эвкалиптовыми лесами. Ни ферм, ни заборов, ни дорог, ни городов, ни линий электропередач. Только деревья, насколько хватает взгляда. Я пытаюсь представить себе, как выглядел бы сегодняшний ландшафт – фрагментированный, расчлененный, выветренный и опустошенный. Моему взору предстает бесконечное серо-зеленое море холмов, долин, гор и равнин от хребтов до побережья. Ручьи и реки тянулись бы более темными лентами, подобно артериям, отмечая свое богатое биоразнообразие и самые большие и старые деревья любимых коалами видов по берегам.

Я представляю, как эти древние гиганты расползлись по берегам ручьев и желобам стоков, располагаясь неравномерно, но идеально, позволяя проследить закономерность поступления воды и питательных веществ из почвы. Самые лучшие, с точки зрения коал, деревья занимают огромные участки леса: эвкалипт прутовидный, эвкалипт шаровидный, эвкалипт камадульский, эвкалипт медопахнущий и эвкалипт косой.

Самки и их детеныши занимают основное пространство среды обитания в лесах, расположенных в нижних частых склонах на богатых питательными веществами почвах, там где и не очень холодно, и не слишком тепло. Самки расселяются по неправильным по форме территориям размером чуть более гектара. Этого как раз достаточно для того, чтобы одному животному можно было родить, вырастить и выкормить одного или двух детенышей. На аккуратно очерченные и не пересекающиеся между собой участки самок накладываются более крупные участки самцов, охватывающие территории четырех или пяти самок, кроме того, самцы посягают и на участки друг друга. Самцы питаются на других деревьях, сводя к минимуму конкуренцию с размножающимися самками и их детенышами и максимально реализуя свой репродуктивный потенциал.

Здесь, в этих воображаемых оптимальных условиях, коалы сидели бы, спали, ели и регулярно размножались – год за годом, – пока, в конце концов, они не состарились – тогда у них износились бы зубы и они больше не смогли бы питаться листьями. В этом идеальном мире детеныши взрослели бы, а затем отправлялись на поиски своего места в этом материальном Эдеме, обретая собственный дом. Смерть периодически создавала бы вакантные места для жительства, либо можно было бы вклинить новый участок между двумя установленными более крупными территориями. Участки обитания меняли бы форму и размеры до тех пор, пока не будет достигнута стабильность.

А если нет, молодым коалам приходилось бы искать новые районы. И они расселялись бы по территориям, где среда обитания недостаточно качественная. Там можно было бы жить, однако, чтобы создать семью, условий не было бы. Так коалы расходились бы от безопасного центрального ареала все дальше и дальше в поисках других деревьев, способных какое-то время прокормить животное. При определенной доле везения можно было бы найти новый участок, не занятый коалами. Если нет, то пришлось бы приспосабливаться к жизни на неполноценных почвах, кочуя по бо́льшей территории, чем их матери, но умудряясь наскрести достаточно питательных веществ и средств к существованию, чтобы вырастить детенышей. Чем менее оптимальна среда обитания, тем меньше молодняка может быть произведено на свет и тем труднее размножаться. Соответственно, популяция становится все более уязвимой. Некоторые места обитания хороши только для самцов, которые перемещаются на более дальние расстояния и способны выжить на более бедном корме. Им сойдут спартанские одиночные жилища, они не претендуют на шикарные загородные семейные дома.

Однако территория леса рано или поздно заканчивается, и вы добираетесь до моря, гор или пустыни. Население тоже не может расти бесконечно. Всегда есть предел. Таким образом, неуклонный рост численности коал всегда должен сопровождаться потерями – смертью от старости, болезней, от лап хищников или несчастных случаев. Баланс смертности и рождаемости зависит от количества доступной пищи.

Возраст – жестко ограниченная величина; тело неизбежно вырождается, при этом показатели рождаемости могут быть различны. Найти партнера проще в более густонаселенных районах. Успешно зачать и вырастить детенышей в благоприятных условиях обитания легче здоровым самкам, которые хорошо питаются. В менее благоприятных местах обитания коалы размножаются гораздо медленнее. Там, где среда лучше, коал больше, и размножаются они гораздо быстрее.

Однако деревья – это не только среда обитания, но и безопасное место. Чем больше времени коалы проводят на земле, тем больше они подвергаются опасности со стороны наземных хищников, таких как динго и в прошлом – сумчатые волки. Отношения между хищниками и добычей также уравновешивают ситуацию. Хищники редко контролируют популяцию основного источника добычи. Напротив, численность жертв ограничивает численность хищников. Если хищников слишком много и они сокращают численность основных видов добычи, их численность тоже будет сокращаться.

Но если животное редко становится добычей, то его численность с хищниками не связана. Лисицы, например, существуют по большей части за счет обилия кроликов. Если популяция кроликов сокращается, то же самое происходит и с численностью лисиц. Но время от времени лисицы едят редких бандикутов. Они могут даже съесть всех бандикутов. Но для популяции лисиц не имеет никакого значения, есть бандикуты или нет. Они по-прежнему будут питаться кроликами. Периодические нападения хищников на представителей редких видов, таких как бандикуты и коалы, оказывает серьезное воздействие, но никогда это не влияет на баланс численности видов.

Коалы слишком редки, чтобы стать доминирующим источником пищи. У них нет численного преимущества, поэтому им приходится использовать другие стратегии выживания, например отступать и прятаться на деревьях.

Коалам удавалось избегать встречи с основными наземными хищниками, бродившими по лесам Австралии, таким как динго и сумчатые волки, однако люди были совершенно другим видом хищников. Коалам некуда было деться от карабкающихся по деревьям людей с метательными копьями, дубинками и ловушками. Единственным способом защиты была надежда скрываться с глаз и сделаться редкими.

Помимо истощения запасов пищи или привлечения хищников, есть и другие причины, по которым большая численность является недостатком. Как на собственном опыте убедились люди во время последовательных волн эпидемий и пандемий, плотное население с высокой степенью мобильности распространяет болезни со смертельной быстротой. Хламидии и ретровирусы, возможно, всегда скрыто существовали в популяциях коал, сдерживаемые сильной, здоровой иммунной системой и социальным дистанцированием. Болезни вполне могли быть главной эволюционной движущей силой, благодаря которой коалы живут отдельно друг от друга. Примерно так же необходимость размножаться толкает их друг к другу.

Благодаря этим силам коалы то притягиваются друг к другу, то расходятся. Они собираются вместе вокруг пищи и партнеров, расходятся в ответ на болезни и перевыпас и истощение кормовой базы при превышении плотности на участке, численность коал увеличивается в ответ на растущее количество пищи и социальную близость, а затем снова сокращается под влиянием хищников, болезней или голода. Чаши весов то и дело перевешивают одна другую, приходя в равновесие на короткий период, пока внезапно в системе не произойдет очередная катастрофа. Теперь я вижу коал по-другому. Они крепко цепляются за любое предоставленное им пространство, забираясь на заборы загородных домов, вторгаясь на участки, упрямо отказываясь отступать, несмотря на перемены, которые мы совершили.

Чудо, что они продержались так долго.

* * *

В апреле 2012 года федеральное правительство Австралии объявило коал «уязвимыми»[43]. К началу 2022 года коал перевели в категорию «вымирающих» видов, сигнализируя о резком ухудшении положения.

Статус вида меняется, он может быть уязвимым или вымирающим на местном, региональном, государственном, национальном или международном уровне. Существует большая разница между вымиранием животного в районе, где оно ранее было распространено, и его полным исчезновением, хотя и то и другое вызывает беспокойство. Коалы были занесены в список уязвимых на уровне штата в Новом Южном Уэльсе и Квинсленде в 2012 и 2015 годах, однако в списке угрожаемых животных в Виктории или Южной Австралии их не было, несмотря на то, что в прошлом они считались там «вымершими». Действующее федеральное законодательство о «вымирающих» животных распространяется только на популяции в Квинсленде, Новом Южном Уэльсе и Австралийской столичной территории, которая полностью находится в пределах Нового Южного Уэльса.

Многие региональные популяции видов и подвидов занесены в национальный список угрожаемых видов, особенно на островах, в экологически изолированных биорегионах. Но коала – один из очень немногих видов, чье обозначение определяется административными границами материковых государственных границ. Это решение во многом продиктовано желанием показать, что мы принимаем меры для защиты столь социально значимого и чрезвычайно популярного вида, численность которого сокращается в районах, близких к крупным городам. При этом мы игнорируем очевидную аномалию классификации многочисленной и быстро развивающейся южной популяции коал как находящейся под угрозой.

В глобальном масштабе Международный союз охраны природы в 2012 году внес коалу в Красную книгу редких и находящихся под угрозой исчезновения или исчезнувших видов как «уязвимый» вид, поскольку их популяция сократилась на 29 % за предыдущие 18–24 года. Однако эта оценка признавала коал таксоном, «близким к уязвимому положению», и что изменение климата и другие факторы давления, как ожидается, спровоцируют еще большее сокращение в течение следующих 20–30 лет. Последние 10 лет подтвердили, что этот прогноз сбывается.

Однако если просто классифицировать вид как «уязвимый», или «угрожаемый», или «вымирающий», без устранения причины проблемы, это приведет лишь к появлению нескольких громких заголовков в газетах. Само собой разумеется, что лучшее, что мы можем сделать для коал, для лесов, для экосистем, которые поддерживают нашу устойчивость, то есть в буквальном смысле для жизни, – это стабилизировать климат, насколько это возможно. Сельскохозяйственные системы производства продовольствия, которые сейчас кормят огромное население, развивались в период замечательной стабильности климата за последние 10 000 лет. Мы нарушаем эту стабильность на свой страх и риск.

Выживем мы или нет, во многом зависит от наших ферм, что же касается коал, то их выживание напрямую связано с лесом. За последние 200 лет мы сократили площади лесов Австралии как никогда раньше. Леса занимают небольшие участки, изолированные друг от друга, что одновременно привело к перенаселению и сокращению численности животных. Изолированность территорий обитания препятствует расселению коал. Образуются плотные популяции животных, практически не подверженных болезням, на облюбованных участках деревьев, в то же время значительно увеличивая смертность от болезней в северных лесах. Кроме того, на ограниченных лесных территориях, часто деградировавших, возрастает влияние хищников. Особенно страдают самки в период размножения, в то время как растущая нагрузка на водные системы существенно снижает доступ коал к высоко продуктивным лесам, необходимым для выращивания молодняка.

Нам важно продолжать управлять популяциями коал в дикой природе, исследовать их и защищать с помощью программ вакцинации и охраны здоровья. Было бы разумно в качестве меры безопасности продолжить разведение в неволе и создание здоровых, генетически разнообразных популяций. Тем не менее в конечном счете ключевой целью остается защита местообитаний. Если мы не сможем сохранить местную растительность, то есть защитить леса, мы не спасем коал, не говоря уже о других видах, находящихся на грани вымирания.

Защита, восстановление, расширение местообитаний и создание объединяющих коридоров между разрозненными территориями является первостепенной задачей. При том что вырубка оставшейся местной растительности в Австралии в значительной степени незаконна, расчистка земель продолжается быстрыми темпами, особенно в Квинсленде и Новом Южном Уэльсе. Сельское хозяйство, лесное хозяйство и горнодобывающая промышленность по разным причинам не обязаны выполнять требования по защите природы, что делает Австралию одной из немногих развитых стран, включенных в список глобальных очагов обезлесения. Последние 30 лет усилия по защите коал потерпели неудачу не потому, что мы не знаем, как их защитить, а потому, что мы не смогли спасти леса, которые так важны для них.

Но этого на самом деле недостаточно, чтобы остановить спад численности коал. По правде говоря, нам нужно обратить ситуацию вспять. Возможно, коалы способны выжить, закрепившись на определенных территориях, но многие другие виды этого не сделают: например, золотистобрюхий травяной попугайчик или горный кускус исчезнут в ближайшие годы или десятилетия.

Здоровые популяции коал сохранятся, если мы защитим оставшиеся большие старые деревья и если следующие поколения деревьев пополнят и расширят пространство, занимаемое здоровыми лесными экосистемами. Эти деревья обеспечивают структурную основу для жизни многих других видов – насекомых, рептилий, млекопитающих и птиц. Коалы пока не так близки к большинству вымирающих видов в Австралии, но они, безусловно, считаются существенным видом, требующим сохранения. Они прокладывают для других видов и для нас путь в нелегком деле защиты дикой природы и учат более включенному взаимодействию с природной средой, о которой мы все должны заботиться.

* * *

Мне интересно, что произойдет через месяц, когда весна будет в самом разгаре, коалы начнут призывать партнеров и их рев будет разноситься на большие расстояния, приглашая на ежегодные свидания? Услышу ли я эти звуки с несгоревшего куста к северу от участка или на краю сгоревшего парка? Услышат ли они в ответ призывы или только тишину и эхо собственных голосов над выжженными долинами юга?

У меня в саду есть лоток с рассадой, которая ждет своего часа.

Это своего рода заготовки, саженцы, быстро дающие корни и выращенные в длинных временных горшках. Австралийские аборигены обычно высаживают такие прямо в почву. Приживутся они или нет, зависит от того, найдут ли они влагу глубоко под землей.

Мне не нужно сажать деревья. Выжженная территория быстро густо зарастет видами ранних послепожарных стадий[44]. Здесь вырастет акация густоцветковая, эвкалипты и банксии; они раскроют свои семенные коробочки в ответ на дым и жару, заново заселяя голую, выжженную почву.

Но, сажая деревья, я чувствую, что помогаю, а не сижу сложа руки. Способствуя восстановлению природы, мы тоже приходим в себя после разрушений, оставленных пожарами в буше. Я смотрю, не начали ли прорастать новые растения, и понимаю, что за ночь стая голодных кенгуру не только съела всю сорную траву, обглодав даже стебли, но и аккуратно подъела все побеги, появившиеся на сгоревшем участке. Шаг вперед и два назад. Природа не всегда работает так, как мы хотим.

Я заказываю ограждения для деревьев, проволоку и колья, чтобы установить вокруг новых саженцев. Подруга привезла несколько молодых эвкалиптов, которые сама вырастила на ферме неподалеку. Ей пришлось переехать, когда родители продали дом, и она скучает по гигантским эвкалиптам камадульским, которые росли у нее на участке и давали тень лошадям. Увидев саженцы эвкалипта камадульского в горшках, она взяла их с собой. Но ей негде посадить их в саду съемного жилья, а уже в год их нужно пересадить в почву. Им нужно найти кусок земли.

– У тебя есть для них место? – спрашивает она. – Я ищу им хороший дом.

У меня место есть. Мы медленно выпалываем сорняки у ручья, где вдоль русла остался нетронутый огнем участок буша. Сейчас здесь растут папоротник орляк, тростник и акация густоцветковая, затеняя ручей, около которого были сорные заросли ежевики, английский дрок и виминария. На плотине у запруды выросли сорные сливы и ивы. Мы все убираем, чтобы очистить небольшую полянку – идеальное место для эвкалипта камадульского.

Мы погружаем руки в богатую аллювиальную почву, вынимая молодое деревце из горшка. Возможно, стоит дать природе самой решать, какое дерево должно здесь расти, однако сейчас уже не сохранить природу нетронутой. Нужно делать все, что в наших силах. Поэтому мы тратим больше времени на выкорчевывание сорняков в буше, чем на уход за своим садом. Мы контролируем популяции «сорных» лисиц и кроликов, восхищаемся орхидеями, которые появляются из опавших листьев, и радуемся, когда обнаруживаем порой бандикутов в мягкой почве поблизости.

Мы нанесли природе огромный ущерб, и теперь поздно ожидать, что она починится сама собой. Хорошо это или плохо, но мы являемся частью экосистемы, и мы должны изо всех сил стараться помочь ей функционировать лучше, даже если это просто посадка растений на балконе или предоставление убежищ диким животным. Что бы вы ни делали, природа воздаст вам многократно.

Саженец выглядит так, как будто всегда рос здесь. Вскоре я собираюсь посадить тут больше эвкалиптов камадульских и прутовидных. Они будут расти вместе с эвкалиптами шаровидными, на которые уже приходят коалы, и, надеюсь, однажды все они станут источником пищи для будущих поколений. Мои соседи засаживают свои овраги и берега ручьев деревьями, пригодными в пищу для коал, а также растениями для других диких животных – хакеями для траурных какаду, гудениями для бабочек. Они строят гнездовые ящики для птиц и млекопитающих, гнездящихся в дуплах, пока деревья не станут достаточно старыми, чтобы на них иметь собственные дупла. Мы соединяем территории первичной прибрежной среды обитания диких животных по всему району: парки с заповедниками, с частными землями, с обочинами дорог, с садами, с остатками буша, с полосами деревьев, посаженными на сельхозугодьях, на всем пути от холмов до города. Это план на будущее – на десятилетия вперед.

Как только посадка закончена, я собираю лопаты и ведра и иду обратно на холм к дому. Я надеюсь, что однажды – спустя много лет после того, как меня не станет, – это дерево накроет овраг широкой кроной. Что оно станет домом для множества птиц, млекопитающих, насекомых, растений и грибов. Бороздки и расщелины в его коре будут наполнены жизнью, и высоко в кроне жизнерадостная самка коалы с маленьким детенышем в сумке найдет безопасное жилище в заботливых ветвях.

Благодарности

История коал перенесла меня в далекое прошлое, я побывала на разных континентах, познакомилась с разными культурами, получила невероятно широкий спектр знаний в области ботаники, экологии, истории коренных народов, эволюции, палеонтологии, анатомии, природоохранной биологии, истории, токсикологии, психологии, ветеринарии, представлений о питании, а также поведении животных.

Я в долгу перед великим множеством исследователей, защитников природы, натуралистов, ветеринаров, историков, экспертов по животноводству, наблюдателей за коалами и энтузиастов, помогающих этих животным, которые предоставили мне такой богатый материал для работы. Особенно я благодарна Крису Дэниелсу, основателю некоммерческого фонда Koala Life, за руководство и советы, а также Иэну Хафу, руководителю исследований в Koala Life, и киперам коал Эшли Хантер и Кэсси из Парка дикой природы в Клиланде за то, что они щедро делились своими знаниями и временем и познакомили меня с коалами. Кроме того, я благодарна сотрудникам Департамента окружающей среды и водных ресурсов Южной Австралии и корпорации ForestrySA за то, что поделились опытом контроля за коалами и организации их среды обитания. И особая благодарность местным волонтерам из 1300KOALAZ, SAVEM и многим другим добровольческим организациям в области охраны дикой природы по всей стране, которые берут на себя столь большую ответственность за дикую природу, особенно после недавних лесных пожаров.

Многие исследователи выделили свое время, оказали поддержку этому проекту и поделились своим опытом. Искренне благодарна за помощь Кори Брэдшоу, Карен Берк да Силва, Аарону Каменсу, покойному Майку Корбаллису, Саймону Кропперу, Биллу Эллису, Иэну Гиббинсу, Кэт Хандасайд, Дэвиду Линденмайеру, Бену Муру, Дину Николле, Гилберту Прайсу, Гэвину Придо, Рольфу Шлаглоту, Дэвиду Стеммеру, Джесс Тауберт, Питеру Тиммсу, Вере Вайсбекеру, Роду Уэллсу и Карен Виггерс. Спасибо им, что ввели меня в курс сложных дисциплин, которые быстро меняются. И я беру на себя всю ответственность за окончательные выводы, сделанные в этой книге, интерпретацию фактов, а также за любые возникшие в результате этого ошибки.

Мое путешествие в мир коал пошло совсем не так, как я ожидала. Из-за пандемии я не смогла посетить многие исследовательские центры, объединяющие несколько штатов, места обитания коал и другие объекты, однако открыла неожиданные вещи здесь, на месте. Спасибо спелеологическим группам FUSSI и Cave Exploration Group из Южной Австралии за то, что позволили мне присоединиться к походу в пещеру Корра-Линн, а также руководителю мероприятия Грэму Пилкингтону за то, что поделился своим огромным опытом. Поездка в региональную писательскую резиденцию, финансируемая Writers SA, в Кубер-Педи и на север, оказалась идеальным временем для написания статей об окаменелостях коалы и оценки масштабов и последствий изменения климата. Также спасибо моим соседям, семье, местным жителям и онлайн-сообществу за то, что регулярно снабжают меня историями про коал, анекдотами, новой информацией и фотографиями. Особенно я хочу поблагодарить Лили Макэндрюс за то, что она приехала из США и с таким восторгом восприняла идею помогать мне с исследованием на добровольных началах, а также Аллейн Вебстер и Катрину Джермейн за их неугасимый энтузиазм в отношении фотографирования коал.

Спасибо Софи Уильямс, Ребекке Бауэрт и команде издательства Black Inc. за идею этой книги и за то, что довели работу до конца, а Эми Черри из W. W. Norton – за распространение ее среди читателей во всем мире.

И последнее, но не менее важное: я безгранично благодарна своей семье – мужу и дочерям – за поддержку меня как писателя и за то, что разделяют мою любовь к австралийскому бушу и дикой природе.

Приложение

Таблица соответствия растительных названий

Таблица соответствия названий животных

Библиография

Существует огромное количество исследований коал, особенно за последние 20 лет. Эта библиография не претендует на полноту, но содержит как публикации общего характера, так и конкретные источники, используемые для подтверждения информации, представленной в тексте.

Дополнительная литература

Jackson S. Koala: Origins of an Icon. Sydney: Allen and Unwin. 2007.

Martin R., Handasyde K. The Koala: Natural History, Conservation and Management. Sydney: UNSW Press. 1999.

Moyal A. Koala: A Historical Biography. Canberra: CSIRO Publishing. 2008.

Phillips B. Koalas: The Little Australians We’d All Hate to Lose. Canberra: Australian National Parks and Wildlife Service. 1990.

Serventy V., Serventy C. Koalas. Reed New Holland, Frenchs Forest. 2002.

Ссылки и примечания

Часть I. В ЛЕСАХ

Данная реконструкция основана на неопубликованном отчете, сделанном по данным радиотрекинга с острова Кенгуру в 1950-х годах. Исследователи выявили схему перемещения привезенных на остров коал. Участки зарослей эвкалипта прутовидного должны были стать их новым местом обитания. Потребовалось много лет, чтобы небольшая популяция коал-основателей адаптировалась к новой среде.

1. Коалы, которых мало, но в то же время много

Научные названия всех видов, упомянутых в тексте, включены в указатель.

Anon. Adelaide’s Koala Farm. 1937. News (Adelaide), 30 August, 10. http://nla.gov.au/nla.news-article130971725.

Department for Environment and Water, South Australia. 2022. Managing koala populations in South Australia, https://www. environment.sa.gov.au/topics/plants-and-animals/living-with-wildlife/Koalas/koalaconservation-and-management/managing-koala-populations-in-southaustralia.

Koala Summit: Managing Koalas in New South Wales / Ed. D. Lunney, C. A. Urquhart, P. Reed. Sydney: NSW National Parks and Wildlife Service. 1988.

Troughton E. L. G. Australian mammals: their past and future // Journal of Mammalog. 19(4). 1938. PP. 401–411.

Woinarski J. C. Z., Braby M. F., Burbidge A. A., Coates D., Garnett S., Fensham R. J. et al. Reading the black book: the number, timing, distribution and causes of listed extinctions in Australia. Biological Conservation, 239, 108261. 2019.

Часть II. ИСТОРИИ КОСТЕЙ И ОКАМЕНЕЛОСТЕЙ

Реконструкция среды обитания на полуострове Йорк в плейстоцене/плиоцене описана на основе списка фауны в публикации Pledge N. S. The Curramulka local fauna: a new late Tertiary fossil assemblage from Yorke Peninsula, South Australia. Beagle: Records of the Museums and Art Galleries of the Northern Territory, 9. 1992. PP. 115–142.

2. Загадочные падающие медведи в семье

Посмотреть описанный случай с «падающим медведем» можно по ссылке 7News, South Australia, 13 January 2020, https://www. youtube.com/watch?v=KCGUNpzjD6M. «Шотландскую журналистку разыграли и заставили надеть защитное снаряжение для встречи с “падающим медведем”».

Dick S. Wombats now protected all over Victoria after outrage over hunting lodge // The New Daily, 6 February, 2020. https://thenewdaily. com. au/news/national/2020/02/06/wombat-killing-laws-fxed.

Home E. An account of some peculiarities in the anatomical structure of the wombat, with observations on the female organs of generations // Philosophical Transactions of the Royal Society of London, 98(XIX). 1808. PP. 304–312.

Hooper C. A wombat, a koala and a rabbit in a burrow. Pursuit. 2018. https://pursuit. unimelb. edu. au/articles/a-wombat-a-koala-and-a-rabbit-in-a-burrow.

Jackson S. Koala: Origins of an Icon. Sydney: Allen and Unwin. 2007.

Troughton E. L. G. Australian mammals: their past and future // Journal of Mammalog, 19(4). 1938. PP. 401–411.

3. Озерный край

Полный список видов ископаемых коал, упомянутых в этой главе, включает Madakoala devisi, Madakoala wellsi, Perikoala palankarinnica и Perikoala robustus.

Ambrose G. J., Callen R. A., Flint R. B., Lange R. T. Eucalyptus fruits in stratigraphic context in Australia // Nature, 280 (5721). 1979. PP. 387–389.

Black K. H., Price G. J., Archer M., Hand S. J. Bearing up well? Understanding the past, present and future of Australia’s koalas // Gondwana Research, 25(3). 2014. PP. 1186–1201.

Mather E. K., Lee M. S. Y., Camens A. B., Worthy T. H. An exceptional partial skeleton of a new basal raptor (Aves: Accipitridae) from the late Oligocene Namba formation, South Australia // Historical Biolog, DOI: 10.1080/08912963.2021.1966777. 2021.

Meredith R. W., Westerman M., Springer M. S. A phylogeny of Diprotodontia (Marsupialia) based on sequences for five nuclear genes // Molecular Phylogenetics and Evolution, 51. 2009. PP. 554–571.

Rich T. H., Lawson P. F., Vickers-Rich P., Tedford R. H. R. A. Stirton: pioneer of Australian mammalian palaeontology // Transactions of the Royal Society of South Australia, 143(2). 2019. PP. 244–282.

Simpson G. G. Mesozoic Mammalia, IV; the multituberculates as living animals // American Journal of Science, 5(63). 1926. PP. 228–250.

Worthy T., Camens A., Mather E. K., Blokland J. C., Lee M. Meet the prehistoric eagle that ruled Australian forests 25 million years ago. The Conversation, 28 September, 2021. https://theconversation. com/meet-the-prehistoric-eagle-that-ruled-australian-forests-25-million-years-ago-168249l.

4. От залива к морю

Полный список видов ископаемых коал, упомянутых в этой главе, включает Invictokoala monticola, Koobor notabilis, Koobor jimbarratti, Litokoala garyjohnstoni, Litokoala dicksmithii, Litokoala kutjamarpensis, Nimiokoala greystanesi, Phascolarctos stirtoni и Priscakoala lucyturnbulli.

Arman S. D., Prideaux G. J. Behaviour of the Pleistocene marsupial lion deduced from claw marks in a southwestern Australian cave // Scientifc Reports, 6(1). 2016. 21372.

Bartholomai A. A new fossil koala from Queensland and a reassessment of the taxonomic position of the problematical species Koalemus ingens De Vis // Memoirs of the Queensland Museum, 15(2). 1968. PP. 65–72.

Black K. H., Camens A. B., Archer M., Hand S. J. Herds overhead: Nimbadon lavarackorum (Diprotodontidae), heavyweight marsupial herbivores in the Miocene forests of Australia // PLOS One, 7(11). 2012. e48213.

Black K. H., Price G. J., Archer M., Hand, S. J. Bearing up well? Understanding the past, present and future of Australia’s koalas // Gondwana Research, 25(3). 2014. PP. 1186–1201.

Louys J., Price G. J. The Chinchilla Local Fauna: an exceptionally rich and well-preserved Pliocene vertebrate assemblage from fluviatile deposits of south-eastern Queensland, Australia // Acta Palaeontologica Polonica, 60(3). 2015. PP. 551–572.

Martin H. A. Cenozoic climatic change and the development of the arid vegetation in Australia // Journal of Arid Environments, 66. 2006. PP. 533–563.

McDowell M. C., Prideaux G. J., Walshe K., Bertuch F., Jacobsen G. E. Re-evaluating the Late Quaternary fossil mammal assemblage of Seton Rockshelter, Kangaroo Island, South Australia, including the evidence for late-surviving megafauna // Journal of Quaternary Science, 30. 2015. PP. 55–64.

Price G. J. Is the modern koala (Phascolarctos cinereus) a derived dwarf of a Pleistocene giant? Implications for testing megafauna extinction hypotheses // Quaternary Science Reviews, 27(27–28). 2008. PP. 2516–2521.

Price G. J., Hocknull S. A. Invictokoala monticola gen. et sp. Nov. (Phascolarctidae, Marsupialia), a Pleistocene plesiomorphic koala holdover from Oligocene ancestors // Journal of Systematic Palaeontolog, 9(2). 2011. PP. 327–335.

Price G. J., Zhao J. X., Feng Y. X., Hocknull S. A. New records of Plio-Pleistocene koalas from Australia: Palaeoecological and taxonomic implications // Records of the Australian Museum, 61(1). 2009. PP. 39–48.

Woodburne M. O., Tedford R. H., Archer M., Pledge N. S. Madakoala, a new genus and two species of Miocene koalas (Marsupialia: Phascolarctidae) from South Australia, and a new species of Perikoala // Possums and Opossums: Studies in Evolution, vol. 1 / Ed. M. Archer. Sydney: SurreyBeatty and Sons / Royal Zoological Board of NSW. 1983. PP. 293–317.

5. В начале были гиганты

Список видов ископаемых коал, упомянутых в этой главе, включает Phascolarctos yorkensis.

Archer M., Black K., Nettle K. Giant ringtail possums (Marsupialia, Pseudocheiridae) and giant koalas (Phascolarctidae) from the late Cainozoic of Australia // Proceedings of the Linnean Society of New South Wales, 117. 1997. PP. 3–16.

Grand T. I., Barboza F. S. Anatomy and development of the koala, Phascolarctos cinereus: an evolutionary perspective on the superfamily Vombatoidea // Anatomy and Embryolog, 203(3). 2001. PP. 211–223.

Phillips B. Koalas: The Little Australians We’d All Hate to Lose. Canberra: Australian National Parks and Wildlife Service. 1990.

Pilkington G. Corra-Lynn 5Y1 9–10 March 1985 // Cave Exploration Group South Australia Newsletter, 29, (4 April). 1985. P. 60.

Pledge N. S. The Curramulka local fauna: a new late Tertiary fossil assemblage from Yorke Peninsula, South Australia // Beagle: Records of the Museums and Art Galleries of the Northern Territory, 9. 1992. PP. 115–142.

Часть III. ЖИЗНЬ В ЛЕСУ

Текст вступления основан на описании лесов эвкалипта царственного в штате Виктории.

6. Анатомия животных, карабкающихся по деревьям

Посмотреть, как передвигается коала, можно по ссылкам: Echidna Walkabout Nature Tours (2019) «Koala climbing up a tree by bounding», https://youtu.be/evX4YNXQzL4 and Cohen, A. (2008). «Adelaide: Koala running in the park», https://youtube/La0LgRmdTcY.

Clode D. The Ape Case // Continent of Curiosities: A Journey Through Australian Natural History. Melbourne: Cambridge University Press. 2006.

Cutts J. H., Krause, W. J. Structure of the paws in Didelphis virginiana // Anatomischer Anzeiger, 154(4). 1983. PP. 329–335.

Grand, T. I., Barboza F. S. Anatomy and development of the koala, Phascolarctos cinereus: an evolutionary perspective on the superfamily Vombatoidea // Anatomy and Embryolog, 203(3). 2001. PP. 211–223.

Haskell D. G. Interlude Maple // The Songs of Trees. Melbourne: Black Inc. 2017. PP. 155–166.

Hennenberg M., Lambert K. M., Leigh C. M. Fingerprint homoplasy: koalas and humans // Natural Science, 1(4). 1997.

Nagy K. A., Martin. R. W. Field metabolic-rate, water flux, foodconsumption and time budget of koalas, Phascolarctos cinereus (Marsupialia, Phascolarctidae) in Victoria // Australian Journal of Zoolog, 33. 1985. PP. 655–665.

Prevost A., Scheibert J., Debrégeas G. Effect of fingerprints orientation on skin vibrations during tactile exploration of textured surfaces // Communicative and Integrative Biolog, 2(5). 2009. PP. 422–424.

Vogelnest L., Allan G. Radiolog of Australian Mammals. Victoria: CSIRO Publishing, Clayton South. 2015. PP. 98–105.

Warman P. H., Ennos A. R. Fingerprints are unlikely to increase the friction of primate fingerpads // Journal of Experimental Biolog, 212. 2009. PP. 2016–2022.

Weisbecker V., Nilsson M. Integration, heterochrony, and adaptation in pedal digits of syndactylous marsupials // BMC Evolutionary Biolog, 8(1). 2008. P. 160.

Yum S. M., Baek I. K., Hong D., Kim J., Jung K., Kim S. et al. Fingerprint ridges allow primates to regulate grip // Proceedings of the National Academy of Sciences, 117(50). 2020. PP. 31665–31673.

7. Империя эвкалиптов

Anon. Functions of phosphorus in crops // Better Crops, 83(1). 1999. PP. 6–7.

Byrne M., Steane D. A., Joseph L., Yeates D. K., Jordan G. J., Crayn D. et al. Decline of a biome: evolution, contraction, fragmentation, extinction and invasion of the Australian mesic zone biota // Journal of Biogeography, 38(9). 2011. PP. 1635–1656.

Clode D. Paddock of Dreams // Cosmos, Summer 93. 2021. PP. 43–56.

Gleadow R. M., Haburjak J., Dunn J. E., Conn M. E., Conn E. E. Frequency and distribution of cyanogenic glycosides in Eucalyptus L’Hérit // Phytochemistry, 69(9). 2008. PP. 1870–1874.

Jensen L. M., Wallis I. R., Marsh K. J., Moore B. D., Wiggins N. L., Foley W. J. Four species of arboreal folivore show differential tolerance to a secondary metabolit // Oecologia, 176(1). 2014. PP. 251–258.

Martin R., Handasyde K. The Koala: Natural History, Conservation and Management. Sydney: UNSW Press. 1999.

Moore B. D., Foley W. J., Wallis I. R., Cowling. A., Handasyde K. A. Eucalyptus foliar chemistry explains selective feeding by koalas // Biolog Letters, 1(1). 2005. PP. 64–67.

Noble I. Ecological traits of the Eucalyptus L’Hérit. Subgenera Monocalyptus and Symphyomyrtus // Australian Journal of Botany, 37(3). 1989. P. 207.

Phillips B. Koalas: The Little Australians We’d All Hate to Lose. Canberra: Australian National Parks and Wildlife Service. 1990.

Ungar P. S. Mammalian dental function and wear: A review. Biosurface and Biotribolog, 1. 2015. PP. 25–41.

8. Мы – то, что мы едим

Cork S. Life in a salad bowl // Nature Australia, Spring. 1995. PP. 32–37.

Ellis W. A. H., Melzer A., Carrick F. N., Hasegawa M. Tree use, diet and home range of the koala (Phascolarctos cinereus) at Blair Athol, central Queensland // Wildlife Research, 29(3). 2002. PP. 303–311.

Jensen L. M., Wallis I. R., Marsh K. J., Moore B. D., Wiggins N. L., Foley W. J. Four species of arboreal folivore show differential tolerance to a secondary metabolite // Oecologia, 176(1). 2014. PP. 251–258.

Logan M. Evidence for the occurrence of rumination-like behaviour, or merycism, in the koala (Phascolarctos cinereus, Goldfuss) // Journal of Zoolog, 255(1). 2001. PP. 83–87.

Maged E. S. M. The interaction between the gall wasp Leptocybe invasa and Eucalyptus camaldulensis leaves: A study of phyto-volatile metabolites // Journal of Pharmacognosy and Phytotherapy, 8(4). 2016. PP. 90–98.

Martin R., Handasyde K. The Koala: Natural History, Conservation and Management. Sydney: UNSW Press. 1999.

Moore B. D., Lawler I. R., Wallis I. R., Beale C. M., Foley W. J. Palatability mapping: a koala’s eye view of spatial variation in habitat quality // Ecolog, 91(11). 2010. PP. 3165–3176.

Teaford M. F., Walker A. Dental microwear in adult and still-born guinea pigs (Cavia porcellus) // Archives of Oral Biolog, 28. 1983. PP. 1077–1081.

Troncoso C., Becerra J., Bittner M., Perez C., Sáez K., Sánchez-Olate M., Ríos D. Chemical defense responses in Eucalyptus globulus (Labill) plants // Journal of the Chilean Chemical Society, 56(3). 2011. PP. 768–770.

9. Суть проблемы

У коал, независимо от размера туловища, длина слепой кишки составляет 185 см, поэтому они занимают второе место по длине этого органа среди млекопитающих после мадагаскарской руконожки, или ай-ай, Daubentonia madagascariensis. Если рассматривать длину слепой кишки по отношению к массе тела, ай-ай возглавляет список с коэффициентом 46, за ней следует сахарная сумчатая летяга с показателем 15,7 и коала с показателем 9,8.

Послушать, как ревет коала, можно на видео по ссылке Revkin A. Lots of sound, no fury: Male koala bellows and mellows, 2015. https://www. youtube.com/watch?v=9fmvf3FOC4o.

Beal A. M. Composition of sublingual saliva of the koala (Phascolarctos cinereus) // Comparative Biochemistry and Physiolog Part A – Physiolog, 97(2). 1990. PP. 185–188.

Blanshard W., Bodley K. Koalas // Medicine of Australian Mammals / Ed. L. Vogelnest, R. Woods. Canberra: CSIRO. 2008.

Cork S. Life in a salad bowl // Nature Australia, Spring. 1995. PP. 32–37.

Degabriele R. A relative shortage of nitrogenous food in the ecology of the koala (Phascolarctos cinereus) // Austral Ecolog, 6. 1981. PP. 139–141.

Forbes W. A. On some points of the anatomy of the koala (Phascolarctos cinerus) // Proceedings of the Zoological Society of London, 18 January, 1881. 180–195.

Johnson R. N., O’Meally D., Chen Z., Etherington G. J., Ho S. Y. W., Nash, W. J. et al. Adaptation and conservation insights from the koala genome // Nature Genetics, 50(8). 2018. PP. 1102–1111.

King C. H., Desai H., Sylvetsky A. C., Lotempio J., Ayanyan S., Carrie J. et al. Baseline human gut microbiota profle in healthy people and standard reporting template // PLOS One, 14(9). 2019. e0206484.

Lee A. K., Carrick F. N. Phascolarctidae. Fauna of Australia 1b: Mammalia, Volume 31. Canberra: Australian Government Printing Service. 1989.

Milton G. W., Hingson D. J., George E. P. The secretory capacity of the stomach of the wombat (Vombatus hirsutus) and the cardiogastric gland // Proceedings of the Linnean Society of New South Wales, 93. 1968. PP. 60–68. https://www.biodiversitylibrary.org/part/47914.

Moore B. D., Foley W. J. A review of feeding and diet selection in koalas (Phascolarctos cinereus). Australian Journal of Zoolog, 48(3). 2000. PP. 317–333.

Smith H. F., Parker W., Kotzé S. H., Laurin M. Multiple independent appearances of the cecal appendix in mammalian evolution and an investigation of related ecological and anatomical factors // Comptes Rendus Palevol, 12(6). 2013. PP. 339–354.

Ziółkowska N., Lewczuk B., Petryński W., Palkowska K., Prusik M., Targońska K. et al. Light and electron microscopy of the European Beaver (Castor fiber) stomach reveal unique morphological features with possible general biological significance // PLOS One, 9(4). 2014. e94590.

Часть IV. ЖИЗНЬ В РАЗМЫШЛЕНИЯХ

Описание поведения самок коалы во время брачного сезона сделано на основе данных смотрителей зоопарков и экологов.

10. Путь от сумки на закорки

Примечание: видео кормления какашками можно найти по ссылке I Contain Multitudes: Microbe Minute, (2017). How eating poop is the key to koala’s survival. https://www.youtube.com/watch?v=k4RQX1ci5TY.

Bercovitch F. B., Tobey J. R., Andrus C. H., Doyle L. Mating patterns and reproductive success in captive koalas (Phascolarctos cinereus) // Journal of Zoolog, 270(3). 2006. PP. 512–516.

Bobek G., Deane E. M. Possible antimicrobial compounds from the pouch of the koala. Phascolarctos cinereus // Letters in Peptide Science, 8(3–5). 2002. PP. 133–137.

Charlton B. D. The acoustic structure and information content of female koala vocal signals // PLOS One, 10(10). 2015. e0138670.

Charlton B. D., Ellis W. A. H., Brumm J., Nilsson K., Fitch, W. T. Female koalas prefer bellows in which lower formants indicate larger males // Animal Behaviour, 84(6). 2012. PP. 1565–1571.

Charlton B. D., Ellis W. A. H., McKinnon A. J., Cowin G. J., Brumm J., Nilsson K., Fitch W. T. Cues to body size in the formant spacing of male koala (Phascolarctos cinereus) bellows: honesty in an exaggerated trait // Journal of Experimental Biolog, 214(20). 2011. PP. 3414–3422.

Charlton B. D., Whisson D. A., Reby D. Free-ranging male koalas use size-related variation in formant frequencies to assess rival males // PLOS One, 8(7). 2013. e70279.

Ellis W., Fitzgibbon S., Pye G., Whipple B., Barth B., Johnston S., Seddon J., Melzer A., Higgins D., Bercovitch F. The role of bioacoustic signals in koala sexual selection: insights from seasonal patterns of associations revealed with GPS-proximity units // PLOS One, 10(7). 2015. e0130657.

Farley K. Learning and teaching science: Women making careers 1890–1920 // On the Edge of Discovery: Australian Women in Science / Ed. K. Farley. Melbourne: Text Publishing. 1993.

Gibbs M. The Complete Adventures of Snugglepot and Cuddlepie. Sydney: Angus and Robertson. 1947.

Johnston S., McGowan M., O’Callaghan P., Cox R., Nicolson V. Studies of the oestrous cycle, oestrus and pregnancy in the koala (Phascolarctos cinereus) // Journal of Reproduction and Fertility, 120. 2000. PP. 49–57.

Krockenberger A. K., Hume I. D., Cork S. J. Production of milk and nutrition of the dependent young of free-ranging koalas (Phascolarctos cinereus) // Physiological Zoolog, 71(1). 1998. PP. 45–56.

Larkins D. Naughty natives: the secret love lives of Australian animals // ABC News, 14 February 2017. https://www. abc. net. au/news/2017-02-14/naughty-natives-love-life-of-australian-animals/8265026.

Martin R., Handasyde K. The Koala: Natural History, Conservation and Management. Sydney: UNSW Press. 1999.

Minchin K. Notes on the weaning of a young koala (Phascolarctos cinereus). Records of the South Australian Museum, 6. 1937. PP. 1–3.

Shao Y., Forster S. C., Tsaliki E., Vervier K., Strong A., Simpson N. et al. Stunted microbiota and opportunistic pathogen colonization in caesareansection birth // Nature, 574. 2019. PP. 117–121.

Watchorn D. J., Whisson D. A. Quantifying the interactions between koalas in a high-density population during the breeding period // Australian Mammalog, 42(1). 2020. PP. 28–37.

Whisson D. A., Dixon V., Taylor M. L., Melzer A. Failure to respond to food resource decline has catastrophic consequences for koalas in a high-density population in southern Australia // PLOS One, 11(1). 2016. P. 12.

11. Социальные одиночки

Примечания:

Занимательное видео матери и детеныша коалы можно найти по ссылке: The Koala Channel. https://www.youtube.com/watch?v=TD37JJs_Twk.

На первом известном рисунке гигантской иглоногой совы (Ninox strenua), сделанном Х. К. Рихтером (опубликованным Gould, J., The Birds of Australia. R. and J. E. Taylor, London. 1840), изображена сова, держащая в лапах молодую коалу.

Цитата о вомбатах, которые всех ненавидят, взята из Wahlquist (2016).

Anon. Koala at Japanese zoo becomes the world’s oldest in captivity // The Japan Times, 2 March. 2021. https://www.japantimes.co.jp/news/2021/03/02/national/oldest-koala.

Davies N., Gramotnev G., Seabrook L., Bradley A., Baxter G., Rhodes J., Lunney D., McAlpine C. Movement patterns of an arboreal marsupial at the edge of its range: a case study of the koala // Movement Ecolog, 1(1). 2013. P. 8.

De Satjé O. Pages from the Journal of a Queensland Squatter. London: Hurst and Blackett. 1901. P. 307.

Ellis W. A. H., Melzer A., Bercovitch F. B. Spatiotemporal dynamics of habitat use by koalas: the checkerboard model // Behavioral Ecolog and Sociobiolog, 63(8). 2009. PP. 1181–1188.

Hambling B., Pavey C. Predation on koalas by breeding powerful owls. Australian Field Ornitholog, 25. 2008. PP. 140–144.

Le Soeuf D. Food of the diurnal birds of prey // Emu, 18. 1918. PP. 88–95.

Martin R., Handasyde K. The Koala: Natural History, Conservation and Management. UNSW Press, Sydney. 1999.

Melzer A., Tucker G., Hodgson J., Elliott B. A note on predation on koalas Phascolarctos cinereus by raptors, including wedge-tailed eagles Aquila audax, in Queensland // Queensland Naturalist, 41. 2003. PP. 38–41.

Mitchell P. Social behaviour and communication of koalas // Biolog of the Koala / Ed. A. K. Lee, K. A Handasyde, G. D. Sanson. Surrey Beatty, UK. 1990. PP. 151–170.

Norman J. A., Phillips S. S., Blackmore C. J., Goldingay R., Christidis L. Integrating measures of long-distance dispersal into vertebrate conservation planning: scaling relationships and parentage-based dispersal analysis in the koala // Conservation Genetics, 20. 2019. PP. 1163–1174.

Robbins A., Loader J., De Villiers D., Beyer H. L., Hanger J. Predation by carpet pythons (Morelia spilota) is an important cause of mortality in a free-living koala (Phascolarctos cinereus) population in south-east Queensland // Australian Veterinary Journal, 97(9). 2019. PP. 351–356.

Semmler E. Central Queensland photographer turns koalas into talk of the town // ABC Capricornia, ABC News, 2021. https://www.abc. net.au/news/2021-11-17/koala-sightings-central-qld-emerald-good-news/100624968.

Wahlquist C. Woman attacked by wombat thought she was going to die // The Guardian, 22 August, 2016. https://www.theguardian.com/australia-news/2016/aug/22/woman-attacked-by-wombat-thought-she-was-going-to-die.

Waser P., Jones W. Natal philopatry among solitary mammals // The Quarterly Review of Biolog, 58(3). 1983. PP. 355–390.

Watchorn D. J., Whisson D. A. Quantifying the interactions between koalas in a high-density population during the breeding period // Australian Mammalog, 42(1). 2020. PP. 28–37.

12. Когда медленный – значит умный

Видеозапись спасения застрявшей коалы можно найти по ссылке: Inside Edition, «Stranded koala rescued by students in canoe», 31 August 2017. https://youtube/R-j3bMCEoJ4.

Примеры статей в блогах о том, что коалы не очень умны и у них маленький мозг:

https://blogs.unimelb.edu.au/sciencecommunication/2017/09/17/koalas-not-the-smartest-tool-in-the-shed/

https://koalainfo.com/koalas-have-unusually-smaller-brain.

Видео с коалой в машине можно найти по ссылке: USA Today (2019). https://www.youtube.com/watch?v=9pmFSn9H0Rc.

Clode D. Killers in Eden. Melbourne: Museum Victoria Publishing. 2011.

Cunningham M. Koala takes canoe trip to safety after found stranded in the Murray River // The Age, 28 August, 2017. https://www.theage.com.au/national/victoria/koala-takes-canoe-trip-to-safety-after-found-stranded-in-murrayriver-20170828-gy618a.html.

De Miguel C., Henneberg, M. Encephalization of the koala, Phascolarctos cinereus // Australian Mammalog, 20. 1997. PP. 315–320.

Grand T. I., Barboza F. S. Anatomy and development of the koala, Phascolarctos cinereus: an evolutionary perspective on the superfamily Vombatoidea // Anatomy and Embryolog, 203. 2001. PP. 211–223.

Herzing D. L. Profling nonhuman intelligence: an exercise in developing unbiased tools for describing other ‘types’ of intelligence on earth // Acta Astronautica, 94(2). 2014. PP. 676–680.

Taylor J., Brown G., De Miguel C., Henneberg M., Rühli F. J. MR imaging of brain morphology, vascularisation and encephalization in the koala // Australian Mammalog, 28. 2006. PP. 243–247.

Weisbecker V., Blomberg S., Goldizen A. W., Brown M., Fisher D. The evolution of relative brain size in marsupials is energetically constrained but not driven by behavioral complexity // Brain, Behavior and Evolution, 85. 2015. PP. 125–135.

Weisbecker V., Rowe T., Wroe S., Macrini T. E., Garland K. L S., Travouillon K. J. et al. Global elongation and high shape flexibility as an evolutionary hypothesis of accommodating mammalian brains into skulls // Evolution, 75. 2021. PP. 625–640.

13. Сенсорная перегрузка

Amador G. J., Mao W., Demercurio P., Montero C., Clewis J., Alexeev A., Hu D. L. Eyelashes divert airflow to protect the eye // Journal of the Royal Society Interface, 12(105). 2015. 20141294.

Arrese C. A., Hart N. S., Thomas N., Beazley L. D., Shand J. Trichromacy in Australian marsupials // Current Biolog, 12. 2002. PP. 657–680.

Arrese C. A., Oddy A. Y., Runham P. B., Hart N. S., Shand J., Hunt D. M., Beazley L. D. Cone topography and spectral sensitivity in two potentially trichromatic marsupials, the quokka (Setonix brachyurus) and quenda (Isoodon obesulus) // Proceedings of the Royal Society B, 272. 2005. PP. 791–796.

Brischoux F., Pizzatto L., Shine R. Insights into the adaptive signifcance of vertical pupil shape in snakes // Journal of Evolutionary Biolog. 23(9). 2010. PP. 1878–1885.

Charlton B. D. Discrimination of sex and reproductive state in koalas, Phascolarctos cinereus, using chemical cues in urine // Animal Behaviour, 91. 2014. PP. 119–125.

Charlton B. D. Chemosensory discrimination of identity and familiarity in koalas // Behavioural Processes, 119. 2015. PP. 38–43.

Grant R. A., Goss V. G. A. What can whiskers tell us about mammalian evolution, behaviour, and ecology? // Mammal Review, 52(1). 2021. PP. 148–163.

Harlow H. F. The nature of love // American Psychologist, 13(12). 1958. PP. 673–685.

Hemsley S., Palmer H., Canfeld R. B., Stewart M. E. B., Krockenberger M. B., Malik R. Computed tomographic anatomy of the nasal cavity, paranasal sinuses and tympanic cavity of the koala // Australian Veterinary Journal, 91(9). 2013. PP. 353–364.

Johnson R. N., O’Meally D., Chen Z., Etherington G. J., Ho S. Y. W., Nash W. J. et al. Adaptation and conservation insights from the koala genome // Nature Genetics, 50(8). 2018. PP. 1102–1111.

Lee A. K., Carrick F. N. Phascolarctidae. Fauna of Australia 1b: Mammalia, Volume 31. Canberra: Australian Government Printing Service. 1989.

Mason M. J. Structure and function of the mammalian middle ear. I: Large middle ears in small desert mammals // Journal of Anatomy, 228(2). 2016. PP. 284–299.

Schmid L. M., Schmid K. L., Brown B. Behavioral determination of visual function in the koala (Phascolarctos cinereus) // Wildlife Research, 18(3). 1991. PP. 367–374.

Smith M. Behavior of the koala, Phascolarctos cinereus (Goldfuss), in captivity 4. Scent-marking //Australian Wildlife Research, 7(1). 1980. PP. 35–40.

Taylor J., Brown G., De Miguel C., Henneberg M., Rühli F. J. MR imaging of brain morphology, vascularisation and encephalization in the koala // Australian Mammalog, 28(2). 2006. PP. 243–247.

Toyota M., Spencer D., Sawai-Toyota S., Jiaqi W., Zhang T., Koo A. J., Howe G. A., Gilroy S. Glutamate triggers long-distance, calcium-based plant defense signaling // Science, 361(6407). 2018. PP. 1112–1515.

Troughton E. Furred Animals of Australia. Sydney: Angus & Robertson. 1947. PP. 135–136.

Часть V. ВСЕ МЕНЯЕТСЯ

Текст реконструкции основан на записанных и изданных рассказах представителей коренных народов восточного побережья Австралии. Он используется с целью переосмысления исторической перспективы, которую игнорировали, исказили и даже стерли из исторических записей. Конкретные ссылки, использованные для этого, включают календарь народа дхаравал для района Порт-Джексон http://www.bom.gov.au/iwk/calendars/dharawal. shtml#marraigang, историю культуры народа иллаварра https://www.environment.nsw.gov.au/resources/cultureheritage/illawarra AboriginalHistoryPoster.pdf и публикацию Page A., Bana Yirriji Artist group. The Message: The Story from the Shore. 2020, которую можно найти по ссылке: https://www.nma.gov.au/exhibitions/endeavour-voyage.

Дополнительные ссылки на этот подход к истории коренных народов и рассказы о первых контактах в районе залива Туфолд можно найти в рассказе Spirit Brother в книге The First Wave: Exploring Early Coastal Contact History in Australia / Ed. G. Dooley, D. Clode. Adelaide: Wakefeld Press. 2019.

14. Коалы везде и всюду

Briscoe N. J., Krockenberger A., Handasyde K. A., Kearney M. R. Bergmann meets Scholander: geographical variation in body size and insulation in the koala is related to climate // Journal of Biogeography, 42(4). 2015. PP. 791–802.

Cristescu R. H., Foley E., Markula A., Jackson G., Jones D., Frere C. Accuracy and efficiency of detection dogs: a powerful new tool for koala conservation and management // Scientifc Reports, 5. 2015. PP. 8349.

Eyre J. E. Journals of Expeditions of Discovery into Central Australia. London: T. and W. Boone.1845.

Fuller K. Could there be as few as 50 koalas left in the Pillaga? // ABC Local, 15 December, 2013. https://www.abc.net.au/local/stories/2014/12/15/4148934. htm.

Johnson R. N., O’Meally D., Chen Z., Etherington G. J., Ho S. Y. W., Nash W. J. et al. Adaptation and conservation insights from the koala genome // Nature Genetics, 50(8). 2018. PP. 1102–1111.

Kelly F. Koalas sighted once again in the Pilliga Forest of north-west NSW // Radio National Breakfast, 24 August, 2020. https://www.abc.net.au/radionational/programs/breakfast/koalas-sighted-once-again-in-thepilliga-forest/12588396.

McDowell M. C., Prideaux G. J., Walshe K., Bertuch F., Jacobsen G. E. Re-evaluating the Late Quaternary fossil mammal assemblage of Seton Rockshelter, Kangaroo Island, South Australia, including the evidence for late-surviving megafauna // Journal of Quaternary Science, 30. 2015. PP. 355–364.

Neaves L. E., Frankham G. J., Dennison S., FitzGibbon S., Flannagan C., Gillett A. et al. Phylogeography of the koala (Phascolarctos cinereus) and harmonising data to inform conservation // PLOS One, 11(9). 2016. e0162207.

Nunn P. The Edge of Memory: Ancient Stories, Oral Tradition and the PostGlacial World. London: Bloomsbury Sigma. 2018.

Price G. J. Is the modern koala (Phascolarctos cinereus) a derived dwarf of a Pleistocene giant? Implications for testing megafauna extinction hypotheses // Quaternary Science Reviews, 27. 2008. PP. 2516–2521.

Saltré F., Chadoeuf J., Peters K. J., McDowell M. C., Friedrich T., Timmermann A. et al. Climate-human interaction associated with southeast Australian megafauna extinction patterns // Nature Communications, 10(1). 2019. doi:10.1038/s41467-019-13277-0.

15. Вновь прибывшие

Я старалась использовать нынешние названия коренных народов и языков, однако они меняются с течением времени. «Истории сновидений», описанные в этой главе, находятся в открытых источниках; их обычно рассказывают детям и приезжим. Варианты историй были опубликованы (в основном без указания источников) в сборниках Mountford and Brough Smyth (Koobor Dreaming), Robinson (Dungirr Dreaming as told by initiated Ngumbarr man James McGrath), Reed (Wodangar and Kurrilwa Dreaming) и Walsh (Didane Dreaming). Насколько мне известно, в этой главе нет никаких священных знаний или информации, которую не положено знать непосвященным. Собрание историй, которыми поделился местный художник Майкл Коннолли (Munda-gutta Kulliwari), можно найти по ссылке https://www.kullillaart.com.au/dreamtime-stories/. Описанная повязка была найдена на юго-востоке штата Виктории в 1865 году (предмет X1574, коллекции музеев Виктории https://collections.museumsvictoria.com.au/items/158702). Второй артефакт, относящийся к коалам, – плащ из шкуры поссума, изготовленный местной художницей Фиби Николсон в 2013 году.

Brough Smyth R. The Aborigines of Victoria, vol. 1. Melbourne: John Currey, O’Neil. 1876.

Cahir F., Schlagloth R., Clark I. D. The historic importance of the koala in Aboriginal society in New South Wales, Australia: an exploration of the archival record. abOriginal, 3(2). 2020. PP. 172–191.

Cahir F., Schlagloth R., Clark I. D. The importance of the koala in Aboriginal society in nineteenth-century Queensland (Australia): a reconsideration of the archival record // Anthrozoös. 2021. doi: 10.1080/08927936.2021.1963544.

Davies N., Gramotnev G., Seabrook L., Bradley A., Baxter G., Rhodes J. et al. Movement patterns of an arboreal marsupial at the edge of its range: a case study of the koala // Movement Ecolog, 1(1). 2013. P. 8.

Dibden J. Drawing in the land rock-art in the Upper Nepean, Sydney Basin, New South Wales. Unpublished PhD thesis. Canberra: Australian National University. 2011.

Govett W. Sketches of New South Wales XIV // Saturday Magazine, 31 December, 8–9(288). 1836. PP. 249–250.

Department of Environment and Conservation NSW. Early contact map: Why the whale spouts, the starfsh is ragged, and the native bear has strong arms, in A History of the Aboriginal People of the Illawarra Region, 2005. https://www.environment.nsw.gov.au/resources/cultureheritage/illawarraAboriginalHistoryPoster.pdf

John Bulmer’s Recollections of Victorian Aboriginal Life / Ed. A. Campbell, R. Vanderwal. Melbourne: Museums Victoria Publishing. 1999. P. 62.

Johnson C. N. Fire, people and ecosystem change in Pleistocene Australia. Australian Journal of Botany, 64(8). 2016. PP. 643–651.

McDonald J. Dreamtime superhighway (TA27): Sydney Basin rock art and prehistoric information exchange. Canberra: ANU Press. 2008.

Roberts A., Mountford C. P. The Dreamtime Book. Adelaide: Rigby. 1973.

Munks S. A., Corkrey R., Foley W. J. Characteristics of arboreal marsupial habitat in the semi-arid woodlands of northern Queensland // Wildlife Research, 23. 1996. PP. 185–195.

Nunn P. D., Reid N. J. Aboriginal memories of inundation of the Australian coast dating from more than 7000 years ago. Australian Geographer, 47(1). 2016. PP. 11–47.

Parris H. S. Koalas on the Lower Goulburn // Victorian Naturalist, 64. 1948. PP. 192–193.

Phillips B. Koalas: The Little Australians We’d All Hate to Lose. Canberra: Australian National Parks and Wildlife Service. 1990.

Reed A. W. Myths and Legends of Australia. Sydney: A. H. and A. W. Reed. 1965.

Robinson R. The Man Who Sold His Dreaming. Sydney: Currawong Publishing. 1965.

Schlagloth R., Cahir F., Clark I. The importance of the koala in Aboriginal society in nineteenth-century Victoria (Australia): A reconsideration of the archival record // Anthrozoös, 31(4). 2018. PP. 433–441.

Sullivan B. J., Baxter G. S., Lisle A. T. Low-density koala (Phascolarctos cinereus) populations in the mulgalands of south-west Queensland. III. Broad-scale patterns of habitat use // Wildlife Research, 30. 2003. PP. 583–591.

Taçon P. S. C., South B., Boree Hooper S. Depicting cross-cultural interaction: fgurative designs in wood, earth and stone from south-east Australia // Archaeolog in Oceania, 38. 2003. PP. 89–101.

Walsh G. L. Didane the Koala. St Lucia: University of Queensland Press. 1985.

16. Захват Австралии англичанами

Первая крупная эпидемия оспы разразилась среди коренных общин через 15 месяцев после прибытия Первого флота. Появление болезни сваливают на французов или переселенцев из города Макасар, описывая разные способы (в том числе неправдоподобные). Известно, что хирург Первого флота Джон Уайт привез с собой стеклянную банку с вирусом оспы, предназначенную для прививки детям, хотя неизвестно, можно ли было таким образом заразиться.

Местом первого обнаружения коал в Новом Южном Уэльсе часто называют Голубые горы, но это неверно. Коалы упоминаются в одних каталогах Баллока (1810, 1811), но отсутствуют в других (1812, 1817).

Anon. [First account of live koala], The Sydney Gazette and New South Wales // Advertiser, Sunday 21 August, 3. 1803.

Bullock W. A Companion to Mr. Bullock’s London Museum and Pantherion. London: William Bullock. 1810.

Clode D. Voyages to the South Seas. Ligature, Balmain. de Blainville, M. H. (1816). Prodome d’une nouvelle distribution systématique de règne animal, Bulletin de sciences, Impremiere de Plassan, Paris. 2007. PP. 105–124.

Flynn M., Sturgess G. New evidence on Arthur Phillip’s frst landing place 26 January 1788, Royal Australian Historical Society. 2015. https://www.rahs.org.au/wp-content/uploads/2015/12/New-Evidence-OnlineVersion1.pdf.

Geoffroy Saint-Hilaire E. Koala // Dictionnaire Classique d’Histoire Naturelle, vol. 9 / Ed. I. Audoiin, et al. Paris: Rey et Graviers. 1826. PP. 133–134.

Govett W. R. Sketches of New South Wales, no. XIV // The Saturday Magazine, December, 8–9 (288). 1836. PP. 249–250.

Home E. An account of some peculiarities in the anatomical structure of the wombat, with observations on the female organs of generation // Abstracts of the Papers Printed in the Philosophical Transactions of the Royal Society of London, 1. 1832. PP. 310–311.

Lunney D., Close R., Bryant J., Crowther M. S., Shannon I., Madden K., Ward S. Campbelltown’s koalas: their place in the natural history of Sydney // The Natural History of Sydney / Ed. D. Lunney, P. Hutchings, D. Hochuli. Royal Zoological Society of NSW, Mosman. 2010. PP. 319–325.

Moyal A. Koala: A Historical Biography. Canberra: CSIRO Publishing. 2008.

Perry G. Kaolo, or New Holland sloth, Arcana, or The Museum of Natural History. London: George Smeeton. 1810. 65–69, Plate 17.

Petit R. W. Perry’s Arcana: A Facsimile Edition. Philadelphia: Temple University Press, 2010.

Watkin T., Walker J. A map of the hitherto explored country contiguous to Port Jackson: Lain down from actual survey. London: J. Walker, G. Nicol. 1793. Retrieved from State Library of New South Wales, https://search.sl.nsw.gov.au/permalink/f/lg5tom/SLNSW_ALMA2196069000002626.

17. Война и оружие

Изображения коалы, которые использовались в качестве символов и эмблем во время Первой мировой войны, можно найти по ссылке: The Queenslander, 19 December 2014, 23. https://trove.nla.gov.au/newspaper/page/2503514 и в архивах Австралийского военного мемориала: https://www.awm.gov.au (see images C194709, C1192404, C1230886, C214118 and C1194203).

Anon. The koala // The Catholic Press (Sydney), 15 December, 1921. 43. http://nla.gov.au/nla.news-article106256258.

Anon. Protection for the koala, Daily Mercury (Mackay), 23 July, 15, 1927. http://nla.gov.au/nla.news-article173770794.

Eberhard I. H. Ecolog of the Koala (Phascolarctos cinereus, Goldfuss) on Flinders Chase, Kangaroo Island. Unpublished PhD thesis, University of Adelaide. 1972.

Gelder K., Weaver R. The Colonial Kangaroo Hunt. Melbourne: Miegunyah Press. 2020.

Howlett N. L. The bear you couldn’t buy: shooting koalas in Queensland: 1927 // Bowyang 1(2). 1979. PP. 9–24.

Phillips B. Koalas: The Little Australians We’d All Hate to Lose. Canberra: Australian National Parks and Wildlife Service. 1990.

Taylor S. Rose and Morris Michtom: The couple behind ideal toy company, Collectors Quests. 2022. https://collectorsquests.com/rose-morris-michtomideal-toy-company/.

Troughton E. L. G. Australian mammals: their past and future // Journal of Mammalog, 19(4). 1938. PP. 401–411.

US National Parks Service. The story of the teddy bear, Theodore Roosevelt Birthplace, National Historic Site New York. 2021. https://www.nps.gov/thrb/learn/historyculture/storyofteddybear.htm.

Whyte J. Vintage Koala Toys. 2010. https://www.ubear.com.auvintagekoala-toys.

18. Защита коал

Информация местных источников о вымирании коал на юго-западе Южной Австралии предоставлена Тимом Крофтсом на основе данных об ущербе от пожаров 1933–1934, 1938–1939 и 1943–1944 гг.: https://www.cfs.sa.gov.au/about-cfs/history-of-the-cfs/bushfre-history.

Blinky Bill [review] // Northern Standard (Darwin), 1 December, 6. 1933. http://nla.gov.au/nla.news-article48063903.

Minister supports koala bear preservation. News (Adelaide), 12 January, 3. 1937. http://nla.gov.au/nla.news-article131400343.

Koala bears thriving at Flinders Chase. The Advertiser (Adelaide), 21 February, 18. 1939. http://nla.gov.au/nla.news-article35582690.

Condition of koalas: Quail Island sanctuary. The Age (Melbourne), 25 January, 3. 1944. http://nla.gov.au/nla.news-article206780585.

Gums for Kangaroo Island bears. The Advertiser (Adelaide), 11 December, 6. 1948. http://nla.gov.au/nla.news-article43795201.

Koalas for Kangaroo Island. Barrier Miner (Broken Hill), 12 November, 5. 1948. http://nla.gov.au/nla.news-article48577652.

Koala bears. The Advertiser (Adelaide), 1 January, 2. 1949. http://nla.gov.au/nla.news-article43798010.

Canfeld P. J. Disease and mortality in Australasian marsupials held at London Zoo, 1872–1972 // Journal of Zoo and Wildlife Medicine, 24. 1993. PP. 158–167.

Clode D. A Future in Flames. Ligature, Balmain. 2010.

Clode D. Seeing the wood for the trees. Australian Book Review, November, 366. 2014. PP. 40–50.

Forbes W. A. On some points in the anatomy of the koala (Phascolarctos cinereus) // Proceedings of the Zoological Society of London, 49(1). 1881. PP. 180–195.

Igulden W. Quail Island koalas. The Argus (Melbourne), 19 November, 5. 1943. http://nla.gov.au/nla.news-article11801880.

Martin R., Handasyde K. The Koala: Natural History, Conservation and Management. Sydney: UNSW Press. 1999.

McVitty W. Dorothy Wall, the Creator of Blinky Bill: Her Life and Work – A Biography. North Ryde: Angus and Robertson. 1988.

Menkhorst P. Hunted, marooned, re-introduced, contracepted: a history of koala management in Victoria // Too Close for Comfort: Contentious Issues in HumanWildlife Encounters / Ed. D. Lunney, A. Munn, W. Meikle. Mosman: Royal Zoological Society of NSW. 2008. PP. 73–92.

Часть VI. БУДУЩЕЕ

Текст вступления сделан на основе данных о естественном цикле пожаров в лесах эвкалипта царственного, которые, в основном, восстанавливаются только после редких, экстремальных пожаров.

19. Секс, болезни и генетическое разнообразие

Рифовая мозаичнохвостая крыса была объявлена вымершей 22 февраля 2019 года Threatened Species Scientific Committee Listing Advice Melomys rubida, Bramble Cay melomys, http://www.environment.gov.au/biodiversity/threatened/species/pubs/64477-listing-advice-2 2022019.pdf. Australian Koala Foundation (2020). Distribution. https://www.savethekoala.com/about-koalas/distribution/.

Berlage E. Relaxed and healthy: rare spotting on koala pair in Grampians // The Wimmera MailTimes, 22 January, 2020. https://www. mailtimes.com.au/story/6591387/relaxed-and-healthy-rare-spotting-of-koala-pair-in-grampians.

Breed B., Ford F. Native Mice and Rodents. Collingwood: CSIRO Publishing. 2007.

Cristescu R., Cahill V., Sherwin W. B., Handasyde K., Carlyon K., Whisson D. et al. Inbreeding and testicular abnormalities in a bottlenecked population of koalas (Phascolarctos cinereus) // Wildlife Research, 36(4). 2009. PP. 299–308.

Degiorgio M., Jakobsson M., Rosenberg N. A. Explaining worldwide patterns of human genetic variation using a coalescent-based serial founder model of migration outward from Africa // Proceedings of the National Academy of Sciences, 106(38). 2009. PP. 16057–16062.

Fabijan J., Caraguel C., Jelocnik M., Polkinghorne A., Boardman W. S. J., Nishimoto E. et al. Chlamydia pecorum prevalence in South Australian koala (Phascolarctos cinereus) populations: Identifcation and modelling of a population free from infection // Scientifc Reports, 9(1). 2019. P. 6261.

Greenwood A. D., Ishida Y., O’Brien S. P., Roca A. L., Eiden M. V. Transmission, evolution, and endogenization: lessons learned from recent retroviral invasions // Microbiolog and Molecular Biolog Reviews, 82(1). 2018. e00044-00017.

Jelocnik M., Polkinghorne A. Chlamydia pecorum: successful pathogen of koalas or Australian livestock? // Microbiolog Australia, 38(3). 2017. PP. 101–105.

Johnson R. N., O’Meally D., Chen Z., Etherington G. J., Ho S. Y. W., Nash W. J. et al. Adaptation and conservation insights from the koala genome // Nature Genetics, 50(8). 2018. PP. 1102–1111.

Kean Z. Koala retrovirus leads scientists to discover «second immune system» // ABC Science, 12 October, 2019. https://www.abc.net.au/news/science/2019-10-12/koala-retro-virus-shed-light-on-second-immune-system/11583782.

Kjeldsen S. R., Raadsma H. W., Leigh K. A., Tobey J. R., Phalen D., Krockenberger A. et al. (2019). Genomic comparisons reveal biogeographic and anthropogenic impacts in the koala (Phascolarctos cinereus): a dietary-specialist species distributed across heterogeneous environments // Heredity, 122(5). PP. 525–544.

McMichael L., Smith C., Gordon A., Agnihotri K., Meers J., Oakey J. A novel Australian flying-fox retrovirus shares an evolutionary ancestor with Koala, Gibbon and Melomys gamma-retroviruses // Virus Genes, 55(3). 2019. PP. 421–424.

Pike B. L., Saylors K. E., Fair J. N., LeBreton M., Tamoufe U., Djoko C. F. еt al. The origin and prevention of pandemics // Clinical Infectious Diseases, 50(12). 2010. PP. 1636–1640.

Robins B. Cleland Koalas: a report on the koalas at Cleland Park. Unpublished report courtesy of C. B. Daniels. 1978.

Teixeira, J. C., Huber C. D. The inflated significance of neutral genetic diversity in conservation genetics // Proceedings of the National Academy of Sciences, 118(10). 2021. e2015096118.

Thorpe N., Willis O., Smith C. «Devil, devil»: the sickness that changed Australia // ABC News, 18 August, 2021. https://www.abc.net.au/news/health/2021-06-07/patient-zero-smallpox-outbreak-of-1789/100174988.

Troughton E. Furred Animals of Australia. Sydney: Angus and Robertson. 1962. P. 136.

Tsangaras K., Avila-Arcos M. C., Ishida Y., Helgen K. M., Roca A L., Greenwood A. D. Historically low mitochondrial DNA diversity in koalas (Phascolarctos cinereus) // BMC Genetics, 13(1). 2012. P. 92.

Yu T., Koppetsch B. S., Pagliarani S., Johnston S., Silverstein N. J., Luban J. et al. The piRNA response to retroviral invasion of the koala genome // Cell, 179(3). 2019. PP. 632–43. e612.

20. Распространение, периоды роста и снижения численности

Законодательные документы, связанные с коалами:

Legislation governing koalas in Australia includes the Wildlife Protection (Regulation of Exports and Imports) Act 1982, https://www.legislation.gov.au/Series/C2004A02708, который заменили на Environment Protection and Biodiversity Conservation Amendment (Wildlife Protection) Act 2001, https://www.legislation.gov.au/Details/C2004A00849.

Государственное законодательство контролирует содержание местных животных в качестве домашних, в то время как передача коал за границу контролируется в соответствии с правилами об условиях передачи коал за границу организацией Department of Environment, Water, Heritage and the Arts (2009), https://www.awe.gov. au/sites/default/fles/documents/koala-export-conditions.pdf.

Adams-Hosking C., Grantham H. S., Rhodes J. R., McAlpine C., Moss P. T. Modelling climate-change-induced shifts in the distribution of the koala // Wildlife Research, 38(2). 2011. PP. 122–130.

Starving koalas secretly culled at Cape Otway, «overpopulation issues» blamed for ill health // ABC News, 4 March, 2015. https://www. abc.net.au/news/2015-03-04/starving-koalas-secretly-culled-at-cape-otway/6278768.

Booth T. H. Biodiversity and conservation of Australian forests // Commonwealth Forestry Review, 77. 1998. PP. 39–46.

Branigin W. Forget the piddling koalas // The Washington Post, 22 May, 1983. https://www.washingtonpost.com/archive/politics/1983/05/22/forget-thepiddling-koalas/b038a1d8-1401-45fa-afe2-432f17b2952a/.

Ellis W., Melze, A., Clifton I., Carrick F. Climate change and the koala Phascolarctos cinereus: water and energy // Australian Zoologist, 35(2). 2010. PP. 369–377.

Fowles S. Cape Otway koala cull to return with wildlife ofcers to assess 400 koalas // Geelong Advertiser, 14 September, 2015. https://www.geelongadvertiser.com.au/news/geelong/cape-otway-koala-cull-to-return-with-wildlifeofficers-to-assess-400-koalas/news-story/101d08b02e9fbfafbd7ea4e9a72ae7af.

Kingsford R. T., Dunn H., Love J., Nevill J., Stein J., Tait J. Protecting Australia’s rivers, wetlands and estuaries of high conservation value. Canberra: Department of Environment and Heritage Australia, 2005. Product Number PR050823. https://www.awe.gov.au/sites/default/fles/documents/protecting-rivers.pdf

Kyodo News. Koalas’ prodigious costs, graying population bedevil nation’s zookeepers // The Japan Times, 22 September. 2014.

Montreal Process Implementation Group for Australia and National Forest Inventory Steering Committee. Australia’s State of the Forests Report 2018, ABARES, Canberra, December, 2018. https://www.agriculture.gov.au/abares/forestsaustralia/forest-data-maps-and-tools/native-forest-data-visualisation.

Schlagloth R., Santamaria F., Melzer A., Keatley M. R., Houston W. Vehicle collisions and dog attacks on Victorian koalas as evidenced by a retrospective analysis of sightings and admission records 1997–2011 // Australian Zoologist, 2021. https://doi.org/10.7882/AZ.2021.030.

Shabani F., Ahmadi M., Peters K. J., Haberle S., Champreux A., Saltre F., Bradshaw C. J. A. Climate-driven shifts in the distribution of koala-browse species from the Last Interglacial to the near future // Ecography, 42(9). 2019. PP. 1587–1599.

Standing Council on Environment and Water. Australia’s Native Vegetation Framework, Department of Sustainability, Environment, Water, Population and Communities, Canberra, 20–21, 2011. https://www.awe.gov.au/sites/default/fles/documents/native-vegetation-framework. pdf.

21. Пожары

Batsakis A., Mountain W. Click through the tragic stories of 119 species still struggling after Black Summer in this interactive (and how to help) // The Conversation, 14 July, 2020. https://theconversation.com/clickthrough-the-tragic-stories-of-119-species-still-struggling-after-black-summer-in-this-interactive-and-how-to-help-131025.

Briscoe N. J., Handasyde K. A., Grifths S. R., Porter W. P., Krockenberger A., Kearney, M. R. Tree-hugging koalas demonstrate a novel thermoregulatory mechanism for arboreal mammals // Biolog Letters, 10(6), 5. 2014. doi:10.1098/rsbl.2014.0235.

Chen K., McAneney J. Quantifying bushfire penetration into urban areas in Australia // Geophysical Research Letters, 31. 2004. PP. 1–4.

Claughton D. Animal rescue groups race to save Australia’s bushfire-hit wildlife with nearly $200 million in donations // ABC News, 26 February, 2021. https://www.abc.net.au/news/2021-02-26/animal-rescuers-raise-$200-million-for-bushfre-hit-wildlife/13135592.

Clode D. Living with fire and facing our fears // The Conversation, 6 December, 2019. https://theconversation.com/friday-essay-living-with-fre-andfacing-our-fears-128093.

Dunstan E., Funnell O., McLelland J., Stoeckeler F., Nishimoto E., Mitchell D. et al. An analysis of demographic and triage assessment fndings in bushfre-affected koalas (Phascolarctos cinereus) on Kangaroo Island, South Australia, 2019–2020 // Animals, 11(11). 2021. P. 3237.

Fuge L. More megafires loom in Australia’s future // Cosmos, 26 November, 2021. https://cosmosmagazine.com/earth/climate/megafres-inaustralia-will-increase-new-study-shows/.

Gorton S. More than 240 GoFundMe pages raise $3.8 million for Kangaroo Island bushfire recovery. The Islander, 6 February, 2020. https://www.theislanderonline.com.au/story/6615003/more-than-240-gofundme-pages-raise-38-million-for-kangaroo-island-bushfre-recovery/.

Morton A. «Dinosaur trees»: firefighters save endangered Wollemi pines from NSW bushfires // Guardian Australia, 15 January, 2020. https://www.theguardian.com/australia-news/2020/jan/15/dinosaur-trees-frefghterssave-endangered-wollemi-pines-from-nsw-bushfres.

Smith A. G., McAlpine C. A., Rhodes J. R., Lunney D., Seabrook L., Baxter G. Out on a limb: habitat use of a specialist folivore, the koala, at the edge of its range in a modifed semi-arid landscape // Landscape Ecolog, 28(3). 2013. PP. 415–426.

22. В лучшем мире

Australian Conservation Foundation. Aggravating extinction investigation: How the Australian government approves the destruction of threatened species habitat. Carlton, Victoria, 2022. www.acf.ofg.au/reports.

Department of Agriculture, Water and the Environment. EPBC Act Listof Threatened Fauna, 2022. https://www.environment.gov.au/cgibin/sprat/public/publicthreatenedlist.pl#mammals_endangered(accessed 5 April 2022).

Pacheco P., Mo K., Dudley N., Shapiro A., Aguilar-Amuchastegui N., Ling P. Y., Anderson C., Marx A. Deforestation fronts: Drivers and responses in a changing world. WWF, Gland, Switzerland, 2021. https://wwfnt.awsassets.panda.org/downloads/deforestation_fronts___drivers_and_responses_in_a_changing_world___full_report_1. pdf.

Schlagloth R., Golding B., Kentish B., McGinnis G., Clark I. D., Cadman T., Cahir F., Santamaria F. Koalas – Agents for Change: A case study from regional Victoria // Journal of Sustainability Education, 26 February. 2022.

Woinarski J., Burbidge A. A. Phascolarctos cinereus (amended version of 2016 assessment)// The IUCN Red List of Threatened Species 2020: e. T16892A166496779, https://dx.doi.org/10.2305/IUCN. UK.2020-1. RLTS. T16892A166496779.en.(accessed on 7 April 2022).

Примечания

1

Понятие «ночной цикл дыхания» обозначает одновременно несколько процессов, которые почти не имеют непосредственного отношения к дыханию. Ночью протекает темная фаза фотосинтеза, при которой происходит синтез сахаров. Это единственная фаза фотосинтеза, которая осуществляется не только днем. За ночь к листьям по клеткам проводящей системы поступают новые запасы воды: днем световая фаза фотосинтеза требует воды и тратит ее, также в тепле и на свету вода быстро испаряется. Ночью на поверхности листьев открываются устьица, происходит газообмен между межклеточным пространством листа и окружающей атмосферой. Дыхание, которое свойственно всем живым клеткам, – процесс, происходящий постоянно, но с наружной атмосферой межклеточное пространство обменивается газами, только когда устьица открыты, то есть, например, по ночам. Все это приводит к тому, что к утру в листьях и в воздухе вокруг них стабилизируется новый баланс процессов и количества веществ.

2

Автор имеет в виду, что эфирные масла испаряются менее интенсивно при снижении температур.

3

Родственник смолосемянника (семейство Смолосемянниковые), встречаемого в оранжереях и в озеленении южных городов России. Русских названий для видов, не растущих и хотя бы не культивируемых в России, нет, поэтому мы используем написанное русскими буквами латинское название или традиционный перевод с латинского.

4

Кроме того, вид считается функционально вымершим в тех случаях, если выжившие особи не способны к воспроизведению потомства из-за здоровья, возраста, ограниченного местообитания или отсутствия особей обоих полов (у видов, размножающихся половым путем). – Прим. пер.

5

Распространенная практика брать перерыв в учебе на год после некоторых этапов обучения, чтобы посвятить время практической работе в выбранной области, путешествиям и отдыху.

6

Один из семи родов, относящихся к трибе Eucalypteae.

7

Животным требуется минимальный (у каждого вида – свой) размер участка для обитания. Линейные (дороги или трубопроводы с заборами, которые животное не может перейти) и нелинейные коммуникации делают кусочки среды обитания недостаточно большими для жизни популяции. Например, в регионе может быть заметный процент площади лесной растительности, однако лесной вид все равно не способен там жить, если фрагменты участков растительности небольшие и отделены друг от друга.

8

Сумчатый волк (Thylacinus cynocephalus) и сумчатый лев (Thylacoleo carnifex) – вымершие виды сумчатых хищников. В этом отрывке и далее речь идет о древней жизни коалы.

9

Глаукодон (Glaucodon) – вымершее сумчатое животное Австралии, жившее в позднем Плиоцене. – Прим. пер.

10

В урбанизированной среде люди делают специальные ящики и вешают их на деревья, чтобы там могли безопасно жить поссумы. Вселение в местность человека может очень снижать биоразнообразие или приводить к замещению диких видов синантропными, а развешивание ящиков для поссумов помогает сохранять исходную версию животного населения – ту, которую люди застали. Главная задача ящика – быть убежищем, в котором поссумов не видно и им тепло. Поэтому туда советуют класть немного сухих листьев, а вход делать загораживающимся. Любой может построить ящик и ждать, когда туда придут поссумы.

11

В Австралии нет представителей семейства настоящих козодоев (Caprimulgidae), к которым мы привыкли в Европе. Скорее всего, автор имеет в виду живущих в Австралии лягушкоротов и совиных козодоев. Также до 2021 года их относили к отряду козодоеобразных (Caprimulgiformes).

12

Дипротодоны питались древесным кормом.

13

Существо из австралийской мифологии.

14

Другое название – южный бук. Родственник буков и дубов.

15

Заповедник окаменелостей в северо-западной части австралийского штата Квинсленд. – Прим. пер.

16

С внешней стороны хребта, которая обращена к океану, воздух влажный, тут выпадает больше осадков.

17

К представителям мегафауны относятся животные тяжелее 4 кг. Большинство видов мегафауны Австралии вымерло в позднем плейстоцене.

18

Притом в тех районах, где тигров нет, орангутанги спустились на землю (например, Суматра). Там, где есть тигры, орангутанги живут на деревьях (Борнео).

19

Полуостров в южной части штата Южная Австралия.

20

В оригинале использована игра слов: butt (англ.) – задница.

21

Это приветствие знакомо фанатам сериала «Звездный путь» благодаря вулканцу Споку, сыгранному Леонардом Нимоем. – Прим. пер.

22

Здесь приведен перевод тривиальных названий.

23

В этом районе находится большинство действующих вулканов на Земле.

24

Существа, которые питаются разлагающимся органическим материалом.

25

Кутикула и фрагменты поверхности листьев в целом являются наиболее диагностическим в листьях. Часто форма устьиц – число и расположение их клеток – достаточно специфично для рода или вида растения.

26

Сотрудник зоопарка, который работает непосредственно с животными.

27

Эндерс Дж. Очаровательный кишечник. Как самый могущественный орган управляет нами. М.: Бомбора, 2018.

28

Сонненбург Дж., Сонненбург Э. Здоровый кишечник. Как обрести контроль над весом, настроением и самочувствием. М.: Манн. Иванов и Фербер, 2019.

29

Мосли М. Твой кишечник не дурак. М.: Рипол-Классик, 2018.

30

Булер Б., Найт Р. Смотри. Что у тебя внутри. Как микробы, живущие в нашем теле, определяют наше здоровье. М.: Corpus, 2015.

31

Для сравнения, у печени человека три доли. Растение печеночница (Hepatica) получило свое название в связи с трехлопастной формой листьев.

32

Место, где река втекает в море, какое-то время почти не теряя высоты. За счет приливов и отливов вода в водоеме солоноватая.

33

На самом деле считается, что аппендикс важен как резервуар микрофлоры и играет роль в работе иммунной системы.

34

Речь про английскую фразу Panda eats, shoots and leaves. Благодаря наличию омонимов, если здесь не поставить запятую, она переводится как «Панда ест побеги и листья», а если поставить: «Панда ест, стреляет и уезжает». В непристойной версии значение слово shoots – «эякулирует». – Прим. пер.

35

Автор называет их pinkie – «мизинец».

36

Засевание бактериями, в данном случае – пищеварительного тракта. В отношении посева на чашке Петри тоже используют этот термин.

37

Плацентарные и различные вымершие инфраклассы.

38

Притом не только мозг: необходимость летать не позволяет птицам развивать что-либо тяжелое вообще. Что касается соотношения веса мозга и веса птицы, оно соответствует таковому у млекопитающих. У птиц и зверей относительные размеры мозга самые большие из всех позвоночных.

39

Сравните с хамелеоном или птицей, у которых глаза находятся по бокам головы.

40

Время сновидений – термин, обозначающий характерное для различных австралийских мифологий понятие о своеобразной мифологической эре, эпохе творения, населенной культурными героями и метафизическими сущностями и, согласно преданиям, продолжающей существовать в потусторонней реальности; предложен в 1938 году антропологом А. П. Элкином и популяризован Уильямом Эдвардом Хэнли Стэннером. – Прим. пер.

41

Это событие вошло в историю Австралии под названием «черный август». – Прим. ред.

42

В естественной среде (лат.). – Прим. пер.

43

Охранный статус, обозначающий, что вид может стать «вымирающим».

44

В английском для таких растений используется слово fireweed, дословно – огневой сорняк. Из распространенных в России таких видов наиболее известен иван-чай.

Content

Даниэль Клод
Хюгге от коал. Жизнь среди деревьев

Карта ареалов обитания коал

Генеалогическое древо коал

Часть I В лесах

1 Коалы, которых мало, но в то же время много

Часть II Истории костей и окаменелостей

2 Загадочные падающие медведи в семье

3 Озерный край

4 От залива к морю

5 В начале были гиганты

Часть III Жизнь в лесу

6 Анатомия животных, карабкающихся по деревьям

7 Империя эвкалиптов

8 Мы – то, что мы едим

9 Суть проблемы

Часть IV Жизнь в размышлениях

10 Путь от сумки на закорки

11 Социальные одиночки

12 Когда медленный – значит умный

13 Сенсорная перегрузка

Часть V Все меняется

14 Коалы везде и всюду

15 Вновь прибывшие

16 Захват Австралии англичанами

17 Война и оружие

18 Защита коал

Часть VI Будущее

19 Секс, болезни и генетическое разнообразие

20 Распространение, периоды роста и снижения численности

21 Пожары

22 В лучшем мире

Благодарности

Приложение

Библиография

Примечания