Искатель жемчуга

Новеллы израильских писателей

От редколлегии

Развитие демократического и освободительного движения в странах зарубежного Востока вызвало подъем национальных литератур. Вместе с передовыми идеями эпохи в литературу пришли свежие, молодые силы.

Большую популярность в последние десятилетия завоевал жанр короткого рассказа — новелла. К нему обращаются и многие писатели Востока, получившие широкую известность во всем мире. Современная новелла рассказывает о повседневной жизни рядового труженика, о его борьбе, мечтах и устремлениях. Поднимая злободневные и актуальные темы, писатели стремятся раскрыть в рамках этого лаконичного, но очень емкого жанра закономерности развития общественного бытия.

Особенно высокого мастерства достигло новеллистическое творчество в странах с давними литературными традициями в странах Арабского Востока, в Турции, Иране, Японии и других. Успешно развивается этот жанр и в тех литературах, где художественная проза возникла недавно, например в афганской, таиландской, бирманской, вьетнамской, монгольской.

Ставя своею целью познакомить советского читателя с образцами новеллистического творчества в странах Востока, издательство приступило к выпуску серии «Современная восточная новелла». Переводы, включенные в сборник серии, сделаны с языка оригинала и на русском языке публикуются, как правило, впервые. Каждая книжка серии посвящена литературе одной страны. По странам, где художественная проза имеет давние традиции, по странам, в которых существует несколько литературных языков (например, в Индии), в серию включаются две-три книги. Сборники содержат произведения последних десятилетий.

Коротко о современной израильской прозе[1]

Советский читатель до последнего времени был недостаточно знаком с современной израильской литературой, особенно с произведениями писателей-прозаиков. Выход в свет сборника новелл «Искатель жемчуга», так же как и сборника «Рассказы израильских писателей» («Прогресс», 1965), в известной мере восполняет этот пробел.

Большинство новелл, помещенных в настоящем сборнике, переведено с языка иврит[2], принадлежащего к числу древнейших живых языков мира. История этого языка насчитывает свыше трех тысячелетий. На нем написаны один из древнейших литературных памятников — Библия, содержащая такие всемирно известные образцы народной поэзии и мифологии, как «Песнь песней», сказание о сотворении мира, предания об Авеле и Каине, Иосифе и его братьях, исходе евреев из Египта и их вожде Моисее и многие другие произведения выдающихся писателей, поэтов, историков древности.

Интересна судьба языка иврит.

Древние письменные памятники, найденные в 1887 г. в районе Тель-Амарна (Египет), свидетельствуют о том, что жители Ханаана (Палестины) разговаривали на близком к ивриту наречии задолго до завоевания страны еврейскими кочевыми племенами, основавшими здесь в XI в. до н. э. свое первое государство. Имеются доказательства того, что в этом государстве, а после его распада в Израильском и Иудейском царствах основным разговорным языком был иврит, на котором в течение IX — XIII вв. до н. э. велись летописи, были написаны первые пророческие книги, сборники псалмов и др.

Драматические события последних шести веков дохристианской эры и первых веков нашей эры: прекращение существования еврейских государств в результате ассирийского и вавилонского вторжений, разрушение Иерусалима и иерусалимского храма, вавилонский плен и возвращение евреев, нашествие войск Александра Македонского и последующее греко-египетское и греко-сирийское господство, подчинение Риму и антиримские войны и восстания еврейского народа — все это дало богатый материал для литературы на иврите.

Именно в этот период литература на иврите обогатилась многими новыми выдающимися произведениями, такими, как знаменитый «Плач Иеремии» представляющий собой несколько траурных поэм, оплакивающих разрушение родины, иерусалимского храма и другие бедствия, обрушившиеся на евреев; так называемые исторические книги Ветхого Завета; Жреческий кодекс, проникнутый философией пессимизма Экклезиаст, книга Псалмов, книга пророка Даниила и др.

Однако значение иврита как средства живого общения людей стало постепенно падать. Результатом иноземных нашествий и переселения евреев в другие страны явилась начавшаяся языковая ассимиляция евреев, многие из которых к началу нашей эры говорили, например, на греческом или арамейском[3] языках (кстати, на эти языки была переведена Библия).

Примерно к началу II в. н. э. иврит как разговорный язык почти полностью утрачивает свое значение в повседневной жизни еврейского народа, он сохраняется лишь как язык «священных» книг и религиозного культа, а также как язык поэзии: в Испании, например, в X–XIII вв. появились такие первоклассные поэты, как И. Ѓалеви, С. Ѓанагид ибн Габироль, М. ибн Эзра и др.

Во Франции и Германии X–XIV вв. иврит был единственным средством письменного общения евреев.

В средние века в еврейских гетто на территории нынешней Германии зародился новый еврейский разговорный язык — идиш, основанный на одном из немецких диалектов, но побравший в себя тысячи ивритских и славянских слов. В сравнительно короткий срок идиш превратился во всенародный язык, в язык еврейских трудящихся масс. Широкое распространение получил идиш, в частности, среди евреев, живших в России.

Клерикалы и буржуазные националисты с презрением относились к идишу, именуя его «жаргоном», «языком базарных торговок». Возникшее в начале XIX в. движение буржуазной религиозной интеллигенции «Хаскала» («Просвещение») ратовало за возврат к ивриту как к национальному языку.

Однако еврейские народные массы не понимали, чем плох идиш и почему от него надо отказаться в пользу иврита, давно уже звучавшего лишь в молитвах и религиозных песнопениях и потому получившего в русском языке название «древнееврейский».

Сказанное объясняет, почему литература на иврите, давшая к началу нашей эры так много замечательных произведений, в течение последних веков развивалась крайне медленно. Даже великий литературный подъем XIX в., ознаменовавшийся необычайным расцветом литературы в России, Франции, Англии, Германии и других странах, по существу обошел стороной литературу на иврите.

Вопрос о языке иврит приобрел новое значение в связи с сионистской деятельностью в Палестине.

Как известно, в конце XIX столетия в Европе возникло так называемое сионистское движение (от названия горы Сион близ Иерусалима), в котором руководящую роль играли представители еврейской националистической буржуазии.

Выступая с враждебных марксизму позиций и проповедуя классовый мир внутри еврейского народа, сионисты видели путь к ликвидации расовой дискриминации евреев и к решению так называемого еврейского вопроса не в совместной борьбе трудящихся всех наций против капиталистического строя, порождающего всякое национальное угнетение и неравенство, а в создании еврейского буржуазного государства на территории Палестины. С этой целью ими организуется с начала XX в. иммиграция евреев в Палестину, большинство населения которой к этому времени составляли арабы.

Иммиграция в Палестину приобретает особенно широкий размах в тридцатые годы, после прихода к власти в Германия гитлеровских изуверов, возведших антисемитизм в ранг государственной политики, и после окончания второй мировой войны. Прибывавшие в страну иммигранты говорили либо на разговорном еврейском языке — идиш, либо на языке стран своего прежнего пребывания, часто не понимая друг друга. Учитывая это, сионистские организации в Палестине стали широко пропагандировать среди еврейского населения страны необходимость изучения языка иврит, который они намеревались возродить в качестве единого национального языка.

Созданное в 1948 г. в Палестине государство Израиль официально провозгласило иврит единственным национальным языком. На иврите оформляются все официальные документы, издается большинство органов печати, ведутся радиопередачи, без знания языка иврит не принимают на государственную службу. В результате к настоящему времени иврит получил в Израиле широкое распространение и стал родным языком поколения, родившегося в стране.

Тем не менее довольно значительная часть еврейского населения не знает иврита и не говорит на нем. По данным центрального статистического бюро Израиля на май 1961 г., 24,7 % населения страны иврита не знает или владеет им слабо, предпочитая изъясняться на идиш, арабском. английском, французском, немецком, русском и других языках.

В Израиле проводится большая лингвистическая работа, связанная с разработкой проблем по дальнейшему развитию иврита, пребывавшего на протяжении веков в «застывшем» состоянии.

В 1954 г. на базе существовавшего в Палестине с 1904 г. «Лингвистического комитета» («Ваадхалашон») была учреждена «Академия языка иврит», решения которой обязательны для всех официальных учреждений. В состав этой Академии входят различные комитеты, занимающиеся разработкой терминологических, лексических, толковых и других словарей языка иврит.

Ныне иврит, обновленный и обогащенный, приобрел новое значение как язык, с которым в значительной степени связано возникновение одной из молодых литератур мира — современной израильской литературы. При этом, конечно, нельзя забывать, что в целом эта литература многоязычна, так как некоторые писатели и поэты Израиля пишут не на иврите, а на других языках, в частности на идиш и арабском.

Израильская литература гораздо старше самого государства Израиль. Так, еврейские писатели старшего поколения — Шемуэль Агнон, Хаим Хазаз, поэты Саул Черняховский, Залман Шнеур — начали свою творческую деятельность задолго до образования государства; большинство писателей среднего поколения родились за пределами Палестины и иммигрировали сюда накануне или после первой мировой войны. К ним относятся прозаик И. Бреннер (1881–1921), выдающиеся поэты Авраам Шлионский (1900), Натан Альтерман (1910), Леа Гольдберг (1911). Здесь, пожалуй, уместно сказать, что перу А. Шлионского принадлежат блестящий перевод «Евгения Онегина» (выдержавший шесть изданий), «маленьких трагедий» А. Пушкина, четырех томов «Тихого Дона», двух томов «Поднятой целины» М. Шолохова и многих других произведении русской и советской классики. Л. Гольдберг перевела на иврит «Войну и мир» Л. Толстого.

В последнее десятилетие в полную силу зазвучали голоса молодого поколения еврейских писателей и поэтов, для которых Израиль (Палестина) является родиной.

Неотъемлемой частью израильской литературы является творчество писателей-арабов, живущих в Израиле.

Возникновение и развитие современной израильской литературы происходили под сильным влиянием художественных литератур других народов, главным образом русской литературы.

Первые писатели и публицисты Палестины были выходцами из России, например Моше Смилянский (1874–1953). Когда будущему писателю было шестнадцать лет, он оказался в Палестине, в то время глухой турецкой провинции. Вначале юноша был рабочим, потом стал земледельцем. М. Смилянский — один из пионеров освоения заболоченных и «гиблых» мест в этой стране. Все пережитое писатель изобразил в рассказах и очерках, героями которых наряду с евреями выступают и арабы. Арабские феллахи были первыми учителями молодого неопытного земледельца, и в знак уважения к ним и признательности он стал подписывать свои произведения псевдонимом Хаваджа Муса (по-арабски «господин Муса») — как его называли феллахи. Все творчество М. Смилянского проникнуто идеей арабо-еврейской дружбы.

Выходцами из России являются и такие известные израильские писатели, как Залман Шнеур (1887–1959), Яков Фихман (1881–1958), Симха Бен-Цион (1870–1932), Гершон Шофман (1880), Ицхак-Дов Беркович (1885), Менахем Познанский (1887), Моше Стави (1884–1964), Иоханан Тверский (1904), Ицхак Шенхар (1907–1957), Йосеф Ариха (1907), Элиэзер Смоли (1901) и многие другие. В их лучших произведениях, будь то историческая повесть (3. Шнеур), рассказы для детей (Я. Фихман) или психологическая новелла (Г. Шофман), чувствуется благотворное влияние русской реалистической прозы, традиции которой и поныне сильны в Израиле. Писатели, выходцы из России, перевели на иврит почти всю русскую классическую прозу, многие произведения советских авторов.

Огромное влияние оказали на израильскую литературу еврейские писатели, жившие в России, которые творили на идиш и иврите.

Не будет преувеличением сказать, что именно в России были заложены основы современной литературы на иврите. Здесь неоценимы заслуги классика еврейской литературы Менделе Мойхер-Сфорим, или просто Менделе[4] (1836–1917), которого часто называют еврейским Салтыковым-Щедриным.

Искусно обходя цензуру, писатель гневно клеймил царское самодержавие, национальный и социальный гнет и «собственных» паразитов — мироедов, клерикалов и общинных заправил, всех тех, кто наживался на бесправии и безысходной нужде бедняков. Герои произведений Менделе живут в Кабцанске[5], Тунеядовке, Глупске, на берегах реки Пятигниловки…

Белинский, Добролюбов, Чернышевский, Писарев — властители дум Менделе. Первой печатной работой Менделе на иврите была статья, в которой писатель ратовал за то, чтобы еврейская молодежь обязательно изучала русский язык. Это было поистине программное выступление Менделе, впитавшего лучшие традиции русской революционно-демократической литературы и оставшегося верным им всю жизнь.

«Литература, далекая от народа и его нужд и не испытывающая его влияния, и сама не может влиять на народ. Она ему не интересна и существование ее неоправданно. Народные массы только диву даются, что такая литература вообще существует, и спрашивают: Для кого и для чего? Что ей надо? Какая от нее польза? Кому нужны такие писатели? Кому нужны такие стилисты?» — писал Менделе в 1867 г.

Менделе не только создавал реалистические романы, повести и рассказы, в которых жили, боролись и страдали простые люди еврейского местечка, но и вводил в язык десятки новых слов и терминов, необходимых в повседневной жизни. Он переводил на иврит научно-популярные книги и учебники, занимался педагогикой, просветительской деятельностью и публицистикой.

У истоков современной литературы на иврите и идиш стоят великие еврейские писатели, уроженцы России. Шолом-Алейхем (1859–1916), Ицхак-Лейбуш Перец (1851–1915), замечательный поэт Хаим-Нахман Бялик (1873–1934).

Как бы связующим звеном между классическим наследием этих писателей и современной израильской прозой служит творчество старейших израильских писателей Шемуэля-Йосефа Агнона (1888) и Хаима Хазаза (1897).

Агнон создал свой особый литературный стиль, близкий к фольклорному и к средневековой назидательной литературе. В художественную ткань его произведений органически вплетаются старинные сказания, легенды, предания, пословицы и поговорки. Его излюбленные герои — евреи Галиции XVIII в. и первые еврейские поселенцы Палестины.

Благодаря тонкому психологизму, умению раскрыть сложный внутренний мир человека книги Агнона популярны среди широких читательских кругов. Влияние литературного мастерства Агнона испытывают на себе многие молодые израильские писатели. Критика очень высоко оценивает его творчество.

В новелле «Из недруга в друга», помещенной в настоящем сборнике, писатель в характерной для его творчества аллегорической форме рассказывает об Иерусалиме, в котором живет уже более полувека. Этому трехтысячелетнему городу Агнон посвятил немало вдохновенных страниц.

Хаим Хазаз славится как «волшебник языка». Он в совершенстве владеет всеми стилистическими богатствами, накопленными литературой на иврите на протяжении тысячелетий, умело использует их применительно к современному тематическому материалу. Ему израильская литература обязана «обновлением» многих полузабытых выражений и слов, вошедших и в живой разговорный язык.

Агнону и Хазазу особенно близка тема еврейской иммиграции в Палестину (Израиль).

Герой новеллы Агнона «Встарь» прибыл в Израиль, «чтобы восстановить его из руин и воспитать себя», но именно здесь он оказывается как бы в изгнании: чувство гнетущего одиночества, изоляции от других людей с растущей силой одолевает его.

Весьма показательна в этом отношении новелла Хазаза «Заявление». Ее герой Юдка, рядовой член коллективного сельскохозяйственного поселения — киббуца, человек молчаливый и скромный, неожиданно выступает с речью перед правлением кооператива.

«Заявление» Юдка — это стихийное выражение протеста против существующих в Израиле порядков, против сионистского дурмана. И не случайно тема еврейской иммиграции в Палестину, а затем в Израиль, создание государства, изображение израильской действительности с ее сложнейшими противоречиями занимает доминирующее место в творчестве подавляющего большинства современных писателей Израиля.

Особенности возникновения и исторического развития Израиля оказали огромное, можно сказать определяющее, влияние на современную израильскую литературу. Начало иммиграции и разочаровывающие первые встречи со «святой землей», борьба с нуждой и суровой природой, чувство одиночества и бедствия трудового человека в капиталистической, хотя и «еврейской», стране, освободительная борьба против британских колонизаторов, вторая мировая война, провозглашение государства Израиль, арабо-израильские отношения, кризис сионизма и рост классовых противоречий в стране — вот те основные проблемы, которые волнуют израильских писателей, и евреев и арабов.

После первой мировой войны и вплоть до начала тридцатых годов центральное место в произведениях израильских писателей занимали проблемы, связанные с жизнью евреев за пределами Палестины, главным образом в европейских странах: распад еврейской общины с ее традиционными центрами — синагогой и религиозной школой, разрушение традиций и обычаев, основанных на скрупулезном соблюдении догматов иудейской религии, ужасы пережитых погромов и гонений, мытарства людей, искавших счастья за океаном — в далекой Америке. В этом отношении характерно творчество И. X. Бреннера. Его описания жизни евреев в диаспоре (т. е. в странах так называемого рассеяния) проникнуты отчаянием: показаны духовная деградация, темнота, унижения, нужда. Обращение писателя к чисто палестинской тематике носит не менее безрадостный характер. Встреча с «землей обетованной» приносит его героям глубокое разочарование.

С середины тридцатых годов писатели все чаще черпают сюжеты для своих произведений из жизни самой Палестины. Темпы еврейской иммиграции в страну усиливались — сказывались преследования евреев в гитлеровской Германии и развязанная фашистами захватническая война в Европе.

Большая часть новых иммигрантов, прибывших в Палестину, с огромным трудом приспосабливалась к новым условиям жизни. Не имея средств и не находя заработка, они были готовы заняться чем угодно, даже продавать тень. Об этом рассказывает новелла Э. Смоли «Продавец тени», публикуемая в настоящем сборнике.

Жизнь иммигрантов, полная невзгод и лишений, отражена в произведениях многих писателей. Автор популярных сборников «Год первый», «Семнадцать рассказов» и других книг Шломо Цемах (1886) прошел сквозь суровые жизненные испытания. Сын зажиточных родителей, уроженец Польши, он пять лет проработал в Палестине сельскохозяйственным рабочим и впоследствии сумел нарисовать правдивую картину жизни пионеров-иммигрантов.

Тяжелые условия существования еврейских бедняков-иммигрантов послужили главной причиной распространения в стране движения за организацию коллективных сельскохозяйственных поселений — киббуцев. Организуя киббуцы с их системой коллективного труда и взаимопомощи, новые поселенцы получали хоть какую-то возможность сводить концы с концами.

Но и в настоящее время подавляющее большинство членов этих поселений — люди, располагающие весьма ограниченными средствами. Богатые люди, как правило, в киббуцы не вступают.

Именно поэтому так велико удивление Мушаева-отца из новеллы А. Мегеда «Мушаев и его сын», который не может понять, для чего его наивному сыну понадобилось остаться в киббуце.

Внимание писателей, изображающих жизнь в киббуцах, привлекает прежде всего психологическая сторона вопроса — ломка старых взглядов и борьба индивидуалистических тенденций с требованиями коллективизма в условиях повседневного тяжелого труда и борьбы за существование. К таким писателям относятся Цви Шац (1890–1921) — первый новеллист, посвятивший свое творчество киббуцам, Йехуда Яари (1900), Эвер Хадани (1899), Аарон Мегед (1920), Моше Шамир (1921) и др. Все они в разное время сами принимали активное участие в киббуцианском движении, жили и работали в киббуцах.

Вторая мировая война, сопровождавшаяся небывалым в истории разгулом расового изуверства, уничтожением в концлагерях, фабриках смерти и гетто миллионов людей, привела к появлению в Израиле «литературы катастрофы и героизма». И если на первых порах в ней преобладали ноты безысходного отчаяния и пессимизма, то в последние годы писатели все больше внимания уделяют теме мужества повстанцев гетто, самоотверженной борьбе евреев-партизан.

Выразительные образы евреев-воинов создал в своих произведениях Авигдор Хамеири (1887), в прошлом фронтовик. В частности, он воссоздал образ поэтессы-парашютистки Ханны Сенеш, тайно приземлившейся в оккупированной немцами Венгрии для участия в антигитлеровской борьбе, но схваченной и замученной гестаповцами.

Через все семь ступеней освенцимского ада прошел и лишь чудом остался в живых писатель К. Цетник (1917). Четыре изданные им книги, переведенные на многие языки, посвящены трагедии гетто и лагерей смерти. Из последней книги К. Цетника «Часы над головой» в настоящем сборнике публикуется новелла «Детская акция» — об уничтожении детей в фашистском лагере смерти. Книги К. Цетника о гитлеровских зверствах, особенно роман «Кукольный дом», — потрясающее свидетельство очевидца, страстно зовущего к полному и окончательному уничтожению коричневой чумы.

Победа советского народа в Великой отечественной войне вызвала небывалый подъем национально-освободительного движения в странах Востока. Широкий размах приобрела и борьба еврейского и арабского народов Палестины против английских колонизаторов. Этой борьбе, жертвам, которые она принесла, посвящено немало литературных произведений.

Уроженец древнего Сафеда Иехошуа Бар-Йосеф (1912) описал трагический эпизод в рассказе «Мать». В вооруженной вылазке против оккупантов погибает сын служащей тель-авивской телефонной станции, член подпольной организации. Мать не может открыто попрощаться с телом сына, так как это опасно для нее и для его товарищей, и она вынуждена переодеться сестрой милосердия; похороны сына превращаются в массовую антианглийскую демонстрацию.

В атмосферу Палестины времен английского мандата вводят читателя новеллы Г. Тельпаза «Селение Хап» и М. Шамира «Бирия», публикуемые в этом сборнике. Однако стилистика, средства художественной изобразительности этих авторов различны.

Чтобы усилить впечатление, вызываемое описываемыми событиями, Тельпаз показывает их через восприятие ребенка. Все здесь — от названия рассказа до третьестепенных бытовых деталей и диалога — призвано подчеркнуть, что действующие лица новеллы чем-то сродни героям Шолом-Алейхема. Они еще так наивны, что готовы поверить провокационным посулам англичан. Но воздушные замки рушатся, просуществовав лишь несколько часов…

Суровая атмосфера непримиримой борьбы с колониальными властями ощущается в новелле «Бирия». В основе новеллы достоверный исторический факт: трижды в 1945 г. британские войска разрушали ограды селения Бирия, и каждый раз их заново возводили жители окрестных киббуцев.

Создание государства Израиль и последующая история этого государства привнесли новые темы в молодую израильскую литературу. Для многих деятелей культуры Израиля истекший период был глубоко разочаровывающим. Суровая действительность развеяла сионистский миф о национальном единстве, показала несостоятельность проповеди классового мира внутри еврейского народа. Как и в других буржуазных странах, положение трудового народа Израиля непрерывно ухудшается, эксплуатация трудящихся усиливается; в то же время растут капиталистические прибыли. Все это с каждым годом обостряет классовые противоречия, способствует нарастанию борьбы трудящихся, в авангарде которых идут израильские коммунисты.

Современный Израиль — главная тема произведений большого отряда писателей — уроженцев страны. Израильская критика называет произведения этих писателей «литературой беспокойства и сомнений». Основной лейтмотив ее — разрыв между сионистскими идеалами и реальной действительностью.

Характерно в этом отношении творчество известного израильского писателя С. Изхара (1916). Его излюбленные герои — люди, обуреваемые сомнениями и колебаниями. Война особенно усиливает эти сомнения. Моральная дилемма отношений с арабами приводит героев С. Изхара, чувствительных ко всякой несправедливости, почти к бунту. Но этот бунт носит сугубо внутренний характер: личность уходит в себя и безуспешно пытается найти новую цель в жизни.

Проблему отношений между евреями и арабами Израиля поднимает также писательница Хава Слуцка-Кестин (1900). В ее новелле «Банановое дерево», помещенной в настоящем сборнике, осуждается братоубийственная война, принесшая людям так много горя, подчеркивается, что простым людям органически присуще чувство дружбы.

Прогрессивная общественность Израиля постоянно ведет борьбу против дискриминационной политики властей по отношению к арабскому меньшинству. Передовые люди Израиля решительно выступают за ликвидацию режима военного управления в районах страны с преимущественно арабским населением, а трудящиеся-евреи всегда готовы протянуть руку помощи своим арабским братьям по классу. Это показано в новелле «На обочине дороги», принадлежащей перу Альберта Бени — в прошлом узника фашистского концентрационного лагеря. Собственный горький жизненный опыт сделал писателя нетерпимым к малейшим проявлениям расовой дискриминации.

Многих современных израильских писателей привлекает социальная тематика.

Последователь русской школы критического реализма Йосеф Ариха правдиво изображает серые будни капиталистического города. Для его новелл, вошедших в книги «Слепота», «Приговор», «Страстные натуры», характерны острый, напряженный сюжет и трагические концовки. Человек не может быть счастлив в мире, где господствуют корыстные интересы, где все подчинено прибыли, наживе, чистогану — таков подтекст его многочисленных новелл, одна из которых («Искатель жемчуга») публикуется в этом сборнике.

Школьник, от лица которого ведется повествование в новелле Н. Алони «Стать пекарем», обладает буйной фантазией, одухотворяющей явления природы и самые прозаические предметы. Прекрасна его неудержимая тяга к труду, его страстное желание стать пекарем, кормить людей хлебом. Но суровая действительность быстро подрезает крылья фантазии мечтательного подростка. На работе его, честного и искреннего, учат воровать… И не случайно в новелле гибнет пекарь-романтик Изакино и благополучно здравствует зловещая столетняя старуха Султана.

Труд, призванный быть первейшей потребностью и источником радости каждого, становится проклятием, источником наживы для немногих, страданий и лишений — для большинства.

Внутренний монолог представляет собой вся новелла М. Дига «Шестнадцатый». Сюжет ее характерен для конца сороковых — начала пятидесятых годов, когда проблема безработицы в Израиле стала очень острой. Над каждым пролетарием, как дамоклов меч, висела угроза быть выброшенным на улицу, и этот вечный страх сам по себе становился источником непредвиденных бед и несчастий.

О детях, лишенных детства, жертвах нужды и безнадзорности повествует арабский писатель Э. С. Дервиш в новелле «Дитя большого города».

Трудящимся Израиля, их горестям и радостям, теме пролетарской солидарности и дружбы народов посвящено творчество ветеранов коммунистической печати писателя и поэта Мордехая Ави-Шаула, поэтов Александра Пэнна и Хаи Кадмон.

Излюбленные герои этих литераторов — сыновья и дочери трудового народа, полуголодные, оборванные, терпящие нужду и подвергающиеся несправедливым гонениям в условиях капиталистического общества.

За последние полтора десятилетия активное участие в общественной жизни Израиля начинают принимать евреи — выходцы из стран Азии и Африки. По своему бытовому укладу и традициям они сильно отличаются от европейских и американских евреев. Жизнь восточных евреев талантливо отразил писатель Иехуда Бурла (1887). Его романы, повести и рассказы о жизни простых людей — евреев, арабов, турок, армян — отличаются искусно построенной фабулой, сочным народным языком, обилием живых диалогов. Автор с глубоким сочувствием относится к обездоленному и бесправному труженику. Особое внимание писатель уделяет образам женщин, борющихся за свое человеческое достоинство, за право любить и быть любимыми.

Та же проблематика преобладает в немногочисленных талантливых рассказах Ицхака Шами (1889–1949).

Славу бытописателя евреев-йеменитов завоевал своими рассказами и романом «Как можжевельник в степи» Мордехай Табиб (1914).

Ныне в израильской прозе все громче звучат голоса молодых литераторов. Среди них Моше Шамир (1921), который охотнее всего пишет о своих современниках — молодых крестьянах, рабочих, солдатах или же обращается к исторической теме; новеллист, поэт и критик Моше Бен-Шаул (1930) — один из организаторов «группы молодых писателей»; романист и рассказчик Ицхак Орпаз (1922) — автор сборника рассказов «Дикая трава» и романа «Кожа за кожу»; драматург и новеллист Нисим Алони (1926) — автор двух пьес, с успехом показанных в государственном театре «Габима»; бытописатель Аарон Апельфельд (1932) — автор книги рассказов «Дым». Новеллист и драматург Ханох Бартов (1926) опубликовал три сборника рассказов и пьесу «Шестикрылые», много лет идущую на израильской сцене; романистка и новеллистка Иехудит Хендель (1925) завоевала известность романом о современной молодежи — «Ступенчатая улица»; драматург, прозаик и очеркист Натан Шахам (1925) — автор нескольких популярных пьес и книг, в том числе сборника очерков «Московские встречи» (о фестивале молодежи и студентов 1957 г.), и др.

Эти писатели — будущее израильской литературы. Не все они идут одинаковым путем. Но безусловно одно: залог успеха любого современного писателя Израиля состоит в правдивом, реалистическом отображении окружающей жизни, в том, насколько его творчество идет в ногу с запросами и устремлениями передовых, прогрессивных сил израильского общества.

Р. Ильин

Мордехай Ави-Шаул

Путь в рабочие

Пер. с иврита Л. Вильскер

За два месяца до конца учебного года Эли был исключен из четвертого класса народной школы. Он продал два библиотечных учебника: по арифметике и Библию. Эли упорно отрицал свою вину и тем усложнил положение. Впрочем, грехов у Эли и без того было много. Каждый день он опаздывал в школу, а по пятницам и вовсе не посещал ее. В потрепанной, грязной, мятой одежде, с рваным ранцем в руках, входил он в класс, когда все ученики уже сидели за партами с открытыми учебниками. Он вообще был равнодушен к урокам священного писания, отвлекался и думал о чем-то своем. Больше того: он пытался постичь разумом то, что безоговорочно должно приниматься на веру. Его редкие, но всегда неожиданные и неуместные вопросы могли, чего доброго, посеять семена сомнения в незрелых умах других питомцев. Такого тлетворного влияния никак не мог допустить господин Зевулони, воспитатель группы, — человек маленького роста, остроносый, со впалой грудью и напоминавшей швабру бороденкой. Он не упускал случая произнести нравоучительную проповедь, издевался и поносил Эли перед сверстниками, он прочил ему никак не меньше геены огненной. Для острастки ученикам благородных родителей он не гнушался иногда даже отпускать Эли оплеуху. Это не грозило господину Зевулони неприятностями. К тому же воспитатель считал, что таким образом наиболее разумно воздействовать на сына грузчика и поломойки.

Таков мир — каждому свое!

Когда терпение Эли иссякало, он убегал с уроков к своему другу Гедали. Уже два года Гедали работал мойщиком автомашин. Хорошо забраться в кабину, тесно прижаться к другу, грызть сухари или щелкать семечки и рассуждать о жизни, поверять свои тайны…

— Послушай, зачем тебе школа? Плюнь на нее! — втолковывал Гедали другу, — пора тебе выбиться в люди. Ты достаточно грамотен, чтобы поступить на деревообделочный завод Муслака. Меня он на работу не взял — это было до того, как я поступил работать в гараж. Нельзя, говорил, допускать невежд к станкам. А знаешь, что такое невежда? Вроде дикаря: многое умеет, но мало знает. Ну, а ты подойдешь Муслаку, ты знаешь достаточно. Брось школу, иди к Муслаку!

Эли давно бросил бы школу, но он обещал матери закончить четыре класса и получить аттестат. С этим она связывала все свои надежды. Гладя спутанные волосы сына, ласково поглядывая на него усталыми грустными глазами, она говорила: «Ты обещал зарабатывать и содержать меня и двух своих сестер. Учись, мой сын, получи аттестат. Я не разрешу тебе стать грузчиком, как твой отец».

В школе плохо… А много ли радости в работе?

…Отца они похоронили два года назад. Он нес на плечах бочонок и вдруг упал на колени и… умер. В сущности, страшного ничего не случилось. Даже бочка не разбилась — так медленно и осторожно опустился Алуми на землю, будто боялся причинить кому-либо ущерб самой своей смертью.

Это произошло утром, и все же хозяин Вейнидик уплатил вдове за весь рабочий день. И с погребением больших хлопот не было: погребальное братство удовольствовалось всего тремя лирами[6], собранными соседями по двору.

После смерти отца мать продолжала убирать кафе; но теперь ей приходилось работать больше. Да и от других дел она не отказывалась: стирала белье, была на посылках. Мать возвращалась с работы ночью. Эли прибирал комнату, подогревал еду и кормил сестренок, мастерил для них игрушки, читал им и забавлял их, укладывал спать.

Особенно трудно приходилось в пятницу, когда всюду производилась генеральная уборка перед святой субботой. Мать еле добиралась до дому, валилась на матрац и лежала тяжело дыша, с закрытыми глазами, будто выключалась из жизни.

Со смертью отца прекратились праздничные трапезы в канун субботы: у матери не хватало ни сил, ни денег. В этот день Эли выполнял всю работу по дому — для школы не оставалось времени.

При жизни отца их единственная комната была раем для семьи: в ней стояли стол, две кровати и кушетка, шкаф и полдюжины стульев. Старенький коврик на стене и семейная фотография создавали уют. Теперь осталась только кровать, нет ковра, даже стулья проданы. Лишь фотография родителей-молодоженов, висевшая на стене в рамке с надтреснутым стеклом, напоминала о былом счастье. У отца на фотографии длинные откинутые назад волосы, черные закрученные кверху усы и даже галстук. Мать в пелерине и широкой юбке. Отец был такой сильный, что легко поднимал мать и качал, словно, маленького ребенка, под радостный визг и топот девочек.

Но все это в прошлом…

Жильцы «гостиницы Карпелес», как называли съемщики этот доходный дом, трудились много и выполняли тяжелые работы. Ночью, возвращаясь с работы, все с гамом набрасывались на единственную колонку в углу двора, чтобы запастись водой. Даже в канун субботы жильцы приходили домой непозволительно поздно и едва поспевали в синагогу к «Песне песней». Господина Карпелеса возмущало столь бесстыдное нарушение святости субботы. Ведь строг запрет: в субботу не работать «от звезды до звезды».

«Если вдуматься, — упрекал себя Карпелес, — то и я повинен в этом святотатстве. Нужно энергичнее бороться с грехом». Однажды, отправляясь в синагогу, он запер колонку на цепь… Жильцы, однако не одумались и усугубили свой грех: вместе с женами и детьми, не сменив даже грязных спецовок, они ввалились в его столовую и уселись против священных свечей, словно друзья, приглашенные на праздничный ужин. Там их и застал господин Карпелес, вызванный женой из синагоги. Пришлось открыть колонку. А кто бы, вы думаете, вовлек жильцов в этот смертный грех? Два чистильщика сапог, которым ничего не стоило выйти на свой промысел даже в субботу!

Так текла жизнь…

Однажды утром мать Эли не смогла подняться с постели и пойти на работу. Две бесконечные недели она металась в бреду на своем матраце. Черные волосы рассыпались по подушке, невидящий взгляд широко раскрытых глав устремлен куда-то вдаль… Соседи приносили немного бульона, компота. Маленькие сестренки Эли играли у порогов чужих квартир. В ящике стола еще оставалось несколько мелких монет, но Эли не решался притронуться к ним. Ему казалось, что вместе с ними он отнимет частицу здоровья матери. Еще никогда мальчик не сознавал так ясно, что именно он должен стать кормильцем семьи…

В пятницу Эли украдкой выскользнул из дому. Под рубашкой он спрятал два школьных учебника: но арифметике и Библию. Более ценных вещей у него не было. Он продал их на улице Шалуш, возле синагоги «Неве цедек». Иначе он поступить не мог. Признаться, он был разочарован: что можно сделать с шестью медяшками, вырученными за книги? А как быть, если мать не поднимется? Нужна ли ему теперь школа? Какой в ней толк? Зевулони только и знает, что кричит и поносит его. Уж он постарается раздуть эту историю! Страх и угрызения совести за содеянное одолевали Эли. Нет, старой жизни нужно положить конец.

Он был в смятении.

Однако случилось чудо. Мать выздоровела довольно скоро, и Эли вынужден был вернуться в школу…

Десять дней продолжалось расследование проступка Эли. Его много раз допрашивали, вспоминали другие его грехи. Мальчик упорно отрицал свою виновность или молчал, устремив взгляд куда-то поверх голов воспитателей. А они усматривали в его поведении безнадежную, опасную для его сверстников, испорченность.

— Ты украл! Украл! — кричал Зевулони, закатывая глаза и дергая бороденку, будто она была повинна в этом смертном грехе.

— Нет, — тихо, но твердо отвечал Эли, и больше ничего нельзя было от него добиться.

Изо дня в день в назидание воспитанникам Зевулони читал Эли мораль со ссылками на священное писание.

— Воровать! Воровать! — повторял он в ужасе от разверзшейся казалось, перед ним бездны. — О, творец! Преступить заповедь… На этом свете ты достоин тюрьмы, а какое возмездие ждет тебя, несчастный, в загробной вечной жизни! Руки укравшего и его родных отсохнут — постепенно, незаметно… Попрошайничать — и то нечем будет. А тебя это не беспокоит, не волнует! О, боже, безмерны твои милость и долготерпение!..

Однажды Зевулони особенно страстно углубился в описание страшного возмездия, уготованного нераскаявшемуся грешнику, а также мальчикам, общающимся с ним. Эли молчал. Слова Зевулони, казалось, не задерживались в сознании мальчика… Он пристально смотрел на товарищей, поглощенный безмолвным разговором с ними. Взор его, упрямо обращенный к ученикам, убедительнее всяких слов проникал в их души и требовал их суда, единственно важного для него, Эли. И дети опустили глаза, не в силах сдержать слезы сочувствия к товарищу и скрыть жгучую ненависть к его мучителю.

Вдруг Эли резко повернулся и стремительно вышел из класса. Навсегда…

Эли пошел к своему другу Гедали.

— Послушай-ка, — сказал ему Гедали, как человек, имеющий большой жизненный опыт: ведь он был почти на год старше Эли и сам зарабатывал деньги, — у моего хозяина, шофера Париди, живет учитель. Но он непохож на твоих… Он дает уроки и читает лекции рабочим. Часто бесплатно. И меня он бесплатно обучает грамоте. Я попрошу Париди замолвить за тебя словечко. Париди не любит лодырей и болтунов и не будет за них просить. Мне часто доставалось от него за неисполнительность.

«У Муслака, — говорит Париди, — нужно работать честно, не придуриваясь». — Гедали сжал кулак, показывая, как держат в руках рабочих у Муслака, и добавил:

— Нет такого места, где было бы легко работать, но везде есть работа под стать лентяю и работа, которая не терпит лентяев!

Гедали сопровождал свои слова жестикуляцией, мускулы его лица двигались в такт словам, лоб прорезали морщины. От этого речь его приобрела особую убедительность.

Учитель выслушал сбивчивый рассказ Гедали и Эли.

— Род Иакова[7], пошли! Вперед, вперед, рабочий народ! — скомандовал он.

Он оставил мальчиков на улице перед столярной мастерской, а сам вошел внутрь. Спустя некоторое время учитель позвал Эли.

— Вот этот мальчик, господин Муслак! Он хороший паренек, уверяю вас: он хочет зарабатывать для матери и сестричек.

За письменным столом в старинном кресле сидел сам господин Муслак и молча рассматривал Эли, как бы желая проникнуть в его затаенные мысли. Сквозь стеклянную дверь Эли видел циркульные пилы, строгальные, сверлильные, долбежные станки и другие не известные ему машины. Они словно вгрызались в живое тело древесины, кромсали, терзали, передвигали ее. Казалось, гулкий шум, визг, скрежет производятся специально, чтобы заглушить крики и стоны истязуемого дерева. Временами доносилась невнятная речь рабочих. В тусклом свете видны были опилки и тончайшая пыль, висевшая в воздухе и покрывавшая людей и все предметы.

Ошеломленный хаотической картиной и грохотом, Эли едва понимал, о чем шла речь.

— А он не стреляный воробей? — многозначительно подмигнул господин Муслак.

— Он скромный мальчик и не доставит вам никаких хлопот, — заверил учитель.

Так вот где ему, Эли, придется работать… Казалось, что люди здесь двигаются, подчиняясь какой-то непонятной, но всемогущей силе, что шум вытесняет мысли…

Как сквозь туман, донеслись до него — слова учителя: «Я его хорошо знаю!» И от этой человеческой лжи ради него, во имя его, на Эли повеяло таким теплом, такой лаской, что он очнулся, сердце его благодарно дрогнуло, и страх перед будущим исчез.

Так Эли стал рабочим у господина Муслака…

Шемуэл-Йосеф Агнон

Из недруга в друга

Пер. с иврита Л. Вильскер

До того как был построен Тальпийот[8], царь ветров властвовал здесь повсюду. Его министры и слуги — сильные и злые ветры — располагались где только им заблагорассудится.

Однажды мне довелось побывать там. Прекраснейшая местность — чудесный воздух, голубое небо, кругом простор! Я наслаждался прогулкой, когда навстречу мне вышел ветер.

— Что ты здесь делаешь? — опросил он меня.

— Гуляю.

— Ты здесь гуляешь? — сказал он и сорвал с меня шапку. Я пытался поднять ее, но он свалил меня с ног и расхохотался. Я с трудом встал. Он толкнул меня и закричал:

— Убирайся прочь!

Убедившись, что мне не совладать с ним, я вернулся в город, к себе домой.

Вскоре меня вновь потянуло на прогулку. Ноги мои сами собой привели меня опять в Тальпийот. Я захватил с собой брезент с кольями, чтобы соорудить палатку и спастись от ветра.

На ночь я устроился в палатке. Неожиданно погас свет. Я вышел взглянуть, кто это сделал, и снова столкнулся с ветром.

— Что ты ищешь? — спросил я его.

Вместо ответа он заткнул мне рот и дунул в уши. Я вернулся в палатку, но он вырвал колья, развязал веревки и раскидал брезент. Он чуть было и меня не свалил на землю.

Я понял, что не справлюсь с ним, и снова вернулся в город.

И вновь захотелось мне подышать свежим воздухом. А так как во всей стране не найдешь такого чудесного воздуха, как в Тальпийоте, я опять отправился туда. На сей раз для защиты от ветра я взял с собой доски и построил хижину. Я был уверен, что надежно укрылся, но ветер рассуждал иначе. Еще до конца дня он налетел на крышу, разрушил все опоры и в первую же ночь уничтожил хижину, оставив меня без крова.

Пришлось вернуться в город.

То, что случилось со мной в первый и во второй раз, повторилось и в третий. Я опять вернулся в город, а сердце мое все звало меня туда, откуда меня гнали. Я говорил себе: «Разве ты не знаешь, что нельзя идти туда, откуда тебя гонят? А чего нельзя — того нельзя». Но сердце мое думало иначе. И, хотя бы я тысячу раз твердил ему «нельзя», оно все равно сказало бы «можно». Я привез камни и построил себе дом.

Не стану хвалить этот дом — он был невелик, но не стану и хаять его из-за того, что есть дома больше и лучше. Мой маленький дом вполне устраивал меня, и я не мечтал о лучшем.

Ветер, увидя, что я построил себе дом, явился ко мне.

— Это что такое? — спросил он.

— Дом, — ответил я.

— Клянусь, я еще не встречал ничего смехотворней этого дома, — рассмеялся он.

— Дом как дом, — ответил я, тоже смеясь.

— Пойду-ка я проверю, — заявил ветер, продолжая смеяться. Он протянул руку и тронул дверь: дверь рухнула. Он протянул ладонь и проверил окна: окна рассыпались. Он поднялся на крышу, и она тотчас слетела наземь,

— Где дом, который ты построил? — издевался надо мной ветер. — Где дом, который ты построил?

Я сам спрашивал себя, где мой дом. Но мне было не до смеха.

Раньше, когда ветер прогонял меня, я возвращался в город. Теперь обстоятельства сложились так, что я не мог туда вернуться. Я лежал на земле и не знал, что мне делать. Вернуться в город нельзя, оставаться в Тальпийоте тоже нельзя: ветер не дает покоя. Соорудить хижину или поставить палатку? Они не устоят. Построить дом? Но ведь и он не выдержал поединка с ветром. А может быть, это потому, что дом был маленький и непрочный? Будь он большой и крепкий, он бы устоял? Я достал бревна, камни, известь, цемент и нанял хороших мастеров. День и ночь не прекращалась работа…

Дом построили прочный.

Как только дом был закончен, пришел ветер и ударил по ставням.

— Кто там? — спросил я.

— Это я, твой сосед.

— Ах, сосед? Так изволь, войди.

— Но ведь дверь закрыта, не иначе как ты запер ее на замок, открой же.

— Нет, я боюсь холода, подожди, пока солнце взойдет, тогда и открою.

Когда солнце взошло, я вышел открыть ветру дверь, но не нашел его. Я стоял перед домом и видел, что вокруг — пустыня: не было ни дерева, ни сада, одна земля да камни. Тогда я решил разбить сад: вскопал землю, посадил саженцы. Дожди оросили насаждения, роса дала им возможность распуститься, взошло солнце и заставило их расти. Мои саженцы превратились в ветвистые деревья. Я соорудил скамейку и уселся в тени.

Однажды ночью ветер налетел на деревья. Но они заставили его отступить. И ветер угомонился, он стал вежливым. Я тоже вежлив с ним; когда он появляется, я выхожу ему навстречу и прошу его посидеть со мной на скамейке в саду, среди деревьев. Он приносит с собой благоухание гор и долин и обвевает меня словно веером. Чувствуя, что он раскаялся, я не вспоминаю его прежние грехи и, когда он уходит, прошу его навещать меня по-соседски. И в самом деле, мы добрые соседи, и я искренне люблю его. Вполне возможно, что и он испытывает ко мне те же чувства.

Нисим Алони

Стать пекарем

Пер. с иврита Л. Вильскер

Когда наступили большие каникулы, мама предложила мне поехать к дяде, который учительствовал в мошаве[9].

В мошаве было очень интересно. Среди эвкалиптовых рощ там проходил поезд, из трещин опухшей земли показывались головы серебристых змей, в водоеме сада улыбался красивый мальчик, который утонул, а ночью слышался тихий шорох жасмина. В саду у дяди стоял шалаш, шесты которого были покрыты усиками виноградных лоз.

Но я к тому времени перешел уже в седьмой класс и еще в пасху договорился с пекарем Изакино, что, когда наступят большие каникулы, я стану работать в пекарне, принадлежащей господину Сасону.

— Во время больших каникул! — с отчаянием воскликнула мама, узнав о моем решении.

— Твой дядя прислал письмо, — сказал мне папа вечером этого дня, указывая на письмо, в котором мое имя было написано большими буквами. — Он спрашивает, не поедет ли ваша честь к нему.

В комнате стояла жара, так как окна и дверь были завешаны одеялами, чтобы свет не проникал на улицу. Папа курил сигарету, в руках он держал газету. Мама возилась с посудой на кухне.

— Твой дядя пишет, что в винограднике много спелых ягод и что все уже забыли, как ваша честь сожгла у кошки хвост.

Мама высунула голову из кухни и сказала:

— Черт не забыл.

Но я не поджигал хвоста у кошки. Мой дядя распустил этот слух, хотя знал, что ничего подобного не происходило. Такой уж был у него нрав. Однажды я направился в конец мошавы, чтобы посмотреть, как промчится поезд, а он сообщил папе, что поймал меня на дороге в Хайфу[10]. Другой раз я спросил у него имя одной девушки, а он сказал: «Этот парень уже влюбился». А когда дядя вытащил меня из водоема, он всем рассказывал, что вернул меня к жизни, а иногда добавлял, что насильно вырвал меня из объятий смерти.

Я не поджигал хвоста у кошки, но он рассказывал эту историю с большим удовольствием, а почему — я понять не мог. Если он ловил мой удивленный взгляд, то поворачивал голову так, что его плечо касалось двойного подбородка.

И тогда он дружелюбно подмигивал мне…

Высокий и тучный был мой дядя, а когда он разговаривал со мной, его слова выходили, соединенные, как оплошная кирпичная стена. Поэтому, если мы с ним разговаривали, моего голоса почти не было слышно.

Однажды я спросил дядю, почему погиб красивый мальчик в водоеме, но он не слышал этого рассказа и не желал его слушать. Вечерами, когда я ложился спать, дядя приносил мне раскрытую книгу и указывал громадным пальцем на ту строку, с которой я должен начать читать. И так же строго он всегда требовал, чтобы я говорил ему «спокойной ночи», словно закрывал книгу. И так же серьезно он усаживался на стул и выводил своей красной ручкой мое имя. После того как он рассказал историю о кошке, меня спрашивали, не сжигал ли я и других хвостов, так как по моей вине, утверждала мама, черт осудил нас на семь лет нищеты, конец которой ни одной собаке не увидеть.

— Его честь проглотила язык? — вдруг спросил папа.

Я стиснул зубы. И снова послышался голос, похожий на топот лошадиных копыт, который отвлек маму от возни с посудой.

— Ты уже разучился разговаривать, наглец? — крикнула она мне и, обращаясь к папе, сказала: — Прикажи ему ехать — и баста.

Она остановилась на пороге и попеременно переводила взгляд с папы на меня.

Папа еще держал в руках газету.

— Завтра я напишу твоему дяде, — сказал он мне.

— Завтра утром я пойду работать в пекарню, — сказал я.

Он отнял от газеты одну руку и повернул ко мне вспотевшее лицо. Кадык его прыгал, ноздри раздулись, а газета в руках барахталась, словно кошка, которая пытается вырваться, когда ее держат за хвост…

— Послушай-ка, послушай-ка, — сказала мама, обращаясь к папе и качая головой.

Папа прищурил усталые глаза:

— Работать у печи?

— Да. Стать пекарем, — ответил я.

Он положил на стол газету и повернулся ко мне. Тут я заметил, что с лица его исчезла ласковость, с которой он обращался ко мне, говоря «ваша честь». Я напряг мускулы ног и приподнялся на стуле. Я боялся, чтобы он категорически не запретил мне.

— Стать пекарем? — спросил он.

— Стать сумасшедшим! — воскликнула мама.

— Стать пекарем, папа, — шептали мои губы.

— Ты поедешь к дяде, — сказал отец.

— Нет, — ответил я решительно.

Мама сказала:

— Нет! Посмотрим, поживем — увидим.

Я тоже процедил сквозь зубы:

— Посмотрим, поживем — увидим.

Папа молчал. Он извергал дым, как уставший кудесник, и смотрел на меня сквозь серые облака, словно видел впервые. Пальцами он разминал хлебные крошки, оставшиеся от обеда. Я тоже делал шарики из хлеба. Его голова казалась большой и странной, а глаза он сощурил так, будто закрыл их. Вдруг отец встал и резким движением потушил окурок о коробку сардин. Мама посмотрела на него умоляюще, но он направился во двор.

— Что ты на это скажешь? — сказала она ему, когда он проходил мимо нее.

— Что мне сказать? Сумасшествие, — сказал он на ходу и исчез за одеялом.

Мы остались одни в комнате. Мама покачала головой и сказала тихо, печальным голосом:

— Во время больших каникул.

На улице, с самого неба до песков, сияло летнее утро, гордое и легкое, как белый натянутый парус без лодки. Летнее утро раскинулось, как покрывало, над всем серым селением, словно поволоченный великан, сделанный из хлопка. Я наклонил голову, чтобы он, этот великан, меня не увидел, но он раскинулся и надо мной, направил на мой затылок прыгающий свет и набрасывался на меня на углу каждой улицы, словно сверкающее море, которое то показывает миллион языков, то убирает их. Я прибавил шаг, чтобы скорее добраться до печи, но он прошелся по моим волосам и задышал в ноздри. Желтые лучи — дети лета, высившиеся над домами, пронзили своими головками листву зеленых пальм и бледные полосы нежного неба. От их кудрей тянулась улыбка, которая исчезала задолго до того, как достигла моих ушей. Я наклонил голову, чтобы не видеть их, прибавил шагу, и мои локти ударяли по этому глупому лету, чтобы оно не препятствовало мне, не благоухало вопреки моему желанию. Я уже бежал, а со лба текли капли пота. Двери пустых лавок смотрели на меня удивленно, велосипедисты ругали меня, а пешеходы пугались. Но что я мог сделать, если красивое лето с его соблазнами преследовало меня. Однако я твердо решил идти к печи.

Вдруг все прекратилось. Я стоял на тротуаре в нескольких шагах от входа в пекарню, а напротив — меня, будто набальзамированный труп, сидела на табуретке старая Султана. Ее слепые глаза вперились в утренний свет.

«Она видит меня», — подумал я.

Я знал, что ее слепые глаза смотрели на таинственную смерть, которая тянулась, как паутина, среди галерей этого красивого лета. Я знал, что по утрам она приподнимает голову, чтобы своими слепыми глазами обнаружить удаление этой таинственной смерти. В морщинах ее лица прятались следы живой смерти, обнаженные и ясные, словно они были написаны словами.

«Она не допустит меня к печи», — подумал я.

Запах печеного хлеба тек из печи, будто река, но я стоял, пораженный, напротив старой слепой Султаны. Утренняя прохлада ощетинила волосы на моих руках. На улице послышался шум поднимающихся ставень. Непричесанные женщины стряхивали на балконах одеяла. Два солдата суетились, спешили куда-то, и сумки ударяли их по бокам.

Вдруг меня окликнули.

Я повернул лицо и увидел около себя прилавок с напитками, разукрашенный бумажными флажками, развевавшимися над лимонадными баллонами и украшавшими фотографии Абрамино, на которых известный боксер выглядел сильным. Теперь он казался очень старым, но глаза у него были горящими, а на седой голове красовался белый тюрбан.

— Куда? — спросил меня Абрамино Каши, сделав головой вопросительный жест. Он пил кофе, но кружка спряталась в его больших руках и опущенных рыжеватых усах. — Куда в такую рань?

— Работать, — ответил я.

— Работать? Иди, иди, сынок, — сказал Абрамино и вытер усы руками. А затем добавил со свойственной ему манерой: — Рано или поздно, не все ли мы сыновья одного странного бога?

Такова была его манера беседовать. Я покачал головой и сказал:

Народа на улице было мало. Абрамино сидел на табуретке и курил сигарету в мундштуке из слоновой кости.

— А где ты будешь работать? — спросил он, прищурив одни глаз, а другой вперив в меня, словно рефлектор.

— У печи, — ответил я. В горле у меня пересохло.

Он обратил свой взор к пекарне и, увидав старую Султану, снял тюрбан и крикнул:

— Доброе утро, красавица моя!

Затем он взял меня за руку, притянул к себе и сказал сердито:

— Ты что, рехнулся? Работать там, среди этих проклятых псов, да простит меня всемилостивейший господь! Ты что, шутишь над старым человеком?

— Нет. Я там буду работать. У печи.

— Но ведь ты еще ребенок, — сказал он.

Я высвободил свою руку и сказал:

— Еще в пасху я договорился с Изакино, что буду работать.

— Изакино, — сказал он, покачивая головой, — очень добрый человек. Настоящий святой! Не могу понять, как это всемилостивейший господь оставляет его среди нас.

Теперь я подумал: «Он ждет меня, Изакнно». Ведь он там, весь белый, возле квашни, позади старухи Султаны. Ведь говорил он мне: «Приходи, и мы сделаем из тебя гордого, настоящего пекаря. Пекаря, — подчеркнул он, — гордого и истинного. Ты будешь просеивать муку, месить тесто, придавать форму хлебу, который будут есть все люди».

Абрамино Каши снова повернулся к выходу из пекарни и еще раз громко крикнул:

— Доброе утро, Султана моя дорогая!

Старая Султана не ответила ему. Он погладил свои усы и произнес свистящим и таинственным голосом:

— Проклятая.

Мне он сказал:

— Она молчит! Не отвечает! Но вчера — да съедят ее вши — она схватилась рукой за серебряную тарелку, где лежали деньги… Иди, сынок, иди, работай у печи! Если не станешь смотреть в оба, она украдет твою душу!

Я повернул голову и увидел ее там. На ее лицо падал желтый свет, а плечи скрылись в темноте двери. Она казалась старым пнем, обожженным пожаром, но не сожженным дотла.

— Изакино ждет меня, — сказал я.

Абрамино Каши крикнул мне вслед:

— Смотри в оба!

Но его голос и взгляд, прилавок с напитками, разукрашенный разноцветными флажками, и улица, покрытая росой в это летнее утро, — все исчезло, когда я направился в сторону старухи Султаны, сидевшей у порога пекарни господина Сасона. Я все время шептал имя Изакино, но ноги мои подкашивались. Мне казалось, что она вдруг прыгнет со своей табуретки, острая, как меч, посмотрит на меня впадинами смерти, что позади ее глаз, и извергнет на меня из своего горла черный дождь. Мне хотелось позвать Изакино по имени, чтобы он подошел ко мне и взял меня. Мои сандалии стучали по тротуару, но Султана не обращала на это внимания. Я кашлянул, но ни одна морщина на ее лице не дрогнула. Я уже слышал жужжание огня в печи.

Когда моя тень коснулась ее тела, она качнула головой, словно хотела стряхнуть ее. Я прыгнул на порог, как сверчок.

Помещение было темное и очень высокое. Вначале я ничего не видел, кроме красной и гневной пасти печи. Затем возле этой пасти я увидел господина Сасона. Обеими руками он держал противень, полный теста, и следил за языками пламени. Потом он вдруг толкнул противень и мигом, словно всунул ложечку в пасть рассерженного льва, освободил его… Я смеялся, так как тело его было жирным, как гора, а движение, которым он толкнул противень — острым и быстрым. Мускулы его тела выступали из-под нижней рубахи, и только затылок был недвижим. Он стер пот со лба и надвинул свою каскетку на лоб.

— Господин Сасон, — сказал я тихо.

Но он смотрел в красную пасть, словно зачарованный колдун. Голос мой затерялся и не дошел до него. Я подумал: «Когда он кончит толкать все противни, он толкнет и свое собственное тело и будет кружиться в печи, чтобы следить за тем, как пекутся хлеба; и там он будет плавать среди огненных волн, пока не въедет верхом на волне и не выпрыгнет на берег из печеных хлебов, усталый, сияющий и прищуривающий глаза. Если я ему понравлюсь, может быть, он и меня толкнет туда. Я буду там собирать пригоршнями благоухание покрывшейся загаром хлебной корки».

— Господин Сасон.

На закопченной стене напротив меня была приклеена сделанная из серебристой бумаги ладонь, у которой не хватало указательного пальца. Все прочие пальцы были распластаны, как рука священника, когда он произносит праздничную молитву. Поверх руки висела лошадиная подкова, завернутая в золотистую бумагу. На обоих концах ее были привязаны головки чеснока. Только теперь я заметил, как закоптели стены. В углах виднелась паутина, тоже закопченная! Даже маленький столик, за которым сидел господин Сасон по пятницам, когда он получал деньги от жителей селения, тоже был прокопчен. Но пекари всегда были белыми.

Я посмотрел в сторону пекарской, но никто оттуда не выходил.

О боже, неужели Изакино забыл обо мне?

Мои щеки горели, словно мне надавали пощечин. Неужто он забыл? Господин Сасон молчал, старуха Султана тоже не произнесла ни слова. Никто не вышел из пекарской. Неужели Изакино подшутил? Как все? Неужели он подмигивал, когда я говорил ему слова, идущие от самого сердца? Неужели он шутил?

— Господин Сасон! Господин Сасон! — крикнул я.

Никогда я не видел господина Сасона таким большим, как в то время, когда он медленно выходил из красного света и выпрямлял свое тело. Он моргал крошечными глазами, словно я разбил его очки. Вдруг тишину, натянутую между нами, нарушил скрип. Я обратил свой взгляд к двери и увидел, что напротив меня стоит старуха Султана. Ее подбородок то подымался, то опускался, будто она что-то жевала.

— Чего ты раскричался, как дьявол, проклятый щенок!

Ее голос вонзился в меня, как зубы хамелеона, и заставил побагроветь все мое тело.

— Зачем ты сюда пришел? Кто ты?

— Я?..

— Ты!

— Я хочу…

— Что? Что ты хочешь?

— Чего ты кричишь, мама? Это мальчик, — проговорил господин Сасон.

— Мальчик или не мальчик! Я хочу, чтобы он сказал мне, чего он здесь ищет?

Ее голос был хриплым. Когда она дышала, из ее ноздрей вырывался свист. Теперь она стояла так близко от меня, что я мог коснуться рукой морщин ее лица. Запах, которого я не знал, донесся до меня от ее волос, одежды, тонкой и высохшей шеи, от желтых рук.

— Открой свой рот, мальчик! Что ты пришел здесь искать?

Вдруг дверь пекарской открылась, и оттуда вышел молодой, весь покрытый мукой, пекарь Сильван, всегда ходивший с открытым ртом. Он сразу же узнал меня и громко прыснул. Затем стукнул себя по бокам и поднял облако белой пыли, которое скрыло его.

— Это ведь Адирена! — сказал он, указывая на меня, — Это наш друг Адирена! — И, всовывая голову в пекарскую, крикнул: — Изакино! Изакино! — Обращаясь ко мне, словно по секрету, спросил: — Как делишки?

Султана обратила свой потухший взор в сторону печи, где молча стоял господин Сасон, руки которого лежали на пустом противне. Я решил, что имя Изакино усмирило ее гнев. Когда он явится, она падет ниц перед ним. Он белее муки, а она носит в себе тайну смерти.

— Я пришел сюда работать, — сказал я ей.

— Кто пригласил тебя? — спросила она хриплым голосом, моргая глазами.

— Изакино, — ответил я тихо.

— Изакино! Изакино! — кричала она, снова закипая яростью. — Этот тоже мнит себя барином! Слава тебе, господи! Ты слышишь, сынок? Есть еще один хозяин!

Но господин Сасон не посмотрел на нее и не сказал ни слова. Он оперся обеими руками на обгоревший противень.

— Куда делись твои уши, милый сын! — крикнула Султана. — Грабеж! Грабеж и несправедливость во всем этом проклятом мире! Мои собственные дети жгут мое сердце! Мои дети мечтают, чтобы я подохла и сгнила!

Ее голова держалась в темноте прямо, а обе ее руки с распростертыми пальцами вонзились в воздух.

— Почему ты кричишь, мама? — спросил господин Сасон спокойно.

— Почему она плачет? — тихо спросил я Сильвана.

— Она не плачет, — ответил он. Рот его был широко открыт, так что казалось, он смеется. — У тебя есть мускулы?

— Да, — ответил я гордо и уже хотел протянуть свою руку, как дверь пекарской открылась и Изакино с противнем, нагруженным светящимися сырыми хлебами, торопливо вошел и закричал:

— Дорогу, люди!

Сильван поспешил к нему, протянул свою руку к краю доски и сказал:

— Посмотри, кто пришел, Изакино!

Увидав меня, Изакино сказал:

— А ты здесь что делаешь?

— Большие каникулы, — ответил я, и слезы засверкали в моих глазах.

— Что с тобой, Изакино! — сказал ему Сильван. — Не ты ли посоветовал мальчику стать пекарем?

Изакино вытер руки фартуком и подошел ко мне. Ростом он был не намного выше меня. Его черные волосы, всегда тщательно зачесанные, были засорены белыми отрубями, которые виднелись и в его усах. Щеки его были румяными, темные круги окружали блестящие глаза. Положив руки на мои плечи, он сказал, улыбаясь:

— Не забыл, мальчик.

Затем он повернулся к стоящим и сказал:

— Всмотритесь. Среди нас — будущий пекарь!

Сильван подошел ко мне, вытянул голову так, что коснулся моего носа, и прыснул смехом, похожим на ржание лошади.

— Новый пекарь! — крикнул он громко. — Все селение скрашивает, кто он!

— Ты слышал, Сасон? — крикнул Изакино, обращаясь к господину Сасону.

Но господин Сасон держал теперь обеими руками противень, полный хлебного теста, и ждал приближения красной пасти, которая хотела его укусить.

— Кто это? — спросила старая Султана.

Изакино обхватил меня руками и, махнув в сторону Султаны, сказал мне:

— Скажи ей, кто ты. Человек хочет стать пекарем!

Сердце мое колотилось. Старая Султана повернула лицо в сторону солнца и шагнула к порогу пекарни. Ее острый и хриплый голос бормотал:

— Стать пекарем?

— Да, — ответил я.

А когда мы шли в пекарскую, я увидел белую голову Султаны, толстый и молчаливый затылок господина Сасона, и в моих ушах звенели слова, произнесенные острым и хриплым голосом старухи.

В тот же день я начал наклеивать фирменные этикетки пекарни Сасона на караваи хлеба.

Вечерами господин Сасон сидел на балконе своей квартиры, расположенной над пекарней, но глаза его не смотрели на улицу. Ветер почтительно приподнимал его белые волосы, а я, проходя под балконом, заглушал шум своих сандалий. Я останавливался на углу улицы и всматривался в него, пока темнота не поглощала его лицо. Когда я приходил утром, он всегда стоял напротив прыгающего пламени, не поворачивая головы. Но его мать, старая Султана, узнавала мои шаги, и стоило ей услышать их, как ее рот кривился еще сильнее — она проклинала меня.

Сильван рассказал мне о ней:

— Она старая. Сто лет ей дашь с закрытыми глазами. В Иерусалиме на нее напали разбойники и украли все ее золотые монеты.

— Почему они напали на нее?

— Кто знает? — отвечает Сильван, показывая зубы. — Большие грехи совершила она. Дьявол сидит в ее глазу. Ты не вдел? Она была очень красивая.

— Какие грехи она совершила, господин Сильван?

У Сильвана были серо-голубые глаза, и, когда он смеялся, то походил на ржущего коня.

— Не странно ли, — сказал Сильван, — что такой человек, как господин Сасон, вышел из ее чрева?

— Да, — продолжал он, — но она умрет.

— Когда? — спрашивал я.

Он пожимал плечами.

Однажды Сильван рассказал мне:

— Принимая роды, она накопила много денег. На эти деньги она построила эту печь. Ты не слышал крики, которые исходят от стен?

— Да. Это огонь кричит, — сказал я.

— Нет, нет, — возразил он. — Это не огонь.

— А кто? — спросил я.

— Вот кто, — разъяснял мне Сильван. — Деньги. Ты знаешь Сальвадора, сына господина Сасона, который уехал в Парагвай?

Мое сердце сильно стучало. Я сказал:

— Нет.

Он подошел ко мне близко и шепнул на ухо:

— В Парагвае много индейцев.

Я наклеивал фирменные этикетки пекарни Сасона на светящиеся сырые хлебцы, и мне чудилось, что это зеленые индейцы из Парагвая. Когда их всаживали в печь, они силились выпрыгнуть из корок, становились смуглыми хлебами и танцевали. Они были очень тоненькие и прыгали среди красных языков пламени, пока господин Сасон не вынимал их на пекарской доске. Но иногда индейцы оставались там, и я боялся рассказывать об этом Сильвану. Он стоял возле громадных квашен. Его серая нижняя рубашка была обсыпана мукой. Он ударял по квашне кулаками. И, словно человек, поймавший белую и длинную змею, вынимал из квашни трепещущий кусок и бросал его в квашню Изакино. Изакино набрасывался на это тесто, чтобы оно не убежало, ударял по нему сам, и на губах его появлялась улыбка, так как, ударяя, он разговаривал с тестом. Затем он нежно вылавливал из квашни тесто, которое превращалось в его руках в длинный послушный валик, и клал на деревянную доску. Ножом он резал валик. Быстро наклонившись, он гладил и выравнивал концы кусков. Положив куски теста на весы, он шутливо обращался ко мне:

— Что ты думаешь? Ведь я вырезаю им пупы. Тебе не перевязали пуп?..

А иногда он говорил:

— Хлеба — красавцы, не правда ли? Кто мог бы думать, что из муки, воды, дрожжей и соли получится такое.

Я все наклеивал этикетки на караваи. А мне хотелось подымать вверх большие куски теста, как Сильван, изгибаться над квашней и наблюдать, как собственные кулаки ударяют и укладывают тесто и затем качают его и придают ему форму. Я хотел смотреть гордо, как Изакино, на подрумянившиеся караваи хлеба, которые выхватывает господин Сасон из красного пламени. Временами, когда я гладил блестящий, куполообразный хлеб, мой указательный палец тянулся, чтобы сделать там ямку. Я думал про себя: «Изакино ведь обещал сделать из меня пекаря. Он не забудет».

Однажды в пятницу, после полудня, мне показалось, что старуха зовет меня. Пекарня была полна людей. Пекари следили за своими противнями. Посетители стояли возле господина Сасона, продолжавшего вынимать из печи противни, кастрюли и сковороды. Другие подходили к полкам, чтобы поближе увидеть и потрогать свои хлебцы. Мои односельчане называли меня по имени, а когда я проходил мимо них, спрашивали, как идут дела. Я услышал голос старухи в тот момент, когда стоял на лестнице у полок и следил за противнем моего друга Шамиля… В помещении было шумно, как каждую пятницу, и я подумал, что ослышался и старуха звала не меня. Ведь она никогда раньше не обращалась ко мне.

Я сказал Шамилю, стоявшему за моей спиной:

— Шамиль, иди к старухе.

Шамиль вернулся и сказал:

— Старуха зовет тебя.

Я взял его противень с полки и подал ему.

— Ты завтра идешь на площадку для игр? — спросил он.

— Она зовет меня, — сказал я.

— Все придут! — крикнул мне вслед Шамиль.

Я прошмыгнул среди суетившихся людей и предстал перед старухой.

— Вы звали меня, мадам Султана?

— Подойди сюда, — сказала она скрипучим голосом.

— Что случилось? — спросил я.

— Подойди сюда, говорю тебе.

Я подошел.

— Что вам надо, мадам Султана? — спросил я.

Она не повернула головы. Словно обращаясь к вечернему свету, который плыл по улице, она хрипло сказала:

— Иди и принеси мне пирог с одного из этих проклятых противней.

Мне казалось, что я не так ее понял.

— Что? — переспросил я.

— Ты слышал! — обрезала она.

Мои колени задрожали. Я боялся взглянуть в помещение. Мои глаза вперились в желтые морщины на ее лице.

— Они не наши, — возразил я тихо.

— Наши! — крикнула старая Султана, уставившись на меня своими слепыми глазами.

— Наши! — крикнула она мне в лицо. Ее рот дрожал и волосы на подбородке прыгали.

— Так нельзя. Господин Сасон… — шепнул я.

— Не тебе учить меня. Слышишь?

— Да.

— Все здесь мое, — сказала она.

— Да.

Затем она проговорила тише, дрожащим голосом:

— Иди, принеси мне бублик, проклятый сын блудницы!

Вечером после ужина мама принесла мне большой арбуз, отец воткнул в него нож и разрезал пополам.

— Арбуз, — сказал мой отец, — ест даже царь. — И потом, передавая мне кусок, добавил: — Ваша честь не сожалеет, что не поехал к дяде? Там ваша честь ела бы сметану.

— Сегодня ваша честь молчит, — подчеркнула мама.

Я усердно раскалывал арбузные семечки. Мои родители были умыты, причесаны и в выглаженных платьях. Папа побрился. Тихий ветерок пробрался в комнату из кухонного окна, закрытого одеялом.

— В мире говорят, что ваша честь становится пекарем, — сказал отец.

— Пекарем у моей бабушки, — сказала мама. — Лучше бы ты поехал к дяде.

— Еще немного, и в винограднике не останется винограда.

У меня защипало в горле. Я сказал себе: «Нет, я не стану плакать здесь». Но застывшее лицо старухи Султаны стояло перед моими глазами. Я щелкал семечки, чтобы рассеяться, но ее образ, словно покрытый пылью плащ, все обволакивал меня, будто только мы вдвоем существовали на свете. Я знал, что не смогу стать пекарем, настоящим гордым пекарем, как обещал мне Изакино.

— Чучело, перестань щелкать! — крикнула мне мать.

Я прыгнул со стула и побежал, будто за мной гонятся, во двор. Там я сел на широкой ступеньке, ведущей на кухню, и заплакал. Тело мое было тяжелым и словно расщепленным шероховатыми трещинами. Я увидел прилавок с напитками, украшенный разноцветными флажками, а возле него Абрамино Каши, который наклонился ко мне, снял тюрбан и крикнул свистящим голосом: «Она погубит твою душу. Образумься!»…

Мой дядя подал мне громадную раскрытую книгу и указал своим жирным пальцем на строку, с которой я должен начать читать, но слова превратились в старую Султану, смеющуюся и поедающую сожженные бублики. Я сказал ей, что пойду и все расскажу Изакино, но она стояла на пороге и, не поворачивая ко мне головы, молча звала меня.

Я приподнял голову. Нежный лунный свет окутал улицу. Осколки разбитых бутылок возле каменной стены блестели, как кошачьи глаза. Высокие дома стояли тихие и словно отдавали честь. Листья клещевины во дворе казались вымытыми. Серебристая ночь покрыла все селение.

Я встал и коснулся листьев. Дошел до стены соседнего дома и остановился, залитый мягким светом. Я наклонился к своей грядке и погладил рукой холодный набухший помидор. Прыгнул в воздух, чтобы повиснуть в свете, и тогда бледные лучи, — дети лунной летней ночи — наполнили двор. Словно голубой огонь, они летели, изгибались, обвивали вокруг меня свои бледные и холодные руки, прятались позади осколков бутылок и ползли к домам, молчаливо, вытянувшись во всю длину. Я начал взбираться на каменную стену, чтобы поймать их, но тут услышал голос отца:

— Куда ты лезешь?

Я спустился. Отец стоял на пороге кухни и курил сигару.

— Подойди сюда, сынок — позвал он меня.

Я подошел. Представ перед ним, я молчал. Моя голова была опущена, а он продолжал курить сигару, Наконец он сказал:

— Иди, иди спать, сын.

Голос его был мягким и нежным, как лунный свет.

Когда я проходил мимо него, его локоть коснулся моей руки. Я отодвинул одеяло и оказался в теплой и темной кухне. Он вошел вслед за мной и сказал:

— Утром после завтрака пойдем вместе на строительную площадку. — Дойдя до дверей он повернулся и посмотрел на меня внимательно. В темноте я увидел огонек сигары. Отец кашлянул и сказал мне:

— Что случилось?

— Ничего, — ответил я.,

Мгновение он стоял молча у дверей. Затем огонек стал удаляться.

— Папа, я хочу ехать к дяде, — сказал я.

Отец не повернулся ко мне. А может быть, сигара потухла. Но он все так же молча стоял у дверей.

Вдруг он приблизился ко мне и положил руку на мои волосы:

— Иди, иди спать, сын, — сказал он тихим таинственным голосом, — завтра поговорим.

После этого я долго не мог уснуть. Я снял одеяло с окна. Луна выводила узоры на стекле. Мне хотелось посмотреть на цитрусовые сады и эвкалиптовые рощи, но перед глазами предстала старуха Султана, сидящая на пороге белой и пустой равнины.

Через месяц мне повысили жалованье. Изакино взял меня за руку, расправил мою ладонь и, приняв серьезный вид, звонким и торжественным голосом объявил:

— Именем пекарни Сасона я повышаю сегодня твой заработок.

Он покопался в маленьком кармане брюк и вложил мне в ладонь полгруша[11].

С этого дня Сильван часто обращался ко мне:

— Одолжи мне, господин мой, денег. Я закрою ими рот дьяволу.

Монет, которые я бросал в отверстие жестяной коробки, становилось все больше, и коробка заметно потяжелела. Перед сном я звенел монетами, приставив коробку к уху. А временами среди работы в пекарне мои глаза мысленно тянулись к коробке и подсчитывали накопленный капитал. Я уже не только наклеивал этикетки. Теперь я и просеивал муку.

Каждую пятницу я воровал пироги для старухи Султаны. Я научился это делать незаметно. Начинку я определял по их цвету. Старуха Султана не любила пироги со шпинатом и радовалась, когда начинка была из картофеля, смешанного с творогом. Ей нравились также пироги с тыквой. Когда я приносил ей пироги, она жадно и беспрерывно жевала, словно долгое время ничего не ела. Но когда я приходил утром к печи, она не всегда отвечала на мое приветствие. Иногда в длинные летние вечера старуха разрешала мне сидеть возле нее на пороге. Тихо сидела она в свете угасающего вечера до наступления темноты. Во тьме сглаживались ее морщины и исчезала кривая тонкая линия рта. Ее молчаливый образ напоминал серую каменную статую.

Однажды она долго не вставала с места после наступления темноты. Мне казалось, что она разговаривает с тьмой. Ведь ночью все грехи сходят с чердаков и пустынных площадок. Она разговаривает со своими грехами, которые по утрам собираются в летнем воздухе и превращаются в таинственную и смеющуюся смерть.

— Уже поздно, мадам Султана, — тихо сказал я.

Она не ответила, и я подумал, что она не слышит. Я приподнялся, чтобы сказать ей в самое ухо, но она вдруг заговорила:

— Тебе не обидно, что ты сидишь здесь возле меня все время, как упрямый верблюд? — ее голос ночью был усталым и нежным, но с моих уст не слетело ни слова.

— Сколько тебе лет? — спросила она.

— Двенадцать.

Ее темная голова качалась из стороны в сторону, как маятник.

— Двенадцать, — повторила она. Затем добавила: — Все один проклятый сон.

Теплое, гордое наслаждение вдруг охватило мое тело.

— Когда ты умрешь, мадам Султана? — спросил я, и голос мой был нежным, тихим и мягким.

Султана встала, взяла палку и молча исчезла в темпом коридоре.

Я рассказывал товарищам в селении, что старуха скоро умрет, так как в жизни она много грешила. Она была очень красивой повивальной бабкой и навлекла на рожениц бесчисленные беды. Так как она извлекала детей в тайне, роженицы платили ей большие деньги, одаривали драгоценными камнями, браслетами и золотыми кольцами. Все это спрятано в стенах пекарни Сасона. Поэтому ночью и слышны крики из печи. Только Изакино придает форму караваям хлеба. Если бы не он, хлеб стал бы горьким. Когда Султана умрет, построят новую печь, и ее тело положат в стены, так как иначе хлеб будет разваливаться. И еще я рассказывал о разбойниках в Иерусалиме, которые набросились на нее и отняли все деньги, и о ее детях, обманным путем выманивших у нее печь и многие годы споривших между собой, кто должен стать ее хозяином. И о единственном сыне господина Сасона Сальвадоре, которому надоели склоки его родичей и который уехал в Парагвай к индейцам… Я рассказывал также о краже пирогов.

Несколько раз я собирался рассказать об этом Изакино, еще задолго до того, как он поймал меня с поличным в ту пятницу. Всякий раз, когда моя рука обжигалась горячим пирогом, лежащим на противне, я давал себе слово прийти с повинной и рассказать ему все. Но вечерами, сидя на пороге старухи Султаны, я решал не рассказывать. Со временем пропал и страх, который я испытывал, вставая по пятницам. Я больше не ждал, пока она попросит меня принести ей пирог. С радостью я доставал с противней самые красивые пироги и спешил преподнести их старухе.

Однажды в пятницу под вечер, когда в пекарне остались считанные люди, меня поймал Изакино. Моя рука была нацелена на противень, но ее задержала тяжелая волосатая рука. Я повернулся и увидел вперенные в меня глаза Изакино.

— Это что такое? — спросил он.

Его глаза были угрюмыми и тусклыми, словно наполнились сажей. Я никогда не видел их такими. Голос его был отрывистым и тихим, а кадык все время прыгал.

— Ты?! — спросил он.

Я молчал.

— Иди со мной, — скомандовал он.

Мы вошли вместе в пекарскую. Там никого не было.

Он схватил обеими руками меня за плечо и, посмотрев мне в глаза, произнес:

— Ты хочешь мне что-то сказать?

Я наклонил голову и закусил губу.

— Ты ничего не хочешь мне сказать? Мне?

Я не поднял головы.

— Хорошо, — сказал я. — подождем, когда все выйдут.

Я вошел в помещение и остановился возле полок. Желтый мутный свет спускался от электрической лампы на закоптевшее помещение. Запах вареной пищи и печеного сдавил мне горло. Двери и окна были завешены толстыми черными и грязными одеялами, на которых были вышиты большие зеленые мухи. Ушли последние люди. Потухла печь.

Изакино подошел к двери и крикнул за одеяло:

— Мадам Султана, не желаете ли войти?

Спустя некоторое время одеяло отодвинулось, и показалась голова старухи.

— Что случилось? — спросила она.

— Войдите, — ответил Изакино, — и закройте дверь.

Повернувшись, он сказал:

— Сасон!

Господин Сасон сидел за маленьким столом в углу комнаты и считал серебряные монеты. Он приподнял усталую голову и, надвинув каскетку на лоб, вперил в нас крохотные глазки, словно видел всех впервые.

— Что случилось? — спросил он.

Сильван вышел из пекарской, вытирая руки полотенцем. Никто на меня не смотрел. Тогда Изакино сказал дрожащим голосом:

— Мадам Султана. Сегодня я обращаюсь к вам. Не достаточно ли зла вы совершили за свою жизнь? Не сыты ли вы?..

Все застыли на месте, но старуха Султана покачивала готовой, словно хотела услышать привычное гудение печи, возле которой она стояла.

— Чего ты хочешь? — сказала она тихо.

— Мадам Султана, — продолжал Изакино, и голос его дрожал все больше. — Мы привели сюда чистого мальчика, чтобы он стал гордым пекарем, когда придет пора нам уйти, чтобы он давал людям этого селения хлеб. Здесь, мадам Султана, учатся печь хлеб, а не воровать!

Сильван покачивал утвердительно головой, словно и он говорил: «Не воровать».

— Что случилось? — медленно проговорил господин Сасон.

— Сильван заметил это раньше, — сказал Изакино. — Но я, Сасон, этому не поверил. А кто этому поверит? Кто поверит, если скажут, что старая женщина посылает маленького мальчика воровать для нее пироги из противней жителей селения? Кто?

— Изакино, нехорошо так сердиться. Сбавь тон, — сказал Сильван.

Но Изакино не успокоился. Он подошел к старухе Султане, сплел свои руки, словно в молитве, и сказал плачущим голосом:

— Как ты посмела такое сделать, дщерь Евы? Ведь я ему велел прийти сюда, ведь он для меня вместо сына, которым господь меня не наградил. Как не удерживает вас ваше сердце? Мадам Султана, сделайте милость: подойдите к мальчику и попросите у него прощения.

Все время, пока Изакино говорил, Султана молчала, но теперь вдруг она махнула кулаками в воздухе, и ее хриплый голос разрезал помещение.

— В ад! Ко всем чертям! — кричала старая Султана. — Не стыдно тебе, седой проклятый навозный пес?!

Лицо Изакино побагровело и стало похоже на огонь в печи.

— Мама, — одернул ее господин Сасон, не двинувшись с места.

— Ты, обвисший мешок, морочишь мне голову детскими сказками! — продолжала женщина кричать на Изакино. — Подлец! Грешник! Пусть дьявол сожрет тебя! Пусть сатана вырвет твою грязную душу!

Сильван приблизился к Изакино и сказал ему:

— Изакино, брось. Ты ведь видишь, что это кончится плохо для тебя.

— Не стыдно вам? — сказал ей Изакино, а руки его дрожали.

— Мне, мне стыдиться? Послушайте только этого воспитанного человека! — не унималась она, обращаясь к электрической лампочке, словно не хотела повернуться к сыну. — Слушайте в оба уха, что могут люди наговорить на меня только потому, что я старая женщина, у которой дети отняли свет ее очей! Я узнаю его, этого голодранца. Разве он когда-нибудь в своей жизни услышал от меня слово? Я пошлю его воровать?!.. Ко всем чертям!

Мурашки пробежали по мне.

— Теперь отвечай ты. Почему ты воровал? — обратился ко мне Изакино.

Я молчал.

— Не она посылала тебя?

Я молчал.

— Отвечай мне, отвечай?

Но я не мог раскрыть рта.

Изакино взял меня за руку и с силой потянул на улицу. Я поплелся за ним. Ноги мои дрожали… Когда мы оказались на улице, в темноте, Изакино отпустил мою руку. Я подумал, что сердце мое разорвется в груди.

— Сын мой! — сказал Изакино мягко и спокойно, — знай, господь накажет тебя за это.

Спустя несколько дней после этой пятницы Изакино умер. Когда я пришел утром к печи, все двери были заперты. Старая Султана, как всегда, сидела на своем табурете, ее голова была приподнята и оба ее слепых глаза смотрели на утренний свет. Я сказал ей:

— Двери заперты.

Она не ответила.

Я отвернулся от нее и увидел Абрамино Каши, стоящего возле прилавка с напитками. Он пил кофе. Я подошел к нему и спросил:

— Что случилось?

— Ты разве не слышал? — удивился он.

— Нет, — ответил я.

— Изакино отдал концы. Ночью.

— Сегодня ночью? — переспросил я.

Он утвердительно качнул головой. Тюрбан его был приплюснут.

— Это неправда, — возразил я.

— Иди спроси ее, — сказал он, указывая головой в сторону печи.

Я вернулся домой. Мама обеспокоенно спросила, почему я пришел.

— Изакино умер. Сегодня ночью, — сказал я.

Она медленно вытерла руки фартуком и уселась за стол возле меня. Из кухни доносилось шипение примуса. Я четко слышал жужжание столярной пилы по ту сторону улицы и шаги людей, шум автобуса на Главной улице…

Вечером отец мне сказал:

— Ну как, поедешь к дяде? Согласен?

— Согласен, — ответил я.

Йосеф Ариха

Искатель жемчуга [12]

Пер. с иврита А. Белов и Л. Вильскер

Меир переступил порог палатки и неторопливо зашагал по мощеной дорожке между эвкалиптами. Они возвышались над берегом реки и наполовину покрывали ее тенью. Луга, раскинувшиеся по ту сторону реки, были уже залиты теплым утренним светом, стебли камыша стали золотыми, а песчаные холмы у горизонта впитывали жар солнца…

Он пришел сегодня на работу раньше обычного. Выкрики людей еще не рассекали воздух, и двор напоминал тихую усадьбу. Из длинного сарая доносилось сопение быков, слышались глухие удары копыт — это коровы переступали с ноги на ногу, жуя жвачку. Посреди двора дрожали на тоненьких ножках телята, время от времени издавая жалобные, хватающие за душу звуки, напоминавшие детский плач.

Меир лениво развалился на травке и, нежась на солнце, устремил взор в прозрачные, омытые светлой лазурью небеса. Он чувствовал умиление, и причиной тому был чудесный весенний день, напоенный ласковой теплотой.

Постепенно реальные образы отодвинулись куда-то на задний план, и он предался мечтам, которые не покидали его с детства: настанет день — и он разбогатеет…

Меир представлял себе, как он начнет новую жизнь и у него будет настоящая квартира, хорошая еда и красивая одежда. Он вырвется из заколдованного круга нищеты, в котором бьется всю жизнь; женится на нежной и красивой девушке, станет богачом, влиятельным человеком.

Жизненные невзгоды, сопутствовавшие ему с детства, проведенного в местечке, где он родился для нужды и страданий; непрерывные унижения на работе из-за тщедушного вида и в обществе из-за невзрачной внешности и дикой застенчивости — все это внушило ему убежденность, что только деньги могут изменить его положение, сделать его другим человеком.

По натуре Меир был молчалив, дичился людей, любил помечтать. Поэтому слыл придурковатым, хотя был сметлив и сообразителен. И людям не приходило в голову, что он восполнял своей фантазией то, чего лишила его жизнь.

По разноголосому шуму, доносящемуся с бойни, по причудливому переплетению звуков — предсмертному реву животных, звону больших, острых ножей, сердитым возгласам рабочих, громкой ругани резников — Меиру ясно, что происходит в помещении. Он включается в рабочий конвейер несколько позднее и потому все еще лежит на траве, дожидаясь, пока настанет его черед. Он нежит свое тело на солнце и разжигает в себе затаенные желания и страсти.

В ящике его стола спрятан синий платок, почерневший от грязи, захватанный потными руками. В нем хранятся всевозможные сувениры, которые он собрал: разноцветные бусы из стекла и фарфора; два крестика — серебряный и железный; медный полумесяц; печатка с выгравированными по кругу чужеземными буквами; пуговицы; гвозди; монеты, на которых вытеснены эмблемы власти — гербы и орлы. Но первое место в этом собрании занимает маленький серебряный щит Давида[13].

Эту пеструю коллекцию он бережет как зеницу ока. Он часто раскрывает ее, чтобы насладиться видом своих драгоценностей, потрогать каждую, а затем безудержно ткать нити своей фантазии…

Не сразу попали к Меиру эти удивительные предметы. В платке спрятана добыча, приобретенная за десять лет тяжелого, изнурительного труда на бойне.

Две операции совершает Меир. Он тащит шкуры, снятые с коров, в соседнее помещение и складывает их в углу. Эту работу он выполняет без всякого удовольствия. Он равнодушно двигается среди окровавленных туш, не обращая внимания на ругань и грубые проклятия, висящие в воздухе, сторонясь неопрятных мускулистых резников, привычно орудующих своими ножами, удар которых смертелен… Затем он втыкает железный, загнутый крюк с заостренным концом в желтовато-зеленые коровьи желудки и несет их в боковой флигель. И тут он приступает ко второй операции, имеющей для него особое значение…

Ножом он вспарывает желудок, выворачивает его и опытной рукой вытряхивает из множества серых клеток, напоминающих подсолнечник, лишенный зерен, прожеванное, но еще не переваренное желтоватое сено. Затем привычным движением ладони он тщательно прощупывает желудок, чтобы убедиться, пет ли там чего-нибудь интересного для него. Ведь все эти вещи, «символы счастья», припрятанные в платке, попали к нему из внутренностей животных, привезенных сюда из далеких заморских стран… Бедные животные вбирали в свои желудки всякую всячину, случайно попавшую из их корм: крестики, полумесяцы, бусы, украшавшие шеи девушек; пуговицы и монеты, выпавшие из кителей таможенных чиновников, из одежды помещиков и пастухов; даже маленький щит Давида, который, наверно, некогда болтался на шее еврейской девушки-доярки в одном из ближних кооперативных селений…

В склонном к мечтательности мозгу Меира прочно засела мысль, что наступит день, когда из желудка какой-нибудь коровы он извлечет драгоценный камень или бриллиантовую булавку, равной которой нет на свете… Ведь случалось же, и не раз, что бедный, обиженный судьбою рыбак становился богачом, найдя во внутренностях рыбы жемчуг. Почему же не может подобное чудо произойти с Меиром? Почему бы ему не обнаружить бриллиант в желудке одной из тучных коров, привезенных сюда за тридевять земель из богатых поместий?..

Так он тешил себя, страстно надеялся и ждал, когда счастье улыбнется ему. А пока он предавался безудержному полету фантазии. Вынимая заветный платок и рассматривая свои находки, он уже связывал с ними и реальные образы, вначале далекие, расплывчатые, но постепенно обретшие плоть и кровь и в конце концов прочно засевшие в его мозгу. Владельцам пуговиц и монет Меир не уделял особого внимания. Он не слишком утруждал себя воссозданием их облика. Иное дело — обладательницы крестиков, бус, ожерелий. Всех их он видел перед собой и с удовольствием проводил время в их обществе. Каждая из них представлялась ему ярким, неповторимым образом, а все вместе они сияли и лучились, далекие и полные обаяния.

Одна — белолицая голубоглазая блондинка со вздернутым носиком, может, простая крестьянка, а может, и знатного происхождения, — расхаживает по широкому двору возле деревянного дома с балконом, а на шее у нее болтается серебряный крестик.

Другая — полнотелая, веснушчатая, босая, с заплетенными в тугую косу каштановыми волосами, — хлопочет среди откормленных свиней, а к ее влажным крепким лодыжкам пристали кусочки мелко нарубленной соломы. Она хлопает по спине животных, нагибается над кормушкой. а на шее у нее висит маленький железный крестик.

Третья — смеющаяся деревенская девушка в пестром платье и вышитой рубашке. На ее белоснежной шее — синие, красные, зеленые, желтые бусы, ниспадающие на белую грудь. Она улыбается ему и щелкает семечки, стоя возле своего дома с покатой соломенной крышей.

Четвертая — арабка в черном, украсившая себя серьгами, монетами, полумесяцами. Она бежит, босая, по непаханному полю, колотит худую коровенку, а на ее черных от грязи и загара ногах блестят серебряные кольца.

А пятую он представляет себе молоденькой девушкой с черными кудрями, глаза с поволокой, на правой щеке родинка. На ее нежной шее слегка колышется серебряный щит Давида. Он висит на тоненькой цепочке и раскачивается у груди, когда девушка нагибается, чтобы подбросить корм голландке. В большом, бетонированном сарае, где это происходит, царит таинственный полумрак…

Шли годы. Жизнь становилась все более безысходной, мрачной и безжалостной, и Меир все чаще грезил наяву. Серые, однообразные будни он скрашивал удивительными домыслами, будоражившими душу, ускорявшими бег крови в жилах. В такие минуты он уподоблялся человеку, принявшему тройную дозу наркотика…

Никто не предполагал, что этот бедный, молчаливый человек, занятый грубым однообразным трудом, создал в своей душе богатый и красочный мир. Этот мир защищал его от тоски и одиночества. А когда люди поняли, что Меир постоянно витает в облаках, его прозвали Меиром малохольным… И стали относиться к нему как к человеку, удел которого — нищета, невежество и самая что ни на есть грязная работа.

Этот день не принес ему удачи: во внутренностях животных он ничего не нашел, кроме ржавого гвоздя.

На полу бойни лежали еще не освежеванные туши. Воспользовавшись моментом, Меир выскользнул во двор и, как всегда, растянулся на траве. Солнце источало на него весь свой жар, от которого тело охватывала приятная истома. Меир смежил веки, и между ними задрожала тоненькая огненно-пурпуровая полоска. Из густых ветвей тутового дерева, росшего по ту сторону ограды, доносилось воркование голубей. Оно убаюкивало и мало-помалу Меир задремал.

Он очнулся от раздавшегося совсем близко удара чего-то о землю. Испуганно подняв голову, Меир увидел Фельдмана — дородного скотопромышленника и богача. Желая сократить дорогу, Фельдман обогнул ворота, вскарабкался на ограду, перебросил через нее свое грузное тело и шлепнулся на землю. Заметив Меира, он насмешливо подмигнул ему, что придало его покрасневшему от напряжения лицу выражение слегка захмелевшего человека. Тяжело дыша, Фельдман подтянул брюки и торопливо зашагал к бойне…

В тот момент, когда скотопромышленник шлепнулся наземь, заспанный взгляд Меира остановился на небольшом, изящно перевязанном свертке, который вывалился из кармана Фельдмана и упал в терновник, росший у ограды. Пакет был набит деньгами!

Эти вожделенные бумажки заставили Меира широко раскрыть глаза. Мечта о богатстве, вокруг которого были сосредоточены все его помыслы, подбросила его с места. Он схватил пакет, да так и застыл с ним, взволнованный и бледный.

Минуту он стоял в оцепенении, крепко сжимая пакет. И тут он понял, что эти деньги станут его. Он не отдаст их ни при каких обстоятельствах. Никто не вправе их у него отнять! Для заносчивого богача это не такая уж большая потеря. День-другой он погорюет, а потом успокоится. А для него это тот самый клад, о котором он мечтал всю жизнь, даже не подозревая, что все случится так просто, в обычный, будничный день…

Теперь надо было поскорее спрятать деньги, пока Фельдман не поднял шума.

Меир вскочил и побежал в боковой флигель, где обычно работал… Казалось, нигде не было надежного места… Бедняга дрожал, торопился и, не раздумывая, сунул пакет в вагонетку, груженую навозом. Меир старался запихнуть пакет глубже, на самое дно. Вскоре он смекнул, что, пожалуй, более укромного и безопасного места, чем это, не найти. Схватив крюк, он вернулся в главное здание. Внешне Меир был спокоен, но внутри у него все клокотало…

Спустя несколько минут бойня пришла в смятение. Фельдман стоял посреди цеха и бил себя кулаком по голове. Капли пота стекали с его лба, лицо выражало ужас, из горла вырывались вопли отчаяния.

— Фельдман потерял тысячу лир!.. — пронесся слух.

— Тысячу лир?!..

«Тысячу лир!..». Повторяясь на все лады, эти слова переходили из уст в уста. «Тысяча лир!..» — шептали губы. Сверкали глаза, учащенно бились сердца.

Работа приостановилась. Воцарилась настороженная тишина. Взволнованные люди сгрудились вокруг обезумевшего Фельдмана. В глазах у него стояли слезы, в горле застрял комок. Весь его вид олицетворял мольбу и беспомощность.

«Тыс-с-яча лир»… Эти слова прыгали и жужжали вокруг, и в них слышалось то нескрываемое злорадство, то сочувствие и сожаление.

Внезапно Фельдмана осенило, и он ясно, как при вспышке молнии, увидел: вот он взбирается на забор… вот — сарай, а на траве развалился тот малохольный… И Фельдман истошно завопил, как утопающий, хватающийся за соломинку:

— Вспомнил! Я перелезал через забор, и там никого не было, кроме Меира малохольного… Сделайте милость, обыщите его… Только он один там был, больше никого… О, прошу вас, перетрясите все его вещи!..

Лицо Фельдмана побагровело, он вспотел, из глаз хлынули слезы. Фельдман плакал, как ребенок, вызывая жалость у одних и насмешку у других…

Меир, чьи уши сверлил пронзительный голос Фельдмана, приближался к богачу тихий, спокойный, как человек, стоящий выше всяких подозрений. Весь вид его словно говорил: если бы не беда, обрушившаяся на скотопромышленника. то он, Меир, плюнул бы ему в лицо за столь гнусный поклеп. И хотя он человек безобидный, избегающий ссор и столкновений, но сейчас с трудом сдерживает себя, чтоб не послать Фельдмана ко всем чертям за столь наглое обвинение в воровстве…

Меир спокойно поднял руки, как бы отдаваясь на суд собравшихся:

— Ищи, если подозреваешь…

Голос его звучал мягко, добродушно, спокойно.

Один конторщик, сочувствовавший Фельдману, решил избавить потерпевшего от столь неприятного занятия и сам занялся обыском. Он засунул руки в карманы Меира, тщательно проверил подмышками, залез под грязный фартук, приказал Меиру снять сапоги. Закончив обыск, конторщик произнес среди напряженной тишины:

— Напрасный труд!

Сдавленные, прерывистые всхлипывания вылетели из горла Фельдмана. В них слышалось такое безысходное отчаяние, что самые черствые натуры должны были бы проникнуться состраданием к нему. И действительно, Меир с трудом овладел собой, а когда он увидел вздрагивающие от рыданий плечи Фельдмана, ему пришлось сделать новое усилие, чтобы подавить едва не сорвавшееся с уст восклицание: «Возьми свои грязные деньги и убирайся к дьяволу!». Но сомнения одолевали его лишь несколько мгновений. Сердце снова ожесточилось, и он мысленно твердил, успокаивая себя: «Ничего особенного не случилось! От этой жирной свиньи не убудет… Ничего, переживет…»

Один подсобный рабочий покровительственно хлопнул Меира по плечу:

— Не волнуйся, малахольный! Нашли кого подозревать! Ха-ха!

— Ха-ха-ха… — вторил ему Меир, радуясь, что за него заступились. Изобразив на лице простодушную улыбку, он сказал:

— Дай бог мне и вправду найти когда-нибудь такой пакет. Это мне не помешало бы!

— Да, не помешало бы! — отозвалось сразу несколько человек.

Его никто не подозревал.

Фельдман все еще кипит от бессильной ярости, бегает, как одержимый, каждого задевает, упрашивает, уговаривает помочь ему найти деньги, обещает вознаграждение. Рот его то кривится гневной гримасой, то источает жалкие слова мольбы. Тем временем его доверенные лица стараются вовсю. Они обшарили каждую дыру, каждый закоулок: искали на складе фуража, в конторе, в сарае и возле него; залезали в корзины, бутыли, осматривали раздевалку, рылись в одежде, изучали каждую пядь земли у изгороди и под терновником. Некоторые, самые ревностные, поднялись даже на крышу сарая… Но все старания были тщетны: деньги исчезли.

Даже срочно приглашенный офицер полиции, явившийся в сопровождении толпы полицейских, ничего не нашел. Скотопромышленник стоял перед офицером, жалобно всхлипывая, дабы побудить его действовать энергичнее. Но тот и без напоминаний горячо взялся за дело, желая помочь влиятельному человеку. От волнения лицо офицера покрылось красными пятнами. Он приказал полицейским снова произвести обыск.

В участок были вызваны все подозрительные личности округи. И молодые, но уже прославленные дебоширы, и старые, предпочитающие действовать втихомолку любители чужого добра. Попал сюда и Меир: Фельдман не переставал твердить, что только он присутствовал при злополучном прыжке через ограду.

Офицер полиции пронзил Меира испытующим взглядом… Он долго разглядывал бледное лицо Меира, на котором блуждала заискивающая улыбка… Затем офицер перевел взгляд на его запыленные, всклокоченные волосы и начал допрос.

Он говорил короткими фразами, как и подобает человеку, наделенному властью, подступал к Меиру и так и сяк, уподобляясь человеку, выстукивающему закрытый сосуд, дабы узнать его содержимое… Наконец решив, что перед ним недоразвитое, тупое существо, не способное на преступление, офицер приказал освободить Меира от следствия.

Меир вышел на улицу под улюлюканье толпы бездельников. Он заставил свои глаза испуганно бегать по сторонам, а лицу придал страдальческое выражение, на котором, как бы застыл горестный вопрос: за что-де так мучают невинного?

А следствие и впрямь истерзало Меира. Его колотила лихорадка. Боязнь, что он не выдержит, проговорится и потеряет деньги, которые стал уже считать своими, лишала его покоя. До сих пор ему отлично удавалось разыгрывать из себя простачка, не способного обидеть и мухи. Но как он извлечет деньги из вагонетки? Как он перенесет их к себе?

Все успокоились и принялись за работу. Лишь Фельдман еще стоял во дворе. Его почерневшее лицо и нахмуренные брови продолжали страшить Меира.

Спотыкаясь и едва волоча ноги, Меир подошел к затененной стене и оперся на нее. Как приятна прохлада теин! Ладно, пусть сверток пока полежит в вагонетке с навозом. Ничего с ним не случится. А он, Меир, тем временем придумает, как спрятать его в более надежное место.

Постепенно Меир стал дышать ровнее. Правда, дело еще не было доведено до конца, но главная опасность миновала. Ведь он благополучно ускользнул из сетей следствия! И на него снизошло удивительное спокойствие. А спустя некоторое время, он, по своему обыкновению снова окунулся в сказочный мир грез. Но на сей раз они имели реальную основу…

Меир вспомнил свою ветхую, дырявую палатку, одиноко стоявшую на пустыре среди колючек, и улыбнулся. Разумеется, действовать придется постепенно, чтобы не навлечь подозрений.

В течение года он заготовит немного строительных материалов — кирпича, красной черепицы: ему очень нравилась красная черепица на фоне зеленых кипарисов, — а затем выстроит себе домик с верандой, побелит его, посадит кусты жасмина, разобьет садик.

Из окна нового дома ему улыбается молодая жена. Малыш играет в песке и забавно лепечет… Спускаются сумерки. Меир стоит среди грядок со шлангом в руке, направляя серебряную струю воды на растения, траву, кучи песка, чтобы охладить накаленный зноем воздух… Весь мир погружается в вечернюю тишину, и Меира начинает клонить ко сну. Но в окнах вспыхивает яркий электрический свет, он льется наружу, а в ушах звучит мелодичный, согревающий душу голос жены: «Заходи, Меир, ужин стынет…»

Меир расцветает от удовольствия. И ведь все это осуществимо… Нет, на сей раз он не строит воздушных замков. Отнюдь нет! Судьба поступила справедливо: немного отняла у богача и наградила его, человека не вылезавшего ив беспросветной нужды… В этом он видит заслуженное воздаяние за нескончаемые обиды и мучения…

Временами, правда, Меир испытывал легкие угрызения совести. Но когда совсем успокоился и в случившемся признал торжество высшей справедливости, он и думать перестал о Фельдмане и его убытках. Теперь он был даже доволен собой и усмехался, вспоминая, как ловко ему удалось перехитрить офицера полиции…

Меир украдкой взглянул на вагонетку, выжидая подходящий момент, чтобы извлечь свою бесценную добычу и перенести ее в более надежное место. Но пока он прикидывал в уме, как и куда перенести сверток, к вагонетке подошел уборщик Шлемка Апельсин — так его прозвали из-за рыжих волос. Ухватившись за вагонетку обеими руками, он стал толкать ее к выходу.

Меир забеспокоился. Сердце его тревожно забилось. Ошеломленный и растерянный, он начал что-то говорить уборщику, упрашивать его обождать пока вагонетка не наполнится доверху. День еще велик, куда спешить? Но Апельсин продолжал упрямо толкать вагонетку к воротам. Там стояла машина, на которой отвозили нечистоты в навозохранилище, расположенное на территории большого виноградника.

Напрасно обескураженный Меир вертелся вокруг Апельсина, делая отчаянные попытки отвлечь Шлемку от вагонетки. Тот ничего не мог понять. И, чтобы поскорее отделаться от Меира, он, не переставая толкать вагонетку, послал по его адресу несколько сочных проклятий.

Так подошли они к воротам: один толкает вагонетку, другой — цепляется за нее, старается удержать на месте.

Уста Меира сковала немота. Но что он мог сказать Шлемке?.. Как ему объяснить, что тот живьем режет его, вынимает из него душу? Меиру хотелось громко кричать, как недавно вопил Фельдман… У него даже мелькнула мысль раскрыть Апельсину свою тайну и пообещать ему половину денег. Душа Меира разрывалась на части. Страх, что деньги пропадут, повергал его в отчаяние.

Пока он мучительно думал, как предотвратить несчастье, неожиданно обрушившееся на него, Апельсин уже опрокидывал вагонетку в кузов грузовика. Глаза Меира широко раскрылись, когда он заметил перепачканный пакет, мелькнувший и снова скрывшийся в навозе. Машина тронулась и помчалась, оставив клубы синеватого вонючего дыма и Меира, словно приросшего к месту…

Альберт Бени

По обочине шоссе

Пер. с иврита Л. Вильскер

Ветер внезапно затих, словно ему надоело метаться по пустынной равнине, простирающейся от самого моря до синих гор. Выглянула луна… Тишину нарушал лишь гул электрических проводов, с которых падали капли дождя, пронесшегося вместе с бурей. Казалось, эти капли, падая, читают молитву, похожую на тихий плач. Давно замерло движение на пустынном шоссе: перевалило за полночь.

— Потерпи немного. Самое страшное позади, — послышался тихий мужской голос.

— Эти черти способны из-под земли вырасти и накрыть нас! — всхлипывая, прошептала женщина.

— Даст бог, нашему малышу повезет, — сказал мужчина.

И снова тишина. Увлажненная дождем земля поглощала шум шагов путников, быстро, но осторожно двигавшихся между низкими кустами, росшими по обочине шоссе. Мужчина шел впереди, женщина на несколько шагов отстала от него. Закинутые назад косы бились по ее плечам. Продолговатое, суровое от жизненных невзгод лицо ее было красиво. Должно быть, женщине не исполнилось и тридцати лет. Лицо ее мужа избороздили морщины, оно было огрубевшим, как лица большинства феллахов. Темные, красиво очерченные веки с нежным разрезом, казалось, принадлежали молодому человеку, но согнутая фигура мешала судить о его истинном возрасте.

Женщина приблизилась к мужу, вопрошающе глядя на него. В руках она держала запеленатого ребенка,

— Что?! Ты что-нибудь заметил?!

— Хочу закурить! Больше не могу! — сказал мужчина, роясь в карманах.

— Оставь свои сигареты. Еще случится несчастье!

— Только одну сигарету… Ничего страшного… Я хорошо ее прикрою.

— Пожалей ребенка, не надо, — умоляла жена.

Мужчина недовольно проворчал что-то и, потушив сигарету, спрятал ее в карман, затем выхватил ребенка из рук матери и ускорил шаг.

Когда они прошли порядочное расстояние, оба стали посмелее. Теперь луна освещала дорогу, облака больше не мешали ей. Ничто не мешало и свободному течению мыслей. «Дай бог, чтобы малышу повезло! А как? Один Аллах ведает!.. Хорошо бы выкурить сигарету… Нет, она права… права… Нас заметят и убьют. Расхаживать в такую пору без разрешения… Особенно теперь, когда война еще не окончена… Раз война — в людей стреляют, их убивают, как собак… Расхаживать в такую пору без разрешения… Опасно, крайне опасно…»

«Как можно было смягчить сердце военного коменданта? Вырвать свое сердце из груди и сказать ему: „Возьми! Только пощади ребенка, крошку мою…“ Врач сказал, что здесь, в деревне, ребенку помочь невозможно. Нужно доставить его в больницу в Хадере[14]. А военный комендант лишь смеялся… Одну бы сигарету… Одну-единственную, о великий Аллах!»

Мужчина остановился, женщина испуганно посмотрела на него.

— Что?

Мужчина молчал, тяжело дыша. За спиной женщины показалось светлое пятно. Оно быстро росло. Муж схватил жену за руку и потащил с дороги. Оба встали на колени и пригнулись, а затем распластались на земле. Мужчина лежал на спине, положив ребенка к себе на грудь.

— Машина проехала?

— Проедет… проедет… Она не задерживается! — шептала женщина, не спуская глаз с шоссе… Да спасет нас всемогущий Аллах… Военный комендант… Да будет он проклят… Как он посмел сказать «Ничего, не помрет твое дитятко… Я не дам разрешения на выезд из села!» Так говорить о больном ребенке! Страшный зверь… Машина не задержалась… Малыш родился в сорочке!

— Проехала… проехала машина! — сказала женщина почти во весь голос, приподнимаясь, чтобы взять ребенка на руки. Мужчина встал. Он почувствовал боль в груди. «От страха… только одну сигарету… да и ноги болят… А ей легко ли?.. О, несчастная… Как она падала к ногам военного коменданта, умоляя его… этого зверя… „Ничего, не помрет твое дитятко“… Ну, и хищный зверь!»

Они снова приближались к шоссе, но теперь уже более решительными шагами. Не прошло и нескольких минут, как с противоположной стороны шоссе снова появилась светящаяся точка. Женщина отбежала подальше от шоссе и спряталась за густым кустарником. Впервые за все время пути ребенок проснулся и громко заплакал. Женщина прижала его к груди и приоткрыла одеяло. Вдруг она заметила в уголках рта ребенка белую пену.

— Взгляни… Посмотри на него! — тревожно крикнула мать.

Широко раскрытый ротик малыша испугал отца, но он старался не показать вида.

— Теперь надо спешить…

До Хадеры осталось два-три километра… Еще немного, и покажутся городские огни.

Женщина громко заплакала. Она протянула ребенка мужу. Перепрыгнув канаву, тот оказался на шоссе.

— Ты сошел с ума? Нас увидят! — крикнула жена.

— Замолчи!.. Теперь не страшно! Переходи сюда, на шоссе! Надо спешить!

Женщина шагала за мужем. Лицо ее горело от ветра, волнения и быстрой ходьбы. Руки отнимались от боли и напряжения… Из села они вышли под вечер. Люди говорили: «Вечером на шоссе есть движение, и вы не привлечете внимания… А когда стемнеет, вы будете уже далеко. Ближе к Хадере менее опасно. Уходите скорее… Держитесь подальше от шоссе… о, дай бог, чтобы повезло ребенку… Только девять месяцев исполнилось бедному мальчику…» А теперь это шоссе… Неужели нет ему конца и края? Пот струился по ее лицу, — она шла за мужем не произнося ни слова. Огни города светились все ярче, и это подбадривало их. Муж шел не оглядываясь. Он словно чувствовал сзади дыхание жены…

«Дай бог, чтобы ребенку повезло… чтоб врач оказался добрым и чутким… О нет, врач — это не военный комендант. Он не может быть зверем… Что значит жизнь человека для военного коменданта? Интересно, есть ли у него дети?! А может быть, для него арабы не люди, а мухи, которых можно убить одним пальцем, одним ударом руки! А наш малыш, он такой хилый… Ему всего девять месяцев. Он слабее мухи… Так что же, — пусть умирает себе в деревне? Но в чем дело?»

Мужчина резко повернулся «О, Аллах, о Аллах…» Две светящиеся точки, подобно глазам страшилища с яростной злобой набрасывались на тьму.

Еще две-три секунды и станет ясно: затормозят машину или она промчится мимо. Судьба ребенка решается в это мгновение: жизнь или смерть. О великий Аллах… смерть… смерть!..

Машина медленно затормозила, не заглушив мотор. Женщина бросилась к мужу, вырвала ребенка из его рук и закричала выскочившим из кабины людям:

— У нас есть разрешение!.. У нас есть разрешение! Ребенок болен, он умрет… Нам нужно к врачу!..

Толстый, маленький солдат подошел к ним быстрыми шагами, но женщина бросилась к канаве, продолжая кричать:

— У нас есть разрешение… Ребенок умрет…

Солдат побежал за женщиной. Муж тоже поспешил за ней. Ее догнали, но она закричала еще громче.

— Ваши документы! — сказал солдат, запыхавшись, не вынимая руки из кармана.

Араб протянул ему удостоверение и поспешил зажечь сигарету. Солдат подошел к машине и стал проверять документы при свете фар.

— А право на передвижение? Где разрешение?

— Есть разрешение… Ребенок умирает… — твердила женщина на ломанном иврите.

Мужчина сосал сигарету, лицо его выражало отчаяние.

— Нет у нас разрешения, — сказал он приглушенным голосом. — Спасите жизнь человека… Будьте людьми… Ребенку девять месяцев. — И он откинул угол одеяла…

Малыш, казалось, не дышал… Капли пота блестели на его крохотном лобике и впалых щеках. Мать поспешно вытерла пот, продолжая кричать.

Вокруг ребенка собрались все пассажиры: три солдата и один в штатском. Они молчали. Шофер отозвал в сторону одного солдата, и они стали говорить о чем-то с таинственным видом. Спустя некоторое время, водитель обратился к арабам:

— Залезайте в машину, мы вас отвезем в Хадеру!

— О, нет! Нет! Пожалуйста! У нас есть разрешение… Отпустите нас! — взмолилась женщина.

— Мы вас высадим на перекрестке дороги перед въездом в город, — сказал водитель, стараясь успокоить женщину. Но ничто не могло на нее подействовать. Муж подошел к жене, и, выхватив ребенка из ее рук, подтолкнул ее к машине. Она замолчала и испуганно посмотрела на мужа. Солдаты помогли ей взобраться в машину. Спустя минуту машина мчалась по сверкающему шоссе.

Из темного угла женщина смотрела на мужчин. Но ей не удавалось их разглядеть. «Не готовят ли они нам западню? Нас, наверно, поведут в полицейский участок! Несомненно! Мы могли бы убежать… Да поможет нам великий Аллах».

Сигарета погасла во рту араба. Его одолевали тревожные мысли, колени дрожали. Ему стоило больших трудов сдерживать волнение. «Выпустят ли нас из машины на повороте? Еще минута, две, и мы должны добраться. Еще минута, две…»

Две минуты прошли, но машина продолжала мчаться по шоссе. Прошло пять минут, а она все не останавливалась. «В полицейский участок, прямо в полицию»… Но вот машина остановилась. «О, Аллах… Ребенок спасен, спасен… Значит, — это люди, настоящие люди… Дай бог, чтобы счастье улыбнулось ребенку».

Мужчина проворно спрыгнул с машины. Женщина заплакала. Она бросилась к водителю, пытаясь поцеловать ему руки. Тот отпрянул, ошеломленный. Женщина продолжала что-то говорить. Пассажиры махали им. Фары снова зажглись. Женщина стояла посреди шоссе, низко кланяясь. Мужчина быстро поднял руку на прощание. Машина исчезла в глубине ночи.

Теперь они шагали уверенно и быстро по шоссе, к которому прилегали улицы города. Вокруг было светло, совсем светло от луны!

Закия-Салим Дервиш

Дитя большого города

Пер. с арабского И. Лебединский

Трудно описать чувства, охватившие меня при запахе крови: отвращение, позыв к тошноте, боль, заставившая содрогнуться, сострадание… Навернулись слезы. Одна слезинка, как я ни пытался ее удержать, скатилась на щеку. «Неужели я плачу? Да, потому что все это я увидел впервые… В другой раз не стану плакать: отвернусь, пойду своей дорогой, как другие, — поторговаться с бакалейщиком, купить овощей…»

Резкий преследующий меня запах крови вызвал ощущение ничтожности, неустойчивости всего. Что такое человек? Миг — и жизнь переходит в — небытие!..

В большом городе горе и радость существуют бок о бок. Из-за угла подглядывает смерть, а, может быть, иная жизнь. Ежечасно умирают и рождаются люди; живут в пороках, выставляют их напоказ, бравируют, или, наоборот, прикрывают, как женщина, надевшая вуаль, чтобы скрыть свои некрасивые черты… И так на каждом шагу — контрасты, контрасты. Тысячи контрастов…

Еще полчаса назад я ехал в обратном направлении. Улица была забита машинами. Автобус лавировал в их потоке.

На тротуарах, перекрестках бурлила пестрая многоликая толпа.

Неподвижным оставалось лишь солнце. Оно стояло прямо над головой, в зените. Жара была невыносимая, такая настает лишь в середине лета.

Я разглядывал пассажиров. Взгляд соседа устремлен в одну точку, никакой реакции на внешний мир. Мужчина, сидящий впереди, высунулся в окно, смотрит на улицу.

Толстяк по другую сторону прохода обмахивается газетой обтирает лысину чистым носовым платком. Худощавый пассажир, сидящий рядом с ним, смахивает капли пота краем грязного рукава.

Мчимся вперед. Прохожие шарахаются в стороны, машины поменьше уступают дорогу.

Остановка. Одни пассажиры вышли, другие вошли. Автобус напоминает большой город — и тот и другой переполнены. Люди появляются, исчезают… Каждый житель, каждый пассажир — всего лишь временный гость.

Возле остановки суетится маленький продавец газет. Босые ноги, будто два тонких колышка, на которых держится палатка бедуина. Худенькие икры, состоящие из подсушенных волокон мяса, покрыты слоями грязи: грязи много, мяса маловато. Голые локти почернели от солнца; едва лишь не обуглившаяся кожа потрескалась. На мальчике потрепанная, порванная одежда, но смотрит он бойко. Не сдается, не хнычет под ударами судьбы. Он вызывает сострадание к себе и чуть ли не восхищение. И, конечно, боль. За беспредельную нищету.

В левой руке мальчика стопка газет, в правой — газета, которой он размахивает перед прохожими. Он подбежал к к автобусу:

— Газеты! Газеты!

Люди не обращали на него внимания — они торопились, занятые своими мыслями и делами.

— Последние новости! — надрывался мальчик. — Самые последние! В мире творятся чудеса!

Он умолк ненадолго, а затем стал выкрикивать через равномерные промежутки времени:

— Гагарин с небес вернулся на землю!

— Контрреволюция на Кубе разгромлена!

— Восстание в Лаосе!

Напрасные старания! Люди торопливо выходили из автобуса — им было не до газет.

Оставляя за собой сизые клубы дыма, автобус двинулся дальше, а мальчик продолжал кричать:

— Смена кабинета во Франции!

И вот я снова здесь, только автобус остановился по другую сторону улицы. Шум, крики, обычная суета большого города.

Стопка газет у маленького продавца почти не убавилась. Торговля, видно, идет плохо. Заметив прибывший автобус, мальчик побежал через дорогу, по которой мчались вереницы машин. Замелькали голые пятки…

Все кончилось быстро. Неловкое движение, лишний шаг… Легковой автомобиль, мчавшийся на большой скорости, не успел свернуть в сторону. Он наскочил на мальчика, подмял его под колеса…

Жизнь и смерть — какая между ними огромная разница, но как быстро совершается переход! Одно мгновенье. Жизнь горожанина держится на волоске. Каждую минуту волосок может порваться…

Сквозь толпу я протиснулся к мальчику. Он лежал в крови. Темно-красные струйки растекались по асфальту. Глаза были открыты, взгляд их устремлен в небо. Будто маленький продавец познал ничтожность существования. Вокруг валялись газеты.

От столпившихся зевак исходил запах пота. Но запах быстро сохнущей крови заглушал его.

Движение остановилось. Из шикарной машины последней марки высунулся шофер:

— Освободите дорогу!

Что значит жизнь ребенка по сравнению с минутой задержки важного господина, развалившегося на заднем сиденье?!

Я нагнулся, вывернул у мальчика карманы.

— Надо сообщить родителям. Кто он?

Безымянная жертва большого города. Одна из многих тысяч… В карманах никаких документов, лишь маленькая, засохшая корочка хлеба.

Оборвался последний вздох… Труп оттащили к тротуару. Кровь высохла. Движение возобновилось. Разве что-нибудь произошло?

Моше Дига

Шестнадцатый

Пер. с иврита Л. Вильскер

Гул на заводе не прекращался ни на минуту. Но когда вошел бухгалтер — низкорослый толстяк, круглый, как клубок ниток, все мгновенно замерло. Словно кнутом ударило по рабочим вырвавшееся из многих уст слово: увольнение!

Тяжелой поступью направившись к доске объявлений, разжиревший бухгалтер прикрепил к ней список уволенных. Затем отступил назад, словно наслаждаясь творением рук своих, и не торопясь покинул цех, оставив ошеломленных рабочих.

По правде сказать, увольнение — дело обычное. Рабочие к этому привыкли с того дня, как переступили порог завода.

Последним заметил бухгалтера Аврахам. Он был погружен в работу у громадного пресса, злобно шумевшего на весь цех и приводившего в движение пол, на котором стоял Аврахам. Но инстинктивно Аврахам почувствовал присутствие бухгалтера, и сердце его затрепетало.

«Опять увольняют!» Он вытер пот с лица, размазав по нему машинное масло. До обеденного перерыва оставалось еще несколько часов. Взволнованный Аврахам пытался со своего рабочего места разглядеть зловещий список на черной доске… Разобрать фамилии с такого расстояния было невозможно. Оставалось лишь гадать и предполагать. «Это увольнение настигло бы меня крайне некстати (будто когда-нибудь оно бывает кстати!) Но ведь не исключено, что я не значусь в списке уволенных: правда, поступил я на завод недавно, около года назад, но после меня пришли еще многие рабочие».

И Аврахам решает, что если список состоит из пятнадцати человек, то — вряд ли он в нем значится. Это несколько успокаивает его, но ненадолго. Сомнения снова овладевают им: а если рабочих уволено больше? Ко всем чертям! Эти увольнения подстерегают каждого, как холера. Но сейчас увольнение застало бы его врасплох, сидящим в долгах. Достаточно было ему год проработать на одном месте, чтобы избаловаться и стать неосторожным. В самом деле, разве обязательно было прибавлять еще одну комнату к своему дому?

На мгновение Аврахам мысленно переносится домой. Перед его взором проходят все члены семьи: жена, трое детей, старая мать. Все они спят в небольшой комнате. Воскрешается недавнее чувство: снова что-то давит его душу, он чувствует зловоние, слышит захлебывающийся кашель детей, сливающийся с сухим покашливанием старухи. Как ни говори, вторая комната была необходима. Но если бы он не построил эту комнатушку, он не потратился бы, не имел бы долгов и даже смог бы сберечь копейку. Так или иначе — положение никудышное.

Аврахам погрузился в темные беспокойные мысли, утонул в них, словно блуждающий в тумане или в безбрежной пустыне. Он позабыл, где находится и что делает, лишь руки его механически двигались. Перед ним громоздкий станок. Он как дикий зверь, почуявший, что на какое-то мгновенье внимание укротителя ослабло, и готовый кинуться на него.

Аврахам вздрогнул и вовремя отдернул руку.

А может быть, его волнение лишено всякого основания? Может быть, список уволенных невелик: пять-шесть человек вновь поступивших на завод и не больше? И он напрасно терзает себя? Аврахам на мгновение успокаивает себя и сосредоточивается на работе. Но мысль об увольнении снова уносит его далеко…

Увольнение! А если он среди уволенных?! Его старший сын не сможет учиться. Жаль, очень жаль мальчика! Он усидчив, превосходно учится, все его хвалят. И тем не, менее ему придется прекратить учебу. О всемогущий бог, сколько непредвиденных страданий таит в себе это проклятое увольнение!

Аврахам привинчивает отверткой винт к прессу, грустные думы не покидают его.

А все-таки он сам виноват. В последнее время он тратит деньги легкомысленно. Нечего греха таить, ежедневно покупает детям молоко, будто они — сыновья Ротшильда. И себе он покупает сигареты. Вообще не бережет копейку. Он забыл, при каком строе живет и как жестока жизнь: сытому — все, голодному — вдвойне голод!

Станок, будто снова почувствовав слабость рабочего, напомнил о себе ревом. Аврахам и на сей раз вовремя убрал руку из стальной пасти машины. Он сознавал, что необходимо сосредоточить все внимание на станке. Иначе будет плохо… Но мысль о завтрашнем дне не давала ему покоя, Он блуждал в тумане неизвестности, витал в облаках неопределенных догадок и предположений, которые разъедали его душу. Как велик список? Включен ли в него он, Аврахам? В чем его ошибка? Имел ли он право брать взаймы и строить себе новую комнатушку? Вправе ли он покупать молоко детям? А расходы на образование сына?

Думы одолевали Аврахама. Он терял власть над собой и над станком. А тот словно выжидал мгновенья, чтобы, как тигр, броситься на свою жертву. На тысячную долю секунды Аврахам забыл об осторожности. И зверь схватил свою жертву. На этом прессе штамповали пепельницы — узорчатые пепельницы для учреждений. И рука Аврахама, оказавшаяся под прессом, получила форму пепельницы — отштампованной на размозженных костях, на разорванной мясной ткани, истекающей кровью. Эта удивительная «пепельница» сохранила все детали металлической пепельницы.

Сначала Аврахам не почувствовал ни боли, ни страха. Он пристально смотрел на свою размозженную руку. Только когда вокруг собрались рабочие, он осознал весь ужас случившегося. Только теперь он увидел свое мрачное будущее инвалида. И то ли поэтому, то ли из-за пронзившей его боли в руке, он упал без сознания. Придя в чувство, Аврахам снова устремил взор к списку уволенных. На сей раз список оказался близко. С трудом приподняв голову, Аврахам вперил в строки свои мутные, усталые глаза. В списке значилось пятнадцать человек. Его имени среди них не было.

Эхуд Йорам

В семье сельского врача

Пер. с иврита Л. Вильскер

В те времена врачей у нас было мало. На весь громадный район, растянувшийся к заливу возле Ашкелона, единственным врачом был мой дядя. В районе жили в основном арабы. И можно смело сказать, что они боготворили дядю.

Жена дяди — сестра моего отца — оставила его, когда их дочери Рут исполнилось два или три года. Все это, разумеется, случилось давно. А узнали мы об этом из отрывочных разговоров между родителями и соседями. Эти беседы происходили в зимние вечера на веранде возле кухни, где мы собирались, когда шел дождь.

Оставшись один с маленьким ребенком в большом доме, дядя нанял молодую арабку из соседней деревни, Рифру. Она вела хозяйство, ухаживала за ребенком и дядей, скромным, застенчивым человеком, всегда погруженным в работу. Рифру все мы помнили еще с тех пор, когда были детьми. Моя мать выбрала ее из десятков других молодых девушек, приходивших из деревни искать работу, и рекомендовала ее дяде.

Мать говорила, что Рифра — натура властная. Даже будучи совсем молодой, она мало улыбалась и не сидела сложа руки. Она приходила на кухню к матери, заглядывала в горшки и быстро освоила искусство приготовления пищи. Она научилась болтать на каком-то своеобразном языке — смеси иврита и арабского, вязать и штопать носки. Вообще Рифра старалась подражать матери и другим соседкам.

— Доктор любит цветы, — говорила Рифра матери. — А у нас никто не выращивает цветов, они растут в поле, и коровы их поедают. Доктор любит цветы, потому что они напоминают ему жену, чтоб она сгорела.

— Так нельзя говорить, — сердилась мама.

— Я знаю, что тебе не нравится, когда я это говорю, но его жена была собачья дочь, — не унималась Рифра. — У нас в селе мужчина делает с женой, что хочет. Если она убегает, как твоя золовка, ее возвращают и душат насмерть. Таких женщин у нас бросают в колодец. Я брошу ее фотографию в колодец, будь она проклята!

Но фотографию она не бросила, ибо знала, что это возмутит доктора. Рифра была очень предана доктору и его дочери. Она испытывала к ним странную и в то же время возвышенную и глубокую любовь. Только поэтому она ежедневно чистила раму после того как плюнет в большие глаза ненавистной ей женщины, и следила за тем, чтобы в вазе, стоявшей на рояле, всегда были свежие цветы. А маленькая Рут ходила за ней, как зачарованная. Она перенимала странный язык Рифры, состоящий из смеси иврита с арабским, и похожий на вышитый разноцветный персидский ковер.

В прошлом моя мать умела подражать Рифре. Это смешило соседей. Особенно комично мать рассказывала какую-то арабскую сказку, в которой переплетались правда и вымысел. Героями этой сказки всегда были жители из деревни Рифры. Язык, на котором рассказывала Рифра, трудно было даже назвать языком, и, по-видимому, только одна маленькая Рут понимала его.

Моя мать вообще любила подражать; она, несомненно, была бы хорошей актрисой, только в то время театра еще не было.

Однажды, когда мама пришла навестить маленькую Рут, как всегда игравшую в садике перед домом, Рифра мимоходом сказала ей:

— Жаль, Рути будет бездетная.

— Ты с ума сошла, Рифра! Ведь Рут еще ребенок…

— Я знаю, — утверждала Рифра.

— Ты просто болтаешь, — сказала мама и, взяв девочку на руки, обняла ее.

— Я знаю, — настаивала Рифра, подрезая кусты, образующие изгородь. — Посмотри ей в глаза, и ты увидишь что это глаза бездетной. Я щупала ее кости и таз. Не будет у нее детей.

Спустя минуту, она без всякой связи добавила:

— Ее мать умрет.

Маму возмутили страшные слева Рифры:.

— Молчи, Рифра! Молчи, так нельзя говорить.

— Я вижу, что она умрет.

Вечером мама рассказала об этом отцу. Отец рассмеялся и успокоил маму.

Все это случилось давно. Мать забыла о разговоре. Но жители нашей местности вспомнили об этом спустя несколько месяцев, когда мой отец получил письмо. В нем сообщалось, что его сестра, жена врача, в каком-то далеком и чужом городе покончила жизнь самоубийством, бросившись с крыши высокого дома.

Я помню Рифру в более старшем возрасте, когда она властвовала в приемной дяди. Мой дядя, как я уже говорил, был единственным врачом, обслуживавшим громадный район с арабским населением. Деревни были разбросаны среди долин и гор до самого морского берега филистимлянских[15] городов Ашдода и Ашкелона. Казалось, что на этой земле все население страдало хроническими болезнями. К дому дяди беспрерывно тянулись караваны верблюдов, ослов и мулов…

Помню, как мы часами сидели на каменном парапете около синагоги, наблюдая за людьми с явными признаками болезней: гноящимися глазами, парализованными руками и вздутыми животами. И мы решали в будущем стать врачами.

Больные входили во двор врача с шумом, криком, отталкивая друг друга. Рифра их быстро успокаивала. В то время перед нами открылся ее замечательный талант организатора, и тогда же мы познакомились с ее искусными оборотами речи. Бывало, пройдет она между больными и выльет на них поток брани, насмешек, изречений и поговорок…

Наши родители, хорошо знавшие арабский язык деревенских жителей, говорили, что такой профессиональной заклинательницы, как Рифра, не было во всем районе. Она обладала необыкновенным воображением. Помню, как, рассердившись на кого-то, она угрожала превратить его в жабу или в животное, которое она называла настуром.

— Разве ты не знаешь, кто такой настур? — удивленно спрашивала Рифра мою мать. — Это животное, у которого нос сзади.

— Такого животного не бывает, — пыталась протестовать мама.

— А вот в нашей деревне было несколько настуров. У меня самой, когда я была ребенком, жил настур, — с пренебрежением сказала Рифра. — А говорящую жабу тебе тоже не приходилось видеть? Я могу и тебя превратить в говорящую жабу.

Воображение Рифры создавало не только настуров и говорящих жаб, но и много всяких других несуществующих чудищ.

Особенно хорошо помню Рифру, когда ей было сорок — сорок пять лет, а может, и больше. Она уже умела ставить диагноз и рекомендовать больным способы лечения. Мой дядя — замкнутый, печальный и безвольный человек — не возражал, когда Рифра давала больным лекарства, приготовленные из различных трав, которые она собирала по ночам во время полнолуния. О целебных свойствах трав она узнавала от стариков. Со временем доктор и сам начал примешивать собранные ею травы в разные лекарства.

У Рифры был пронизывающий взгляд, поразительно действующий на больных. Прикосновением руки она успокаивала детей, корчившихся от боли, или деревенских женщин во время родовых схваток.

Помню, как, будучи ребенком, я ездил вместе с Рифрой и доктором по деревням. Часто с нами бывала и Рут. В то время ей было уже лет восемнадцать-девятнадцать. У нее было продолговатое лицо с холодными зелеными глазами. Тощая, вытянутая, казалось, она всегда стояла на цыпочках.

Мне приходилось тогда быть свидетелем ее скрытой ненависти к отцу, наблюдать пресмыкание доктора перед презирающей его дочерью и странную роль Рифры, сглаживающей трения между ними.

Как на старой, немного стертой фотографии, встает предо мной образ Рифры. С хмурым и серьезным лицом выходит она из дома врача, держа в одной руке кнут, а в другой маленький чемодан доктора. Ее можно было видеть одетой в деревенскую вышитую юбку и с ультрасовременной шляпой на голове, полученной ею в подарок от соседки, или в перчатках и босиком…

Воспоминания о том времени у меня весьма смутны. Я не в состоянии восстановить события в строгой последовательности. Одно бесспорно: все, что я описываю, происходило, когда мы ездили в тарантасе по дорожкам одиноких и диких полей, растянувшихся до самого моря.

Кажется, что именно в то время, когда мы вместе разъезжали по деревням, к нам стал присоединяться мой дядя и учитель Яков-Леви. Он был женат на молодой и очень толстой женщине, Шуламит; у них был грудной ребенок.

Тогда я еще не понимал, что случилось. Только моя мать, будучи по природе веселой, вдруг стала грустной, а отец молчаливо о чем-то размышлял. Я чувствовал: что-то произошло между Рут и нашим учителем, братом моей матери, которым она очень гордилась.

Несколько раз Яков-Леви ночевал у нас. Он спал на диване в моей комнате. Перед сном мама приносила ему стакан молока.

Однажды, прежде чем потушить лампу, она бросила как бы в пространство:

— Яков, ты ведь не ребенок, разве ты не понимаешь, чем все кончится?

— Ничего хорошего не будет, — ответил Яков, расшнуровывая ботинки. — Но у меня нет другого выбора.

— Что значит — нет выбора? — тихо проговорила мать. — Достаточно горя вкусила наша семья из-за матери Рут! Разве ты не знаешь, что может случиться? Шуламит все утро сидела у нас и плакала.

— Иначе я не могу, — ответил Яков.

Мать ушла, а я лежал молча. Мои руки слегка касались мешка с миндалем, который стоял за диваном. Я выжидал… И тогда, возможно именно в эту минуту, Яков спросил:

— Ты не спишь?

— Нет, — ответил я.

— Ты ребенок. Ты не поймешь, — с отчаянием в голосе произнес Яков.

— Я пойму, — сказал я, — я уже понимаю многое.

— Дорогой мой, этот мир запутан, — проговорил он очень тихо. — Ни один учебник не сможет объяснить этот мир.

И он заснул, тихо похрапывая.

Спустя много лет, когда я лежал один в темной комнате и жизнь казалась мне запутанной сетью, я невольно вспомнил наш разговор с Яковом в ту ночь.

Утром Яков ушел. За завтраком мать сообщила отцу, что хочет просить Якова больше не приходить к нам. Затем она сказала, что почти все жители деревни возмущены его связью с Рут. Некоторые требуют, чтобы его удалили из школы. Иные желают побить врача.

— Доктора? — возмутился отец и встал с кресла. — Что им нужно от доктора? Мало горя досталось ему?

Отец мой, по характеру тихий и сдержанный, стукнул кулаком по столу так сильно, что стоявшие на нем чашки подпрыгнули.

— Несчастный доктор! Жена его бросила, дочь оскорбляет, а теперь вдобавок ко всему он же и виноват?!

— Родственники Шуламит хотят его избить, — твердила мать.

— Нет! — снова крикнул отец.

В этот момент по лестнице вприпрыжку поднималась Рут. В пестром платье, с распущенными волосами, она была прелестна. Казалось, наша веранда наполнилась весельем.

— Тетя! — крикнула она. — Почему уже с утра ломаете чашки? А где Яков-Леви?

— Яков-Леви ушел, — сердито ответил отец, — а ты прекрати с Яковом-Леви. Если нет, я…

— Что ты, дядя? Что ты мне сделаешь, дядя? — спросила Рут, и ее зеленые глаза, уверенные и властные, как глаза ее матери взглянули с дерзостью на отца.

— Ничего, — сказал отец, — ничего.

Я помню, как мы ехали полем в высоком тарантасе доктора, запряженном мулом, по красной глиняной тропинке. С моря подымались облака, капал дождь. И сегодня я чувствую запах той сырой погоды и красной глины, вижу на тропинке своего учителя Якова-Леви, промокшего, небритого и непричесанного. Рут прыгает с тарантаса и бросается ему на шею. Они бегут в поле, держась за руки. Доктор тяжело спускается с тарантаса, идет по вязкой глине, догоняет их и хватает за руку дочь.

— Оставь меня, — противится Рут.

И все ее презрение к несчастному и слабохарактерному отцу выражается в жестоком разговоре с ним.

Как на светящемся рентгеновском экране, я вижу доктора, Рут и Якова-Леви, стоящих среди поля в вязкой красной глине. Вокруг моросящий дождь и полумрак. Возле меня сидит стройная Рифра с кнутом в руках. С лицом, искаженным злобой, она поглядывает на эти три фигуры. «Открой, пожалуйста, свой рот, — хотел я крикнуть ей, — скажи им что-нибудь!»

К тарантасу вернулся доктор, закутанный в пальто и согнувшийся. Вид у него был растерянный… За доктором рука об руку шли влюбленные.

В деревню к больному мы прибыли ночью. Доктор приободрился, на лице его появилась профессиональная улыбка. Он стал шутить с больным.

Рифра поставила на огонь горшок с водой, опустилась на колени на рогожу рядом с доктором и принялась мыть больному ногу. Доктор спокойно и ловко вскрыл нарыв. Больной кричал. Острое зловоние ударило мне в нос. Я чуть не упал в обморок.

Когда мы возвращались домой, моросил дождь. Ветер с моря дул нам в спины.

Рифра держала в объятиях Рут, качала ее в такт движениям тарантаса и напевала ей на ухо какую-то мелодию. После этой поездки я заболел и много недель пролежал в постели.

Однажды, когда меня знобило от высокой температуры, в комнату вошли мой отец и несколько соседей. Они искали фонарь и говорили, что Рифра стреляла в Якова-Леви и тяжело его ранила.

Аарон Мегед

Мушаев и его сын

Пер. с иврита А. Белов

Странные люди наши отцы и матери, время от времени приезжающие к нам в киббуц[16], чтобы посмотреть, как мы живем. Иная мать лишь появится на околице селения — и уже все знает. Встречаются и такие матери, в которых вселился бес недовольства, и им никак ничем не угодить. Правда, водятся и тихие, скромные мамы, которые всегда и всем довольны.

А отцы… вы думаете, они меньшие чудаки? Попадаются такие папаши, особенно среди богатеев, которые въезжают в киббуц, как в собственное поместье. Другие же едут к нам только для того, чтобы вкусно поесть и сладко поспать на лоне природы. Но немало и таких отцов, которые всюду видят только плохое.

А сыновья… Они тоже разные. Один рады приезду родителей. Другие принимают их визит как неизбежное зло, которое надо терпеливо переносить. Третьи относятся к обоим старикам без всякого уважения.

Самым диковинным родителем из всех когда-либо побывавших у нас был Мушаев. Он посетил наш киббуц один-единственный раз, но этот визит был поистине примечательным, и я хочу вам о нем рассказать.

В прибывшей к нам группе молодежи был высокий и тощий парень, которого все звали Зюзей. Этот юноша отличался от всех. Небрежно одетый и неряшливый, он явно предпочитал одиночество, хотя собраний не пропускал. Бригадир обычно поручал ему случайные и малоприятные работы вроде очистки территории, а тот безропотно выполнял все, что ему приказывали. Казалось, он был рожден для такой работы.

Когда мы случайно узнали, что Зюзя — сын Мушаева, известного дельца из Хайфы, мы очень удивились. Что делает этот маменькин сынок в киббуце? Мы решили, что он повздорил с родителями и ушел из дому. Но потом выяснилось, что отец сам послал сына в киббуц, а он послушно выполнил волю отца. Так обстояло дело или иначе, но во всяком случае, когда в присутствии Зюзи кто-нибудь упоминал об его отце, он пожимал плечами и, не говоря ни слова, уходил прочь.

Однажды в полдень во двор киббуца въехала шикарная синяя машина. Из нее вышел тучный коротконогий человек и с недовольным видом стал оглядываться вокруг.

В это время из столовой выходил наш Хилик. Приезжий подозвал его кивком головы и сказал, не отходя от машины:

— Слушай-ка, парень, ты из киббуца?

— Да, — ответил Хилик.

— Ты знаешь Йосефа Мушаева?

— Кого?

— Йосефа Мушаева.

— А… Зюзю?

— Да, его, — приезжий попытался изобразить на своем лице некое подобие улыбки. — Будь любезен, скажи ему, чти приехал отец и хочет его видеть.

— Он сейчас на работе, — ответил Хилик.

— Это неважно. Скажи ему, что приехал отец.

Хилик подумал и сказал:

— Ладно. Сейчас его позову.

Приезд отца, видимо, не очень обрадовал Зюзю, потому что шел он к нему навстречу не торопясь.

Отец пожал ему руку и спросил, улыбаясь:

— Ну, как живешь?

— Хорошо, — почти беззвучно ответил Зюзя.

— Что хорошо? — продолжал допытываться отец и сунул Зюзе две плитки шоколада.

— Спасибо.

— Кушай. Это хороший шоколад. Где ты живешь?

— Там. В тех бараках, — Зюзя указал рукой.

— Я хочу посмотреть твою комнату, — сказах Мушаев и захлопнул дверцу машины.

Комната, в которой жил Зюзя, не понравилась отцу.

— И так ты живешь? — спросил он, указывая на грязную спецовку, валявшуюся под кроватью.

— Угу.

— Я устрою тебе другую комнату, — решительно произнес Мушаев-отец.

Зюзя широко открыл синие глаза.

— То есть как это ты устроишь?

— Не твоя забота. Я сам все устрою. Ты только скажи мне, кто у вас главный.

— Нет главного.

— Ну, бригадир, секретарь, или как их там называют.

— Но мне ничего не надо устраивать. Здесь все так живут.

— Не ври. Я видел у вас хорошие дома. Ты получишь отдельную комнату в новом доме. А кем ты работаешь?

— Во дворе…

— Я не спрашиваю, где ты работаешь, я спрашиваю — кем? — рассердился Мушаев.

— По очистке…

— Что-о?

— Я… убираю территорию, чищу душевые…..

Мушаев смерил сына долгим взглядом, позвякивая монетками в кошельке.

— Есть у вас здесь слесарная мастерская? — спросил он.

— Угу.

— Сегодня же ты начнешь там работать. Я устрою.

Зюзя с трудом сдерживал слезы. Взглянув на сына, Мушаев продолжал:

— Ты себя здесь плохо чувствуешь? Тебя обижают? Ничего, тебе будет хорошо.

— А мне и так хорошо.

— В чем ты нуждаешься? Говори откровенно, не стесняйся! — сказал Мушаев и сунул сыну пять лир.

— Мне не нужны деньги. — ответил Зюзя. — Мы живем на всем готовом.

Но отец настоял. Зюзя взял деньги и сунул их в карман.

Когда гонг оповестил об обеде, Мушаевы пошли в столовую.

— Что это? — спросил отец, когда им подали первое блюдо.

— Цветная капуста и кабачки, — ответил Зюзя.

— Это не для тебя. Попроси, чтобы принесли яйца. Скажи, что я велел.

— Все у нас питаются одинаково. Я не могу требовать для себя другого.

— Я все устрою! — Мушаев встал и пошел на кухню.

— Простите, вы здесь за повариху? — обратился он к Сареле.

— Да, — ответила она.

— Я попрошу вас, если можно, приготовить для моего сына яичницу. Он не ест цветной капусты.

Сареле едва не фыркнула — так разбирал ее смех. Но, увидев насупленное лицо Мушаева, серьезно ответила:

— Хорошо, сейчас приготовлю.

Когда Мушаев вернулся с яичницей, сына за столом не было. Тогда он пошел искать секретаря киббуца Переца. Секретарь обедал тут же, в столовой, за одним из столов.

— Я хотел бы поговорить с вами, если можно.

— Пожалуйста, — ответил Перец.

Они вошли в комнату правления и сели. Мушаев вынул серебряный портсигар и протянул его Перецу:

— Курите!

— Большое спасибо, — ответил секретарь и в глазах его заиграли лукавые смешинки. — Но мама строго-настрого наказывала мне не курить.

— Даже американские сигары? — спросил Мушаев с саркастической улыбкой.

— Даже американские. Запретила категорически. — Перец старался говорить как можно серьезнее, хотя его разбирал смех.

— Ну, ладно, — вздохнул Мушаев и спрятал портсигар.

— Я пришел к вам по поводу моего сына. Прежде всего, я попрошу вас устроить ему комнату в новом доме.

— Но это невозможно, господин Мушаев. У нас никто не пользуется привилегиями.

— Я понимаю, — перебил его Мушаев. — Но даже в учреждениях par excellence[17] есть люди, пользующиеся особыми правами, а руководство на это смотрит сквозь пальцы. Может быть, вы боитесь общественного мнения?

— Вот именно.

— Если так, то мы можем это оформить, например, по состоянию здоровья.

— Гм… Насколько мне известно, состояние здоровья Зюзи par excellence[18], — ответил Перец.

— Я принесу вам справку врача. А если надо, я готов уплатить.

— Дело не в деньгах, господин Мушаев, а в принципе, — возразил Перец.

— Ах, вот как! — сказал Мушаев, явно теряя самообладание.

— Вот именно, господин Мушаев, — ответил секретарь.

— Если я вас правильно понял, вы решили оставить моего сына в прежней комнате.

— Очень сожалею. Но поймите, господин Мушаев, то, о чем вы просите, невозможно.

— Советую вам хорошенько подумать. Как бы вы потом не пожалели, — сказал Мушаев и, хлопнув дверью, вышел из правления. Он направился в комнату Зюзи.

Мушаев-младший сидел на своей кровати и чуть не плакал. По милости отца он стал всеобщим посмешищем.

— Сложи свои вещи. Мы уезжаем, — сказал отец, тоном, не терпящим возражений.

— Никуда я не поеду, — ответил сын.

— Раз отец говорит «поедешь», — значит, поедешь!

Но, видя, что Зюзя не двигается с места, Мушаев взял его за руку и ласково попросил:

— Поедем, сынок! Тебе здесь нечего делать.

— Оставь меня в покое. Никуда я не поеду! — крикнул Зюзя.

— Хорошо, — сказал Мушаев. — Смотри только, потом не пожалей об этом.

Не знаю, что произошло, но шикарная машина Мушаева не могла тронуться с места. Как выяснилось позднее, одно из колес оказалось проколотым.

— Ко всем чертям! Экие ослы! — честил Мушаев неведомо кого. Он вернулся в комнату сына.

— Не будь ребенком, Зюзя! Чего ты так расстроился?

Не получив ответа, он сказал:

— Проколота камера переднего колеса. Иди к бригадиру и попроси, чтобы ее отремонтировали.

— Никуда не пойду и никого просить не буду. — отрезал Зюзя.

— Сумасшедший! — закричал Мушаев, — рехнулся ты, что ли? Хочешь, чтобы я тоже остался в киббуце? Отдай мои пять лир, если не собираешься мне помочь!

Зюзя вынул из кармана деньги и отдал их отцу. Мушаев метался по двору киббуца, как зверь в клетке. Он искал Переца. Увидев секретаря, он подбежал к нему и заискивающе попросил:

— Господин секретарь, что-то случилось с колесом. Распорядитесь, пожалуйста, чтобы исправили. Я заплачу.

— Хорошо, — сказал Перец.

Он привел двух парнем с инструментами, и спустя немного времени машина была отремонтирована. Мушаев протянул Перецу пять лир.

— Оставьте их у себя, господин Мушаев, дело тут пустяковое. Я у вас денег не возьму. Это тоже вопрос принципа.

И Перец ушел.

Когда Мушаев открывал дверцу машины, к ногам его упали две плитки шоколада. Он поднял их и сунул в карман. Оглянувшись, он увидел вдалеке Зюзю. Парень стоял, заложив руки за спину, и улыбался. Мушаев-старший включил мотор, дал полный газ и укатил в Хайфу.

Мордехай Овадъяху

На веранде

Пер. с иврита Л. Вильскер

На веранде после тяжелого трудового дня отдыхают Реувен, Йицхак и Давид. Все трое — земледельцы, простые, честные парни…

Из-за угла показалась Йехудит — красивая, обаятельная женщина. Стройная фигура в белом платье, иссиня-черные волосы на гордой голове, ум и озорство — в глубоких глазах…

На веранде…

Усталость, истому и лень словно рукой сняло. Трое преобразились: сейчас они бодрые, сильные.

Молчаливый Давид ощущает нестерпимую потребность говорить, говорить… Мизантроп Йицхак, погруженный в политику и земледелие, вдруг проявляет интерес к прошлогодним недугам Реувена… А весельчак и балагур Реувен, от которого крепко достается меланхоликам и букам, угрюм, молчалив и рассеян…

Взгляните… Сеть лжи тончайшей пеленой обволакивает юношей, кружит им головы и путает речь. Они неузнаваемы…

И только женщина, причина этой лжи, лишь она одна не лжет, лишь она одна искренна.

Вот она медленно проходит мимо юношей, идет вверх по улице и исчезает за поворотом.

На веранде…

За женщиной потянулась и оборвалась лучистая сеть тончайшего облака тревожной сладкой лжи… И снова юноши говорят то, что думают, они снова честны, просты и бесхитростны…

Хава Слуцка-Кестин

Банановое дерево

Пер. с идиша Л. Вильскер

Время от времени мне приходилось проходить по одной из окраин Шейх-Муниса[19]. Недалеко от разрушенного домика с поломанным забором, возле запущенного, заросшего дикими травами участка стояло банановое дерево. Всякий раз мой взгляд останавливался на этом дереве, которое одиноко росло там, глубоко вцепившись корнями в землю. Ветви его, словно большие зеленые веера, тянулись к солнцу, дававшему им жизненную силу.

Однажды, проходя мимо дерева, я заметила, что оно расцвело. «Как может цвести здесь в такое знойное лето это одинокое банановое дерево?» — задавала я себе вопрос. Любопытство мое было так велико, что я решилась зайти в первый попавшийся дом и узнать тайну дерева. Дом этот находился довольно далеко от места, где росло дерево.

— Вас интересует, как растет в таком диком месте это одинокое банановое дерево? — спросил меня хозяин-еврей. — История его проста: каждую неделю старый Ахмед приходит сюда из Тайбы и поливает его. Воду он тащит на себе с моего участка. Все, что вы видели, это остатки его прежнего хозяйства и дома. Старуха его, не выдержав горя, давно умерла, а сам он живет у дочки, у Фатимы, и тоскует по младшему сыну Асаду, которому хотел оставить этот дом в наследство. Во время войны, когда царила паника, Асад убежал. Старика постоянно тянуло к тому месту, где он жил и воспитывал детей, к своему огороду и саду, которые кормили его в мирное время.

— Старик отец, — продолжал хозяин, — не знает, что недавно Асад был смертельно ранен на границе, когда пытался вернуться на родину. Возле его тела найдена сумка, в которой лежало несколько пар белья, кое-какая мелочь и письмо от родственников из Ливана с приветом и добрыми пожеланиями Ахмеду. Все это рассказал мне Мустафа, старший сын Ахмеда, когда я однажды встретил его на базаре в городе Петах-Тиква, где он торговал овощами.

— Старик же, — тут мой собеседник глубоко вздохнул, — все ждет младшего сына… Тоска по Асаду заставляет его приходить сюда каждую неделю и поливать банановое дерево…

Глубоко удрученная, покинула я дом. И потом, когда мне случалось проходить мимо бананового дерева, оно всегда вызывало во мне такую теплоту, словно живой человек.

Время шло, и банановое дерево все росло. Как-то я увидела, что одна ветка на нем прогнулась под тяжестью налитых плодов, созревших в результате совместного труда дерева и Ахмеда.

Поздней осенью я снова проходила мимо разрушенного домика. Ветка с бананами, высохшая и пожелтевшая, все еще висела, и никто не соблазнился плодами. Я снова отправилась к тому домику, где уже была однажды, и обратилась к старому знакомому, бывшему соседу Ахмеда.

— Скажите, пожалуйста, что случилось с Ахмедом? Почему он не срезал бананы?

— Он больше не придет… Умер наш Ахмед. Его нашли под банановым деревом, он сидел там, застыв навеки.

— А здешние детишки, — удивленно спросила я, — неужели они не захотели полакомиться прекрасными плодами?

— Нет, они даже не прикоснулись к дереву. После смерти старого Ахмеда эти сорванцы, братишки Авраам и Йоси, которые живут вон в том доме с красной крышей и не пропускают ни одного прохожего, чтобы не созорничать, — именно они взялись сторожить банановое дерево. И это они нашли мертвого Ахмеда под деревом.

— Банановое дерево трогать нельзя, — твердят они другим ребятам, — мы должны беречь дерево Ахмеда. Не дай бог причинить этому дереву вред.

Элиэзер Смоли

Продавец тени

Пер. с иврита А. Белов

Однажды я стоял на Саронском шоссе и ждал автобуса. День был жаркий, вокруг — ни клочка тени. Оглянувшись, я увидел неподалеку от шоссе, позади автобусной остановки, странное сооружение типа шатра. Я подошел к нему.

На четырех высоких шестах висело большое одеяло. Рядом стоял высокий худощавый мужчина с длинной черной бородой. На голове его красовалась синяя тюбетейка, ноги были босы. И хотя солнце нещадно палило, на незнакомце были напялены одно на другое три одеяния, наподобие халатов: длинное, среднее и короткое.

— Здравствуйте! — воскликнул владелец синей тюбетейки, протягивая мне руку. — Заходите, пожалуйста!

Я с удовольствием шагнул в импровизированный шатер, положил тяжелый портфель на циновку, лежавшую на земле, и с облегчением вздохнул. Затем спросил незнакомца:

— Вы, видимо, чем-то торгуете?

— Да… Продаю тень.

— Продаете тень? — рассмеялся я.

Мой собеседник горестно развел большими сильными руками, облизал сухие губы и ответил:

— Одна прута[20] — если вы только стоите, две пруты — если присядете на циновку, три пруты — за отдых на циновке и стакан холодной воды… Разрешите, уважаемый господин, подать вам стаканчик? — спросил он заискивающе и вынул из сундучка серый глиняный кувшин, на котором поблескивали капельки влаги.

— Пожалуйста! — ответил я и присел на циновку.

— Нет сейчас никаких заработков, — вздохнул он. — Нет работы.

— Вы, видно, в стране недавно? — спросил я.

— Уже шесть месяцев. Прибыли мы из Адена, и все еще живем в маабара[21].

— А там, в Адене, вы тоже торговали тенью?

— Там? — переспросил он обиженно, будто задели его честь. — Упаси бог! Там у меня было другое занятие и другие заработки.

— И вы рассчитываете содержать тут семью продажей тени?

— А что прикажете делать? — рассердился мужчина и гневно взглянул на меня. — У меня жена, пятеро детей. Всех надо кормить…

— А почему бы вам не переехать из маабара в деревню, стать крестьянином и добывать свой хлеб, работая на земле?

— Работать на земле? — он расхохотался. — Нет, это невозможно.

— Почему?

— Мой отец, мой дед, мой прадед и прапрадед, слава богу, никогда не работали на земле. Это мужицкое занятие.

— А если мы будем пренебрегать им, откуда возьмется хлеб? Как вы этого не понимаете! — воскликнул я в сердцах.

— Неужели вы серьезно думаете, что мы приехали в Израиль, чтобы стать здесь мужиками? — громко и убежденно возразил владелец шалаша. — Упаси бог! Всемогущий — благословенно имя его! — нас не оставит. Он пошлет нам подходящую работу и достойные заработки.

Я вынул из кармана серебряную монетку, сунул ему в руку, схватил портфель и ушел, даже не попрощавшись. Вдогонку я услышал:

— Сумасшедший! Клянусь богом, он сумасшедший!

Спустя четыре года мне снова довелось побывать в восточной части Саронской долины. За последнее время тут возникло много сельскохозяйственных поселений, в которых жили преимущественно иммигранты.

Ранним утром шел я мимо полей, бахчей, виноградников и огородов, любуясь живописно расположенным поселком. Неподалеку тарахтели тракторы, Женщины и дети собирали овощи. Из птичников доносилось кудахтанье кур, из сараев — мычанье коров и блеяние коз,

В полдень жара усилилась, и я почувствовал усталость. Захотелось присесть и отдохнуть, выпить холодной воды, закусить. Осмотревшись, я заметил на краю бахчи небольшой сторожевой шалаш. Заглянув в него, я обнаружил там множество крупных арбузов — зеленых, желтых, золотистых. Возле них сидел мальчик с палкой в руке,

— Не продашь ли арбуз? — спросил я его.

— Не знаю, — ответил мальчик в замешательстве,

— А кто же знает?

— Па-а-па! — позвал парнишка.

Я снял с плеч рюкзак и присел в тени. К нам подошел высокий мужчина. На спине он нес мешок с арбузами.

— Здравствуйте, хозяин, — приветствовал я его, поднявшись с земли. — Бог в помощь!

— Спасибо! Благословен пришедший[22]! — ответил он весело и снял со спины мешок.

— Не продадите ли арбуз к обеду?

— Продать — не продам, — ответил он улыбаясь. — Берите, какой на вас глядит, и кушайте на здоровье.

— Спасибо за гостеприимство, но… дело есть дело…

— Да разве мы дельцы, милый человек? — громко ответил хозяин бахчи. — Мы — крестьяне! Земледельцы! Мы, слава богу, кормимся плодами рук своих. Не лишайте меня чести угостить гостя.

Он выбрал большой арбуз, постучал по кожуре пальцем, поднес его к уху, сдавил двумя руками, затем взял нож и ловким, привычным движением разрезал на части. Арбуз оказался красным, мясистым и сочным.

— Прошу вас, дорогой гость, угощайтесь, — любезно произнес он, предлагая мне большой аппетитный ломоть. — Произнесите краткое благословение[23] и кушайте на здоровье.

Я с удовольствием уплетал арбуз, хорошо утоляющий жажду в знойный день, и с благодарностью смотрел на гостеприимного хозяина, вырастившего такой урожай. И вдруг у меня мелькнула мысль…

— Скажите, пожалуйста, а вы случайно родом не из Адена? — спросил я.

— Из Адена, из Адена, — ответил ом.

— А не вы ли, друг любезный, года четыре назад торговали тенью возле шоссе, у автобусной остановки?

Хозяин бахчи пристально посмотрел на меня, потом спросил:

— А не вы ли тот человек, которого я… простите пожалуйста, обозвал сумасшедшим?… Моше! — обратился он к сынишке, — это тот самый человек, о котором я тебе столько раз рассказывал…

— Как вы живете? — спросил я его. — Кажется, у вас нет желания снова торговать тенью?..

— Теперь я такой же сумасшедший, как вы! — сказал он, пожимая мне руку. — Я помешался на земле, на коровах, на курах, на овощах, на виноградниках и на всякой мужицкой работе… Клянусь, я тоже сошел с ума!

Моше Стави

Иншаалла[24]

Пер. с иврита Л. Вильскер

Абу-Джуха жил в деревне Хамама. У него не было ни осла, ни славы, ни божьей благодати. На собственном горбу носил он траву с поля, солому с гумна, на себе тащил зерно на мельницу. Когда же ноша бывала ему не под силу, он унижался перед соседями, выпрашивая то у одного, то у другого в долг осла.

Такая жизнь ему надоела, и он решил купить осла. Он уже представлял себе, как осел будет стоять во дворе, привязанный за ногу к стойлу, как будет жевать солому и отходы от кукурузы, а по двору будут разноситься приятные звуки ослиного жеванья.

Абу-Джуха стал отказывать себе во всем. Он ограничивал себя, жену и детей в еде. Он откладывал один пиастр[25] за другим, пока у него не накопилось восемь меджидие[26] серебром. Эта сумма складывалась из шести буреиз[27], десяти шиллингов[28] и кучи пиастров. Он вложил деньги в кожаный кошелек, привязал к нему веревку, веревку повесил себе на шею, так что кошелек оказался у него во внутреннем кармане за пазухой, прямо возле сердца.

В одно прекрасное утро Абу-Джуха встал очень рано и отправился в город покупать осла. По дороге ему встретился сосед:

— Доброе утро!

— Да будет свет и благополучие!

— Куда путь держишь?

— На базар, купить осла.

— О шейх, сказал хотя бы «иншаалла».

— При чем здесь «иншаалла»? — возразил Абу-Джуха. — Я хочу купить осла. Деньги при мне, за пазухой, а на базаре найдется человек, который захочет продать осла, чтобы получить деньги…

— И все-таки, — пытался переубедить его сосед, — всегда говорят «иншаалла», потому что ничто в мире не делается без воли Аллаха.

— «Иншаалла», «иншаалла», — заупрямился Абу-Джуха. — Причем здесь Аллах? Один желает осла продать, другой хочет его купить. Если осел нравится покупателю, а цена подходит продающему, они обмениваются: продавец берет деньги, покупатель — скотину. Если же не нравится, тогда обмен не совершается. Никто никого не принуждает. Базар большой, и каждый выбирает себе то, что ему нравится.

— Но принято говорить «иншаалла».

— Ну нет, Аллах здесь ни при…

— Ах так, ну тогда иди себе подобру-поздорову! — прервал его сосед.

Соседи распрощались, и Абу-Джуха отправился дальше. Он добрался до города, прошел по базару из конца в конец. Осмотрев всех ослов, он остановил свой выбор на маленьком ослике, на котором ездили всего год. Абу-Джуха сел на него верхом, дернул за поводья, и сразу у него стало радостно на душе: ослик помчался стрелой.

Начался торг.

— Сколько стоит твой осел?

— А сколько дашь?

Абу-Джуха состроил кислую мину и начал перечислять все недостатки осла:

— Он стар, ноги у него слабые, один глаз моргает.

Вмешались люди. Одни были на стороне покупателя, другие — на стороне продавца. Нашлись тут и друзья, и знакомые, и маклер-посредник. Как водится, один расхваливал осла, другой хаял его.

Осел очень понравился Абу-Джухе. И он, долго не торгуясь, ударил по руке продавца в знак согласия на покупку.

— В добрый час, да благословит тебя Аллах!

Абу-Джуха засунул руку за пазуху, но… карман оказался пуст.

У Абу-Джухи потемнело в глазах. Но едва он оправился, как бросился бежать по той дороге, по которой пришел сюда.

— Эй, как там тебя зовут, садись на осла, которого ты купил. Зачем тебе пешком идти? — кричали ему вслед.

Абу-Джуха выдохся и замедлил шаг. Добравшись до своей деревни, он остановился, раздумывая, что же ему теперь делать. С чем он вернулся? Как показаться людям на глаза без осла?

Он сел на землю и стал ждать пока стемнеет и все лягут спать. А когда спустилась ночь и тьма окутала дома Абу-Джуха набрался смелости и вошел в деревню. Добравшись до своего дома, он тихо постучал в дверь.

— Кто там?

— Это я, иншаалла, — ответил Абу-Джуха, — твои муж, иншаалла, меня ограбили, иншаалла, я остался гол как сокол, иншаалла, без денег и без осла, иншаалла, иншаалла

Гидеон Тельпаз

Селение Хап

Пер. с иврита Л. Вильскер

В нашем дворе, на небольшой площадке в банановой роще, которая находится у края шоссе, стоял, широко расставив ноги, полковник Ирвин. По рассеянности он наступил одной ногой на толстый картонный лист, испещренный буквами, а другой — на маленькие деревянные счеты, крошечные колечки которых давно утеряли свой первоначальный цвет. Левой рукой он обхватил спинку высокого детского стульчика, а правой — медленно и ритмично водил машинкой по моей голове. Прямо перед ним на стульчике сидел я, бесстрастно глядя на буквы, напечатанные на картоне. Изучение этих знаков причинило мне немало хлопот и огорчений.

Шея у меня была обвязана белым полотенцем, концы которого торчали на затылке, словно заячьи уши. Остриженные волосы падали снопами. Вдруг машинка замолкла. Приподняв брови, я заметил, что рука полковника лениво опускается. Сдув с глаз назойливый волос, я откинул голову и увидел стройную фигуру полковника, его седеющие волосы и черные усы. Он стоял, внимательно прислушиваясь к голосам, доносившимся со стороны шалаша, сплетенного из виноградных лоз.

Приезжая к нам на велосипеде, полковник Ирвин неизменно привозил на багажнике мешок и серп, чтобы сжать немного клевера для кур тети Зельды. При нем всегда была машинка для бритья, которую давно следовало бы смазать, но всякий раз он об этом забывал.

Полковник признавал только стрижку «под макитру», которой его научил сержант Хиль, служивший в инженерных войсках.

На сей раз полковник пожаловал к нам не ради клевера. Его привлекло объявление — листок бумаги в клеточку, вырванный из тетради и прикрепленный к телеграфному столбу возле доски объявлений. Объявление гласило, что во дворе у Коппельмана Маленького производится случка коз с козлом лучшей породы. Это сообщение заинтересовало полковника потому, что у него была коза Теодора. Коппельмана Маленького не было в это время во дворе. Он носился на поливальной машине по улицам, окатывая их струей воды… Мама, отклонив все наши возражения как всегда, заставила каждого из нас взобраться на высокий стулик, усесться напротив полковника и отдать свой чуб на его милость.

Я подозрительно покосился на полковника, когда он в разгаре стрижки опустил машинку и, сжав губы и прищурив левый глаз, уставился куда-то приоткрытым правым; это означало, что он к чему-то внимательно прислушивается.

— Полковник Ирвин, — обратился я к нему на его родном языке, — что вы слышите?

— «Птицы» чирикают, капрал.

— Где?

— В шалаше.

Он положил машинку возле стулика, скрестил на груди руки и весь превратился в слух. Я тоже начал прислушиваться и уловил голоса, доносившиеся из шалаша.

— Госпожа Гольдберг, госпожа Гольдберг, — чирикала одна «птица».

— Госпожа Гольдберг, важное сообщение, — чирикала другая.

— Капрал, — обратился ко мне полковник, слегка повернув голову в мою сторону и приподымая свои чуть седеющие усы, — ты свободен, можешь отправиться на разведку.

Я отдал честь и сбросил с себя полотенце, щекотавшее мне шею; хлопья волос упали на голые колени. Я спрыгнул, побежал между густыми деревьями в сторону шалаша и вырвался на волю, к солнцу. И тут стало видно, как госпожа Гольдберг открыла двери и выбежала на улицу.

— Захватывают землю, принадлежавшую немецкой колонии, — опять начала госпожа Мандельбойм, у которой от волнения покраснели глаза.

— Говорят, весь этот район объявлен бесхозным «селением хап»! Торопитесь! Мы немедленно едем туда, — добавила госпожа Александрони.

Госпожа Гольдберг, которую никак нельзя было заподозрить в нежелании увеличить свое имущество, скинула фартук, сняла с керосинки кастрюлю с супом, надела дорожное платье, туфли на каблуках, намазала губы яркой помадой, провела щеткой по волосам и с сумкой в руках выпорхнула на улицу.

— Ирвин, — крикнула она, — Ирвин, Ирвин!

Полковник показался из чащи деревьев, где царил полумрак. Выйдя на свет, он зажмурился от яркого солнца.

— Слушаю, госпожа Гольдберг.

— Ирвин, я еду захватить себе участок и, возможно, вернусь поздно. Будьте добры, присмотрите за детьми.

— Слушаюсь, госпожа Гольдберг.

— Если они проголодаются, дайте им помидоров с хлебом и подогрейте молочную вермишель. Это питательно и несложно даже для такого лентяя, как вы. А этого шалопая я беру с собой. Смотрите, чтобы дети не передрались, не играли со спичками, как бы им снова не вздумалось поджечь барак.

— Слушаюсь, госпожа Гольдберг.

С выстриженной наполовину головой, в штанишках до колен, в легкой рубашке «этот шалопай» помчался к автобусной остановке. Вместе с матерью и двумя соседками он взобрался на второй этаж ярко-красного автобуса и уселся на переднем сиденье, откуда были хорошо видны мелькающие дома и дворы, расположенные по обочинам дороги, запряженные лошадьми повозки, пролетающие мимо машины, деревья, до которых можно дотронуться, слегка высунув руку.

Утро было светлым и не слишком жарким: в воздухе ощущалась свежесть недавно прошедших дождей. Автобус оказался переполненным. Все спешили в «селение хап».

Водитель дал три гудка, и машина тронулась.

— На душе у меня как-то неспокойно, ведь я оставила детей с ним, — сказала госпожа Гольдберг.

— Теперь он вполне нормален, — успокоила ее госпожа Мандельбойм.

— Однажды я наблюдала за ним, когда он жал клевер. Он приподнял голову, и глаза наши встретились. После этого я три ночи не могла уснуть, — сказала госпожа Александрони.

— Он был опасен для окружающих в первые дни после демобилизации, — заметила госпожа Гольдберг. — Моя сестра писала об этом Верховному комиссару и бывшим начальникам Ирвина в армии. Тогда его поместили в соответствующее учреждение. Англичане заботливо ухаживали за ним. Теперь, слава богу, он и мухи не обидит.

— Он ведет себя с детьми так, — сказала госпожа Мандельбойм, — словно он все еще офицер, а дети — подчиненные ему солдаты.

— Это не страшно, моя госпожа. Он играет с детьми, а они понимают его и любят, — объяснила госпожа Гольдберг. — Я даже разрешаю ему стричь их — это доставляет ему удовольствие.

Автобус мчался без остановок. Вдруг я обратил внимание на девочку, сидевшую напротив меня на коленях у отца. Она обсасывала «петушка на палочке». Когда я посмотрел на нее, она высунула маленький красный язык. Я вытащил из кармана рубашки ледер[29], отломил порядочный кусок и стал его сосать, а все, что осталось, положил обратно.

Утро было ясное и радостное.

Девочка сделала гримасу, сморщив нос. Я высунул руку в окно и сорвал ветку с дерева.

— Гидеон, — вскрикнула госпожа Гольдберг, — ах ты, негодник! Захотелось без руки остаться?

«Она» сидела напротив меня, улыбаясь и показывая белые зубы. Я отвернулся и сосредоточенно стал смотреть на убегающую вперед дорогу. Взглянув на «нее» украдкой, я увидел, что она продолжает сосать конфету и внимательно смотрит на меня. Теперь лицо ее было задумчивым. У нее были небесно-голубые глаза, золотистые, словно песок, волосы, на которых покачивался синий бант.

Автобус мчался без остановок.

— Надеюсь, и нам достанется участок, — сказала госпожа Александрони. — Я хочу приобрести что-нибудь существенное на случай, если заявится Нехамеле со своим молодым человеком и объявит мне: «Мама, познакомься, это мой жених». На большом участке я смогу построить ей маленький домик с курятником и разбить виноградник. Нехамеле понадобится много места, если она наплодит детей, как ее бабушка или мать.

Автобус мчался вперед.

Я закрыл глаза и позволил ветру ласкать мои волосы. Ветку я держал на коленях, потом положил на плечи, затем прижал к переносице.

Девочка громко рассмеялась. Я догадался, что она разговаривает со своим отцом и, возможно, обо мне.

«Селение Хап» оказалось самым людным местом, которое я когда-нибудь видел, если не считать городской площади в день возвращения жителей деревни из плена. Вместе с остальными пассажирами нас вынесло из автобуса. Мы смешались с людьми, приехавшими на других автобусах. Лучшие участки бесхозной земли были уже захвачены. Их обозначили деревянными кольями, железными столбами, грудами камней, досок, газет, листами жести, одеждой и черт знает чем еще.

На занятых землях расположились новые владельцы, на табличках наспех были написаны их имена и адреса, чтобы никто не мог оспаривать вновь приобретенную собственность.

Мама держала меня за руку и пробивала нам дорогу в этой сутолоке и суматохе. Я оглянулся по сторонам. Рядом с нами бежали госпожи Мандельбойм и Александрони с искаженными лицами, будто их ужалила змея или они удирают от пожара или спасаются от заразы.

За несколько шагов до реки мама сняла одну туфлю, воткнула ее в песчаную землю, затем помчалась дальше, сняла другую и положила ее на расстоянии нескольких десятков метров от первой. Оттуда рысью — о боже, какой громадный участок будет у нас! — она, запыхавшись, побежала вперед. Босой правой ногой прочертила по красноватому, уже высохшему после дождей песку ровную длинную линию. Так она сделала по всем трем краям участка, граничащего с руслом реки. Теперь четко, правда несколько оригинально, обозначились границы нашего участка.

На берегу реки, где рос эвкалипт, я собирал камни и приносил их маме, а она выкладывала ими линию, проведенную от одной туфли к другой и от них к руслу.

В разгаре волнения и суматохи я обернулся, чтобы посмотреть на отца девочки, который проводил границы своего участка справа от нас, и на Мандельбойм и Александрони, занимавшихся тем же слева.

— Ты видишь, Гидеон, — сказала мне мать, — у нас будет лучший участок в селении.

— Верно, — ответил я, — здесь можно будет играть в футбол.

Возле эвкалипта рос густой кустарник клещевины, который спокойно глядел в зеленоватую воду, текущую у его подножия. Я вынул перочинный нож и срезал несколько веток. Счистив кору, я воткнул их в землю — это были пограничные вехи нашего участка.

Я был очень занят. «Она» сидела на большом камне и наблюдала за происходящим, пока ее отец аккуратно выкладывал камни на границах своего участка.

Я подошел к ней и воткнул одну ветку в обозначенную ее отцом черту.

— Мы будем соседями, — сказала она.

— Я построю здесь трехэтажный дом, — сказал я решительно и деловито наклонился над веткой. Ножом я вырыл ямку и укрепил ветку.

— Ты?

Она посмотрела на меня так, будто пронзила перочинным ножом. Невзначай, а может быть преднамеренно, она уронила свою ленту на песок. Я поднял ее и подал ей, представ перед нею во весь рост, с выпяченной грудью и растопыренными ногами, как полковник Ирвин.

— Я выкрашу дом в голубой, как эта лента, цвет, — заявил я ей по-рыцарски галантно и торжественно.

— А кто будет в нем жить?

— Я.

— Один?

— Да.

— У тебя не будет жены?

— Нет.

— И детей не будет?

— Нет.

— Почему?

Я не успел изложить ей свои взгляды, как вдруг совсем не по-рыцарски вмешался ее отец:

— Зеэва, ты испачкаешь платье!

— Нет, папа, — ответила она, — я сижу на камне очень осторожно.

— Не потеряй ленту!

— Не потеряю, — нетерпеливо вздохнув, ответила она. К чему говорить, что она была обута в белые туфельки и белые носки, а ножки у нее были маленькие…

— Дай мне ледера, — попросила она.

Я вынул плитку и отломил ей большой кусок. Пальчики у нее были тонкие и нежные, а на руке красовались часики из пластиката, стрелки которых неизменно показывали пять часов.

Ока жадно проглотила ледер.

— Скажи, почему у тебя голова пострижена наполовину?

— Так стригут военных.

— Ты служишь в армии?

— Я капрал.

— А у меня есть трое детей. И я танцую в балете.

Это было уже слишком. И я почувствовал, что безумно влюблен. Когда она смотрела мне в глаза, сердце мое готово было выпрыгнуть. Вдруг меня пронзила страшная мысль. Я понял, что могу сделать для нее все, что бы она ни попросила, даже разводить попугаев. Я возненавидел ее отца, человека среднего роста, с лысиной, который с усмешкой уверенными шагами подходил к нам. Он подошел ко мне и взял меня за подбородок.

— Интересно, — начал он, — откуда я тебя знаю, господин мой?

— Мне это не известно, — ответил я.

— Ты случайно не сын Янкеля Гольдберга?

— Случайно да, — ответил я.

— Если так, мы с тобой старые знакомые, — сказал он. — Я присутствовал при твоем обрезании, господин мой, восемь лет назад. Тогда ты был точь-в-точь маленький мышонок. Янкель Гольдберг угощал в тот день вином, как водой. С того дня ты расцвел, словно побег сильной ветки.

Мне так и хотелось сказать ему: «Пошел прочь, взрослый человек! Я хочу любить твою дочь, отступись, да поскорее…» Но сказал другое:

— Отца моего мобилизовали в армию. Он в Сирии.

— Я и Янкель Гольдберг, — продолжал он, — родились в Мелабсе. И наши имена вырезаны на столе пятого класса школы Нецах Йисраэл. В двадцать первом мы сражались против арабов и затем вместе фотографировались в одном из шатров абу-Кишака.

— Отец теперь роет рвы против немцев, — сказал я.

— Послушай-ка, Зеэва, — обратился он к дочери. — Мы вместе с его отцом играли в защите команды Маккаби-Авшалом. Янкель Гольдберг был лучшим вратарем, какого только знает история. Бывало, он так ударит по мячу, что тот летит через весь стадион. А иногда он делал такие «ножницы», так подбрасывал мяч, что тот около получасу падал на землю.

— Твой дядюшка, старый Гольдберг, — продолжал он, повернувшись ко мне, — сильно гневался, узнав, что твой отец играет в футбол по субботам. Он, бывало, прятал его форменную одежду и бутсы, а самого запирал на замок. Когда мы заходили за твоим отцом, он был вынужден прыгать из окна, чтобы старик его не заметил.

— У меня есть еще два брата, — сказал я.

— Я знаю, — произнес он. — Когда турки воевали здесь против англичан, еще до того, как австралийцы вошли в селение, в стране был голод. С трудом нам удалось достать муки, чтобы испечь черного хлеба. Однажды Шемуэлю Кохену, солдату из нашей части, удалось достать буханку белого хлеба, и твой отец силой заставил его разделить буханку между всеми нами.

— Я капрал, — сказал я.

— Ты идешь по пути своего отца и не опозоришь его, — сказал он. — Знаешь ли ты, что твой отец организовал первый кинотеатр в нашем селении? О да, кинотеатр «Мория». Он был расположен близ погреба. Однажды ночью, когда там впервые демонстрировали фильмы с участием Чарли Чаплина, начался сильный ветер. Он поднял вверх все три жестяные стены «кинотеатра» и всех трех оркестрантов. Но твой отец не растерялся. Сильный, как Самсон, он схватил аппарат и продолжал показывать картину на единственной оставшейся бетонной стене. Тогда мы впервые увидели Чарли Чаплина. Зал оставался переполненным. Никто не ушел, несмотря на ветер, дождь и холод. Как тебя зовут?

— Гидеон, — ответил я.

— Правильно, — сказал он. — Мне следовало бы это помнить со дня твоего рождения. Послушай-ка, Гидеон. Я хочу рассказать тебе об одной игре на кубок, которую мы провели против команды жандармерии. Их центром нападения был капитан Кепрата, начальник полиции города Хеврона. Это тот самый капитан, который во время погрома в городе Хевроне сидел на мягком стуле на балконе полицейского здания, курил трубку, пил кофе и наслаждался панорамой местности… Он был смелым нападающим. И отец твой учел это. Он ударил мячом ему по голове, словно невзначай, и подзадорил Кепрата подпрыгнуть и бросить мяч в голову отцу. Отец твой нагнулся и отскочил в сторону, а англичанин, порхая в воздухе, как листок на ветру, спел «Господи храни», упал и рассыпался. Судья был вынужден прекратить игру на полчаса, чтобы мы могли собрать кости капитана Кепрата…

Госпожа Гольдберг разметила границы участка, собрала туфли, надела их и подошла к нам.

— Я рассказываю твоему молокососу о его отце, — сказал отец Зеэвы.

— У него будет еще возможность послушать о подвигах своего отца, господин Кохави, — сказала госпожа Гольдберг. — У него будет достаточно времени поговорить об этом, когда война окончится и отец вернется домой.

— Ты пользуешься правами жены фронтовика, госпожа Гольдберг?

— Стараюсь не зевать. Я захватила полдунама[30]. А ты?

— Четверть. У меня аппетит поменьше.

Прихрамывая и опираясь на палку с резной ручкой, подошел толстяк в шляпе, в очках с толстыми стеклами.

— Здравствуйте, господин Кальфос. Вы тоже здесь? — опросил отец Зеэвы, вынимая из кармана красный портсигар. Он открыл его, достал сигарету, сунул в рот, захлопнул портсигар и положил обратно в карман.

— Что вы думаете? — сказал господин Кальфос. — Все селение опустело, словно птица небесная разнесла слух.

Он воткнул свою палку в землю, оперся на нее и огляделся по сторонам.

— Я вижу, сюда повалили и из Рамат-Гана, из Тель-Авива и со всех окрестностей. И именно эти-то люди и захватили лучшие участки на холме, — сказал он.

— Они ближе к трапезе, — заметил отец Зеэвы.

— Я не жалуюсь на участок, доставшийся мне, — сказала госпожа Гольдберг.

— Как дела? Ты приобрел уже что-нибудь? — спросил отец Зеэвы.

— Веду переговоры, — ответил господин Кальфос. — Госпожа Гольдберг, это твой участок?

— Да.

— Я куплю его у тебя за двадцать лир. Плачу за него так дорого только потому, что знаю — ты жена солдата, у тебя трое детей и ты получаешь всего пять лир в месяц, хотя я сам продам этот участок максимум за семнадцать лир.

— Я подумаю, господин Кальфос, — проговорила госпожа Гольдберг.

— Двадцать пять, — сказал тут же господин Кальфос хриплым голосом.

— Этот участок расположен у самой реки, и мы сможем летом кататься здесь на лодке и ловить рыбу.

— Тридцать!

— Посмотрим, — спокойно проговорила госпожа Гольдберг, — я не спешу, господин Кальфос.

Господин Кальфос достал из маленького брючного кармана длинную золотую цепь, на конце которой болтались круглые карманные часы, покрытые серебром. Он приоткрыл крышку часов и, приблизив их к глазам, посмотрел на циферблат, позеленевший от времени и покрытый царапинами.

— Три минуты двенадцатого, — сказал он. — К сожалению, я не могу предложить тебе больше тридцати лир, включая расходы на оформление купчей.

Он закрыл крышку часов, положил их обратно в карман, а цепочку оставил снаружи. Затем он вынул из потайного кармана белую жестяную табакерку, нажал на один край крышки, приоткрыл, достал горсточку нюхательного табаку и, сунув себе в ноздри, сделал глубокий вдох, прикрыл глаза, вздохнул еще раз, закрыл табакерку и положил ее на место.

— Я должен уйти, — сказал Кальфос.

Он извлек свою палку из земли, покрутил ею в воздухе, ногтями соскреб приставшую к ней землю, вытащил из земли свою левую хромую ногу и медленно пошел к участкам, принадлежащим госпожам Мандельбойм и Александрони.

— Дети, — сказал отец Зеэвы, — идите к реке, поиграйте, но смотрите не упадите в воду.

Мы отправились к берегу реки, к месту, где растет эвкалипт, и стали собирать камешки.

Прошлым летом я отдыхал в крепости Антипатра, катался на лодке по реке Яркон, собирал тростник, запускал бумажного змея, писал жалобы богу, ночевал в палатке у араба, ездил на горбе верблюда, пил воду из Джары, делал веники из колосьев пшеницы, приклеивал кожуру бананов к стулу воспитателя Юнгермана, стрелял из винтовки, надевал стальной шлем, противогазовую маску, выращивал шелковичных червей, обжаривал кукурузу, попал в летящего аиста из автоматического ружья, убил двух кошек, кормил старую черепаху и трех постоянно квакавших жаб, сушил цветы под прессом, воровал грейпфруты со двора Рубинштейна, который занимается гашением извести, сжег чучело в школьном саду, ежедневно делал четыре круга на велосипеде Мико, набивал живот всевозможными овощами, таскал эскимо и проливал гоголь-моголь…

Все это я проделал в прошлое лето. А она? Она воспитывала детей и танцевала в балете. Все лето!

Я уселся на песке и, обняв руками колени, смотрел на ее отражение в воде. Она, словно аист, стояла на одной ноге, и ее левая ступня касалась правого колена, а руки лежали на бедрах.

— Здесь танцевать невозможно, — заметила она, — мешает песок.

— Садись, Зеэва, — сказал я.

Она села на песок. Я встал и бросил в воду камень, он запрыгал по воде, как летучая рыба. Легкий ветерок чуть колебал листья клещевины.

Зеэва всматривалась в лица людей, стоявших далеко от нас. Они двигались группами и в одиночку, подобно муравьям. на своих крохотных участках.

— Весной я пойду на болото собирать нарциссы, — сказал я. — Мы каждый год ходим туда сажать деревья — в Ту-бишват[31].

— Чего они ждут? — спросила Зеэва.

— Не знаю, — ответил я. — Они всегда чего-то выжидают. Солнце уже печет. Тебе жарко?

— Нет.

— Ты вспотела?

— Нет.

— Ты думаешь, здесь водятся красные рыбки? — спросил я ее.

— Может быть, — ответила она.

Она молчала. Я не знал, о чем она думает. Я вынул из брючного кармана перочинный нож, инкрустированный слоновой костью, открыл его, положил на ладонь и подкинул. Нож дважды перевернулся в воздухе и воткнулся в землю. Я взял нож за рукоятку и стал медленно вытаскивать его. Лезвие постепенно появлялось из земли, оставляя за собой узкую щель. Затем я стукнул пальцами снизу по рукоятке ножа. Нож взлетел, несколько раз перевернулся, пролетел по траектории и, подчинившись силе притяжения, воткнулся в землю неподалеку от белых ботинок Зеэвы. Некоторое время он вздрагивал, а затем замер. Зеэва вытащила нож, провела двумя пальцами по его острию, сняла комочки земли и, не меняя позы, начала вырезать что-то на толстом стволе твердокожего эвкалипта. Ее тонкие пальцы стали красными от напряжения. Душистые колокольчики свалились мне на голову с высоких ветвей дерева. По воде, текущей у моих ног, плыла бумажная лодка. Зеэва вырезала пронзенное стрелой сердце и, обозначив на одной его половине имя «Гидеон» с буквой «алеф» вместо «айин»[32] подала мне нож.

Я взял нож, провел им по своим губам и на другой половине сердца вырезал «Зеэва», тоже неправильно — с буквой «вав» вместо буквы «бет»[33]. Затем я сложил нож и положил его в карман. Мы оба повернулись лицом к реке и увидели, как бумажная лодка плывет к мосту. Мои пальцы сплелись с ее пальцами. Комок теплой и сладкой слюны стал душить меня. Я почувствовал себя в плену чистой, лучезарной любви, любви с первого взгляда. Эта любовь безусловно, возвысит меня, сделает меня другим человеком, который больше не будет убивать кошек, сжигать чучела. Я испугался ответственности за будущее, но ради Зеэвы я готов был принять его мужественно, достойно мужчины.

…В эту минуту действительность вмешалась в наши грезы. Мы услышали крики людей и ржание лошадей. К «селению хап» со всех сторон приближались британские полицейские верхом на лошадях. Они размахивали кнутами и хлыстами, набрасывались на людей… Лошади скакали, разрушая границы занятых участков… Некоторые женщины и мужчины пытались устоять против натиска полицейских, но тотчас получали удар кнута. Мы смотрели на опустевший холм, на людей, оставляющих участки. Ошеломленные, они униженно плелись по шоссе на автобусные остановки. Мы смотрели на все, что происходит вокруг нас, не двигаясь, и пальцы наши были прочно переплетены.

Все «селение хап» погибло. Это казалось смешным и страшным и вместе с тем таким далеким, невероятным. Я повернулся к ней, а она ко мне, глаза наши встретились. Я увидел свое отражение в ее зрачках. Затем мы подошли еще ближе друг к другу и стали смотреть в воду, где были наши отражения: они сливались и превращались в один расплывчатый образ. Затем до нас донесся гул голосов. Гладь реки исказилась. Наше общее отражение сломалось, и вокруг него появились круги.

— Зеэва! — крикнул один голос.

— Гидеон! — крикнул другой.

Отражения разделились. Держась за руки, мы побежали вдоль реки к родителям. Всадники приближались размахивая кнутами…

— О, проклятые! — кричала госпожа Гольдберг, грозя им кулаками. — Эти подлые хотели сделать нас посмешищем. Они позволили нам мечтать, чтобы потом разрушить наши грезы.

Госпожи Мандельбойм и Александрони бежали рыдая. А я вел с собой Еву из рая вдоль реки, которая из райского сада течет к автобусной станции.

Авигдор Хамеири

Магический кристалл

Пер. с иврита А. Белов

За два часа, которые мы с Арье провели на берегу моря, я заметил в нем большие перемены. Он не обращал никакого внимания на проходивших мимо девушек. Ни на одетых, ни на тех, которые плескались в воде в ярких купальниках. А ведь раньше он не пропускал ни одной, чтобы не сделать в ее адрес язвительного замечания.

Арье был одним из самых симпатичных парней в округе. Помимо привлекательной внешности он обладал острым умом, искры которого обжигали каждого, в кого попадали. Баловень судьбы, он находил своеобразное удовольствие в том, чтобы обнаруживать у представительниц прекрасного пола какой-нибудь изъян — в фигуре, походке, одежде… Ни одной, кажется, не удалось избежать. его критики. А если проходили красавицы, которые ему нравились, он этого не скрывал, но считал, нужным добавить:

— Интересно бы послушать, как она говорит. Наверное картавит или шепелявит… Понимаешь, у меня врожденная антипатия к людям с дефектами речи. Не могу себе представить картавого или шепелявого гения!

Я упомянул нашего вероучителя Моисея[34].

— Подозреваю, — парировал Арье, — что легенда о косноязычии Моисея выдумана только для того, чтобы еще больше возвеличить его. Он, должно быть, счел для себя более выгодным не говорить с фараоном, а выступать молча, во всем блеске своего величия. Так сказать, живой сфинкс, на котором почивает таинственная божья сила… Нет, Моисей не был косноязычным!

Теперь меня интересовала происшедшая с моим другом перемена. И я узнал — Арье влюблен!

— Трудно представить себе, — сказал он задумчиво, — такую удивительно тонкую и изящную красоту… Ты обязательно должен повидать эту девушку! Она работает в банке. Какая головка, какой взгляд…

— В банке «Эзра»?

— Верно! Ты ее знаешь?

Я ответил, что знаю, но подробней о ней говорить не стал — боялся.

…То была поистине одна из роковых превратностей судьбы. Жила-была молоденькая девушка с таким привлекательным личиком, какое редко встретишь. Одухотворенное, с печатью врожденного изящества и без тени кокетства. Глаза ее светились умом и говорили о духовном богатстве. Но весь ее облик был необычайно печален. Казалось, что> она погружена в траур.

Девушка почти никогда не улыбалась. Она сидела за своим столом, отгороженная от публики барьером, ее головка, видневшаяся через окошко, издали казалась портретом работы Веласкеса, вделанным в деревянную раму.

Я всегда предполагал, что печать ранней мудрой зрелости на ее челе как-то связана с состоянием скорби, в котором она вечно пребывает. Все это казалось странным и загадочным, пока некоторое время спустя я не узнал истинной причины: девушка была хромой.

Несчастный случай произошел с ней всего два года назад, когда она по праву считалась восходящей звездой. Год назад, когда я ее узнал, недавно пережитая трагедия казалась ей ужасной. Но по мере того как она постепенно свыкалась со своим несчастьем и зарубцевались душевные раны, ее стало угнетать другое: разочарование людей, восхищавшихся ее красотой до того, как они замечали ее физический недостаток. Разочарование и унизительная жалость, оскорбительное сочувствие.

Чтобы избежать этого, она всегда последней уходила с работы. Она стала замкнутой, печальной. И легкая улыбка, которая появлялась на ее устах, когда она слышала комплимент, быстро сменялась скорбным выражением. «Да, да, знаю все, что вы скажете, пока не увидите, как я хожу», — как бы говорила девушка.

Беда никогда не приходит одна; девушка стала и заикаться.

И вот перед этой девушкой немел и преклонялся Арье! Из разговора с ним я понял, что он видел свой идеал только через окошко. Мне хотелось узнать, слышал ли он, как она говорит. И я спросил, знакомы ли они.

— Пока нет. Я готовлюсь к нашей первой встрече как к большому празднику. Но если ты ее знаешь, может познакомишь нас? Будь другом!

Я испугался. Стать невольным свидетелем его разочарования? И еще одного удара, который обрушится на бедную девушку? Пожалуй, более тяжелого, чем предыдущий. Ведь влюбленный в нее молодой человек может отступить сразу же, как услышит ее. А что с ним будет, когда он ж увидит ее походку?

И под каким-то благо-видным предлогом я отказался их знакомить.

— Насколько мне известно, ты в сватах не нуждаешься… — сказал я.

Спустя три месяца мы снова встретились. Мой приятель весь светился от переполнявших его чувств. Был по уши влюблен и невероятно счастлив. Готовился к свадьбе.

— Почему такая спешка? — поинтересовался я.

— Никакой спешки нет. Мы знакомы уже третий месяц.

Продолжать расспросы я опасался. Но он заговорил сам:

— А главное — она согласна! Вопрос с прибавкой мне жалованья я тоже уладил. В связи с женитьбой мне положена прибавка. Начальник канцелярии сразу дал свое согласие. Ведь я работаю у него уже пять лет.

— Итак, она, значит… — начал я осторожно.

— Вот именно, — перебил он меня. — Она согласна! И мы поженимся!

Я недоуменно взглянул на него, но тут же спохватился, что веду себя неприлично. Если он заметит, что я удивлен, это даст ему повод думать, будто я не одобряю его женитьбы на хромоножке, и это будет подло с моей стороны. Я поспешил загладить свой промах.

— От души поздравляю и желаю счастья! Говорил же я, что ты не нуждаешься в сватах! Очень, очень рад!

Я счел неуместным добавить, как положено в таких случаях: твоя невеста прекрасная девушка, красотка и т. п.

— Знаешь, как мы познакомились? Я пошел в банк, чтобы повидать ее. Но ее не было на месте. Немного подождал — и она вошла. И тут случилось нечто странное. Когда она вошла, я решил сразу же подойти к ней. Подошел и представился, — ты знаешь, как всегда, в моем стиле… Прямо, без обиняков, я сказал, что хотел. Сказал, что давно и с нетерпением ждал этой встречи. Она взглянула на меня и. немного помолчав, произнесла: «Извините, одну минутку, я сейчас…» Пошла к себе за перегородку и села на свое место. Я подошел к окошку. Она положила на стол свой гроссбух, поднялась и сделала несколько шагов — до дверей и обратно. Потом посмотрела на меня долгим и странным взглядом.

Арье закурил сигару, а я подумал: «Бедняжка! Она хотела, чтобы он увидел, как она ходит, дабы не торопился с изъявлением восторгов… Хотела охладить его пыл, чтобы избежать разочарования».

Он продолжал:

— Странно посмотрев на меня, она сказала, загадочно улыбаясь: «Слушаю вас. Что вам угодно?» И присела. Так мы познакомились. Через окошко. Несколько минут беседовали. Я с трудом добился у нее обещания встретиться после работы. И с тех пор мы видимся регулярно. Я ежедневно дожидаюсь ее после работы.

— Что же ты находишь странного в вашем знакомстве?

— Эта улыбка… И этот тон, которым она произнесла такую казенную фразу: «Слушаю вас. Что вам угодно?» Ни одна девушка никогда так со мной не разговаривала… Все это удивило меня.

— А теперь ты счастлив?

— Очень! Очень! Ты знаешь, лишь спустя неделю я заметил, что она слегка прихрамывает. Но это придает ей еще большую прелесть, обаяние. Честное слово! Ведь есть женщины, вся прелесть которых в том, что они слегка косят… Она просто удивительная! И речь ее необычна. Может показаться, что она чуть-чуть заикается. Но как ей это идет! Я готов слушать ее часами.

Он бросил окурок сигары и закончил:

— Только теперь, друг мой, я узнал, что такое любовь!

«И я тоже», — хотелось мне добавить, но я промолчал.

Иехуда Хаэзрахи

Строевая подготовка

Пер. с иврита А. Белов

Твердо печатая шаг, мы отошли от палаточного городка. За нами поднималось густое облако пыли. Пыль клубилась вдоль песчаной дороги, на которую одновременно с силой опускались сотни ног. Солнце палило немилосердно. Воздух был раскален. Все устали. Когда мы достигли гудронированной дороги, ведущей в спортивный лагерь, наши гимнастерки взмокли от пота. Но неутомимый сержант, по-прежнему свежий и бодрый, был преисполнен энергии и жажды деятельности. Высокий и статный, он держался прямо, будто проглотил аршин, выпячивал грудь и выкрикивал голосом, повергавшим нас в трепет:

— Раз-два, раз-два. Левой! Левой! На-а-право! Шире взмах! Руки, руки! Выше ноги! Тверже шаг!

Мы выше поднимали ноги, шире размахивали руками, поворачивались направо и налево в четком и быстром темпе. Наши подбитые гвоздями солдатские ботинки после песчаной дороги очень обрадовались твердому гудрону. Они разом и с силой опускались на него, сотрясая воздух и отбивая ритм. Мы изо всех сил старались угодить сержанту, в надежде, что он перестанет гонять нас. Мышцы были напряжены, винтовки — ровный частокол, грудь колесом. подбородки, перетянутые ремешками касок, — вперед! Так мы шагали вдоль шоссе ровным прямоугольником, и мерный сильный звук наших шагов разносился по всей округе.

Гудронированная дорога вилась между песчаными холмами, на вершинах которых раскинулись коричневые и серые палатки нашего лагеря. Затем она поворачивала к тенистой эвкалиптовой аллее, подходившей к баракам спортивного лагеря. Отсюда дорога тянулась ровной, прямой стрелой на несколько сот метров. Над ней тихо шелестели листья эвкалиптов, как бы уговаривая нас приблизиться к синевшим на горизонте горам. Горы отчетливо выступали слегка окутанные дымкой испарений, поднимавшихся с земли.

Мы, разумеется, не замечали ни фиолетовых гор, ни волшебно манящего горизонта. Наш взор не в состоянии был воспринимать даже то, что происходило на соседней спортивной площадке, где полуобнаженные солдаты тренировались в прыжках и беге, ловко вертелись на турнике, отрабатывали приемы штыкового боя. Все наше внимание было сосредоточено на маршировке: на наших подбитых гвоздями солдатских ботинках, словно в гневе сильно ударявших по гудрону, на том, чтобы прямо держать корпус, чтобы не сползала с плеча винтовка, не ёрзала противогазовая сумка, ладно сидела каска. Мы ритмично размахивали руками, глубоко вздыхая воздух, и, хотя по лицам нашим текли струйки пота, мы строго следовали команде: раз — два, раз — два, левой — правой, левой — правой.

Но наша выправка все еще не удовлетворяла краснолицего, богатырски сложенного сержанта. Лицо его еще сильней побагровело, и он закричал во всю глотку:

— Левой! Левой! Ноги! Руки! Тверже шаг! Сильнее взмах! Корпус прямо! Голову кверху, кверху! Гордый взгляд! Гордый взгляд! Выше! Выше! Левой! Правой! Левой! Правой!

И мы гордо смотрели, высоко задирали головы и, не щадя ботинок, печатали шаг. Руки наши разом взлетали вперед и отлетали назад, и, казалось, еще немного — порвутся связки, скрепляющие руки с туловищем… Мы старались, чтобы винтовки сохраняли строго вертикальное положение, и временами нам чудилось, будто они стали частью нашего тела.

Голос сержанта немного смягчился. Должно быть он был доволен нами, потому что произнес тихо, словно рассуждая вслух:

— Не так уж плохо.

И снова заорал:

— Левой, правой!.. Тверже шаг! Руки! Левой, правой!

Вдруг он свирепо закричал:

— Внимание! Будем отрабатывать команды «К бою», «К ноге», «На плечо», «На караул»… К бою!.. Отставить… Противно смотреть! Кто так держит винтовку наперевес? Старые шлюхи! Левой! Правой!

Шоссе тянулось ровной лентой на сотни метров, утопая в тени густых эвкалиптов. На этом участке сержант гонял нас несчетное число раз, туда и обратно, резким отрывистым голосом отдавая приказания. Мы ходили как по струнке, выпятив грудь, старательно и четко выполняя упражнения с оружием.

И вдруг я увидел сквозь щелки глаз, глядевших вперед, как положено при маршировке, маленького птенчика, выпавшего из гнезда. Несколько мгновений его слабые крылышки беспомощно трепетали в воздухе. Я успел даже заметить в его серых перышках что-то золотисто-красное. Потом он упал прямо на шоссе. Мне показалось даже, что я услышал его слабый писк. Несколько раз птенчик взмахнул крылышками, тщетно пытаясь взлететь. Потом затих и остался неподвижно лежать на шоссе, а его круглые глазки со страхом глядели на надвигавшуюся колонну.

Солдаты, шедшие в первой шеренге, видимо, заметили птенца и зашагали чуть правее. Остальные автоматически последовали за ними, и колонна, потеряв свой стройный вид, слегка изогнулась. Лицо сержанта тотчас помрачнело, в голосе послышался гнев:

— Что такое? Что происходит? Ко всем чертям! Это боевой отряд или команда инвалидов? Я покажу вам игру в змейки! Держать равнение! Идти прямо! Чучела гороховые! Левой, правой! Левой, правой! Голову выше! Смотреть гордо! На-а пле-чо! Кру-гом!

Колонна повернулась и снова стала приближаться к птичке, беспомощно лежавшей на дороге и жалобно, чуть слышно попискивавшей. На этот раз солдаты не рискнули взять левее, чтобы обойти птенца. Кто мог осмелиться на такой поступок? Солдаты гордо задирали головы… И лишь как бы невзначай, одним глазком, они украдкой, с тайным трепетом, поглядывали вниз, и их ноги, обутые в солдатские ботинки, на самую малость отклонялись от прямой линии. И свершилось чудо: над птенцом прошагал целый взвод, и никто даже не задел его!

Но во втором взводе шествовал очень старательный солдат, целиком поглощенный выполнением команды. И понятно, что такой не мог даже на полмиллиметра отклониться в сторону. Он и не почувствовал, как наступил башмаком на тоненький клюв птички, не заметил, что писк тотчас стих и круглые, жалобно глядевшие глазки, закрылись. Еще несколько мгновений трепыхались серые крылышки с золотисто-красными крапинками, а потом и на них наступил чей-то солдатский, подбитый гвоздями башмак.

Наш отряд еще долго шагал взад и вперед по этой тенистой дороге. От птенца уж давно и следа не осталось, а мы шли стройной монолитной колонной, прямо и кругом, четко отбивая шаг, выпятив грудь, гордо и с высоко поднятыми головами.

К. Цетник

Детская акция

Пер. с иврита Л. Вильскер

Куда ни кинешь взор, всюду песчаные поля, словно пустыня, пораженная желтухой. Гетто сдерживает дыхание: «детская акция».

Просторная площадь гетто опустела. Оконные стекла домиков неподвижно смотрят на приближающуюся смерть. На улице немцы с засученными рукавами. В руках у них винтовки, штыки приподняты. Немцы кругом — у каждого угла, у каждого опустевшего песчаного переулка.

Скоро начнется «акция».

Внутри лачуг — матери. Они стоят за спинами отцов, прижимая к себе головки детей. Глаза всех прикованы к темной дверце большой грузовой машины, стоящей на улице.

Головы немцев, словно безликие стальные каски. Это вовсе не люди. Мелькают лишь черные мундиры и винтовки. Медленно поворачивается кругом дуло пулемета, как будто оно рыщет и что-то вынюхивает в замерших песчаных переулках гетто.

Здесь негде прятаться. Лачуги настежь раскрыты и пусты, как палатки. Снизу — песок, сверху — угрюмое небо гетто. Здесь ты смотришь прямо в глаза смерти.

Дети прижимаются к матерям, словно хотят вернуться в их чрева. В глазах матерей будто застыл сдерживаемый детский крик.

«Акция» началась. Вот дети появляются из переулка. Длинный ряд. По два. По два. Это идут крошки из детского сада. Они держатся за руки. Их ведет воспитательница Бераха. Некоторые подымают головки. Светит полуденное солнце. В наступившей тишине дети боязливо смотрят на поднятые винтовки. Бераха, воспитательница, ведет их.

Головы девочек, головы мальчиков. Крошки из детского сада, босые детские ножки. Множество босых ножек по песчаной желтой земле направляется прямо к машине.

Выше, у темной дверцы грузовой машины, стоит немец. Он ловит брошенных ему в руки детей, одного за другим, одного за другим.

В домах, за стеклами, крик застревает в горле.

Машина полна. Вот несут малюток из «Капли молока»[35]. Опустив руки, немцы тащат детей, словно пакеты, перевязанные веревкой. Один ребенок в одной руке, другой — в другой. Это крошки, чьи матери и отцы уже отправлены из гетто. Когда родителей отправляли, они уходили спокойно: они знали, что их дети остались, остались жить…

Машина полна. Слышны вопли детей, проколотых остриями штыков. Немец, стоящий у входа в машину, бросает на землю длинный мешок. Те, которые привели детей, запихивают их в мешок. Еще. Еще. Еще. Пока мешок не наполнится. Черный сапог утаптывает мешок сверху и вталкивает в них новых детей. Еще. Еще.

Мешок завязывают и бросают в машину. Второй мешок, третий… Быстро и ловко кипит работа. Мешок за мешком. Мешок за мешком.

Больше не слышно воплей и рева. Кажется, все погрузилось в бездну. Конец. Больше некуда подымать глаза.

«Детская акция».

Облако пыли скрывает удаляющиеся машины, стирает следы их пребывания здесь. Гетто затаило дыхание. Вскоре уйдут и немцы с поднятыми винтовками.

Глаза оставшихся вонзаются в стекла. Люди думают: это были дети, у которых нет родителей, у которых нет кормильцев. Но их дети, чьи отцы и матери трудятся в мастерских, конечно, останутся, таких, безусловно не тронут!

Да, это так! Немцы уезжают отсюда!

Смерть больше не давит на горло. Стало легче дышать. Они убрались, ушли отсюда!

Дети в домах вдруг подняли страшный крик. Родители недоуменно смотрят на них:

— А вы, вы-то чего расплакались?

Моше Шамир

Бирия́

Пер. с иврита А. Белов

Тяжелые тучи нависли над Ацмо́ном[36]. Такой бывает Галилея во время бури. Асфальтовые дороги выглядят так, словно по ним прошлась огромная метла. Водяные потоки в руслах вади — мутные и грязные. Птицы, недавно весело распевавшие в листве деревьев, куда-то скрылись, испугавшись сильного ветра. А буря нарастает — она движется по непроходимым топям долины Ху́ле[37], достигает полей Ро́ш Пина́, Айе́лет Хаша́хар и горы Хора́н.

Ливень и тьма. Вечер песет пелену дождя во все уголки Галилеи.

Наступила ночь. Люди, покинувшие свое жилье, промокли до нитки, с ног до головы перепачкались в грязи и смертельно устали. Да, в такую ночь нелегко совершать многокилометровые переходы…

В столовой киббуца Эйн Зейтим группами стоят десятки юношей и девушек. Они ждут сигнала. Ждут, когда стрелки часов покажут два часа ночи.

Приказ гласит: всем быть готовыми к этому времени, чтобы сразу отправиться в поход. Действовать точно, согласно полученным указаниям. Не забыть палатки. А пока все должны спать. Надо сберечь силы для ночного похода.

Но никто не может уснуть. Пожалуй, лучше всего сейчас спеть вполголоса. Ведь в горах нельзя будет рта раскрыть. Марш-бросок должен быть совершен совершенно тайно, чтобы о нем не проведали англичане.

Цель похода — снова восстановить селение Бирия, ставшее опорным пунктом англичан.

…По верхней Галилее в ночной мгле, через русла вади и по топям долины Хула, среди дождевых потоков молчаливо движется какая-то масса. Это парни и девушки отправились в нелегкий путь. Идут строители, идут землепашцы и садовники, идут связисты, идут санитары — трудовая армия, сотни, а может быть, и тысячи люден.

В пути их встречают люди-тени, люди-призраки.

— Здесь осторожней — глубокие канавы! — шепчут они.

— Берите правее! Поворачивайте за скалы!

Пять минут отдыха — и снова в путь.

В руслах вади бурлит вода. Если дожди не прекратятся, она выйдет из берегов. Горы вокруг кажутся легендарными Горами Тьмы из старинных сказаний.

Скажите мне, горы и холмы Галилеи, видели ли вы раньше такую трудовую армию? Когда еще темной и бурной ночью проходили здесь мирные люди — строители, садовники и виноградари, готовые преодолеть на своем пути любые преграды? Когда еще шли здесь отряды, вооруженные мотыгами, лопатами, с палатками на спинах, с книгами н саженцами в рюкзаках? Правда, есть у этих людей и другой груз — груз воспоминаний… А движет их вперед светлая мечта — превратить в цветущий сад эти дикие, пустынные скалистые горы… Когда еще тысячи людей жили одной мыслью, одним непреклонным решением — навсегда осесть на этой суровой, неприветливой земле, покончить с ее дикостью и запустением?

Лишь достигнув конца пути, они позволят себе отдохнуть, попить воды. Тогда они позаботятся и о саженцах. И запечатлеют на пленке окрестности… А пока они молча идут, и дорога кажется им бесконечной.

— Который час?

— Без четверти пять.

— Поздно! Надо спешить…

Эго говорит скотница и доярка, одна из старейших членов киббуца, мать троих детей. Когда она впервые пришла в Галилею, ее поразила дикая, нетронутая красота здешних мест. Кое-где уже были освоены участки, преображенные трудом человека: утопала в зелени долина Бет-Нетофа́, виднелись обширные сады и великолепные рощи маслин. А там… там, за Миро́ном и древним Са́федом медленно и величаво садилось солнце.

Но теперь… Теперь эта женщина была бы счастлива, если бы ветер крепчал и дождь усилился. Пусть он хлещет по щекам — это не страшно. Люди движутся плотной массой, подобно потоку. Лишь кое-где слышится шепот:

— Ничего, мы дойдем!

— Теперь уже скоро. Скоро Старая Бирия. Оттуда — рукой подать.

— Мы еще не устали.

— Нет, нисколько…

На рассвете люди достигли цели. Но как неприглядно сейчас в Бирии! Одни камни да молчаливые, безжизненные скалы.

Быстро устанавливают палатки, борясь с ветром, который пытается их опрокинуть. И вот в палаточном городке уже толпятся люди. Будто они внезапно появились из недр земли. Будто разверзлись горы и оттуда хлынули мужчины и женщины, столетиями пребывавшие в их чреве.

Люди уже работают: между камнями, на каждом клочке свободной земли они сажают деревца — кипарисы, сосны, дубки — по заранее намеченному плану. Руки ловко и быстро работают, а сердца ликуют, на устах улыбки.

Но почему надо жить и трудиться именно здесь, в этом диком и пустынном крае? Ведь есть и другие, еще не освоенные места, где природа более благосклонна, а почва — более благодатна. Нет! Очень хорошо, что они, молодые и сильные, пришли именно сюда, в эти заброшенные места, где нет поселений, нет людей, и все приходится начинать сначала. Таков путь, который они — избрали, и этим путем они будут следовать дальше.

Закончив посадку деревьев, люди приступают к завтраку. Юноша в серой спецовке сидит на камне и жует хлеб. Кусок выскользнул из рук и упал на землю. Юноша поднимает его и ест, не счищая земли. Он ест хлеб с землей.

За день местность преображается. Постепенно исчезают следы дикости и запустения. Бирия уже кажется обжитой. Да, здесь можно жить и работать, строить дома, растить детей, сажать сады и виноградники.

Наступает вечер.

На западе — виднеется во всей своей красе Ацмон. Парни собирают валежник, чтобы разложить костры. После стольких часов напряженного труда всех одолевает усталость. Хорошо бы поспать!

Но спать и в эту ночь не пришлось.

Несколько человек тревожно поднимаются с места. Слышен подозрительный шум. Они смотрят по сторонам и видят внизу танки, пулеметы, ружья, штыки… Это движутся британские войска Враг окружает. Он приближается…

Танки лишены разума, им ничего не объяснишь. И штык ничего не понимает. Оружие в руках колонизаторов, и английские солдаты не желают думать и рассуждать. Они выполняют приказ.

Сломана ограда. Одна за другой падают палатки. Молодой однодневный лесок гибнет под гусеницами танков.

С танками не будешь воевать мотыгой и лопатой… Сила на стороне англичан. Но лица парней и девушек спокойны. На устах у них улыбка. Внезапно все встают, и вокруг разносится песня…

Все ложатся на землю. Она влажная и холодная. Пальцы впиваются в камни, что вросли в землю, чтобы никакая сила не могла оторвать человека от этой земли. Тела как бы сливаются с землей…

Настала ночь. Снова дует свирепый, упрямый ветер. Он всегда здесь дует по ночам.

А всех людей уже забрали и увезли в тюрьму.

Бирия молчит. Над нею снова густые облака. И опять сюда молча идут люди. Таков уж наш путь: идти вперед, вопреки всему. Не считаясь ни с какими трудностями, ни на минуту не отступая от цели. Пустынные, угрюмые скалистые горы, где столетиями не ступала нога человека, будут заселены. Они превратятся в цветущие сады и рощи.

Ночью в горах в бурю и холод, под проливным дождем и в непролазной грязи что-то движется… Второй поход… И третий… По дороге, ведущей в Бирию.

И снова палатки, инструменты и саженцы молодого леса, который появится здесь завтра.

Да, уже третий раз мы идем к тебе, Бирия. Если понадобится, пойдем и четвертый, и пятый, и шестой раз!

Будет холодно, будет дуть сильный ветер, и найдутся люди, которые спросят: «Почему вы такие упрямые?»

А мы пойдем своим путем и достигнем заветных вершин, откуда открываются широкие горизонты. Там, где сейчас непроходимые болота, зашелестят хлеба. Там, где сейчас пустыни, раскинутся бескрайние хлопковые поля. Там, где высятся угрюмые скалы, будут возделаны масличные рощи и виноградники. Глаза наши смотрят в даль, озаренную лучами восходящего солнца.

Давид Шахам

Маленькие рассказы о запахах

Пер. с иврита И. Рабинович

Мы с дочуркой сидели на траве под деревьями. Ее головка покоилась у меня на коленях. Золотистые волосы, великолепные и тяжелые, как у сказочной принцессы, рассыпались по плечам. Я глядел на нее, на этот золотой нимб пышных волос, обрамлявших бледное личико с черными-пречерными глазами, и невольно вспоминал изображения мадонны… Сумерки сгущались, и мне начинало казаться, что я вижу луну, плывущую в слабом ореоле бледного света по сумрачному небу: серые хлопья тумана, плотной пеленой укутавшие землю, напрасно пытаются задержать лунный свет, подобно тому как младенцы процеживают песок между пальцами…

Глубокая тишина царила вокруг. Лишь наши голоса и смех нарушали ее. Было удивительно хорошо, никто не мешал нам, даже эхо.

Рядом с дочкой я и сам становился ребенком — беззаботным и веселым. Любое шутливое слово вызывало взрыв хохота — можно было подумать, что мир еще не слышал ничего более остроумного… Вспоминая сейчас нашу веселую болтовню, я начинаю остро тосковать по тем далеким временам: ведь сегодня я уже не способен повторить все то, что говорил тогда.

— Любишь ли ты меня? — в который раз спрашивала она. И я не уставал отвечать:

— Люблю, люблю, как самого себя…

— А я тебя и не люблю вовсе, — иногда капризно говорила она. Но упаси бог сказать мне что-нибудь похожее: лицо девочки искажалось от обиды, и я спешил заверить ее в своих теплых чувствах.

— Поклянись, — требовала она.

— Клянусь белизной цикламенов.

— Не верю!

— Клянусь снежной вершиной Хермона[38].

— Не верю!

— Клянусь твоими глазами, — уверял я, целуя ее.

Она продолжала упрямиться, но я видел, что обида вот-вот будет забыта. И мир восстанавливался…

Послышался неясный шум — это заговорили кроны деревьев над нами: похоже было, что шепчутся двое старых сплетников… Легкий ветерок обласкал наши лица и тут же исчез. Деревья умолкли.

Вдруг я почувствовал удивительно знакомый запах, принесенный порывом ветра. Повеяло чем-то необычайно И ароматным и издавна любимым. Все-таки, что же это такое? Я мучительно старался вспомнить, но не мог. А ведь я хорошо знал запах — в этом не могло быть сомнения. Так знают дорогу в школу… И вот сейчас я потерял эту дорогу и не могу найти ее…

Видимо, я долго молчал. Дочка подняла голову, привычным движением откинув назад волосы, и уставилась на меня своими черными зрачками, в которых, казалось, вместился весь мир.

— Что случилось? Тебя что-нибудь опечалило?

— Вовсе нет. Что может опечалить меня, когда ты со мной? Но скажи, ты не знаешь, что это за запах принес ветер?

Она удивленно подняла брови, затем рассмеялась:

— Глупенький мой! Какой еще запах? Здесь ничем не пахнет. Подумаешь, нашел из-за чего переживать! Обо всем думаешь, только обо мне забываешь!

Ее волосы снова растрепались. Но такой я любил ее еще больше. Неожиданно шаловливое озорство уступило место глубокой задумчивости. Лишь те, кто по-настоящему умеют дурачиться и шутить, могут быть так серьезны.

И тогда я рассказал ей…

О запахе свежевыстиранного белья

Свежевыстиранное белье… Чем только оно не пахнет — и водой, и мылом, и крахмалом. Напоенное щедрым солнцем и вдоволь наглядевшееся на голубизну небосвода, оно сверкает ослепительным блеском.

Каждый раз, как я слышу этот запах, мне вспоминается далекая картина: побеленный известкой дом с плоской, покрытой асфальтом крышей, беспорядочно уставленный уродливыми кадками и лоханками, стоящими в больших мутных лужах мыльной воды. Посреди всего этого хлама хлопочет еврейка-йеменитка. Лицо ее покрыто густой сеткой морщин. На ногах — длинные шаровары, поверх которых надето старое изорванное платье. На шее болтается большой медный медальон на цепочке. Она выжимает то простыню, то скатерть. Остальное белье, покрытое мыльной пеной, ждет своей очереди, пузырясь в кадках.

Я стою поблизости, взгромоздившись на деревянный ящик, и вешаю отжатое белье на веревку. Ветер швыряет мне в лицо мокрые тряпки.

Здесь же суетится мать. На голове у нее странного вида чепец, который почему-то надевается только в дни большой стирки. На верхней губе и подбородке выступили тяжелые капли соленого пота. Лицо красное и рассерженное. Я никак не могу понять, почему такая спешка, куда все опаздывают? Быть может, ждут снежную пургу? Или есть какие-то другие причины, по которым белье не успеет высохнуть в течение жаркого летнего дня? И почему нельзя в крайнем случае оставить белье на крыше на ночь — ведь никакой вор сюда не заберется… Так я размышляю про себя, развешивая мокрое белье под безоблачным голубым небом.

А через пару часов… Шуршащая и издающая особый аромат белая груда возвышается на кровати. Мать все еще хлопочет. Вот она принимается за глажку, которая продолжается до поздней ночи. Она не успокоится, пока все белье не будет сложено аккуратными стопками на пахнущих нафталином полках зеркального семейного гардероба — коричневого и неуклюжего.

Я же все еще никак не могу понять смысла всей этой спешки.

Меня и сестер начинают одолевать угрызения совести. В самом деле, почему мать так много трудится? Мы упрашиваем ее прилечь, отдохнуть немного — ведь не обязательно закончить всю работу именно сегодня.

Но усилия наши бесполезны — мать не обращает внимания.

— Хорошо, хорошо, — устало бормочет она себе под нос, — сначала все-таки закончу…

Время позднее, а мы еще совсем малыши. Сон постепенно одолевает нас, веки смыкаются, и мы сваливаемся прямо как есть — нераздетые — возле медленно тающей груды белья на кровати, при зажженном свете.

Спустя некоторое время мать расталкивает нас.

— Ну вот, уже и свалились, — устало посмеивается она.

А мы не можем понять: что сейчас — вечер или уже утро. Горы белья как не бывало. Простыни, пододеяльники, скатерти — белоснежные, похрустывающие от крахмала — давно уже в гардеробе в углу комнаты.

Да… сейчас я хорошо понимаю, почему матери не любят откладывать хозяйственные дела назавтра, почему они так взволнованно хлопочут, стараясь в тот же вечер отгладить выстиранное белье и сложить его в гардеробе. Уж очень много белья пропало в этом мире из-за того, что стирка и глажка не были быстро закончены. Матери обладают на этот счет особым чутьем. Даже в жаркие летние дни они способны предвидеть приближение грозовых туч…

Мне вдруг показалось, что дочка уснула — так необычно тихо она сидела, буквально затаив дыхание.

— Ты что, вздремнула малость? — спросил я, ласково погладив ее по голове.

— Нет, — ответила она. — Но почему ты опять замолчал? Расскажи еще что-нибудь.

И тогда я рассказал ей…

О запахе музыкальных инструментов

Помню, как давным-давно родители привели меня к скрипичному мастеру, чтобы выбрать скрипку. Едва переступив порог мастерской, я сразу же очутился в мире чудес…

Это была жалкая маленькая комнатушка, и она размещалась в полуразвалившейся мансарде одного из домов на окраине города. Начитавшись к тому времени всяких историй, я испытывал благоговейную истому при звуке этого слова: мансарда.

Конечно, говоря по правде, помещение скрипичной мастерской с большой натяжкой могло быть отнесено к настоящим «мансардам», как я их себе представлял: потолок не был покатым, а на крыше дома напротив не виднелось чердака с живущей в нем столетней колдуньей; внизу, на первом этаже, размещались самые обыденные лавки — галантерейная и молочная с большим холодильником и прилавком, выкрашенным белой масляной краской, местами сильно облупившейся. Единственно, что несколько спасало положение, — это таинственный полумрак, царивший в мастерской даже в яркие солнечные дни.

Большую часть комнаты занимал огромный рабочий стол. Кругом по стенам были развешаны корпуса скрипок и виолончелей без струн. Отдельные экземпляры висели без верхней деки, зияя пустыми пыльными чревами с проступившими на них пятнами засохшего клея. В одном из углов были свалены смычки без волос.

Мастер сидел, сгорбившись, на табуретке и что-то вырезывал резцом на белесой деревянной планке. На коленях, обтянутых кожаным фартуком, лежали какие-то диковинные инструменты. Глядя на него, я испытывал трепет. Еще бы! Мне казалось, что из-под рук его вот-вот должна родиться новая скрипка — прямо у нас на глазах! Рядом на столе мерцала старая керосиновая лампа, отчего все вокруг приобретало еще большую таинственность.

Наконец мне вручили скрипку — совсем махонькую. Такие называются четвертушками. Она была покрыта темнокоричневым лаком и издавала хриплые звуки…

Сердце учащенно забилось, лишь только я дотронулся до нее. Казалось, еще мгновенье — и в жизни моей произойдет переворот. Ведь до сих пор я был Человек, не касавшийся скрипки, а теперь стану Человеком, обладающим скрипкой! И во всем мире нет такой силы, которая могла бы повернуть вспять колесницу судьбы, изменить течение событий!

От этих мыслей, неожиданно хлынувших в мою маленькую голову, мне стало не по себе, хотелось схватить скрипку и убежать куда-нибудь подальше…

Что-то, однако, удержало меня, и я остановился в нерешительности. Именно в этот момент я вдруг почувствовал запах — тот самый, который можно услышать в любой скрипичной мастерской: лака, смолы, клея — в общем, запах скрипок.

Слегка опьяненный этим запахом, я взял скрипку в руки. Отныне она принадлежала мне, а я — ей.

С тех пор мне не раз приходилось бывать у скрипичных мастеров. Множество скрипок перебывало в моих руках — хороших и плохих, поблескивающих свежим лаком и выцветших. Все они были больше той первой скрипочки, и их запах никогда не производил, на меня такого впечатления.

Но вот недавно я был в гостях у одних знакомых. Их сын только начал учиться играть на скрипке. Случайно я оказался возле него, когда он стоял в напряженной позе перед пюпитром с нотами и разыгрывал на четвертушке свои первые упражнения. Слабые неловкие пальцы с трудом слушались его. Я взял у него скрипку и, невольно улыбаясь, показал, как надо играть упражнения.

Но что за наваждение… Стоило мне только взять в руки этот инструмент, как тут же меня буквально захлестнул знакомый с детства запах. Я только не совсем понимал, радостно мне или грустно… На мгновение показалось, что время вдруг отступило назад, и вот я снова маленький мальчик, впервые коснувшийся скрипки, в смутном предчувствии грядущих перемен в своей жизни. Давно забытая картина ожила перед глазами… Я почувствовал необычайную нежность к юному скрипачу и его маленькой скрипке…

— Я не хочу, чтобы ты любил скрипку больше, чем меня, — вдруг прервала меня дочка.

Я замолчал. Где-то поблизости завыл шакал. Дочь испуганно придвинулась ко мне:

— Мне страшно…

Негодница! До чего же ловко она умела разыгрывать меня.

— Глупышка, — сказал я, — шакал не причиняет вреда человеку. Падаль — вот, что ему нужно.

— Не говори о падали, она так отвратительно пахнет.

— А между прочим, у меня есть, что рассказать и…

О запахе смерти

Вспоминаю первую в моей жизни самостоятельную прогулку за город.

Один мой приятель однажды добрался до вади[39], что востоку от нашего города. Он-то и подговорил нас — меня и еще одного мальчишку — отправиться туда всем вместе. Мы строго хранили нашу тайну и в субботу утром двинулись в путь, никому ничего не сказав.

Вот и полотно железной дороги. В прежние наши вылазки мы не раз добирались до него. Здесь находилось наше футбольное поле. Оно было похоже на настоящее: в одном его конце торчали две палки с перекладиной, служившие нам воротами. Ничего подобного не было на других наших «футбольных полях», где ворота обозначались парой кирпичей или ранцев…

Мы прошли белокаменное здание фабрики, откуда постоянно слышалось таинственное гудение. Но мы были еще слишком малы, чтобы дотянуться до высоких окон и заглянуть внутрь.

И наконец мы в открытом поле. Беспредельный простор вначале немного нас подавил: мы показались сами себе еще меньше, чем были, а все наши подвиги, которыми мы до сих пор так гордились, как-то сразу поблекли.

Стояло чудесное солнечное утро. Осень медленно уходила. Было довольно тепло, и скоро надетые на нас свитера и куртки дали знать о себе. Конечно, мы тут же их спрятали под деревьями, чтобы забрать на обратном пути. Позади остались мельница, насосная станция, какие-то фруктовые сады, загородное кладбище. Все вокруг было удивительно интересно и ново: ведь мы впервые видели это.

Вот дорога, покрытая густым слоем серой пыли, протиснулась между двумя длинными полуразвалившимися строениями с наглухо заколоченными тяжелыми воротами. Нам стало не по себе. Но что все это значило по сравнению с радостным чувством беспредельной свободы, переполнявшим наши сердца! Мы были необычайно горды тем, что идем — такие маленькие и отважные — по нехоженым тропам!

Вдалеке показалось наконец русло. С шумом и гиканьем, перепрыгивая, как козы, через кочки и пни, продираясь через колючий кустарник, мы достигли цели — усталые, но довольные.

Усевшись в тени развесистого эвкалипта, приветливо шелестевшего густой листвой, мы отдали должное бутербродам, захваченным из дому. Потом мы долго бродили по глухим извилистым тропинкам, терявшимся в глубине леса, с трудом карабкаясь по крутым склонам оврагов. Конечно, там была и обычная, вполне удобная дорога. Но мы нарочно выбирали путь потруднее. Так нам было интереснее.

На дне вади поблескивали большие дождевые лужи. Мы перескакивали через них на длинных шестах, сделанных тут же из наломанных ветвей. Эти шесты еще больше затрудняли наше продвижение. Кто-то нашел старую веревку. Связавшись ею наподобие альпинистов, мы преодолевали особенно трудные, как нам казалось, участки пути. Об альпинистах нам, разумеется, было известно из приключенческих книг…

Подошли к остаткам какого-то барака. Куски обвалившейся водосточной трубы лежали посреди огромной лужи ржавого зеленого цвета. Немедленно мы вообразили, что находимся где-то в далеком портовом городе, сыром и туманном. Кучи негодной жести и мусора представлялись нам грудами ценных товаров, ожидающих погрузки на корабли…

Игра воображения уносила нас все дальше и дальше: мы уже пересекали целые страны и континенты. Но вдруг…

Вдруг до нас донесся странный запах. Мы его не сразу узнали: что-то напоминающее мяту, встречающуюся в таких сырых местах, или переспелые фрукты, которые вот-вот начнут подгнивать.

То был запах падали. Поняв это, мы сразу стали задыхаться от невыносимого зловония. Скоро я обнаружил труп собаки, валявшийся среди мусорных куч. Распоротое брюхо кишело червями, а морда, по которой ползали муравьи, вызывала острую жалость. Захотелось сделать для нее что-нибудь хорошее, но что именно? Однако тут же все другие чувства отступили перед отвращением, вызываемым ужасной вонью. И я поспешно возвратился к своим друзьям, уже начавшим удивляться моему долгому отсутствию.

Да… Вот и исчезло ощущение полной свободы. Былого ликования как не бывало. В душу прокралась неясная тоска.

Я был, конечно, еще очень мал для того, чтобы знать или хотя бы догадываться, что даже свобода бессильна перед неотвратимой смертью…

Мы молча подошли к мосту. Домой возвращались по обычному асфальтовому шоссе. Пришли затемно…

Дочка сказала:

— Мне не нравится, когда ты говоришь о смерти.

— Хорошо, — ответил я… — Сейчас я расскажу тебе о вещах, вечных как мир. И я рассказал ей…

О запахе хлеба

Мы оба были тогда еще детьми, не знавшими, что это за счастье — любовь. Не ведомо было нам и то, что любовь может быть несчастьем. Совершая те или иные поступки, мы не задумывались о их месте и значении, последствиях и причинах.

Обычно мы подолгу прогуливались вечерами взад и вперед по набережной, не решаясь ни остановиться, ни, тем более, присесть. Она мне казалась самой очаровательной девушкой, а я в ее глазах был самым удивительным юношей. Но мы еще не знали, как поведать об этом друг другу. Даже «Песнь песней» была для нас не поэмой любви, а лишь произведением из школьной хрестоматии.

Однажды темным вечером мы прогуливались вдоль берега моря. Небо было густо усеяно мириадами звезд, но слов, которые мы хотели сказать друг другу, было еще больше: казалось, не хватит всех ночей нашей жизни, чтобы высказать их.

— Давай постоим здесь, — предложил я, — посмотрим, как звезды падают и гаснут в море.

Мы облокотились о парапет набережной, напряженно всматриваясь вдаль. Небо и море сливались где-то далеко за невидимым горизонтом. Море чернело внизу, неся на гребнях накатывающихся волн изломанные и многократно повторенные отражения звезд. Гребешки пены непрерывно разбивались о гранит набережной, то исчезая в морской пучине, то вновь появляясь на темной поверхности воды.

Звезды не хотели падать и гаснуть, ни одна из них так и не растаяла в море.

Моя подруга стояла в напряженном ожидании, склонив голову на руки, покоившиеся на перилах парапета. Далеко на востоке начало алеть небо. Звезды постепенно исчезли, лишь самые большие продолжали сверкать в вышине.

Я наклонился к ней и поцеловал ее локон. Это был мой первый поцелуй.

— Вот видишь, — прошептал я, — наши звезды не желают гаснуть…

В этот момент растворилась дверь соседней пекарни и ее хозяин стал выносить и грузить на тележку деревянные подносы, на которых возвышались свежевыпеченные, благоухающие булки. Сложив свой груз, он покатил тележку, чтобы развести хлеб по булочным — как раз к завтраку.

Запах горячего свежего хлеба на всю жизнь остался в моей памяти связанным с тем счастливым утром.

— Смотри, — сказала дочка, — вот и для нас начал алеть восток. Скоро взойдет солнце.

— В самом деле, — согласился я, — пришло, видно, время уходить.

Мы поднялись. Она взяла меня под руку, нежно прижимаясь, и, казалось, мурлыкая от удовольствия, как котенок.

Лишь только мы дошли до шоссе, как я снова ощутил запах, который не мог узнать с вечера. Большой зеленый куст преградил нам дорогу. Он был покрыт сотнями золотистых и благоухающих цветов, будто отражавших в своих нежных лепестках свет утренней зари, которая отвоевала уже большой кусок ночного неба…

…То был запах расцветающей акации.

Гершон Шофман

Пер. с иврита Л. Вильскер

Из окна

Напротив нашего дома стоит ореховое дерево. Сильный ветер сбивает орехи, и они падают один за другим. Я наблюдаю из окна, как маленькие дети, и вместе с ними мой сын, ловят орехи. Я слежу за сыном. Он плохо ловит. Вот он бросается к упавшему ореху, но другой мальчик опережает его и выхватывает добычу.

Я предвижу, что мой сын вернется ни с чем. В детстве я тоже не умел ловить орехи. Мои товарищи всегда оказывались впереди и наполняли карманы, а я возвращался домой с пустыми руками.

Нехорошо, нехорошо! Печальный признак! Ведь жизнь — это борьба за существование. Не справиться моему сыну с ней. Я надеюсь лишь на то, что когда сын вырастет, люди не будут выхватывать добычу друг у друга.

Это моя единственная надежда.

Как любой и каждый

Не только малыши, его сверстники, но и взрослые дивились силе мальчика. Этакий забияка! Он дрался, как настоящий боксер, стрелял из рогатки без промаха, залезал на самое высокое дерево в лесу, ездил на двухколесном велосипеде, не держась за руль. Он умел творить чудеса во всех видах акробатического искусства. Босой, без шапки, плохо одетый мальчик бродил по улицам даже в холодные зимние дни. И никогда он не болел, словно был неуязвим для холода! Во всех проказах местной детворы он был главарем. Смелое лицо его было властным, дерзкие глаза искрились сознанием силы.

Но вот он вырос. Наступила пора зрелости.

Однажды я встретил его на улице рано утром, в зимний вьюжный день. Он нес большой бидон с молоком. Ему еще не исполнилось и пятнадцати лет, а жизнь уже запрягла его в свое ярмо! В глубоко надвинутой шапке плелся он по дороге, угрюмый, без малейших признаков прежней силы. Он нес свое бремя, как любой я каждый.

Коротко об авторах

Мордехай Ави-Шаул (род. в 1898 г.) — поэт, писатель, литературный критик, драматург, искусствовед и переводчик.

Ави-Шаул — один из инициаторов и организаторов «Лиги прав человека», «Лиги по культурным и дружественным связям с СССР» (1941) и «Лиги дружбы Израиль — СССР». Произведения писателя печатаются в центральном органе Коммунистической партии Израиля — газете «Кол ѓаам». Наиболее известны следующие произведения Ави-Шаула: исследование «Маркс в искусстве» («Маркс битехум ха-оманут», Тель-Авив, 1953), «Еврейский орнамент» («Кишшут иври», Тель-Авив, 1924), сборник стихотворений «Баазиким» («В цепях», Тель-Авив, 1932); дневник «Швейцарские метаморфозы» («Ха-гилгулим ха-швейцариййим», Тель Авив, 1963); драмы: «Ожерелье» («Ха-махарозет», Тель-Авив), «Среди развалин» («Бенийим Тель-Авив», 1925), «Еврей Зюс» («Ха-йехуди Зюс», Тель-Авив, 1933); репортаж «Еврейский командир в Испании» («Мефаккед ‘иври би-Сефарад», Тель-Авив, 1946); сборник рассказов «Ха-мелек Каракаш ушеар еруе хулин» («Царь Каракаш и прочие обыденные истории», Тель-Авив, 1965). Основные переводы Ави-Шаула: «Педагогические сочинения» Н. К. Крупской; «Репортаж с петлей на шее» Ю. Фучика; «Похождения бравого солдата Швейка» Я. Гашека; «Еврей Зюс» Л. Фейхтвангера; «Белый клык» Дж. Лондона; «Сеть простерта» С. Цвейга; «Иосиф и его братья», «Волшебная гора», «Лотта в Веймаре», «Признания авантюриста Феликса Круля», «Избранник» Т. Манна; «Ткачи», «Встреча» Г. Гейне; стихотворения Гете. За переводческую деятельность М. Ави-Шаул удостоен литературной премии имени Саула Черниховского.

Перевод новеллы «Путь в рабочие» (в оригинале: «Эли холех эл Муслак» — «Эли направляется к Муслаку») выполнен по тексту, напечатанному в газете «Кол ѓаам» (30.IV.1962).

В журнале «Советиш Геймланд» (1963, № 4), который издается в Советском Союзе на языке идиш, напечатан рассказ «На чердака у благочестивого реб Амрама» («Афн бойдем-штибл фун реб Амрам дем хосид»).

На русском языке опубликованы рассказы Ави-Шаула «Царь Каракаш» («Рассказы писателей Востока», Л., 1960), «Странная собака» (сб. «Рассказы израильских писателей», М., 1965) и несколько стихотворений (сб. «Поэты Израиля», М., 1963).

Шемуэл-Йосеф Агнон (прежняя фамилия — Чачкес, род. в 1888 г.) — классик литературы на иврит, член Академии языка Израиля, лауреат нескольких литературных премий.

Ш.-Й. Агнон родился в местечке Букач (бывш. Восточная Галиция). Первые литературные опыты писателя относятся к 1904 г. С 1909 г. подписывается псевдонимом Агнон, ставшим с 1924 г. его официальной фамилией. Наиболее значительные произведения писателя: эпопея «Проводы невесты» («Хахнасат калла», т. 1, 2, Берлин, 1931); романы «И кривое станет ровным» («Вехайа хе‘аков лемишор», Берлин, 1931), «Песчаный холм» («Гиват ха-хол», Берлин, 1935); повести «Простой рассказ» («Сиппур пашут», Берлин, 1935), «Те и другие» («Элу ваэлу», Иерусалим, 1942), «Посреди моря» («Билевав йаммим», Берлин, 1935; Иерусалим — Тель-Авив, 1947); рассказы «Клятва верности» («Шевуат-эмуним», Иерусалим — Тель-Авив, 1943), «Ковец сиппурим» («Сборник рассказов», Тель-Авив, 1937), «Сиппурим ва-агадот» («Рассказы и сказки», Тель-Авив, 1944), «Кол сиппурав шел Ш.-Й. Агнон» («Все рассказы Ш.-Й. Агнона», т. 1–3, Иерусалим — Тель-Авив, 1953). Тель-авивское издательство «Ам овед» («Трудовой народ») в 1952–1959 гг. выпустило одиннадцатитомное собрание сочинений писателя.

Новелла «Из недруга в друга» («Меойев леохев») переведена по тексту, опубликованному в книге «Алуммот» («Снопы», Тель-Авив, 1963).

На русском языке произведения Ш.-Й. Агнона не публиковались.

Нисим Алони (род. в 1926 г.) — прозаик и драматург.

Н. Алони окончил Иерусалимский университет. С 1951 г. публикует свои рассказы в периодических изданиях. Наиболее известные пьесы Н. Алони — «Царское платье» («Бигде ха-мелех»), «Самый жестокий царь» («Ахзар Миккол-ха-мелех») — ставились в национальном театре Израиля «Ѓабима» («Сцена») и в других театрах страны. Пьеса «Самый жестокий царь» была переведена на польский язык и в 1960 г. ставилась в одном из театров Польши. В 1962 г. Н. Алони совместно с артистами И. Банай и А. Хизкияху организовал «Театрон ха-онот» («Сезонный театр»). В 1965 г. за свои пьесы Алони был награжден литературной премией «Арфа Давида».

Перевод новеллы «Стать пекарем» («Лихйот офе») выполнен по тексту, напечатанному в журнале «Кешет» (1959, т. 1, № 3).

На русском языке произведения Н. Алонн не публиковались.

Йосеф Ариха (прежняя фамилия — Долгин, род. в 1907 г.) — популярный писатель и драматург.

Й. Ариха родился в местечке на Волыни; окончил еврейскую гимназию в городе Ковель. Ему принадлежат романы на современные темы: «Хлеб и мечта» («Лехем вехазон», Тель-Авив, 1933), «Спасенная головешка» («Уд муцал», Тель-Авив, 1937), «Шаги в огне» («Цеадим баэш», Тель-Авив, 1946). Исторический роман Й. Арихи «Синехериб в Иудее» («Санхерив биййехуда», Тель-Авив. 1958) был удостоен литературной премии. Й. Ариха — автор сборников рассказов: «Басанверим» («Слепые», Тель-Авив, 1939), «Баале йецарим» («Страстные натуры», Тель-Авив, 1946), «Песак дин» («Судебное решение», Тель-Авив, 1949), «Йом велайла» («День и ночь», Тель-Авив, 1952), «Сиппурим» («Рассказы», Тель-Авив, 1954). Для детей и юношества Й. Ариха написал сборник рассказов «Каннефе кесеф» («Серебряные крылья», Тель-Авив, 1936), историческую повесть «Йехуда Маккавей» («Йехуда хамаккабби», Тель-Авив, 1941). Й. Ариха составил и издал историко-литературный сборник «Яфо» (Тель-Авив, 1957), посвященный городу Яффа.

Новелла «Искатель жемчуга» (в оригинале: «Йаца адам лефооло» — «Вышел человек на работу») переведена по тексту, напечатанному в сборнике рассказов «Баале йецарим».

На русском языке произведения Й. Ариха не публиковались.

Альберт Бени (род. в 1922 г.) — новеллист, драматург, журналист и театральный критик.

А. Бени пишет на языках иврит и болгарском. Перу А. Бенн принадлежат книги: «Рассказы и фельетоны» (Тель-Авив, 1952; на болгарском языке), «Положение и борьба израильского рабочего класса» (София, 1959), «Недостающее звено» («Ха-хульйа ха-хасера») — пьеса, написанная в соавторстве с прогрессивным литературным критиком М. Харсегором и поставленная в театре в 1961 г., «Ха-циппор ха-кехула» («Синяя птица», Тель-Авив — Яффа, 1962) — сборник избранных рассказов.

Из работ Бени, посвященных развитию театра в Израиле, интересна статья «Израильский театр и Станиславский», («Ха-театрон ха-йисреэли устаниславский», журн. «Зу ха-дерех», 1963, № 4).

Перевод новеллы «По обочине шоссе» («Бецидде ха-кевиш») выполнен по тексту, опубликованному в сборнике «Ха-цнппор ха-кехула».

В журнале «Советиш Геймланд» напечатан рассказ А. Бени «Двор» («А хойф», 1963, № 4).

На русском языке опубликованы рассказы А. Бени «Случай на карнавале» («Зорька», орган ЦК ЛКСМ Белоруссии, 1958), «Первая премия» (сб. «Рассказы израильских писателей»).

Закия-Салим Дервиш — популярный израильский писатель и публицист. Араб по национальности, он пишет на родном языке.

Перевод новеллы «Дитя большого города» («Тифлу-мин-ал-мединати») выполнен по тексту, опубликованному в журнале «аль-Джадид» (1961, № 8).

На русском языке произведения З.-С. Дервиша не публиковались.

Моше Дига — молодой новеллист.

М. Дига принадлежат рассказы «Серая лошадь» (Ха-сус хе-афор), «На обочине дороги» («Бацидде ха-дерех») и др.

Новелла «Шестнадцатый» («Ха-шишша-асар») переведена по тексту, напечатанному в газете «Кол ѓаам» (18.V.1956).

На русском языке рассказы М. Дига не публиковались.

Эхуд Йорам — молодой новеллист.

Новелла «В семье сельского врача» (в оригинале: «Рофе кафри» — «Сельский врач») переведена по тексту, напечатанному в журнале «Мознайим» (1965, № 2).

На русском языке произведения Э. Йорама не публиковались.

Аарон Мегед (род. в 1920 г.) — популярный писатель и драматург.

А. Мегеду принадлежат сборники коротких рассказов о современной жизни в Израиле — «Руах яммим» («Морской ветер», Тель-Авив, 1950), «Йисраэл хаверим» («Евреи-товарищи», Тель-Авив, 1956); повести и романы — «Героиня Ханна» («Ханна хаггиббора». Тель-Авив, 1947); «Хедва и я» («Хедва ваани», Тель-Авив, 1954), «Случай с глупцом» («Микре хаккесил», Тель-Авив, 1958), «Побег» («Ха-бериха», Тель-Авив), «Живущий за счет мертвеца» («Ха-хай ал ха-мет», Тель-Авив, 1965). «Случай с глупцом» издан на английском, итальянском и испанском языках.

Пьесы А. Мегеда ставились в крупнейших театрах страны. Наиболее известны следующие пьесы драматурга: комедия «Инкубатор на скале» («Инкубатор ал хассела»), «5:5», «Сотворение мира» («Берешит»), «Далеко в степи» («Хархек ба арава»), «Ханна Сенеш» и «Люблю Майка». На сюжет последней пьесы создан фильм «Матери, остерегайтесь туристов», показанный на внеконкурсных просмотрах Третьего Московского международного кинофестиваля в 1963 г.

Перевод новеллы «Мушаев и его сын» («Мушайоф увено») выполнен по тексту, напечатанному в журнале «Шаар» («Ворота», 1959, № 4).

На русском языке произведения А. Мегеда не публиковались.

Мордехай Овадъяху (род. в 1905 г.) — новеллист и литературный критик, мастер миниатюрной новеллы. Перу М. Овадъяху принадлежат следующие сборники рассказов: «Тахана ахат кодем» («На одну станцию раньше», Тель-Авив, 1960), «Адам бахуц» («Человек на улице», Тель-Авив, 1941), «Йом лейом» («Изо дня в день», Тель-Авив, 1954); литературно-критические монографии «Владелец изобилия» («Баал хашшефа», Тель-Авив, 1962) и «Со слов Бялика» («Миппи Бялик», Тель-Авив, 1960).

Перевод новеллы «На веранде» (в оригинале: «Бемирпесет ха-кевуца» — «На веранде „кевуцы“» выполнен по тексту, опубликованному в сборнике «Тахана ахат кодем».

На русском языке произведения М. Овадъяху не публиковались.

Хава Слуцка-Кестин (род. в 1900 г.) — писательница и литературный критик.

Хава Слуцка-Кестин окончила философско-педагогический факультет Варшавского университета. Выступала со статьями о литературной деятельности Джона Рида, Эфраима Кагановского и других писателей. Рассказы Слуцка-Кестин печатаются главным образом в газете «Фрай Йисроэл» и «Кол ѓаам».

Перевод новеллы «Банановое дерево» («Дер бананен-бойм») выполнен по тексту, опубликованному в газете «Фрай Йисроэл» (7.III.1963).

В журнале «Советиш Геймланд» (1963, № 4) напечатан рассказ X. Слуцка-Кестин «В дни праздника ханука» («Ин ди ханука тег»).

На русском языке опубликован рассказ X. Слуцка-Кестин «В ханукальные дни» (сб. «Рассказы израильских писателей»).

Элиэзер Смоли (род. в 1901 г.) — популярный детский писатель, лауреат «Премии Израиля».

Перу Э. Смоли принадлежат сборники рассказов: «Анше берешит», («Первозданные люди», Тель-Авив, 1933), «Ор ба-галил» («Свет в Галилее», Тель-Авив, 1938), «Лайла ба-мишлат» («Ночь на командном пункте», Тель-Авив, 1949), «Бикеце ха-зерет» («На краю мизинца», Тель-Авив. 1961), «Сиппурим» («Рассказы», Тель-Авив, 1962), сборник литературоведческих очерков «Эл ха-маббуа» («К источнику», Тель-Авив, 1962).

Э. Смоли — автор многих научно-популярных книг о животных.

Перевод новеллы «Продавец тени» («Мохер ха-цел») выполнен по тексту, напечатанному в журнале «Шаар» (1957, № 1, Иерусалим).

На русском языке произведения Э. Смоли не публиковались.

Моше Стави (прежняя фамилия — Ставский, известен также под литературным псевдонимом Абу-Нааман; 1884–1964) — писатель, литературный критик и языковед.

М. Стави родился в Антополе (бывш. Гродненской губернии). Начало литературной деятельности писателя относится к 1908 г.

В новеллах М. Стави отражены быт и жизнь трудящихся Палестины — евреев и арабов. Благодаря многократно издававшимся произведениям писателя «Из рассказов местности Хамама» («Миссиппуре Хамама»), «Из судебных решений Каракаша» («Мимишпете Каракаш»), «Сын багдадского толстяка» («Бен хашшамеи миббагдад») в литературе на языках иврит и идиш стали популярны персонажи палестинского арабского фольклора — шут Исхо, царь Каракаш. Наиболее известны следующие произведения М. Стави на иврит: «Дети земли» («Йалде ха-адама», Тель-Авив, 1927), «Когда настало утро» («Ха-бокер ор», Тель-Авив. 1930), «Арабская деревня» («Ха-кефар ха-арави», Тель-Авив, 1946), «Безмолвные друзья» («Йедидим илмим», Тель-Авив, 1960), «Когда наступил вечер» («Бааров йом», Тель-Авив, 1952), «В пути к стране счастья» («Ба-дерех леэрец ха-ошер», Тель-Авив, 1954), «Те, которые сеют со слезой» («Ха-зореим бедима», Тель-Авив, 1959) и др. На идиш М. Стави опубликовал книгу «Идиллии и картины» («Идиллиен ун бильдер», Варшава, 1911). Из лингвистических работ М. Стави следует отметить книгу «Главы о природе и языке» («Пирке тева велашон», Тель-Авив, 1958).

Новелла «Иншаалла» переведена по тексту, напечатанному в журнале «Ди голдене кейт» (1957, № 28).

На русском языке опубликованы рассказы М. Стави «Нежданчик» (М., 1929), «Хлеб» (сб. «Рассказы израильских писателей»).

Гидеон Тельпаз (род. в 1936 г.) — представитель младшего поколения израильских писателей.

Г. Тельпаз окончил Иерусалимский университет. В 1959 г. впервые были напечатаны рассказы писателя в литературных приложениях к различным газетам и в литературно-художественном журнале «Кешет». В 1961 г. Г. Тельпаз дважды был награжден литературными премиями.

Перевод новеллы «Селение Хап» («Шехунат хап») выполнен по тексту, напечатанному в антологии «Сиппурим ивриййим бене земанену» («Современные еврейские рассказы», Тель-Авив, 1962).

На русском языке произведения Г. Тельпаза не публиковались.

Авигдор Хамеири (прежняя фамилия — Фоерштейн, род. в 1890 г.) — известный писатель и поэт, участник первой мировой войны.

Первое стихотворение А. Хамеири «Сын будущего» («Бен хе-атид»), было опубликовано в 1910 г. в Будапеште. Наиболее известны следующие сборники рассказов писателя: «Тахат шамайим адуммим» («Под красным небом», Тель-Авив, 1925), «Кешет Йааков» («Лук Иакова», Тель-Авив, 1928), «Именем рабби Иисуса из Назарета» (Тель-Авив, 1928), «Бен шинне ха-адам» («Меж зубами людей», Тель-Авив, 1930), «Ха-шиггаон ха-гадол» («Большое сумасшествие», Тель-Авив, 1930), «Бегехинном шел матта» («В земном аду», Тель-Авив, 1929), «Масса беэропа хаппераит» («Путешествие по дикой Европе», Тель-Авив, 1938).

Перу А. Хамеири принадлежат стихотворные сборники «Халав-эм» («Материнское молоко», Тель-Авив, 1925) и «Сефер хашширим» («Книга стихотворений», Тель-Авив, 1934). А. Хамеири — автор романов на современные и исторические темы: «Урожай» («Тенува», Тель-Авив, 1935), «Белый мессия» («Хаммашиах ха-лаван», Тель-Авив, 1944), «Тайны Сократа» («Содо шел сократес», Тель-Авив, 1960); сборника рассказов «Бен лайла лелайла» («От ночи к ночи», Тель-Авив, 1944). Большим успехом пользуется пьеса А. Хамеири «Блаженна спичка» («Ашре ха-гафрур»), посвященная молодой палестинской поэтессе Ханне Сенеш, геройски погибшей от рук гитлеровских палачей.

Произведения А. Хамеири неоднократно удостаивались литературных премий. А. Хамеири известен и как переводчик на иврит с русского, венгерского и немецкого языков. Наиболее значительные его переводы: «Похождения бравого солдата Швейка» Гашека, «Иеремия» С. Цвейга, «Коварство и любовь» Шиллера, стихи венгерских поэтов Шандора Петефи и Эндре Ади.

Новелла «Магический кристалл» (в оригинале: «Ха-мум» — «Физический недостаток») переведена по тексту, опубликованному в сборнике «Бен лайла лелайла».

Ha русском языке опубликовано стихотворение А. Хамеирн «Сноп» (сб. «Поэты Израиля», М., 1963).

Иехуда Хаэзрахи (прежняя фамилия — Брискер, род. в 1920 г.) — прозаик, драматург, журналист.

И. Хаэзрахи родился в Иерусалиме; окончил Иерусалимский университет. Его перу принадлежит книга очерков о поездке по Англии «Эрец ха-мапеха ха-шекета» («Страна мирной революции», Тель-Авив, 1945). И. Хаэзрахи — автор романа «Как проходящая тень» («Каццел овер». Тель-Авив, 1946), сборник рассказов: «Ха-серув» («Сопротивление», Иерусалим, 1960), «Теомим» («Близнецы». Иерусалим, 1960), «Хамиштаммет» («Ускользающий», Иерусалим, 1960), «Ал-мифтан ха-хаййим» («На пороге жизни», Иерусалим, 1940), «Ананим бассаар» («Тучи при грозе», Тель-Авив, 1947). И. Хаэзрахи — редактор антологии новелл на иврит «Ха-сиппур ха-йисраэли бемивхар хадаш» («Новый сборник израильских рассказав», Иерусалим, 1962),

Перевод новеллы «Строевая подготовка» («Тиргул мицад») выполнен по тексту, опубликованному в журнале «Шаар» (1959, № 4).

На русском языке рассказы И. Хаэзрахи не публиковались.

К. Цетник, Ка-Цетник, или К. Цетник 135633, а также Карл Цетинскнй — литературные псевдонимы популярного израильского писателя Йехиэля Динура (род. в 1917 г.). «Ка-Цетник» — заключенный концлагеря, «лагерник». Прежняя фамилия писателя — Файнер.

Первый сборник Ка-Цетника «22 лидер» («Двадцать два стихотворения») был издан в 1932 г. Во время второй мировой войны К. Цетник участвовал в партизанском движении, а впоследствии был узником Освенцима. Перу К. Цетника принадлежат книги: «Саламандра», (Тель-Авив, 1946), «Часы над головой» («Ха-шаон ашер меал ларош», Тель-Авив, 1960), «Его звали Пипл» («Кареу ло Пипл», Тель-Авив, 1960) и «Кукольный дом» («Бет хабубот», Тель-Авив, 1953). По данным на 1961 г. книга «Кукольный дом» переведена на восемнадцать языков (японский, английский, шведский, датский и др.), выдержав на некоторых из них по нескольку изданий.

Новелла «Детская акция» («Акциййат ха-йеладим») взята из книги «Часы над головой».

На русском языке опубликована новелла К. Цетника «Репарации» (сб. «Рассказы израильских писателей»).

Моше Шамир (род. в 1921 г.) — прозаик и драматург.

М. Шамир родился в Сафеде; окончил гимназию в Тель-Авиве. Первый сборник рассказов М. Шамнра «Йедидав ха-гедолим шел Гади» («Старшие друзья Гади») вышел в 1947 г. М. Шамир известен главным образом как романист, повествующий о современной израильской жизни. Роман «Он шел по полям» («Ху халах ба-садот», Тель-Авив, 1948) выдвинул автора в число известных писателей. На сюжет этого романа М. Шамир создал пьесу и сценарий для кинофильма, который демонстрировался на Международном кинофестивале в 1956 г. в Париже. В 1953 г. за роман «Собственными руками» («Бемо ядав», Тель-Авив, 1951) М. Шамир был удостоен литературной премии — «Премии Израиля». Современному Израилю посвящены романы «Под солнцем» («Тахат ха-шемеш», Тель-Авив, 1950), «Так как ты гол» («Ки ером атта», Тель-Авив, 1959), «Граница» («Ха-гвул», Тель-Авив, 1966).

М. Шамир обращается также к историческому прошлому страны. Ему принадлежат исторические романы — «Ягненок бедняка» («Кивсат ха-раш», Тель-Авив, 1958) из эпохи царя Давида и «Кровавый властелин» («Мелех басар вадам», Тель-Авив, 1954) из эпохи Александра Янная (103—76 г. до н. э.). Последний роман в 1955 г. был удостоен литературной премии имени Бялика. Продолжением этого романа является пьеса «Война света» («Милхемет бене ор», Мерхавья, 1956), в которой М. Шамир использует материалы находок у Мертвого моря. Среди пьес М. Шамнра следует еще отметить комедию «Конец света» («Соф хаолам», Тель-Авив, 1954), «56-й километр» (Тель-Авив, 1949), «Дом Хиллела» («Бет Хиллел», Тель-Авив, 1951).

Наиболее известны следующие сборники рассказов М. Шамира: «До Эйлата», («Ад Элат», Тель-Авив, 1952), «Нашим мехаккот ба-хуц» («Женщины ждут на улице», Мерхавья, 1952), «Хахут хаммешулаш» («Крученая нить», Мерхавья, 1956).

Перевод новеллы «Бирия» выполнен по тексту, опубликованному в журнале «Шаар» (1959, № 4).

На русском языке произведения М. Шамира не публиковались.

Давид Шахам (род. в 1923 г.) — писатель и журналист. Давид Шахам — уроженец Варшавы; с 1924 г. живет в Палестине. Отец Элиэзер Штейман и брат Натан Шахам — популярные израильские писатели. Наиболее известные книги Д. Шахама «День, стоящий многих» («Йом эхад шеху харбе», Тель-Авив, 1951), «Пологий скат» («Ха-мидрон ха-арох», Тель-Авив, 1954), «Приключения Ахитама» («Харпаткаот Ахитам», Тель-Авив, 1955).

Новелла «Маленькие рассказы о запахах» («Сиппурим ктаним ал ха-рехот») переведена по тексту, опубликованному в антологии израильской литературы «Дор баарэц» (Тель-Авив, 1959).

На русском языке произведения Д. Шахама ранее не публиковались.

Гершон Шофман (род. в 1880 г.) — популярный израильский писатель и переводчик.

Г. Шофман родился в Орше. Первый сборник Г. Шофмана «Сиппурим вециййурим» («Рассказы и очерки») был опубликован в 1902 г. в Варшаве. В 1946 г. писатель был удостоен премии имени Бялика. Издательство «Ам-овед» опубликовало собрание сочинений писателя в четырех томах; в 1956 г. Г. Шофман получил «Премию Израиля», в 1927–1935 гг. издано «Полное собрание сочинений Г. Шофмана».

Г. Шофман перевел на иврит пьесы «Чайка» (1922) и «Вишневый сад» (1921) Чехова, «Каин и Артем» (1908) М. Горького, ряд произведений других европейских писателей.

Переводы новеллы «Из окна» («Беад ха-халлон») и «Как любой и каждый» («Кеахад ха-адам») выполнен по тексту, опубликованному в книге «Алуммот».

На русском языке произведения Г. Шофмана не публиковались.

Л. Вильскер

Примечания

1

В настоящей статье частично использованы материалы неопубликованной статьи А. Белова о современной израильской новелле.

2

Иврит в переводе означает «еврейский язык».

3

Арамейский язык — один из распространенных в прошлом семитских языков.

4

Менделе Мойхер-Сфорим (т. е. Менделе-Книгоноша) — псевдоним Соломона Моисеевича Абрамовича. Во многих его произведениях действующим лицом является сам автор, выведенный странствующим книготорговцем, разъезжающим по местечкам «черты оседлости» на своей убогой кляче, еле волочащей телегу.

5

Кабцан — нищий, бедняк.

6

Лира — израильская денежная единица, равная 30 коп.

7

То есть евреи: согласно библейскому преданию, праотцом евреев является Иаков.

8

Тальпийот — название юго-восточного квартала Иерусалима.

9

Мошав — производственно-бытовой кооператив мелких фермеров.

10

Хайфа — крупнейший портовый город Израиля.

11

Полгруша — мелкая монета, имевшая хождение на территории Палестины в период английского мандата,

12

Публикуется в сокращенном виде.

13

Традиционная еврейская религиозная эмблема в форме шестиконечной звезды.

14

Хадера — районный центр с муниципальным советом.

15

Филистимляне — народность, заселявшая в древности часть побережья страны Ханаан (Палестины).

16

Киббуц — коллективное сельскохозяйственное поселение, одна из распространенных в Израиле форм сельскохозяйственной кооперации.

17

Par excellence (франц.) — букв.: «в особенности», «по преимуществу», здесь: «самых высокопоставленных».

18

В данном контексте «превосходно».

19

Шейх-Мунис — небольшой поселок в центре страны.

20

Прута — мелкая денежная единица в Израиле.

21

Маабара — временные сооружения барачного типа для иммигрантов.

22

Традиционное еврейское приветствие.

23

Набожные люди произносят особое благословение перед едой и после еды.

24

Иишаалла (арабск.) — «если бог даст».

25

Пиастр — мелкая турецкая монета.

26

Меджидие — турецкая денежная единица, равная десяти пиастрам.

27

Буреиза — египетская денежная единица, равная пяти пиастрам, или половине меджидие.

28

Шиллинг — английская монета, равная 1/20 части фунта стерлингов.

29

Ледер — высушенная абрикосовая масса, похожая на кусок кожи; слово заимствовано из языка идиш, «ледер» — кожа.

30

Дунам — мера площади, равная 910 кв. м.

31

Ту-бишват — пятнадцатое число месяца шеват — «новый год для деревьев».

32

Буквы «алеф» и «айин» в разговорной речи обычно не различаются.

33

Буква «вав» и придыхательное произношение буквы «бет» так же не различаются в современном иврите.

34

В Библии сказано, что Моисей заикался.

35

Название детских яслей.

36

Ацмо́н — одна из горных вершин Галилеи — северной гористой части Израиля.

37

В настоящее время эти болота осушены и превращены в пахотные земли.

38

Хермон — горная вершина в Ливане вблизи границы с Израилем.

39

Вади — русло пересохшей реки.

Content

Искатель жемчуга
Новеллы израильских писателей

От редколлегии

Коротко о современной израильской прозе

Мордехай Ави-Шаул Путь в рабочие Пер. с иврита Л. Вильскер

Шемуэл-Йосеф Агнон Из недруга в друга Пер. с иврита Л. Вильскер

Нисим Алони Стать пекарем Пер. с иврита Л. Вильскер

Йосеф Ариха Искатель жемчуга Пер. с иврита А. Белов и Л. Вильскер

Альберт Бени По обочине шоссе Пер. с иврита Л. Вильскер

Закия-Салим Дервиш Дитя большого города Пер. с арабского И. Лебединский

Моше Дига Шестнадцатый Пер. с иврита Л. Вильскер

Эхуд Йорам В семье сельского врача Пер. с иврита Л. Вильскер

Аарон Мегед Мушаев и его сын Пер. с иврита А. Белов

Мордехай Овадъяху На веранде Пер. с иврита Л. Вильскер

Хава Слуцка-Кестин Банановое дерево Пер. с идиша Л. Вильскер

Элиэзер Смоли Продавец тени Пер. с иврита А. Белов

Моше Стави Иншаалла Пер. с иврита Л. Вильскер

Гидеон Тельпаз Селение Хап Пер. с иврита Л. Вильскер

Авигдор Хамеири Магический кристалл Пер. с иврита А. Белов

Иехуда Хаэзрахи Строевая подготовка Пер. с иврита А. Белов

К. Цетник Детская акция Пер. с иврита Л. Вильскер

Моше Шамир Бирия́ Пер. с иврита А. Белов

Давид Шахам Маленькие рассказы о запахах Пер. с иврита И. Рабинович

Гершон Шофман Пер. с иврита Л. Вильскер

Из окна

Как любой и каждый

Коротко об авторах

Примечания